Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пиранья - Пиранья. Охота на олигарха

ModernLib.Net / Детективы / Бушков Александр Александрович / Пиранья. Охота на олигарха - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Бушков Александр Александрович
Жанр: Детективы
Серия: Пиранья

 

 


Александр Бушков
Пиранья. Охота на олигарха

      – Я думал, думал и наконец все понял. Это неправильные пчелы!
      – Ну да?
      – Совершенно неправильные! И они, наверное, делают неправильный мед, правда?
А. Милн. «Винни-Пух и все-все-все»

Глава первая
Денежки любят счет

      Издали, если смотреть простым глазом, без малейшего участия оптики, поместьице выглядело как кукольный домик. Или музейный экспонат из несуществующего пока что музея: «Классический образец усадьбы нового русского средней руки конца XX – начала XXI вв.»
      Именно что усадьба. Не более того. Усадебка. Никакая не латифундия – Мазур помянутые латифундии видывал не единожды на других континентах и потому знал, с чем сравнивать. На феерические рублевские замки, с коими обстоит в точности, как со снежным человеком (никто его в натуре толком не видел, одни случайные фотографии, зато пересудов несчитано), это хозяйство не походило нисколечко. Но все равно могло повергнуть в лютую классовую ненависть рядового бюджетника: сотках на пятидесяти расположились краснокирпичный двухэтажный особнячок с зелено-белой острой крышей (барская обитель), два домика поскромнее и поменьше (для обслуги), гараж в том же стиле, аккуратненькая, как игрушечка, крохотная генераторная. Вся эта благодать окружена зелеными газонами, связана мощеными дорожками, украшена гамаками, шашлычницей под стильным навесом, плетеными креслами и прочими уютными мелочами. Даже собачья будка соответствует – выполнена в виде теремка с резным коньком на крыше.
      Вообще-то Мазуру тоже полагалось бы испытать прилив той самой классовой ненависти – на постройку подобного поместьица ушло бы его скромное военное жалованье лет за триста (и то если бросить курить и вместо коньяка ограничиться технарем). Но он был на работе, а в таких случаях всякая лирика отметалась заранее вместе с любыми собственными эмоциями и мыслями по поводу. Закон ремесла...
      И уж тем более он не испытывал ни тени классовой ненависти к нетерпеливо топтавшемуся рядом заказчику, в принципе, насколько известно, обремененному лишь минимумом прегрешений, характерных для всякого нового русского. В пределах средней нормы, если можно так выразиться. Малый джентльменский набор. В конце-то концов, если смотреть в корень и докапываться до глубинных истин, этот сучивший ножонками, прекрасно одетый индивидуум был в данной конкретной ситуации стороной, безусловно, потерпевшей. Как с точки зрения эфемерных законов российских, так и элементарной человеческой справедливости. Не он шубу украл, а у него украли. И, в полном соответствии с классикой, взвыл купец Бабкин, жалко ему, видите ли, шубы. Что б он делал, не будь на свете благородного Мазура?
      – Вы сказали что-то? – нетерпеливо спросил клиент, чьей фамилии Мазур старался не держать в голове, все равно скоро разбегутся навсегда, как случайно встретившиеся посреди океана корабли.
      Мазур сообразил, что последнюю мысль пробормотал вслух. И сказал:
      – Я говорю – что вы так суетитесь? Чуть не год пребывали в нынешнем своем печальном положении, а теперь, когда считанные минуты остались, покою от вас нет...
      – Да вот как-то... – с заискивающей улыбочкой притопнул клиент, – раньше перспективы не было видно, а сейчас остается только руку протянуть... Вот и покусывает... нетерпение.
      – Терпите, родной, терпите, – небрежно сказал Мазур, не глядя на него, словно отмахнулся. – Христос, знаете ли, терпел и нам велел... Слыхивали про такого?
      – Шутите?
      – Ага, – сказал Мазур. – Для скоротания времени.
      – А чего мы ждем, собственно? Вы ведь вроде бы все, что надо, высмотрели...
      – Тс! – страшным шепотом сказал Мазур, притворяясь, будто усмотрел на объекте нечто чертовски важное.
      Подействовало – клиент шарахнулся и моментально заткнулся. Вытянув шею, уставился туда же, пытаясь определить, что привлекло внимание грозного спеца.
      На самом деле в поместьице не происходило ровным счетом ничего, достойного внимания. По обширному двору, то по аккуратным дорожкам, то по травушке-муравушке, лениво слонялась здоровенная овчарка. Объявился один из телохранителей, тот из двух, что пониже, плюхнулся в легкое кресло и принялся пускать дым в безоблачные небеса. На терраске показалась уже намозолившая глаза хозяйская куколка – стандартное длинноногое создание в куцем красном халатике, с копной крашенных под Мерилин Монро волос и грацией гусыни. В руках у нее наблюдался поднос с сифоном и стаканами, каковой она, вихляя бедрами, доставила к столу и плюхнула на оный с простотой официантки из дешевой кафешки – где ее, очень может быть, и подобрали. За время пристального наблюдения Мазур давным-давно сделал вывод, что хозяин этого райского уголочка – плебей законченный во всех смыслах и представления о красивой жизни у него самые убогие. Охранник, впрочем, таращился на лялькину попку так, будто лицезрел именно Мерилин.
      Мазур даже поморщился, словно от зубной боли: с какой дешевкой приходится работать... И тут же отметил уже с профессиональной деловитостью: ага, вскоре должен появиться хозяин, не для охранничка же девочка тащит прохладительное...
      – Ну, хватит, пожалуй что, здесь торчать, – сказал он, не поворачиваясь к клиенту. – Скоро начнем...
      И глядя на аккуратное поместьице, в который раз предался философским размышлениям: удивительная все-таки вещь – инерция человеческого мышления. Н е ч т о прямо перед человеком расположено, на блюдечке с голубой каемочкой под нос подсунуто, а он в упор не видит, в том числе и своей собственной выгоды. Или, наоборот, самых трагических для себя последствий.
      Как это было, например, с покушениями. Еще аж в 1572 году, в славном городе Париже, впервые в истории попытались з а в а л и т ь некоего адмирала из тогдашнего, пусть неуклюжего, но мощного ружья. То, что клиента при этом ранили, а не положили насмерть, – чистой воды случайность, вина стрелка. Все равно, следовало сообразить, насколько удобно и практично в а л и т ь мишень из ружья, с безопасного отдаления. А вот поди ж ты, что-то застопорилось в мозгах. Четыреста с лишним лет лезли вплотную с кинжалами-пистолетами (и даже при успехе моментально попадали в руки охране), бомбы швыряли опять-таки с полудюжины шагов (сплошь и рядом сами отдавая концы). И только гибель президента Кеннеди оказалась, так сказать, возвращением к истокам... Дотумкал кто-то наконец четыре сотни лет спустя...
      Или – самолеты. Только в девятьсот семидесятом в некую криминальную башку наконец стукнула мысль, что можно захватить пассажирский самолет. Хотя и до того, на протяжении добрых сорока лет, возможностей было предостаточно, а препятствий – ни малейших...
      В данном конкретном случае символом людского недоумия выступала речка. Совсем даже не широкая, метров двадцать, медленная, как улитка, протекавшая мимо полутора десятков особняков и особнячков – и только три из них были отгорожены от воды капитальной стеной. Еще два – высокой сеткой рабицей. А остальные (в том числе и та усадебка, на которую нацелился Мазур) были с воды совершенно открыты, не наблюдалось хотя бы хлипконькой изгороди, плетня по колено высотой. Голыми руками бери...
      А называется это – классическое сухопутное мышление. Ручаться можно, у каждого второго хозяина владений на берегу речушки, не считая каждого первого, есть основания опасаться мести, разборок, сведения счетов – или хотя бы грабителей. Но угрозу они усматривают т о л ь к о с суши, совершенно не принимая в расчет речушку. Не ассоциируется у них речушка с путями, которыми может прийти угроза...
      Точно так же рассуждали, на несчастье свое, и люди гораздо серьезнее здешних мелких лавочников и вороватых чиновников средней руки. Взять хотя бы чернокожего фельдмаршала Оматалу – хитрейший был лис, с бешеным инстинктом выживания. Всех соперников поборол (а те тоже были не растяпы и не дураки), начальника охраны подобрал толковейшего, который девять покушений за два года сорвал, совсем было нацелился просидеть в пожизненных президентах и отцах нации лет двадцать, не меньше. И вот поди ж ты, протекал через его огороженное высоченной стеной со всеми мыслимыми электронными прибамбасами даже не речка, а ручей – шириной метров пять и глубиной в метр. Ручейком-то никто и не озаботился – разве что перегородили его решеткой там, где он под стеной протекал, – но разве это препятствие для толкового человека? Вот п р о ш л и темной безлунной ночью этим самым ручейком трое аквалангистов, приплыли и уплыли, никем не замеченные, задолго до рассвета, и только к полудню встревожившаяся челядь, на цыпочках войдя в роскошную спальню, старательно скопированную с одного из помещений Версаля, обнаружила, что пожизненный президент, Отец Нации и Лунный Леопард, уже закоченел...
      Встрепенувшись и враз отогнав посторонние мысли, Мазур склонился к окулярам. Во дворе появился клиент – почти лысый коротышка в роскошном ярко-малиновом халате, с наполеоновским величием прошествовал к креслу и картинно в нем разлегся. Вся прочая фауна моментально пришла в движение: охранник почтительно выпрямился за креслом, куколка предупредительно подала высокий стакан господину и повелителю, а овчарка (единственная из троицы, надо полагать, побуждаемая искренней привязанностью) запрыгала вокруг, тычась носом.
      – Ну все, – скучным голосом сказал Мазур. – Дык, елы-палы, опаньки... Пошли.
      ...Не позже чем через четверть часа на реке показалась лодка – самая обыкновенная дюралька с подвесным мотором, который сейчас, правда, безмолвствовал. Кентавр греб легонькими алюминиевыми веслами, без всяких усилий направляя суденышко против дохленького течения, Мазур развалился на носу, громко брякая на гитаре, а устроившиеся на корме Дядя Гриць и Атаман с большим воодушевлением выводили:
 
Не жди же ты, мама, хорошего сына,
Твой сын уж не тот, что был вчера...
Мене затянула опасная трясина,
И жисть моя – вечная игра...
 
      Все четверо были одеты так, что в них за километр можно было распознать самых что ни на есть натуральнейших плебеев, больше десяти баксов отроду в руках не державших: то ли угнетенные реформами и самогоном селяне из недалекой деревеньки, то ли хохляцкие гастарбайтеры, то ли еще кто-нибудь в том же роде. Плебс, одним словом. Пучок самодельных удочек по правому борту, дюжина бутылочного пива – по левому...
      Терзая гитару и старательно держа на физиономии дурацкую хмельную улыбку, Мазур тем временем зорко присматривался к окружающему. Правый берег, сплошь заросший лесом, его не интересовал совершенно. А вот слева кое-что определенно беспокоило: особняк по левую руку от усадебки, куда они плыли с недружественным визитом. В нем насчитывалось четыре этажа, усадебка оттуда просматривалась как на ладони. Судя по результатам сегодняшних наблюдений, там в данную минуту находилось не менее трех человек. А значит, будут свидетели, чье поведение предугадать невозможно: могут, не ввязываясь, в охрану поселка незамедлительно брякнуть, а могут, Аллах их ведает, и со стволами на выручку соседу кинуться. Никакой опасности, конечно, но все же – лишние хлопоты...
      – Ну, поехали... – сквозь зубы сказал Мазур.
      Кентавр сделал сильный гребок, и дюралька уткнулась носом в аккуратный причал, рядом с красивой импортной лодкой, точнее катерком. Звонко стукнулась, так что все, кто был во дворе, услышав, обернулись с понятным недоумением. Овчарка таращилась на новоприбывших, вывалив язык и развесив уши. Судя по всему, ее никогда не учили оборонять хозяйские владения от прибывших по воде.
      Отложив жалобно блямкнувшую струнами гитару, Мазур приподнялся и с пьяным нахальством рявкнул:
      – Слышь, мужик, у вас стакана не найдется? А то мы свой утопили, только булькнул...
      До хозяина и его холуя доходило медленно-медленно, как до пресловутого верблюда. Наконец дошло – и их сытые физиономии исказились праведным гневом. Лысый что-то приказал, дернув подбородком, и охранник, заранее строя угрожающую рожу, рысью припустил к лодке, для пущего куражу сбросил на траву пиджак, дабы продемонстрировать подмышечную кобуру с «макаркой». Еще издали заорал:
      – Греби отсюда, рыло!
      Мазур ждал его, простецки ухмыляясь. Видя, что ни его грозная харя, ни пушка под мышкой вроде бы не произвели ни малейшего впечатления, охранник, сразу видно, вмиг остервенел. Влетел на причальчик, уже кипя, как самовар, без всяких разговоров выбросил ногу, всерьез намереваясь качественно припечатать Мазуру подошвой по челюсти. Нужно отдать ему должное, удар проводился неплохо, коротко стриженный бычок явно где-то когда-то чему-то такому учился всерьез.
      Но не ему с Мазуром было тягаться. Мазур отстранился неуловимым движением, пропустив мимо щеки модный лакированный чобот, схватил охранника за брючину, крутанул, дернул на себя, направил вперед-влево – и охранник, так ничего и не успев сообразить, впечатался щекастой рожей в аккуратные досточки причала. Причал выдержал, добротно был сколочен.
      В следующий миг они втроем рванули из лодки, оставив поверженного часового на попечение Кентавра. Это было так быстро, что те, во дворе, не успели ничего понять. До них стало что-то такое доходить, когда налетчики преодолели уже две трети пути.
      Первой, как следовало ожидать, отреагировала овчарка. Даже не зарычав, а как-то обиженно, удивленно о х н у в, она кинулась на Атамана. Вырвав из кресла лысого и завернув ему руку за спину, Мазур покосился в ту сторону. Человек и собака на пару секунд сплелись в сюрреалистический клубок, так что уже не различить, где чьи крылья, ноги и хвосты, – а потом клубок распался на совершенно невредимого Атамана и жалобно скулящую на земле овчарку. Опять-таки совершенно невредимую: длинным куском обыкновенной бельевой веревки связаны все четыре лапы, как редиска в пучке, морда надежно замотана. Не убивать же безвинное животное?!
      Грохнула дверь, из дома наконец-то выскочил второй охранник – опамятовался, балбес, ага! – и тут же угодил в дружеские объятия Дяди Грица, каковой, не будучи по натуре садистом, просто-напросто легонько, но качественно о ш а р а ш и л накачанного юношу и мигом спутал его такой же веревкой.
      Бросив мимолетный взгляд на крашеную блондинку, Мазур убедился, что ею и заниматься не стоит – фигуристая дура так и стояла, ополоумев, глаза у нее были идеально квадратные, а рот раскрыт пошире печной вьюшки. Оклематься настолько, чтобы осознавать окружающее и производить какие-то мыслительные процессы, ей, по всему видно, было суждено не скоро. Вот и ладненько...
      Развернув лысого головой к лодке, согнув в три погибели, Мазур бегом погнал его перед собой. На причале уже покоился в позе эмбриона ушибленный им охранник, надежно упакованный Кентавром с помощью третьего куска той же веревки.
      Впихнули лысого в лодку. Запрыгнули сами. Взревел мотор, и дюралька, вспарывая спокойную воду, понеслась прочь от причала. Только теперь далеко позади раздался оглушительный девичий визг. Мазур машинально отметил время и усмехнулся с законной гордостью: налет занял ровнехонько шестнадцать секунд. Есть еще порох в пороховницах, господа мои...
      Лодка неслась мимо усадеб, поместий и прочих фазенд, задрав нос, словно торпедный катер. Прижатый коленкой Мазура к грязному настилу из реек на дне моторки, лысый слабо ворочался, издавая некие невнятные звуки, – начинал помаленьку осознавать грубую прозу жизни и все внезапные изменения. Мазур присмотрелся к нему – не хватало еще, чтобы загнулся от инфаркта... нет, не собирается что-то отдавать концы...
      – Шеф!
      Мазур посмотрел в ту сторону, куда указывал Кентавр. Нехорошо сузил глаза: ну вот, началось, не удалось уйти по-аглицки...
      Они были уже за пределами новорусской деревни. Параллельно речушке тянулась проселочная дорога, и по ней, пыля, неслась темно-синяя «девятка», расписанная яркими эмблемами и надписями, – охраннички из частной фирмы с очередным угрожающе-пышным названием, оберегавшей этот оазис от сложностей жизни. Видимо, соседи лысого, обитатели роскошной четырехэтажки, в приступе классовой солидарности все же брякнули куда следует или, скорее, учитывая, как мало прошло времени, нажали какую-нибудь тревожную кнопку...
      Оба транспортных средства разделяло метров пятнадцать. Мазур прекрасно видел, как опустились оба левых стекла и в них показались искаженные охотничьим азартом и злостью физиономии. Водитель разрывался меж лодкой и дорогой, руки у него были заняты баранкой, и его не следовало опасаться – а вот тот, что на заднем сиденье, как раз пытался выставить в окошко дуло ружья, что пока удавалось ему плохо: машина вихляла и прыгала на выбоинах ч е р н о й дороги, которую господа новые русские, в отличие от парадной, не удосужились привести в соответствующий поселку вид.
      Придурок, подумал Мазур. Видит же, что в лодке у нас пленный, и все равно фузею наводит. А ведь и бабахнуть может, от большого ума...
      Мазур подтолкнул локтем Атамана и преспокойно распорядился:
      – С дороги дурака...
      Атаман кивнул, не оборачиваясь, вынул из-за пазухи наган – незаменимое в иных ситуациях оружие для того, кто толк понимает, – прицелился, держа пушку на заокеанский манер обеими руками, стал улучать момент...
      Улучил. Выстрел стукнул совершенно неожиданно для всех и для Мазура в том числе. Один-единственный.
      Машина вильнула – левое переднее колесо «девятки» моментально с д у л о с ь, Кентавр прибавил газу, дюралька вырвалась вперед, и Мазур, оглянувшись, успел еще увидеть, как легковушка, отчаянно виляя, сорвалась с уходившей вправо дороги и весьма картинно, совершенно в голливудском стиле, обрушилась в речушку, подняв исполинские веера брызг.
      – Щ-щенки, – философски констатировал Атаман, – с кем связались...
      – Благостно, – кивнул Мазур.
      Лысый зашевелился уже с некоторым осознанием происходящего, и Мазур убрал колено с его спины, ослабил хватку. Присмотрелся к пленнику: глазки не закатывает, в обморок хлопаться не собирается, лицо нормального почти цвета, в глазах уже присутствует некоторая осмысленность и даже злость, которой больше, чем страха...
      – Вот так оно и бывает, дядьку, – дружелюбно сказал ему Мазур, похлопав по лысине. – Человек предполагает, а бог располагает. Ты себе на сегодня задумал что-то одно, а судьба совершенно по-другому раскинула...
      – Вы от кого? – зыркая исподлобья, спросил пленный почти нормальным голосом.
      – Мы-то? – дружелюбно сказал Мазур. – Мы сами от себя, кудрявый. Мы, чтоб ты не терзался сомнениями, бродячие педофилы-извращенцы. Три братца нас было в старые времена: Чикатило, Грохотало и Гугукало. Ну, о Чикатило ты, должно быть, слыхивал, приключилась маленькая неприятность: коридоры кончаются стенкой... Я, стало быть, Грохотало. Это, соответственно, Гугукало, – кивнул он на обаятельно улыбавшегося Атамана. – Остальные, ей-же-ей, не лучше. Педофилы – пробы негде ставить. Плыли мы себе мимо – и усмотрели тебя на природе. И не смогли совладать с зовом порочной натуры. Ты, кудрявый, такой привлекательный, что никак мы не могли удержаться. Говорю ж, извращенцы...
      Пленный таращился еще осмысленнее и еще злее.
      – Вы от кого? – спросил он напряженно.
      «Эге, голубь, – подумал Мазур, ухмыляясь про себя. – Ты, надо полагать, многим насолил, а не только моему клиенту, с любой стороны сюрпризов ждешь, со всех румбов. Эвон как пытаешься в ы ч и с л и т ь...»
      – Говорю ж, сами от себя, – сказал он. – Педофилы бродячие.
      – Да что за ерунда...
      Мазур наклонился к нему, глаза в глаза, взял двумя пальцами за кадык и сказал с расстановкой:
      – Тишина в зале. Понятно? Мы, конечно, не педофилы, но все равно, сука такая, трахнем мы тебя качественно, уж это я гарантирую. Оттого, что в переносном смысле, тебе будет нисколечко не легче. Это если не договоримся. Можем, конечно, и договориться, там видно будет. Помолчи пока, зараза, не мешай мне любоваться не тронутыми цивилизацией пейзажами...
      И чуточку сдавил кадык. Пленный, издав нечто вроде кашля, моментально заткнулся. Отпустив его и презрительно отвернувшись, Мазур и в самом деле не без эстетического удовольствия любовался простиравшимися вокруг перелесками, зелеными полями и прочими красивостями, от которых сердце исконно русского человека обязано замирать и обмирать. Благо в окрестностях не объявилось ничего похожего на серьезную погоню.
      Кентавр круто свернул к берегу, где почти рядом с водой, в желтой колее, стоял простенький старенький уазик. Все сноровисто выскочили, вытащили пленника, закинули его в боковую дверцу. И занялись лодкой. Она затонула уже через пару минут – дыры были пробиты заранее и надежно заткнуты деревянными пробками. Уазик помчался прочь – совершенно безобидный со стороны раритет, каких еще хватает на проселочных дорогах подмосковного захолустья...
      Примерно через полчаса они въехали в деревню, но на сей раз не новорусскую, а самую обыкновенную, р а н е ш н ю ю. Попетляв по улицам, уазик остановился перед высокими, потемневшими от старости деревянными воротами, условно посигналил: короткий-длинный-короткий. Ворота распахнулись почти сразу же, машина проворно въехала во двор, и прыткий малый тут же закрыл створки, вставил в гнезда из кованого железа толстый брус.
      Это было самое обычное сельское подворье, уютное и, можно так выразиться, идиллическое. В огороде красиво зеленели морковная ботва и огуречные плети, по двору, прикудахтывая, лениво бродили куры, у конуры лежала спокойная собака, философски взирая на новоприбывших.
      А на лавочке сидел пожилой мужичок в черных флотских брюках старого образца и тельняшке, строгал ножичком какую-то деревяшку и тоже смотрел так философски, что непонятно было: то ли собака похожа на хозяина, то ли наоборот и кто от кого нахватался.
      Лицо у флотского дедушки было румяное и доброе, глаза – насквозь ласковые, совершенно седые волосы укладывались волнистыми прядями сами по себе. Он походил на добряка-боцмана из старых советских мультиков – и мало кто знал, какое количество крещеного и басурманского народа лишил жизни по всему земному шару этот обаятельный дедушка в те поры, когда был еще не дедушкой, а крепким «морским дьяволом» – из самых п е р в ы х. Даже Мазур и половины не знал о дедушкиных подвигах – потому что секретность с иных заграничных забав не снимается вообще, хоть миллион лет отстучи...
      Одним словом, невероятно мирное было подворье, ни в малейшей степени не похожее на притон похитителей людей. За то и ценилось как идеальная база: вся деревня Михалыча уважает, полагая отставным штурманом дальнего плавания, участковый с ним чаи с водочкой гоняет, местная администрация по большим праздникам зовет выступать перед народом, что Михалыч нехотя и делает, нацепив, понятное дело, лишь парочку самых распространенных орденов из своих двух дюжин...
      Спрыгнув на землю, Мазур размял ноги, оглянулся на машину и распорядился:
      – Выводите сердешного...
      Атаман с Кентавром вмиг вытряхнули на свет божий лысого пленника, представлявшего собою чуточку сюрреалистическое зрелище: босиком, в том же роскошном халате, разъехавшемся на жирном пузе, на голову нахлобучен плотный черный мешок, как и полагается. Дедушка Михалыч проворно встал, подошел поближе и с живым интересом полюбопытствовал:
      – Зрю я, соколики, с добычею?
      – Да так, по мелочи... – сказал Мазур.
      – Ну уж, не прибедняйси, куманек, – покачал головой Михалыч, как две капли воды похожий сейчас на того самого мультяшного боцмана. – Карась, я гляжу, икряной – пузат, осанист, ладиколоном дорогущим так и вонят, как девка непотребна...
      Старый волк в совершенстве владел тремя европейскими языками и одним азиатским, но для души полюбил в последнее время разыгрывать этакого персонажа «Записок охотника».
      Лысый завертел башкой, прислушиваясь к окружающему и, по всему видно, пытаясь понять, куда его занесло.
      – Ишь, шевелится, прыткой... – сказал Михалыч.
      И неуловимым движением выбросил руку, целя повыше отвисшего брюха. Мазур так и не сумел заметить, куда пришелся тычок большого пальца, – но лысый, издав нечто среднее меж оглушительной икотой и визгом, обвис, ломаясь в коленках, так что конвоирам пришлось его подхватить за ворот и полы халата. Присутствующие смотрели на Михалыча с нешуточным уважением, а тот, благодушно улыбаясь, громко сообщил:
      – Ох, не потерял еще дедушко хватку-то, одначе... Это что ж, аспид сей денежки законному владельцу возвертать не хочет?
      – В корень зришь, дедушко, – сказал Мазур. – Упирается, паршивец. Бает, что жаль ему возвертать этакую финансовую сумму... Самому, мол, нужнее – на цацки заграничные, напитки алкогольные и девок блудливых...
      – Господи ж ты боже мой, – со слезою в голосе протянул Михалыч, – и как только мать сыра земля носит таких прохвостов... Так это что ж, ребятушки? Выходит, вразумить нужно скупердяя грешного, и незамедлительно – голой жопою, скажем, на печку раскаленную али там ухи резать в четыре приема...
      – Пользительно также, сдается мне, пальчики в дверь заложить, да по двери-то и пнуть от всей удали, – улыбаясь во весь рот, внес предложение Атаман.
      Мазур покосился на пленного и ухмыльнулся: лысый, уже отошедший от короткого болевого шока, замер, словно статуя, – без сомнения, переживая нешуточный надрыв чувств.
      – Истину глаголишь, отрок, – сказал дедушка Михалыч. – Вот только, не в укор вам, нонешним, будь сказано, и з я ч н о с т и не вижу я в ваших предложениях с мест. Грубовато, робяты, право слово. Совсем даже неизячно. Послушайте старого человека, он дурного не посоветует – как-никак, нешуточный жизненный опыт. Берете, стало быть, свечечку стеариновую, лучинок парочку да плоскогубцы обычные...
      И он с ангельской кротостью подробно изложил описание столь жуткой и замысловатой процедуры, что пленный невольно попятился, так что пришлось возвращать его на исходную позицию. Мазур повелительно мотнул головой, и лысого потащили в дом, затолкнули в комнату, чьи окна выходили на огород и соседские заборы, так что сориентироваться человеку, с которого сдернули мешок, было решительно невозможно.
      Лишние вышли, остались только Мазур, в хозяйской позе разместившийся за покрытым новехонькой клеенкой столом, усаженный на стул лысый и Атаман, возвышавшийся над пленным в качестве конвоя. Лысый на него мимолетно оглянулся, что ему, безусловно, душевного равновесия не прибавило: душа у Атамана была нежная, как тропический цветок, вот только, так уж получилось, сочеталась с метром восемьдесят семь роста, бритой наголо башкою и физиономией, в данной конкретной ситуации способной довести впечатлительного человека до инсульта.
      – Располагайтесь, Павел Петрович, располагайтесь, – сказал Мазур гостеприимно. – Разговор у нас с вами будет долгий... а может, и нет. Это уж от вас зависит, золотой вы наш, бриллиантовый... – Не меняя позы и не убрав благожелательной улыбки с лица, он рявкнул зло: – Так ты что же, сука, решил, что долги можно всю жизнь не отдавать? Меж приличными людьми так не полагается...
      Лысый зло таращился на него исподлобья, левая щека у него чуть подергивалась. Мазур с радостью констатировал, что собеседник, по всему видно, не собирается ни с инфарктом со стула падать, ни даже обливаться горючими слезами, а значит, досадные случайности вроде совершенно ненужного трупа на руках исключены.
      Потом лысый с капелькой деланого возмущения воскликнул:
      – Какие такие долги? Пояснее выражайтесь, пожалуйста. Что-то я за собой не помню никаких долгов...
      – Ах ты, раскудрявая твоя башка со вшами... – ласково сказал Мазур. – Сплошная невинность, а? Да на тебе долгов больше, чем блох на барбоске...
      – А конкретно? – спросил лысый напряженно, очень напряженно. На лбу у него пот сверкал крупными бисеринами.
      – Ну, давай освежать твою девичью память, Павел Петрович... – сказал Мазур. – Знаешь ты Шарипова Ильхана? Только не говори, сучий потрох, что незнаком тебе такой человек. Прекрасно ты его знаешь. Он-то, наивная душа, тебя считал надежным другом, вот и крутанул на пару с тобой сделочку на доверии. В том смысле, что работали вы вместе, бабки должны были поделить поровну, вот только ты его законную долю зажал. Ну, а поскольку сделка имела свою специфику, документиков никаких не имелось и в суд ему идти было не с чем, а о к о л ь н ы м и методами он тебя достать поначалу не смог, потому что у тебя крыша покруче... Вот тебе события в кратком изложении. Должен ты ему его законную долю, чего уж там. По всем понятиям должен. Что ж, если он татарин, так ему и долю отдавать не надо? Неужто, Павел Петрович, у тебя до сих пор злость затаилась на татаро-монгольское иго? Так это когда было... К тому же некоторые в книжках пишут, что и не было вовсе никакого татаро-монгольского ига. Читал я парочку. В любом случае нехорошо, Пашуня...
      Он сузил глаза. Зрелище было чуточку странноватое: дражайший Павел Петрович на глазах о т м я к. Расслабился. Почти что повеселел, и из его груди едва не вырвался вздох облегчения...
      Ну, никакой тут загадки не было для человека с некоторым житейским опытом. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы моментально доискаться до отгадки: лысый накосячил не в одном месте, черт-те сколько народу, надо полагать, имели к нему схожие претензии. И ожидал он чего-то гораздо худшего.
      Претензий, на фоне которых должок Ильхану выглядел едва ли не пустячком...
      – Ах, Ильхан... – сказал лысый врастяжку, не в силах подавить на роже отблески того самого несказанного облегчения, – ну...
      – Было?
      – Ну...
      – Знаешь, Пашуня, что меня в тебе удручает? – спросил Мазур без улыбки. – Дешевизна твоя, родной. Ты у Ильхана зажулил всего-то четыреста тысяч баксов. Всего-то! Где-нибудь в Урюпинске это несказанное состояние, но для Москвы, рассуждая здраво, такой мизер, что противно делается. Копейки это для Москвы, финансовой столицы нашей малехо съежившейся Родины... Грубо прикидывая, сотки четыре землицы в Барвихе. Качественная немецкая машина. Не самая богатая квартирка. И так далее... Копейки, Паша! Тебе не совестно так крохоборничать?
      – Копейка рубль бережет, – глядя исподлобья, отозвался лысый.
      – Ага, – сказал Мазур, – поганая, но все же философия... Паш, она у тебя прокатывала, когда меня не было в окрестностях. Но теперь-то я есть. И бабки ты Ильхану отдашь. Чтоб я так жил...
      – А вы, собственно, от кого будете? – спросил лысый с видом человека, в чьей голове уже щелкает примитивный компьютер. – И кто за вас может слово сказать? Ну, и все такое прочее... Сами понимаете. Не похоже, что первый раз такое крутите...
      Мазур встал, обошел стол и присел на его краешек, нависнув над невольно отшатнувшимся лысиком:
      – Я, Паша, самая страшная фигура на доске, – сказал он серьезно и веско. – Самая жуткая персона. Я – отморозок... Врубаешься? Давай-ка откровенно. Если договоримся по-хорошему, ты все равно никому не пискнешь, а если выйдет по-плохому, то жаловаться ты на меня сможешь исключительно с того света, – а это сложная и проблематичная процедура, которая, если знатокам верить, одному из тысячи удается... Я, Паша, классический, патентованный, заматерелый советский спецназ. Только не говори, что не слыхивал про такую разновидность гомо сапиенса... Да черт, я тебе больше скажу, точнее, продемонстрирую...
      Он достал свое служебное удостоверение – немалых размеров, в темно-вишневой обложечке, раскрыл и подержал перед лицом собеседника. Уточнил:
      – Там, конечно, далеко не все написано, но главное ты, я думаю, ухватил...
      В самом деле, там, пусть и без уточнений, значилось место службы. И воинское звание контр-адмирала там тоже значилось. Выждав с полминуты, Мазур закрыл удостоверение, спрятал во внутренний карман куртки и сказал:
      – Никакая это не липа, Паша. Оно настоящее. Отморозок я, милый. Оголодавший спецназ, который однажды подумал, что пора и свой кусок пирога отхряпать в этой путаной жизни. – Он наклонился, сграбастал лысого за отвороты шикарного халата и притянул поближе, так что их лица почти соприкасались: – Уяснил?
      В в а ш у систему я не вхож. Понятия ваши для меня – дерьмо. И не стану я прикидывать, кто круче: Вася Горбатый, или там Джабра, или Кривой. Мне по херу. Достать меня трудновато. Я полжизни людей резал везде, куда посылали, а потому отношение к смерти у меня наплевательское. Не боюсь я ни хрена. Разучился. Сказал как-то мудрый человек: когда ты жив, смерти нет. А когда она придет, тебя не будет. Понял? А самое-то главное, Паша... Не та ты персона, чтобы из-за тебя серьезные люди начали доставать такого, как я. Да к тому ж ты кругом не прав, а это тоже влияет... Долг на тебе неправедный, кругом ты не прав и прекрасно это понимаешь...
      Довольно долго стояло напряженное, тяжелое молчание. Потом лысый сказал:
      – Обсудить вообще-то можно...
      Мазур его ударил – легонько, звонко, так, чтобы больно было не на шутку, но недолго. Выпустив халат, встал и вернулся на свое место. Бросил свысока:
      – Ничего мы с тобой, скотина, не будем «обсуждать». Я говорю, а ты слушаешь и выполняешь. Пугать страшными рассказами о том, как тянут кишки через жопу, я тебя не буду – к чему долгая болтовня? Мы не в Думе, и я не Гришка Явлинский... Смотри сюда. Вон тот обаятельный молодой человек, что стоит у тебя за спиной, эту штуку вставит тебе в жопу.
      Он достал блестящий металлический цилиндр не особенно и жуткого вида – сантиметров тридцать в длину и диаметром с палец. Перегнулся через стол, поднес загадочный предмет к глазам лысого и безмятежно продолжал:
      – А когда вставит на всю длину, кнопочку нажмет...
      И нажал кнопку на торце. Цилиндр мгновенно ощетинился множеством стальных иголок. Мазур продолжал преспокойно:
      – Как легко догадаться, все это тебе моментально вонзится в кишки и куда там еще придется. Сорок с чем-то лезвий, можешь не пересчитывать. Ни один доктор, будь он хоть Господь Бог, тебя потом не зашьет. А самое смешное, что после того как ежик раскроется, ты еще проживешь достаточно долго, чтобы подписать целую кучу бумаг. Движимый одним-единственным желанием: чтобы эту штуку у тебя из задницы не выдергивали со всей силушки... Только, как ты, должно быть, понимаешь, ты уже при таком раскладе не долг вернешь с процентами, а все движимое и недвижимое отдашь. И даже если мы благородно не станем выдирать из тебя е р ш а, подохнешь ты через денек-другой в больничке... Скажу честно: я это не сам придумал. Не такая уж у меня богатая фантазия. Просто от нечего делать в дороге пролистал какой-то боевичок в мягкой обложке. Там как раз такую штуку грозились вставить главной героине, если она какие-то там жуткие тайны не выдаст. Ты, конечно, не девка, но какая разница? Принцип действия тот же, оно и в заднице прекрасно сработает с тем же эффектом...
      Он нажал кнопочку – лезвия спрятались. Нажал – выскочили. Поводил перед лицом собеседника и удовлетворенно улыбнулся, глядя, как тот бледнеет и потеет. Деловито сказал:
      – Предположим самое худшее: ты окажешься упрямым и сдохнешь, ничего не подписав. Ну что ж, для меня и этот вариант не так уж плох. Я, конечно, потеряю свои проценты, законное вознаграждение за труды, но вот репутации моей это пойдет на пользу: следующий клиент будет знать, что со мной шутки плохи. Я ж совсем недавно в этом веселом бизнесе, Пашуня, мне слабину давать никак нельзя – нужно побыстрее зарабатывать репутацию человека, у которого не забалуешь... Но ты-то при любом раскладе сдохнешь. И все, что ты болтать будешь окружающим перед смертью, меня не интересует. По-твоему, я такой дурак, что заранее о железном алиби не позаботился? А впрочем, пред тем как тебя выкинуть на обочине, тебе для надежности и язык можно отрезать, это в две секунды делается... И по пальцам булыжничком пройтись, чтоб писать не смог... – Мазур не глядя отложил ощетинившийся жуткими лезвиями предмет на стол, наклонился, уперся немигающим взглядом: – Кудрявый, ты ж человек в годах, пожил и видывал немало. Посмотри в мои добрые усталые глаза и сам реши, пугаю я тебя или просто излагаю реальную перспективу... Ну, хрюкни что-нибудь, что ты молчишь, как засватанный?
      Атаман встряхнул пленного за плечи:
      – Не слышал? Тебе хрюкнуть разрешили...
      Однако еще какое-то время продолжалась немая сцена – глаза в глаза, полная неподвижность. А потом Мазур с радостью увидел, что сидевший напротив человек х р у с т н у л. У Мазура, как-никак, был богатый опыт с субъектами и посерьезнее...
      Он усмехнулся, бросил на стол ощетиненный шипами Метод Убеждения, встал, подошел к понурившемуся собеседнику, приобнял его за плечи и сказал задушевно:
      – Вот и молодец, Павлючок. Жопа – она, знаешь ли, своя, не у чужого дядьки... А жизнь и здоровье, братец ты мой, дороже любых бабок. Ну, давай прикидывать. Ильхану ты должен четыреста. Мне, соответственно, двести: извини, но я, аспид морской, с таким процентом работаю. Не с Ильхана же, и без того немалый моральный ущерб потерпевшего, мне проценты снимать? Да, вот еще. Сейчас мы в темпе прикинем все мои технические расходы на операцию, и ты мне их тоже возместишь, как миленький. В конце концов, на тебя ж потрачено... Возражения есть?
      Лысый, сидевший с потерянным и скорбным видом, мотнул головой, уставясь в пол. Судя по всему, он окончательно смирился с денежной карой. Усмехнувшись без всякого сочувствия, Мазур отошел к стене, постучал по ней кулаком и громко позвал:
      – Патрикеич, зайди! Технические вопросы пора решать!
      Почти моментально объявился человек, абсолютно не гармонировавший с простецкой деревенской комнаткой, клеенкой на столе, вырезанными из журналов репродукциями на стенах и мебелишкой времен хрущевского волюнтаризма: молодой, лет двадцати пяти, в элегантнейшем костюме, сером в полосочку, стильном галстуке, узеньких очечках и, в завершение всего, с ноутбуком под мышкой. Мазур похлопал лысого по плечу:
      – Знакомься, Павлуша. Я человек простой, только и умею, что глотки резать и ноги ломать, а это вот – адвокат. Настоящий, по всем правилам лицензированный, имеющий, так сказать, хождение. Патрикеевичем он прозывается не от имени или там фамилии, а исключительно в честь сказочного персонажа Лисы Патрикеевны – потому как востер, несмотря на младые годы, до невозможности. Вы, надеюсь, сработаетесь... Крючкотворствуй, Патрикеич, тебе и параграфы в руки...
      Молодой человек, вежливо поклонившись, сел на место Мазура, привычно раскрыл ноутбук, включил и, уставясь на лысого, самым что ни на есть непринужденным тоном начал:
      – Давайте вместе посмотрим, господин Кузаев, как проще и быстрее произвести платежи...
      Лысый кивнул, покорно и отрешенно. Все было в ажуре.

Глава вторая
Вокруг совести

      – Ну, я пошла? – сказала молодая супружница, подхватывая со столика ключи от машины.
      – Отставить, – сказал Мазур командным голосом, в котором звучал металл. – Кругом.
      Нина – уже имевшая некоторое представление о муштре – проворно крутанулась на каблучках и даже с озорным видом попыталась принять подобие стойки «смирно», что ей по недостатку опыта, конечно же, не удалось. Нетерпеливо переступила с ноги на ногу, выжидательно улыбаясь.
      Мазур подошел вплотную, взял ее за подбородок и спросил:
      – Ты что видишь в моих глазах?
      Она присмотрелась, хмыкнула:
      – Сексуальное вожделение? Так бы сразу и сказал, а то я сногсшибательный макияж полчаса наводила, как дура...
      – Ответ неверный, – сказал Мазур, не выпуская подбородка. – В глазах у меня пытливый вопрос и некоторое беспокойство... Касаемо твоих вечерних поездок.
      – Ну, Мазур! – возмущенно завопила она. – Ну что ты, как Отелло? Чем тебе еще поклясться, что я – вернейшая жена?
      – Не передергивай, – сказал Мазур. – Если бы ты мне изменила, я бы утешал себя тем, что изменила ты мужу, а не Отечеству... – Он стойко выдержал возмущенный взгляд и негодующее фырканье. Продолжал уже совершенно серьезно: – Ты не передергивай, радость моя. Касаемо э т о г о я тебе вполне верю. Я не о том. Просто возникли два насущных вопроса. Первый: не слишком ли часто мы шастаем в казино? Ты пойми, казино ж не для того задумано и устроено, чтобы всякий, кто с улицы придет, кучу денег выигрывал...
      – И вовсе не часто. Как ты любишь выражаться, в плепорцию.
      – Пять раз за прошлую неделю – это уже не плепорция. Это тенденция, однако. Денег мне не жалко, милая, но ведь люди на этой почве форменным образом умом повертываются.
      Она опустила глаза, всхлипнула в преувеличенном раскаянии:
      – Ну честное слово, адмирал, постараюсь отвыкнуть.
      – А сегодня куда?
      – Ну... На часок.
      – А если на слове поймаю?
      – Изволь, – сказала Нина. – Зайду и ровно через час выйду, какая бы пруха или непруха ни шла... Честно. А второй вопрос какой?
      – Не слишком ли часто ты за руль садишься поддавши?
      – Так ведь самую чуточку. Для куражу. Никогда не переходя тот рубеж, где все можно уладить сотней баксов...
      – А вот тут придется перейти на трезвый образ жизни.
      – Это что, семейная сцена? – с любопытством спросила Нина.
      – Это сеанс воспитания, – сказал Мазур. – Нет, серьезно. Я ведь искренне за тебя беспокоюсь, золото мое, я хочу с тобой прожить долгую и счастливую жизнь. Черт с ней, с рулеткой, не так уж это, может, и страшно персонально для тебя – но вот за руль садиться я бы тебя категорически попросил трезвой. Иначе права в кусочки изрежу собственными руками, а Патрикеич постарается, чтобы новых ты в жизни не получила...
      Нина глянула строптиво:
      – Ты лучше постарайся, чтобы твой Патрикеич меня по заднице не гладил.
      – Тьфу ты, – сказал Мазур, – Опять?
      – Ну да. Не далее, как сегодня, я, как-никак, верная жена, мне неприятно, в конце концов...
      – Будет ему втык, – сказал Мазур. – Молодой еще, ветер в голове. А поскольку нужен он мне, под асфальт не закатаешь... Я с ним точно поговорю… Но вот от вопроса алкоголя за рулем ты уж, будь добра, под этим предлогом не увиливай. Я серьезно говорил.
      – Я понимаю, – сказала Нина. – Но что я могу поделать, если во мне чертики играют?
      – Гнать надо чертиков... – проворчал Мазур.
      – Я исправлюсь, честно...
      Она стояла перед Мазуром в неуме-лом подражании стойке «смирно», с видом мнимого раскаяния, вся из себя очаровательная, стильная и благоухающая, и сердиться на нее совершенно не хотелось, а хотелось уволочь в спальню и что-нибудь этакое прилежно сотворить.
      – Ладно, – проворчал он, потеряв суровость, – в общем, смотри у меня...
      – Слушаюсь, адмирал! Будет непременно учтено, адмирал!
      Нина чмокнула его в щеку и выпорхнула за дверь – есть сильные подозре-ния, так и не принявшая нравоучения всерьез.
      – Другое поколение, мать вашу... – громко сообщил Мазур захлопнувшейся двери и развернулся, чтобы уйти.
      Звонок мелодично замяукал.
      – Забыла что-нибудь? – спросил Мазур, проворно приоткрывая дверь. – Тьфу ты... Какие люди, сколько зим! Прошу!
      Он проворно посторонился, и Коля Триколенко, он же Морской Змей (для крайне ограниченного круга лиц, поголовно опутанного целой паутиной грозных подписок о неразглашении) прошел в прихожую. Сказал без выражения:
      – Супругу твою на лестнице встретил, летела куда-то беззаботно. Очаровательное все же создание, везет тебе...
      – А чего ж, – сказал Мазур с наигранной бесшабашностью. – Должно ж нам когда-нибудь и повезти наконец... Ну, что ты встал, как мина на тросе? Пошли-пошли, сейчас в темпе соорудим коньячок типа виски и все такое прочее...
      Он пропустил гостя вперед, в кабинет, достал из бара бутылку, стопочки, сказал виновато:
      – У меня тут пожрать ничего особенного, кроме конфет и еще какой-то безделицы, ну да мы ж с тобой африканскую самогонку сушеной бегемотиной заедали...
      – Сушеной ящерицей, – без улыбки поправил Морской Змей. – Это если в Шикотале. А южнее экватора мы ее, помнится, вовсе без закуски понужали…
      – Кто ж все упомнит, – пожал плечами Мазур, наполнив позолоченные стопочки. – Ну, вздрогнули?
      – Вздрогнули, – угрюмым тоном отозвался Морской Змей, выпил, произведя рукой какое-то механическое движение.
      Поставил стопочку и уперся взглядом куда-то в угол комнаты, без малейших попыток завязать беседу. Сидел в деревянной позе и молчал.
      – Так-так-так, – сказал Мазур.
      – Что – так-так-так? – отозвался Морской Змей вроде даже неприязненно.
      – Излагай.
      – Что излагать?
      – Да ладно тебе, – сказал Мазур. – Сто лет друг друга знаем. Сразу видно, что на душе у тебя лежит каменюка и нешуточная. Так что излагай, что стряслось. Если в деньгах дело, так это никакая не проблема и даже не намек на проблему. Решим вмиг.
      Морской Змей поднял голову и впервые уставился ему прямо в глаза:
      – А что, неплохо у тебя с деньгами?
      – Да так, – сказал Мазур, – не хреново.
      – Зарплату повысили?
      Мазур неопределенно дернул плечом.
      – В казино банк сорвал?
      – Да так, в общем... – сказал Мазур.
      Воцарилось молчание, напряженное и неловкое. Нехорошее молчание, можно даже сказать неправильное, потому что между ними т а к о м у молчанию вроде и быть-то не полагалось...
      Наконец Мазур сказал решительно:
      – Ну, короче... Я ж тебя знаю. У тебя на душе что-то лежит, а на языке что-то вертится... Как говорили наши польские друзья, когда были еще друзьями, вали, как с моста...
      – Ты чем занимаешься? – спросил Морской Змей, холодно глядя ему в глаза.
      – Коля, – сказал Мазур проникновенно, – ты уж извини, но я и тебе не могу сказать, чем занимаюсь. Ты, как-никак, отставник, а? Что, я тебе должен напоминать касаемо незыблемых правил?
      – Не финти. Я не про службу.
      – Ну, а вне службы – частная жизнь, само собой разумеется. Бытовуха...
      – Ага. Это у тебя так называется?
      – Что именно? – спросил Мазур с величайшим терпением.
      – Да та банда, которую ты сколотил из подчиненных, и, как нынче модно выражаться, капусту рубишь... Врос, так сказать, в рыночную экономику. Не ожидал... От тебя-то никак не ожидал. Кирилл, ты что делаешь?
      – Ах, вот оно как... – помолчав, сказал Мазур. – Снял бы перед тобой шляпу, мон шер Николя, но шляп я принципиально не ношу. Ай да отставничок. Я-то полагал, ты, как и положено, в домино стучишь на бульварах или пивком балуешься...
      – Я же все-таки профессионал. Хотя и отставной. Умею работать с информацией.
      – Мои поздравления, – сказал Ма-зур. – Вот только... Прости, но я некоторых вещей не позволю и старому другу высказывать. Ты, Коленька, гонишь убогие штампы из арсенала зюгановцев или ушибленных рынком интеллигентов: банда, капуста... То ли тебе твои информаторы что-то неверно передали, то ли ты интерпретируешь реальность совершенно неправильно.
      – Да? А как ее правильно интерпретировать? На твой квалифицированный взгляд?
      Мазур тяжко вздохнул, наполнил стопочки и недолго раздумывал, подперев рукой подбородок.
      – Как будет правильно... – протянул он спокойно, не опуская взгляда, – как правильно... Видишь ли, никакой банды я не сколачивал. Я просто-напросто сколотил неплохую группу из желающих подкалымить во внеслужебное время. Возвращаем долги, только и всего. Сечешь принципиальный нюанс? Ничего и ни у кого не вымогаем. Честное слово, просто-напросто помогаем людям получить с недобросовестных должников самые что ни на есть правильные, законные долги... которые мои клиенты по ряду причин не в состоянии вернуть законным путем. Уж поверь, так оно и обстоит, я все тщательно проверяю сначала, на сто кругов. Где ж тут банда, где ж тут рубка капусты? И людям хорошо, и нам неплохо. Черт меня побери, никто же не клеймит праведным гневом сантехника, который в свободное время частным порядком поменял кому-то кран? Водитель на своем автомобиле подхалтуривает, милиционер в свободное от службы время магазинчик охраняет или там кафешку... Чем же мы-то хуже? Ты что, не веришь?
      – Верю, – сказал Морской Змей, одним движением выплеснув в рот содержимое своей стопочки. – А какое это имеет значение? Все эти н ю а н с ы? Если ты, прости меня, при любом раскладе в дерьме по самые уши?
      – Ты за словами-то следи, – тихо и недобро сказал Мазур. – Обидеться могу... – Он помолчал, с досадой хлопнул себя по колену. – Коля, ну что за черт? Это ведь у нас с тобой получается фильм даже не семидесятых – пятидесятых годов. Седовласый и благообразный положительный герой, у которого из ушей лезет моральный кодекс строителя коммунизма, – и скользкий такой отрицательный или, по крайней мере, оступившийся: глазки бегают, ручки елозят... Чертовски похоже, серьезно. Только глаза у меня не бегают, и я, уж прости, совершенно спокоен. Никак не ожидал, что ты окажешься н а с т о л ь к о правильным, – когда это уже в какую-то дурость перерастает. Извини, но это суровая правда жизни. Родине я не изменял. В ЦРУ или иные аналогичные конторы не вербовался. Всего-то живу, учитывая сложное и меняющееся время...
      – Знаешь, как это называется?
      – Ох, ну я тебя умоляю! – поморщился Мазур. – Называется это, в который раз повторяю – подхалтурить... И не более того. Раньше было одно время, а теперь – другое. Нужно соответствовать. Между прочим, денежки всегда делятся поровну. Ясно? У меня такая же доля, как у всех остальных.
      – Знаешь, что самое для меня жуткое? Что ты, полное впечатление, правым себя считаешь...
      – А чего ж мне себя кривым считать? – сказал Мазур с нехорошим прищуром. – Ты ж умный мужик, Коля, давай я тебе выскажу кое-какие мысли и соображения, авось кое-что и переоценишь... Сейчас, минута дела...
      Он встал, откинул лакированную крышку серванта и вытащил оттуда непрозрачный пластиковый мешок немалого веса. Держа его одной рукой, вернулся к столу, отодвинул бутылку со стопариками и осторожно, аккуратненько опорожнил мешок.
      На стол, звеня, постукивая и шурша, пролился пестрый поток: металл, разноцветная эмаль, разноцветные ленты, перепутавшиеся замысловатым образом. Внушительная груда орденов и медалей, иные огромные, разлапистые, иные самого экзотического облика.
      – Вот так, – сказал Мазур, усаживаясь. – Как было написано в каком-то романе – четверть века боев, походов и царских милостей. – Он присмотрелся, вытянул за черно-желто-зелено-красную ленту нечто вроде восьмиконечного креста. – Вообще-то, новое правительство эту блямбу отменило еще восемнадцать лет назад, но не выкидывать же, за дело получена. И эта тоже отмененная, но пусть лежит, хрен с ней... Ты свои регалии никогда не пробовал положить на весы? Я догадался как-то. Три килограмма четыреста восемьдесят шесть граммов – мне эти цифирки в память надежно врезались. Смекаешь? Нет, я не собираюсь производить никакой такой переоценки ценностей, ничего грязью поливать не хочу. Все было не зря, все было правильно, другой судьбы я себе не хотел никогда и ничего не мечтал переиграть. Тут другое... Знаешь, посмотрел я однажды на эту груду железяк с ленточками и задал себе вопрос: что же, вот это – итог? Вот только это? Жил я полсотни с лишним лет на грешной земле, мотался по белу свету, из кожи вон лез, под смертью ходил и сам ее обеими руками разбрасывал – а в итоге осталось только э т о? И хочешь верь, хочешь не верь, но щелкнуло у меня что-то в башке, и пошли в нее разнообразные мысли, и решил я пожить и н а ч е. Пока еще не поздно. Взять от этой гребаной жизни еще кое-что, кроме железок с ленточками. Честно взять – ну, почти что честно. И все, кто со мной работает, я тебя заверяю, думают примерно так же. А они ведь хорошие ребята, Коля. И заслужили кто квартирку, кто машину, кто экзотические фрукты для ребятенка. И если уж государство наше многострадальное и замысловатое не в состоянии их адекватно обеспечить, я им подмогну... Ну, и себе тоже. У меня дите, знаешь ли, намечается, и хочу я, чтобы жилось ему сытно и безбедно... Я ж чужого-то не беру, не кровно нажитое отбираю. Говорю тебе, помогаю людям долги получить п р а в и л ь-н ы е... И найди ты уязвимую щелочку в этой моей нехитрой жизненной философии, я тебя категорически умоляю! Обоснованно меня раскритикуй! Логичные, конкретные аргументы будут? Или будешь и дальше губоньки кривить? Давай, я жду. Давай, ежели логично и убедительно...
      Он наполнил стопочки, подпер щеку ладонью и с демонстративным вызовом уставился на старого друга, всей своей позой выражая жадное ожидание. Чуть заметно улыбался – время шло, а молчание оставалось ненарушенным.
      – Дерьмо все это, – сказал наконец Морской Змей. – И философия твоя, и то, что ты делаешь...
      – Ну-у, браток... – сказал Мазур с искренним разочарованием. – Я же просил логику и конкретику, а не дешевые эмоции на уровне замполита былых времен... Разочаровал ты меня, право слово. Я тебя всегда считал умным мужиком, а ты сейчас ведешь себя, как лошадь зашоренная...
      – Ну, знаешь!
      Морской Змей вскочил, Мазур, видя такое дело, тоже поднялся, и они долго стояли друг против друга со злыми, напряженными лицами.
      – Ладно, – сказал наконец Мазур, улыбаясь чуточку принужденно. – Только не хватало еще в морду друг другу залезть. Солидные люди, адмиралы… Садись.
      Выпей.
      Подавая пример, опустился в кожаное кресло первым и осушил стопарик. В конце концов Морской Змей последовал его примеру. Глядя в сторону, спросил:
      – Ты хоть понимаешь, чем это может кончиться?
      – Да самое смешное, ничем, – сказал Мазур. – Я себе четко обозначил экологическую нишу, и, пока я в ней барахтаюсь, ничего не может случиться. Хотя... – Он мечтательно улыбнулся. – Ты знаешь, порой откровенно подмывает на что-то большее. Ведь мелочевкой занимаемся, право слово. С некоторых пор начала и меня посещать шальная мечта Остапа Бендера: миллиончик бы. В баксах. Вот этого, при моих скромных запросах, хватило бы, пожалуй, до конца жизни.
      – А там еще один захочется...
      – Ну, а что в том плохого? – пожал плечами Мазур. – Миллион, два – это ж не значит, зарываться. Зарываются совершенно по-другому, я уже знаю, насмотрелся... Обидно, знаешь ли. После тех дел, что мы в свое время крутили на всех параллелях и меридианах, нынешняя халтурка и есть – халтурка. Душа чего-то крупного просит со страшной силой... Коля, – сказал он вкрадчиво, – ты ж в отставке без дела на стенку лезешь, тут и гадать нечего... Давай ко мне в команду, а? Тебе, как аналитику, цены нет. А я как раз дело собираюсь расширять. На кого же полагаться, как не на старого друга, профессионала от бога?
      – Нет уж, избавь от этакой чести.
      – Ох, как тебя перекосило, – сказал Мазур тихо. – Ладно, свое предложение считаю необдуманным и снимаю с повестки дня... – Он усмехнулся. – А знаешь что? Иди на меня настучи, если ты такой правильный. Замполитов нынче нема, ну да кому на человека настучать, всегда найдется...
      – Да пошел ты! Стучать на тебя...
      – Уж прости, это в тебе не душевное благородство играет, – не без ехидства сказал Мазур. – Просто понимаешь своим острым аналитическим умом, что меня с моим скромным бизнесом ни за что не подловить. Не оставляю я за собой хвостов, которые можно запихать в мясорубку... Верно? А все-таки жаль, что ты ко мне не хочешь. Вместе мы таких дел наворотили бы... Ты себе и не представляешь, сколько вокруг обращается таких вот почти правильных денежек, которые решительный человек всегда может себе в карман направить... И совесть у него при этом останется почти что белоснежной. Может, подумаешь все же?
      Морской Змей встал, прямой, как палка, проигнорировав только что наполненные стопочки. Глядя куда-то мимо Мазура, сказал с расстановкой:
      – Давай без мелодрам. Я тебя больше знать не знаю, вот и все. И где ты свернешь башку, меня совершенно не интересует. А свернешь ты ее обязательно...
      – ...сказал благообразный положительный боцман, отечески взирая на стилягу Гаврюшкина, протащившего на борт советского судна порнографический журнал – орудие загнивающего Запада, – подхватил Мазур.
      – Честь имею и категорически не кланяюсь, – отчеканил Морской Змей. – Ты меня не провожай, не утруждайся, я дверь сам захлопну, чтоб тебя от мыслей о миллионе не отвлекать...
      Он развернулся через левое плечо и почти промаршировал в прихожую – высокий, седой, упертый, человек из безвозвратно сгинувшего времени. Стукнула дверь.
      Мазур сграбастал со столика массивную хрустальную пепельницу и шарахнул ею об стену. Получилось громко, но пепельница не разбиралась, да и стена не пострадала. Давая выход эмоциям, Мазур зарычал:
      – Р-романтики, бля... Козлы совдеповские...
      И одним духом осушил стопочку.

Глава третья
Штампов прибавляется

      – Ну, где ты там? – почти кричала Нина капризным, раздраженным и, без сомнения, пьяноватым голосом. – Тут никаких возможностей уладить по-хорошему. Зеваки собрались, пялятся, как на мартышку в клетке...
      – Точнее говоря, мартышку без клетки, – ледяным тоном поправил Мазур. – Не ной, мы уже буквально за углом... сейчас появимся...
      Он нажал кнопочку, сложил мобильник и зло бросил его на сиденье. Атаман, притворяясь, словно ничегошеньки не слышал, и ухом не повел, разве что прибавил скорость, в последний миг проскочил под только что погасший зеленый, плавно вошел в поворот, понесся по Тверской, свернул направо, нахально и умеючи подрезав кого-то из правого ряда. Сзади возмущенно затрубил клаксон...
      Ну вот, приехали. Сразу видно...
      До сумерек было еще далеко, и чуточку печальная картина открылась еще издали во всей красе: по правую руку, метрах в пятидесяти за казино, стояли две машины, вразнобой мигавшие «аварийками», – «ауди ТТ» Нины и другая, побольше, темная. С превеликим неудовольствием Мазур обнаружил в непосредственной близости от них еще и милицейское авто. Пострадавшие автомобили стояли, прильнув друг к другу, словно влюбленные – если рассуждать лирически. Но для лирики у него было неподходящее настроение, и потому сравнение подвернулось более житейское, продиктованное многолетним жизненным опытом: как патроны в обойме.
      – Во-он там прижмись, – распорядился Мазур, – вроде есть место...
      Атаман кивнул и вогнал машину в узкое пространство меж двумя роскошными достижениями западной автопромышленности, куда водитель неопытный побоялся бы втиснуться. Места хватало, чтобы приоткрыть дверцы, Мазур проворно выскользнул наружу и, не теряя времени, направился к месту сшибки.
      Ситуацию он оценил на ходу, в считанные секунды. Ничего особо жуткого не произошло: столкнувшиеся тачки лишились соответствующих боковых зеркал, одна левого, другая правого, а кроме того, ободрали друг другу бока. К тому же, что немаловажно, самоход, в который ухитрилась въехать ветреная супружница, оказался хотя и ухоженным, хотя и «мерсом», но весьма не новым, не «лупастиком», а тем, что «лупастику» предшествовали. Ну, «трехсотка», да еще староватая... В нынешние времена на такой и дворник ездить может, ничего удивительного. И наконец, обе тачки вписались друг в друга так, что стояли аккурат по обе стороны пунктирной разметки. А это весьма чувствительно попахивало «обоюдкой» – вещью для человека понимающего чуть ли не приятной...
      Зевак на тротуаре насчитывалось не так уж много – штук десять. Вели они себя, в общем, спокойно: таращились и обменивались впечатлениями. Гораздо хуже было, что среди них крутился парнишечка, который очень уж в ъ е д л и в о лез ко всем с вопросами, как отметил Мазур тренированным глазом, не просто суетился, а п р о ч е с ы в а л невеликую толпу любопытных справа налево. Для милиционера он был чересчур дерганый и несерьезный, – а вот на мелкого репортеришку желтой газеты, учуявшего возможность срубить денежку, походил как две капли воды. Это уже чуточку хуже – тем более что у него на запястье фотоаппарат болтается...
      – Приглядывай, – сказал Мазур Атаману, показав взглядом на суетливого парнишечку. – Если вздумает щелкать, пусть у него с оптикой что-нибудь такое произойдет...
      И энергичным шагом направился к машинам. Нина нервно расхаживала возле своей незадачливой тачки и дымила, как паровоз. Завидев Мазура, радостно кинулась навстречу. Мазур отметил, что подол шикарного черного платьица у нее порван с левой стороны – ага, выбиралась из машины через пассажирское сиденье...
      – Понимаешь, я отъехала нормально, и вдруг этот гуманоид неведомо откуда...
      – Потом пошепчемся, – сказал Мазур сквозь зубы, ледяным тоном, не удостоив ее и взгляда.
      И направился к пострадавшему «мерсу», мимоходом отложив в памяти: самые обычные номера, без «говорящего» сочетания букв, без полученных по блату престижных цифирок. Еще легче.
      Стекла автоветерана были не затонированы, и Мазур прекрасно рассмотрел человека, с испугом и откровенным напрягом таращившегося на него с водительского места. По первым впечатлениям – ничего особенного. Не менее пятидесяти, тип лица явно славянский, одет без особых изысков, не похож ни на олигарха, ни на одну из многочисленных разновидностей крутизны. Не производит впечатления мужика со с т е р ж н е м. Никак не производит. Неприкрытая м е л о ч е в к а. Тем проще...
      Несильно постучав в стекло красовавшимся на среднем пальце правой руки тяжеленным золотым перстнем – одной из неизбежных принадлежностей его х а л т у р к и – Мазур громко и дружелюбно позвал:
      – Гюльчатай, открой личико!
      Мужичонка таращился на него испуганно и не делал никаких попыток приспустить стекло.
      – Стеклышко, говорю, опусти! – громко сказал Мазур. – Поговорим культурно...
      Никакой реакции. Поддавши, что ли? Тогда получится совсем распрекрасно, «обоюдка» выйдет классическая...
      Подъехал «пежо», размалеванный номерами телефонов и надписями, свидетельствовавшими о его принадлежности к новоиспеченной службе аварийных комиссаров. Но еще прежде чем оттуда успел вылезти комиссар, к Мазуру бросился один из патрульных милиционеров – с видом грозным и бдительным, еще издали крича:
      – Э! Э! Э! Гражданин! Вы тут с какого боку будете?
      Мазур смотрел на сопляка грустно-философски, всего-то за пару секунд прикинув аж три беспроигрышных варианта надежного вырубания этого грозно выдвинувшего вперед дуло автомата конопатого стража порядка – причем два из трех предусматривали мгновенное пеленание пацана ремнем его же собственной трещотки, а третий был и того жутчее.
      Но это, разумеется, были чистой воды абстракции и теории, профессиональная тренировка ума. Изобразив дружелюбную улыбку, Мазур двинулся навстречу сержанту и сказал примирительно:
      – Да я что? Я ж ничего, поговорить хочу с человеком чисто по делу...
      – Отошли, гражданин, отошли! – непреклонно рявкнул сержант, с намеком держа руку на автомате. – Вы тут ни с какого боку, в происшествии не участвовали...
      – Отойдем, служивый, – сказал Мазур, дернув подбородком в сторону.
      Он не зря служил столько лет – это было произнесено так веско и авторитетно, что служивый, растерявшись на миг, машинально сделал за ним пару шагов в сторону.
      – Ознакомимся, – сказал Мазур негромко.
      И раскрыл в ладони, держа ее ковшиком, свою «мурку» – удостоверение прикрытия, где он значился подполковником МУРа. Подобные ксивы – абсолютно доподлинные – таскает с собой уйма засекреченного народа из самых разных контор.
      Сержантика, сразу видно, п р о н я л о. Он перекинул автомат за плечо и совсем другим тоном поинтересовался:
      – А вас что, тоже вызвали? Серьезные дела...
      Мазур спрятал удостоверение, взял служивого под локоток и сказал задушевно, тоном «отец-командир свойски беседует со справным солдатиком»:
      – Да ну, какие такие серьезные дела... Никто меня не вызывал, если ты о работе. Понимаешь, – он подпустил в голос еще больше задушевности, – это моя законная супруга. Ну вот ветер в голове, мало драли розгами в безоблачном детстве...
      Сержант оглянулся на Нину, прилежно украшавшую асфальт окурками:
      – А... Ну, конечно, неприятно...
      – Погляди, – сказал Мазур, – аварийщики приехали, все путем. Дело выеденного яйца не стоит – классическая обоюдка, сдается мне. Тот орелик из «мерса», такое впечатление, хлебнул чего-то покрепче кефира.
      – Что-то с ним и правда не то, – глубокомысленно протянул сержант. – Дерганый сверх меры...
      – Вот то-то и оно, – сказал Мазур. Через плечо собеседника бросил взгляд на милицейскую машину: – Ребята, вы ж не ГАИ, вы – ДПС. Что вам тут торчать? Все спокойно, никакого криминала, имело место примитивное столкновение двух тачек... Езжайте, что вам тут напряжение среди народа увеличивать...
      Они оба обернулись на шум среди зевак. Сержант явно ничего не понял, а вот Мазур моментально сообразил: Атаман только что приложил об асфальт фотоаппарат журналюги, должно быть нацелившегося сделать снимок. От аппарата остались обломочки. Его хозяин чего-то там гоношился, качал права и стращал, поминая свободу прессы и Уголовный кодекс, – но против Атамана у него кишка была тонка, тот высился с наивным видом, с улыбкой г н а л что-то насчет случайности и обязательного возмещения убытков...
      Мазур вновь повернулся к сержанту:
      – Ну, так что вам здесь торчать?
      – Да понимаете... – сержант мялся, топтался и вообще производил впечатление человека, угодившего в непростую жизненную ситуацию. – Оперативников ждем. Следственно-оперативную вызвали, согласно требованию гражданина...
      – Это который в «мерсе»?
      – Ага.
      – На предмет? – спросил Мазур, насторожившись. – При чем тут...
      – Все по правилам, согласно требованию... – сержант огляделся, понизил голос: – Он говорит, супруга ваша на него с пистолетом бросалась, дулом в лоб тыкала, вообще угрожала... что сейчас, мол, подъедут и завалят... Требовал следственно-оперативную группу. Пришлось вызвать. Инструкция...
      – Что за черт? – искренне удивился Мазур. – Сроду у нее не было никаких пистолетов, даже игрушечных. Уж мне-то, законному супругу, виднее...
      – Да я-то что... – мялся сержант, судя по физиономии, только и думавший о том, как бы побыстрее отсюда слинять и не иметь более дела со сложностями жизни. – Инструкция есть инструкция, требование гражданина законное, и нужно было отреагировать...
      – Ты сам-то пистолет видел?
      – Да ничего мы не видели. Мы потом подъехали...
      – Ладно, свободен, – сердито сказал Мазур.
      Благодушие испарилось. Происходящее начинало поворачиваться не то что неправильной – крайне неприятной стороной. Пистолеты, следственно-оперативные группы и прочие сюрпризы...
      Сержант с превеликим облегчением вернулся к двум своим сотоварищам, что-то им такое сообщил, показывая взглядом на Мазура, и те с преувеличенным равнодушием встали вполоборота к проезжей части – как говорится, МУР есть МУР...
      Какое-то время Мазур раздумывал касаемо дальнейших действий. Вполне могло оказаться, что инцидент яйца выеденного не стоит и будет урегулирован моментально. Но он привык доверять своему звериному чутью, никогда не подводившему. Сейчас чутье даже не нашептывало – в голос орало, что с т р а н н о с т ь происходящего требует отнестись ко всему крайне серьезно...
      В конце концов, нет ничего страшного в том, чтобы малость перегнуть палку и бухнуть во все колокола. Будет потом чуточку неудобно, вот и все. Но, с другой стороны, чутье никогда прежде не подводило, и плевать, что оно – штука совершенно ненаучная. Какая разница, если не раз жизнь спасало и помогало ноги унести из разнообразных переплетов...
      Он решился. Выхватил телефон, моментально добрался до «быстрого набора» и, когда услышал недовольное «Але!», распорядился не допускающим возражений тоном:
      – Патрикеич, ноги в руки, жопу в тачку – и ко мне. Мы все торчим возле казино «Пирамида», издали увидишь. Где аварийки мигают, там и мы... В темпе!
      – А что такое...
      – В темпе, говорю! – прикрикнул Мазур. – Ты у меня, голубь, круглосуточный, как дежурная аптека... Живо лети!
      Объявилась «газель» в милицейской раскраске, и из нее живенько десантировались несколько человек, точнее четверо, из которых в форме был только один. Мазур, с его немалым жизненным опытом, моментально определил старшего, что было не так уж трудно: лет сорока, в цивильном, т в е р д е н ь к и й...
      Вся орава, перекинувшись парой слов с патрульными, направилась к пострадавшим машинам. Хватко рассыпалась – один направился к «мерседесу», откуда обрадованно выскочил владелец и тут же, размахивая руками, опасливо косясь на Мазура, принялся что-то тихонечко вкручивать. Другой подошел к Нине – ага, документы требует, она за сумочкой полезла...
      Мазур, решив не тянуть резину, направился к старшому и взял его под локоток:
      – На пару слов...
      Тот ответил столь холодным и высокомерным взглядом, словно Мазур попытался склонить его к нетрадиционному сексу или впарить за пять баксов настоящий «Ролекс».
      – В чем дело? Руки уберите.
      – Простите, с кем имею честь? – осведомился Мазур.
      – Капитан Шумов, – отозвался тот явно неприязненно. – Старший следственно-оперативной группы. Вы, собственно, с какого боку тут припека? Пассажир? Свидетель?
      – Ни то, ни другое, – сказал Мазур и доверительно продолжал: – Понимаешь, капитан, какая петрушка... Я буду законный муж этой вертихвостки. Девочка малость похулиганила, согласен, но тут на нее начали возводить какую-то напраслину...
      – Разберемся, – бросил капитан и нацелился прошествовать мимо Мазура.
      Энергично заступив ему дорогу, Мазур вновь предъявил в развернутом виде, на время, достаточное для прочтения, свою «мурку». Еще доверительнее сказал:
      – Стоит ли из-за пустяков разводить канитель? Нужно еще вдумчиво проверить, не поддавши ли данный гражданин, не уколовшись ли...
      – Разберемся.
      – Слушай... – сказал Мазур.
      – Мы с вами на брудершафт не пили, – отрезал капитан. – Вам, подполковник, должно быть прекрасно известно, какое внимание в свете последних указаний следует проявлять к заявлениям граждан. Не мешайте работать, пожалуйста. Если понадобитесь, я к вам обращусь.
      Он обошел Мазура, словно пустое место, и направился к Нине. Мазур пялился ему вслед в некоторой растерянности. Внутреннюю милицейскую жизнь он знал плохо, точнее, совершенно не знал – но ведь обязана там присутствовать с в о я кастовость? Просто обязана… Чтобы капитан из здешнего административного округа столь пренебрежительно отнесся к подполковнику МУРа... При всем незнании предмета следует сделать вывод, что это, мягко говоря, несколько нетипично. Неужели, на его несчастье, объявился вживую настоящий п р а в и л ь н ы й мент, каких до сих пор только в кино удавалось лицезреть? Вот уж невезуха...
      – На тротуар отойдите, пожалуйста, – потрогал его за локоть тот из новоприбывших, что был в форме.
      Поскольку этот был не более чем старшим лейтенантом, Мазур с ним церемониться не стал: сунул под нос удостоверение и металлическим голосом проинформировал:
      – Где нужно, там и стою. Я в ваши дела не лезу, а вы в мои носа не суйте.
      Подействовало в лучшем виде: старлей поперхнулся очередной репликой, закивал и отошел. На э т о г о, как показал эксперимент, тяжелая ксива подействовала в полной мере. Что ж ихний капитан в принципиальность играет?
      Ага, ага... Старлей, получив от начальства в штатском какие-то инструкции, шустро кинулся на тротуар и, судя по его действиям, стал отлавливать понятых. Что ему удалось моментально – зеваки только рады были подвернувшейся возможности влезть в самый эпицентр...
      Нина, стоявшая в окружении новоприбывших, посылала Мазуру отчаянные взгляды, но он не реагировал – ничего страшного пока что не произошло, пусть прочувствует и поволнуется... Он жестом подозвал Атамана (уже вытеснившего прыткого журналюгу на периферию событий) и шепотом распорядился:
      – Номер этого хрена запомни.
      – Уже.
      – Потом пробьешь все, что можно. Посмотрим, что за птичка божья...
      – А что тут, собственно?
      – Да откровенная хрень, которая мне очень не нравится... – сказал Мазур. – Ты пока не встревай, постой в стороночке...
      А сам направился к «ауди», поскольку доблестные служители правопорядка уже принялись копаться в салоне, временами отодвигая прямо-таки висевших у них на плечах любопытных понятых. Капитан, стоявший чуть в сторонке с видом руководившего битвой фельдмаршала, покосился на вставшего вплотную Мазура неприязненно, но свару затевать не стал.
      Мазур собрался было потолковать по душам с кем-нибудь еще из приехавшей группы, но после короткого размышления от этой мысли решительно отказался. Могли быстро просечь, что милиционер он липовый. Наверняка есть в поведении и прочем масса нюансов и оттенков, которые помогут настоящему спецу вмиг разоблачить подделку, – как он сам в два счета расколол бы мента, пытавшегося изображать спецназовского офицера. Так что лучше не лезть на рожон, чтобы не получилось еще какой-нибудь коллизии.
      Ну вот, соизволил наконец... Патрикеич припарковал машину за милицейской «газелью», огляделся и сходу, как и подобает хорошо обученному псу, кинулся было в гущу событий. Мазур придержал его за локоть и дал краткую вводную:
      – Этот козел из «мерса» заявил, будто Нинка ему пушкой грозила. Действуй, подчисть там все, что можно, и вообще...
      Патрикеич деловито кивнул, моментально вклинился в собравшихся у «ауди» и, насколько Мазур мог расслышать, принялся сыпать параграфами, статьями всевозможных кодексов, а также Конституции и прочими юридическими причиндалами. Слабая попытка милиционеров его малость потеснить ни к чему не привела, и они примирились с Патрикеичем, как с неизбежным злом.
      Мать твою в рифму, как выражался Александр Сергеевич Пушкин – правда, не на публике, а в частных письмах... Один из сыскарей в штатском распрямился с азартным лицом уцапавшей добычу гончей и продемонстрировал небольшой черный пистолет, который он предусмотрительно держал на весу, подцепив авторучкой за скобу. Правильный капитан, мельком оглянувшись на Мазура – словно язык показал, – величаво кивнул головой. Пистолет проворно опустили в прозрачный пакет, предварительно продемонстрировав понятым во всех возможных ракурсах. И принялись шмонать машину далее. Нина, как любой на ее месте, громко стала уверять, что впервые эту гадость видит, но Патрикеич что-то зашептал ей на ухо насчет пятьдесят первой статьи Конституции, и она покладисто замолчала.
      В одном Мазур мог быть совершенно уверен: он с самого начала шмона не спускал глаз с тех, кто его производил, и дал бы руку на отсечение, что с е й ч а с, вот только что, они ни за что не сумели бы подбросить ствол. Исключено. Они его не подбрасывали, они его и в самом деле достали из-под пассажирского сиденья. В уравнении, таким образом, моментально объявились дополнительные иксы, игреки и прочая научная хренотень...
      А буквально через минутку тот же опер извлек из «бардачка» белую пластмассовую коробочку – опять-таки Мазур прекрасно видел, что и ее подбросить не могли, чтобы ее извлечь, опер предварительно выгреб оттуда кучу всякой мелочевки, и рубашка на нем была с короткими рукавами, и Мазур следил во все глаза...
      Открыв коробочку со всеми предосторожностями и понюхав, а потом попробовав на язык содержимое, сыскарь что-то сообщил старшому с тем же довольным видом. Коробочка повторила судьбу пистолетика – продемонстрированная понятым, упокоилась в пластиковом пакете.
      Больше, как ни шарили, не откопали ничего, что, с их точки зрения, подходило бы под категорию криминального. Впрочем, и того, что нашли, Мазур прекрасно понимал, хватало...
      Патрикеич подскочил к Мазуру, зашептал:
      – Задержание, ясен пень. Сейчас повезут к себе, я, конечно, буду сопровождать...
      – Смотри у меня, – сказал Мазур. – Чтобы все – в лучшем виде... Я за вами поеду. – И повернулся к Атаману: – Оставайся здесь, машину отгонишь...
      – Понял.
      – И быстренько пробей этого хомяка, – Мазур кивнул в сторону нежданного обвинителя, державшегося поближе к милиционерам и то и дело косившегося на Мазура с неприкрытым испугом. – Все, что возможно. У нас база богатая... Лучше всего высвисти на подмогу кого-нибудь из ребят. Ситуация нестандартная, поймут, я думаю...
      Атаман кивнул, вернулся к своей машине, сел и, судя по движениям, достал компьютер, положил его на колено. В век Интернета и прочих электронных чудес иначе работать попросту невозможно, особенно в столь деликатном деле, как Мазурова халтурка...
      Ага, вот и финал – Нину вежливо, но непреклонно взяли за локоть и повели к машине. Она оглядывалась на Мазура с жалким и потерянным видом. Мазур стоял с каменным лицом – в конце концов, не в пытошные везут, пусть прочувствует и устыдится...
      «Газель» развернулась и укатила, следом помчался на своем сверкающем «рено» трудяга Патрикеич, глядевший перед собой целеустремленно и круто, как герой боевика. Зеваки стали помаленьку разбредаться, уяснив, что ничего интересного более не предвидится. Только аварийный комиссар с хорошо скрываемой скукой занялся бумажной волокитой. Подумав, Мазур достал из «ауди» все необходимые документы и направился к нему.
      Завидев его, тип из «мерса» проворно переместился подальше. Вид у него был прежний – перепуганный, виноватый, довольно жалкий. Он то и дело косился на патрульных, судя по всему, решивших от скуки досмотреть это кино до конца.
      – Вы кто? – спросил комиссар лениво.
      – Владелец я, – сказал Мазур. – Вот он я, в страховку первым вписан. Давайте работать, что ли...
      ...Выбросив в окно черт знает который по счету окурок, он потянулся, задев коленями руль, и отчаянно зевнул. Уже давно стемнело, зажглись все фонари, райотдел, возле которого он торчал третий час, несмотря на позднее время, жил напряженной профессиональной жизнью: временами из подъехавших «луноходов» выгружали каких-то личностей, то пьяных, то вполне трезвехоньких, зато в «браслетках», деловито суетились сотруднички, каждый второй торопился с таким видом, словно спешил расследовать покражу большой императорской короны из Алмазного фонда.
      В зеркале заднего вида показалась темная фигура, и Мазур совершенно спокойно повернул голову. Узнав Атамана, кивнул на пассажирское сиденье. Адъютант по предосудительным делам проворно запрыгнул в машину, сходу вытащил компьютер из внутреннего кармана куртки.
      – Ну? – спросил Мазур.
      – Черт знает что, – сказал Атаман, издав нечто вроде тягостного вздоха. – Сами смотрите, шеф...
      Концом прилагавшейся к компьютеру ручки он сноровисто коснулся панели. Высветилось строчек пятнадцать текста. Мазур чуть наклонился, вчитываясь, перечитал еще раз, уже медленно. Чуть растерянно пожал плечами:
      – Эт-то что такое?
      – Данные, – сказал Атаман угрюмо. – Исчерпывающие. По самой новейшей базе, которую еще даже на Горбушке не продают, разве что через пару месяцев...
      – Черт знает что, – сказал Мазур. – Муслим Григорьевич Сизов... что за идиотство? Судя по виду, стопроцентный славянин, судя по отчеству и фамилии – опять-таки... Почему ж он Муслим?
      – Не могу знать, – сказал Атаман. – Кто ж его ведает...
      – Ладно, это, в конце концов, несущественно, – сказал Мазур. – Муслим он там или Анемподист, дело десятое... Но вот его классовая сущность – это уже гораздо интереснее. Хозяин ресторана «Баллада». И более ничего за ним не числится – никаких заводов, газет, пароходов. Название – уписаться можно... Где такой?
      – Я пробил быстренько. Собственно, это даже не ресторан, скорее уж кафешка в Хамовниках. Двести шестьдесят метров общей площади. Уж никак не «Пушкин» и даже не «Куросиво».
      – Да уж, хоромы не царские... – проворчал Мазур. – Другими словами, мелочь пузатая – как с самого начала и было ясно по его потасканному «мерсу», еще помнящему перестройку и ускорение... И этот хозяин пельменной вздумал на нас наезжать? На нас, друг мой юный? Конечно, по внешности судить нельзя. У Патрикеича в досье есть один взаправдашний долларовый миллионер, так он исключительно на облезлой «девятке» ездит... – Он с сомнением покачал головой. – Нет, ни за что не поверю, что этот Муслим – подпольный олигарх или что-то близкое. Ты ж его видел, Вадик, – ушибленная жизнью мелочь пузатая...
      – Вот именно, – сказал Атаман. – Однако, шеф, как жизненный опыт показывает, от таких пескариков частенько и получаются дешевые подлянки вроде сегодняшней. Сам мелкий, и пакости у него мелкие.
      – Согласен, – сказал Мазур. – Однако есть существенная деталь... Он же, сучий потрох, не н а п р а с л и н у возвел. А говорил, получилось, нечто, имеющее отношение к истине. Пистолетик-то обнаружился. И баночка с чем-то вроде кокаина...
      Атаман, поерзав, осторожно осведомился:
      – Шеф, простите на дурном слове... Но не могло ли случиться так, что...
      – Не верю, – сказал Мазур. – Категорически не верю. Как мужик мужику признаюсь: законная моя половинка по причине молодости, ветрености и некоторой избалованности порой себя ведет совершенно по-дурацки... Но все это и для нее – перебор. Огнестрельное оружие с ней категорически не вяжется. И наркота тоже. Я не сквозь розовые очки смотрю – просто-напросто знаю свою легкомысленную женушку, смею думать... Чего я за ней никогда не замечал, так это – наркоты. А опыт у меня в этом отношении богатый. Я, знаешь ли, в молодые годы имевших дело с наркотой повидал достаточно. Не здесь, конечно, на других параллелях с меридианами...
      – Значит, подбросили?
      – Давай-ка пока что из этого исходить, – сказал Мазур, – согласно презумпции невиновности. В казино она торчала часа два с половиной. Машин там, на стоянке, бывает куча, и особо бдительного присмотра за ними нет – так, болтается какой-то стручок, весь красивыми эмблемами облепленный. За два с половиной часа толковый человек – или пара-тройка толковых – может в машину дюжину гранатометов напихать и испариться незамеченным. Машина, конечно, была на сигналке, но толку-то? Мы с тобой любую сигнализацию в два счета заткнем и временно отключим. Не одни ж мы такие уникумы на этой прегрешной земле...
      – А мотив?
      – Вот то-то и оно, Вадик, – медленно сказал Мазур, – то-то и оно. Должен быть мотив, и должен быть человек, который озаботился не самым простым делом... И то, и другое для нас – совершеннейшая неизвестность. Если бы на нас обиделись люди с е р ь е з н ы е, науськанные кем-то из тех, кого мы убедили отдать должок, они б такого цирка не устраивали. Ведь не более чем цирк дешевый, откровенно говоря... – Он тихонько, смачно выругался сквозь зубы. – Пакостная ситуация. Жили-были, не тужили – и вдруг на горизонте обозначилось нечто непонятное, а значит особенно удручающее... А нам ведь вскорости еще одного клиента предстоит в р а з у м л я т ь. Черт знает что...
      – Ага, – нейтральным тоном поддакнул Атаман.
      – У тебя соображения есть?
      – Жду указаний, – сказал Атаман выжидательно. – Не по моим погонам соображения выдвигать.
      – Вечно за вас адмирал должен думать... – проворчал Мазур совершенно беззлобно. – Ладно. Соображения тут примитивнейшие – нужно, сдается мне, не откладывая, взять означенного Муслима за шкирку, вывезти в тихое местечко и душевно расспросить, кто его научил напраслину на приличных женщин возводить. А кроме этого... Ага, наконец-то!
      На крыльце показалась долгожданная парочка: Нина с Патрикеичем. Ветреная супружница, давным-давно протрезвевшая, вид имела унылый и жалкий, зато Патрикеич, наоборот, даже издали было видно, лучился самодовольством и уверенностью в себе. Сбежал по выщербленным бетонным ступенькам танцующей походочкой, галантно подал руку Нине, огляделся и бодро направился к Мазуровой «камри».
      Мазур проворно вылез, распахнул перед Ниной заднюю дверцу, сказал с неприкрытой насмешкой:
      – Прошу в лимузин, девушка, отдохните от житейских переживаний... Ну, что там?
      – Да ерунда, – сказал Патрикеич, улыбаясь во весь рот. – Даже подписки о невыезде не сунули. Могем-с кое-что, ежели в ударе...
      – Короче.
      – Короче, вопрос о возбуждении уголовного дела решаться, конечно, будет, – серьезно сказал Патрикеич. – Но, по моим наблюдениям, они сами особенных перспектив для себя не видят. Ни на стволике, ни на баночке с коксом отпечатки пальцев Нины Владимировны, – он значительно поднял палец, – не наличествуют. А это позволяет хваткому адвокату, – он ткнул себя пальцем в грудь, – смотреть соколом и уверенно сыпать статьями и параграфами. В организме, кстати, следов наркотика тоже не обнаружено. Алкоголь, конечно, обнаружился. Так что вождение в нетрезвом виде – факт непреложный и соответствующим образом зафиксированный. Но это уже не их забота, – он кивнул на ярко освещенное крыльцо, – это по другому ведомству, с которым мы все уладим в два прихлопа, три притопа... В общем, ничего серьезного, босс. Какая-то легкая нервотрепка еще будет иметь место, но – не более того... Не грузитесь, все обошлось. Я думал поначалу, что-то пожутчее...
      – Ладно, – сказал Мазур. – Благодарю за службу. Будь с утречка в пределах досягаемости...
      – А где ж я обычно бываю?
      – Ладно, – повторил Мазур. – Сказал же, хвалю.
      Патрикеич понизил голос, машинально оглянулся на ярко освещенную вывеску милицейского здания:
      – А как насчет известного предприятия? Мы ж людям точные сроки назначили...
      – Назначили – выполним, – сказал Мазур так же тихо. – Не отменять же серьезное дело из-за дурацких сюрпризов, нам нужно репутацию зарабатывать, слово держать... Так и скажи, если начнут беспокоиться. Пока.
      Он отвернулся, сел за руль, не глядя на Атамана, распорядился негромко:
      – В общем, завтра же, как только позволит время, навестим клеветника, так что предупреди ребят...
      – Понял, – сказал Атаман и полез из машины.
      Когда он захлопнул за собой дверцу, Мазур включил мотор.
      – Кирилл... – жалобным голосом пролепетала Нина с заднего сиденья.
      – Молчать, – сказал Мазур. – Дома поговорим...
      Он и в самом деле старательно молчал до самого дома, а чтобы исключить всякие разговоры, гнал машину по ночным улицам, словно на Формулу-1 торопился – как бы без него не начали. Но, разумеется, обошлось без инцидентов – не те люди его учили старательно водить почти все, что движется на воде, в небесах и на море... Во время лихой гонки Нина, понятное дело, молчала, опасаясь язык прикусить на вираже...
      Вошли в квартиру. Он опять-таки не удостоил жену и взглядом, первым делом прошел к телефону и просмотрел звонки. Сказал громко:
      – Интересно...
      – Что такое? – откликнулась Нина достаточно нейтральным голосом.
      – Самарин названивал, – сказал Мазур. – Шесть раз. Сие неспроста.
      – Это который Лаврик?
      – Кому Лаврик, а кому и убеленный сединами адмирал... – проворчал Мазур. – Клички имеют хождение исключительно в кругу...
      В этот момент телефон вновь разразился нежной трелью, позаимствованной у кого-то из классиков. Поперхнувшись на полуслове, Мазур снял трубку и, не дожидаясь реакции собеседника, сказал:
      – Здорово, Лаврик.
      – Кому Лаврик, а кому и убеленный сединами адмирал, – чуть сварливо откликнулся Лаврик.
      Совпадение фраз было столь мистическим, что Мазур примолк. Лаврик продолжал еще сварливее:
      – Ты где болтаешься?
      – Да так, – сказал Мазур. – Личное время, гвардия отдыхает... Ты где?
      – В Москве я, в Москве. Надо увидеться и перемолвиться.
      – Сейчас?
      – Ну, не настолько все срочно... Завтра, во второй половине дня я тебе отзвоню. Идет?
      – Идет, – сказал Мазур. – Стряслось что?
      – У меня-то ничего...
      – А у кого и что? – насторожился Мазур.
      – Да ни у кого и ничего. Так, фигура речи... Ладно. Я завтра звякну, и определимся. Бывай.
      Запищали гудки. Брякнув трубку на рычажок, Мазур покрутил головой:
      – Странно...
      – Что именно?
      – Держится он как-то странно. А это мне не нравится. Уж я-то его сто лет знаю.
      – А он, собственно, кто?
      Не поворачиваясь к ней, Мазур сказал тихо, задумчиво:
      – Самый опасный человек из всех, кого я знал. А знал я опасных предостаточно... – услышав тонкое стеклянное звяканье, он резко обернулся: – Эй! Эт-то что?
      – Да ничего особенного, – сказала Нина, усаживаясь в кресло с полным бокалом вина. – Я ж не за рулем вроде бы? Чуточку нервы успокоить, и все...
      Нависнув над ней, Мазур сказал мечтательно:
      – Ох, я б тебе нервы успокоил...
      – Бить будешь? – осведомилась Нина, глядя снизу вверх без особого страха.
      – Размечталась... – сказал Мазур сердито. – Нет у меня привычки бить женщин. Убивать приходилось, что было, то было. А вот бить не приучен...
      – Повезло мне, – сказала Нина, осушив бокал наполовину.
      – Несказанно повезло, – сказал Мазур серьезно, допить бокал не воспрепятствовал, но бутылку отставил подальше. – Другой бы на моем месте тебя отправил на поиски пятого угла... Знаешь, что меня больше всего убивает? Отнюдь не сегодняшний инцидент. По большому счету, пустяки. Даже если менты и начнут предпринимать... телодвижения, нажму на нужные кнопочки и все быстренько заглушим, не вопрос... Меня другое удручает. Ты не ухмыляйся, я серьезно говорю. А удручает меня то, что все происшедшее носит черты самого дурного штампа. Молодая и очаровательная супруга серьезного человека от безделья дурью мается, от скуки на стену лезет, к рулетке липнет, за руль садится поддавшей, машины бьет, в истории влипает... – Он склонился над молодой женой, отнюдь не шутейно взял за подбородок и вздернул голову вверх. – Надеюсь, кроме э т о г о, у тебя за душой ничего нет?
      – Да ничего такого, что за глупости! Пусти, больно!
      Мазур разжал пальцы. Прошелся по комнате, кривя губы и морща лоб. Сказал с расстановкой:
      – Я вовсе не собираюсь тебя воспитывать. Хотя бы потому, что с е й ч а с ты к полноценному воспитанию не готова – переживания, перипетии, легкий похмельный синдром... Я тебе просто-напросто говорю серьезно: уймись... Чуточку вразнос пошла, а это сплошь и рядом чревато...
      – А я-то при чем? – спросила Нина, не отводя глаз.
      Мазур даже остановился, сбившись с ритма:
      – То есть?
      – Всю эту ерунду, пистолетик и кокаин, мне определенно подкинули, так?
      – Ну.
      – Баранки гну! Это ж не м н е подкинули, Кирилл! Это т е б е подкинули. Скажешь, нет? Я ведь не просто по пьянке с «мерсом» столкнулась – какая там пьянка, выпила парочку бокалов... Этот тип наверняка во всем этом участвовал, знал заранее, он сам в меня воткнулся, чтобы получился инцидент, шум, гам... Он-то о пистолете обязан был знать заранее... Логично?
      – Логично, – вынужден был признать Мазур.
      – Вот видишь. В чем в чем, а уж в сегодняшнем инциденте я нисколечко не виновата. Будь я трезвой, как стеклышко, он все равно стал бы милиции кричать про пистолет и угрозы...
      – Умненькая ты у меня девочка.
      – А ты сомневался? – Нина прищурилась не без торжества. – Не нужно быть семи пядей во лбу... Это тебя через меня кто-то достать пытается, тут и гадать нечего. А потому... Я, со своей стороны, товарищескую критику учту и постараюсь исправиться, честно... Но вот за сегодняшнее ты меня не песочь. Я тут ни при чем. Вообще, нужно какие-то меры принять... Кто-то на тебя заимел зуб, может быть, он не остановится...
      Мазур присел на широкий подлокотник кресла, взъерошил ей волосы и сказал насколько мог убедительнее:
      – А вот э т и м заморачиваться не стоит. Кто это все затеял, я обязательно узнаю, и в самом скором времени, и тогда кому-то мало не покажется... Что смотришь испуганно? Брось, ничегошеньки с тобой не случится... – Он жестко усмехнулся. – По одной простой причине: будь этот некто в силах, что-нибудь п а р ш и в о е давно бы случилось. А это, по предварительным прикидкам, не более чем мелкий пакостник. На что-то серьезное у него нет ни сил, ни возможностей. Успокойся. В крайнем случае мы к тебе хватких мальчиков приставим... Гляди веселей.
      – Но ты согласен, что я не виновата?
      – Согласен, – сказал Мазур со вздохом.
      – Надо ж было тебе со всем этим связаться...
      – А ты что, намерена мораль читать? – с интересом спросил Мазур. – Без «всего этого» мы бы, милая, так и вели скучную жизнь классических бюджетников...
      – Да нет, какая мораль... – сказала Нина. – Все правильно – какое время на дворе, таков и приработок, с волками жить... и так далее. Я – женщина современная, Кирилл. Прекрасно понимаю всю сложность текущего момента и никакой морали читать не собираюсь, не такая я дура. Просто... Мне что-то страшновато стало. Я думать не думала, что может когда-нибудь получиться такой вот р и к о ш е т...
      – Сказал же, не заморачивайся, – сердито бросил Мазур. – Все будет в порядке. Завтра же разберемся, кому понадобилось мелкие пакости устраивать и зачем...
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4