1

Мать никогда не приходила вовремя. Точнее, она приходила тогда, когда Донате становилось скучно. Слоняясь из угла в угол, от маленького окна до потрескавшейся от старости печки, она не знала, чем себя занять. Оказавшись во время такого перехода у двери, она не удержалась, и несмотря на запрет, открыла ее. Дальше – больше. Если уж ты решилась нарушить один запрет – за вторым дело не станет.

Лучи восходящего Гелиона, пробивавшиеся сквозь плотно сплетенные ветви деревьев, играли с Донатой в прятки. Легко сбежав по ступеням грубо сколоченного крыльца, она оглянулась: старую ветхую избушку надежно скрывали тени густых елей.

Рассвет пел голосами сотен проснувшихся птиц, и отзывался эхом близкой реки. Вдохнув полной грудью, Доната подтянулась и ухватилась за толстую кленовую ветку, отполированную ее же многочисленными прикосновениями. Мать будет сердиться – мелькнула мысль и пропала, не испортив настроения. Доната залезла с ногами на следующую, на этот раз давно обломанную ветку. Подумать только, каких-нибудь три года назад скольких усилий стоило забраться на нее!

Доната еще помнила, как срывая ногти, царапая кожу об острые сучья, она падала с дерева, судорожно цепляясь за крепкие с виду, но такие обманчивые ветви. Мать ругалась, терпеливо обмазывая растертой в порошок и смоченной в воде толокушкой мелкие порезы и один глубокий – на спине. В ответ на жалобы Донаты мать недобро щурила желтые, с вертикальными зрачками, глаза.

– Еще чуть, – сквозь зубы цедила она, – и напоролась бы на острый сук, тогда не пришлось бы морщиться от боли. Лежала бы себе тихо в земле, придавленная сверху могильным камнем.

Стараясь производить меньше шуму – у матери тонкий слух – Доната перебиралась с ветки на ветку. Она пользовалась давно проторенной «дорожкой». Узкая полоска свиной – хорошей выделки – кожи, обернутая между ног и скрепленная застежкой у талии, не стесняла движений. Заметив ее полуголой, мать, безусловно, отругает. Пойди, объясни еще, что рубаха, какой бы тесной она ни была, имеет плохую привычку путаться в ветвях. Самой же не понравится, если она снова шлепнется на землю!

Выпрямившись во весь рост на толстой ветке, Доната пригляделась: тут нужно быть осторожной. Соседнюю ветку облюбовала жирная лесная змея. Охотиться она, скорее всего, не решится – рассвет не ее время, но след, который оставляла на ветке склизкая чешуя, был опасней самой змеи. Соскользнет рука, а внизу, насколько хватает глаз не ветви – веточки. Ухватишь за такую – вся надежда в руке и останется. А до земли далеко.

Змеи не было. С силой оттолкнувшись от ветви – вот он, кратковременный миг полета! – Доната легко схватилась за следующую. Раскачавшись вперед-назад, она подтянулась и лихо оседлала искривленный кленовый сук. Глубокие, с ладонь глубиной трещины манили: там могли прятаться сладкие грибные шарики. А могли и не прятаться. Вместо них можно было получить болезненный укус лесного клопа – охочего до человеческой крови.

Из дупла напротив высунула любопытную морду белка. Старая знакомая настороженно принюхалась. Доната хотела было показать ей язык, но вовремя одумалась. Непонятно в силу каких причин, но белка в ответ на фривольный жест могла поднять шум. А так некоторое время она сидела неподвижно, потом подобралась ближе к Донате, вскочила на колени, ткнулась лапами в плечо – нет ли подачки? – и мгновенье спустя была такова.

Тут бы Донате, вдоволь насмотревшейся на рассвет, и повернуть назад, к дому. Вдруг оглушительно заверещали сороки, а где-то у реки не то всхлипнула, не то захрипела полевая лиса. И любопытство уже нашептывало на ухо: вполне могло так случиться, что одинокий всадник заблудился и выехал к пустынному речному берегу. Или охотники из недалекой деревни остановились там на ночлег. Или…

Но все эти мысли уже на бегу, вернее, на лету. Еще прыжок, еще. Пальцы внезапно соскользнули с казавшейся надежной ветки и только глубокая трещина, змеившаяся по стволу, позволила ухватиться за опору. Доната подтянулась и села верхом на предательски треснувшую ветку.

У самого речного берега Доната спустилась на землю. Здесь росли густые кусты, и осторожно раздвинув колючие стебли, можно было разглядеть то, что с высоты дерева и не увидишь.

– Пусти, сука…

Доната вздрогнула. Она ошиблась с самого начала: так лисица кричать не могла. Стебли дикой ивы мешали рассмотреть происходящее. Раздвинув колючие заросли, она буквально втянулась меж двух гибких ветвей.

На песчаной отмели боролись двое. Неподалеку валялся ненужный кинжал. Тем двоим, одержимым скверным желанием, когда из двух существ в живых должен остаться только один, оружие было без надобности.

Два посторонних, два чужих человека. Право, Донату совершенно не интересовали их мелочные обиды и способ, с помощью которого они выясняли отношения. Может, приди она пораньше, на ее долю досталось бы зрелище красочней пустой возни двух потных мужиков. Кто прав, кто виноват – не все ли равно?

Тот, кто лежал внизу, оказался молодым парнем. Длинные волосы закрывали пол-лица, при каждом резком движении били по плечам, смешивались с желтым речным песком, по цвету почти от него не отличаясь. Донате удалось разглядеть плотно сжатые зубы и длинную царапину на щеке.

Щекочущее, как кожный зуд, любопытство, заставило ее совершить невозможное. Изогнувшись как змея, она скользнула по песчаной отмели, свободной от растительности, к корням ивы, надежно спрятав гибкое тело за длинными, свисающими до самой воды ветвями.

Парочка, увлеченная борьбой, по-прежнему не замечала ее присутствия. Зато отсюда Донате отлично были видны подробности. Светловолосый парень сопротивлялся отчаянно. Его рубаха представляла собой испачканные в крови лохмотья. В прорехах виднелись глубокие порезы. Тот, кто был сверху, оказался сильнее. Светловолосый попытался перевернуть его на спину, но бестолковая возня ни к чему не привела. Парень всхлипнул от боли, и Доната в тон ему поморщилась: она отчетливо представила себе, каково это, когда в свежие раны попадает песок. По всей видимости, одна рука у него была сломана.

Парень извернулся, здоровой рукой пытаясь схватить нападавшего за горло. Ему это удалось. Некоторое время он ожесточенно сопел, все крепче сжимая руку. Отчаянная надежда сменилась стоном разочарования. Судя по всему, нападавшему хватка мешала – но и только.

Потому что нападавший и человеком-то не был.

Доната видела, как стремительно удлинившиеся, теперь желтые изогнутые когти впились в беззащитное горло. Как по дорожкам, оставленным когтями, тотчас зазмеились струйки крови. Парень захрипел и стал синеть. По искаженному от боли лицу пробежала судорога.

Еще миг, и все было бы кончено.

Если бы нападавший в смутно знакомом жесте не откинул голову, стряхивая со лба пряди черных, мокрых волос.

– Мама! – собственный пронзительный крик еще звучал в ушах, когда, царапая кожу об острые ивовые прутья, Доната кубарем выкатилась из убежища.

– Не надо, мама, – совсем тихо добавила она, наблюдая за тем, как мгновенно укоротились страшные когти, как исчезли из звериной пасти белые клыки, уже нацеленные на то, чтобы рвать беззащитную добычу.

Мать дрогнула. Но этого хватило парню, чтобы освободиться. Судорожно хватая ртом желанный воздух, он отполз в сторону. Зашипев от боли в сломанной руке, поднялся. Из порезов на шее струилась кровь, смешиваясь с той, что успела подсохнуть на груди. Бессмысленно таращась на невесть откуда появившееся спасенье в образе полуголой загорелой девчонки с копной нестриженых черных волос, он медленно попятился, еще не веря в то, что ему удастся уйти живым.

Мать стояла на четвереньках. Вода омывала босые ноги, сквозь прорехи на кожаных штанах добиралась до разгоряченного борьбой тела. Мать тяжело дышала.

– Уходи, – сдавленное горло вытолкнуло короткое слово.

Сначала Доната не отнесла это к себе. Но парень не заставил просить себя дважды. Неуклюже припадая на правую ногу, он вошел в воду, осторожно придерживая сломанную руку.

Хорошо, что река обмелела. Пожалуй, он сможет доплыть до противоположного берега.

– Уходи, – снова услышала Доната, и тогда до нее дошло, что эта… просьба, скорее относилась к ней, чем к парню. Для матери он не более, чем добыча. А кто же разговаривает с добычей?

2

– Столько лет… Столько лет, – мать сжала зубы и заставила себя замолчать.

Сдерживаемая ярость, наконец, вырвалась наружу и глиняный горшок, долгие годы служивший им верой и правдой, постигла печальная участь. Он со свистом пролетел через всю комнату, и только осколки брызнули с разные стороны.

Доната с уважением посмотрела на мать – вот это сила! Ей бы такую, но чего не дано, того не дано. По крайней мере, так объяснила ей мать. Давно, еще в то время, когда ничего желанней в мире не существовало, чем возможность так же легко оборачиваться Кошкой. Точить острые когти о дерево, а потом, грациозно изогнув спину, взбираться на неприступные деревья, рыжим ветром носиться по хрупким кронам и высокомерно оглядываться на тех, кто остался на земле.

Мать не считала нужным скрывать свои превращения. Может быть, она наслаждалась тем восторгом, что возникал у Донаты всякий раз, когда видела она это чудо. Быть одновременно и Кошкой и женщиной – это подарок, который следовало бережно принимать из рук скупердяйки-Судьбы. Сначала мать отмалчивалась в ответ на бесконечные приставания маленькой Донаты. Потом коротко бросала «скоро». А потом ответ на очередной вопрос «ну когда же, когда?» поверг Донату в состояние шока. Она никогда не станет Кошкой, потому что она человек. Только человек.

Доната кусала губы, держа в горле долгий мучительный стон.

– Когда-то лесных Кошек было много, больше, чем сейчас в лесу обычных, – мать не стала утешать ее. Просто положила ей руку на голову и сдержала легкий вздох. То ли разочарования, то ли сожаления о давно ушедших временах. – Лесной Дед заботился о нас. Не давал нас в обиду. Весь лес принадлежал нам… да и не только лес. Вот это «не только лес» и погубило Деда. Захотел старик многого, и получил… как положено. Отняли и то, что имел. Вот и бродит теперь в потерянном лесу неприкаянной тенью… Век Кошки недолог, тебе бы радоваться, что родилась человеком. Если встретишь когда Деда, привет передай от последней Кошки. Он знает меня… Рогнеда – имя мое.

С каждым разом превращения давались матери с большим трудом. И болью. Она стала прятаться в те мгновенья, когда природа брала свое. И не пыталась Доната подсмотреть, только получилось однажды случайно. Всеми силами сдерживая болезненный вой, мать каталась по земле, а кошачий хребет в человеческом теле разрывал ее пополам. Трещали кости, лопались кровеносные сосуды, но не получалось из скулящего от ужаса существа ни Кошки, ни женщины.

Прячась в густой листве, зажимая себе руками рот, Доната чувствовала: нельзя матери мешать беспомощным сочувствием, нужно дождаться конца. Любого конца. И она дождалась. Мать в последний раз выгнулась дугой. Волны судорог – от самой мощной до еле заметного содрогания оставили, наконец, измученное тело в покое. Только тогда Доната решилась и медленно подошла к матери. Огромные желтые глаза, еще затуманенные болью, смотрели в небо. Губы дрожали, а изо рта выглядывали сформировавшиеся клыки.

– Все, – прохрипела мать и протянула Донате руку. Под изогнутыми когтями выступила кровь. – Кончилось мое время…

Вот и сейчас изогнутые когти мало походили на человеческие. Желтые глаза ловили отсвет Гелиона, и в полутемной избе то и дело вспыхивали яркие огни.

– Поторапливайся, – мать бросила Донате заплечный мешок. – Быстрее пойдем, даст Свет, спасемся.

И сама торопливо набивала свой мешок: одежда, соль, лечебные травы, нож, крупа, огниво… Дорога долгая, а все равно – всю избу со скарбом с собой не унесешь.

– Столько лет, столько лет держалась, – мать не могла опомниться оттого, что случилось утром. – Не знаю, что на меня нашло. Словно демон какой на ухо нашептал. Смотрю, молоденький такой мальчик, беззащитный, а я с тех пор, как ты у меня появилась, на людей… Демон, тьфу, будь проклят…

Доната долго не могла взять в толк, зачем им нужно непременно бежать? Зачем перед долгой осенью бросать такую милую, такую родную избушку? Люди? Что могут сделать люди? Они мирно жили в деревне, а они тут, в лесу. И никто никому не мешал.

– Не знаешь ты людей, дочка, – мать ощерила белые клыки. – Добрые они до поры, пока их не трогаешь. А теперь жди: пойдут охотники с облавой, да с собаками. Поймают, церемониться не будут. Им без разницы: Кошки, демоны. Одинаково сожгут на костре. И меня, и тебя заодно. От греха подальше. Тем более, что виновата я… Столько лет, столько…

Мать коротко взвыла и тут же взяла себя в руки.

Уже на ходу, приспосабливаясь к новым ощущениям – мать заставила ее одеться, и кожаные штаны, в отличие от льняной рубахи неприятно сковывали движения, Доната слышала, как мать бормочет себе под нос: «молоденький совсем мальчик… проще убить его, глядишь, когда еще нашли бы… стара стала, стара».

Поначалу двигались скоро. Доната легко перебиралась через поваленные бурей деревья, помогая матери преодолевать очередное препятствие. Та злилась, но помощь принимала. Идти ей было тяжело. Только сейчас Доната обратила внимание, как внезапно постарела мать. Как выжелтилась сухая кожа, как заметна стала сеть глубоких морщин, что заботливо окружила огромные глаза, не оставив без внимания даже крохотный участок кожи. Время от времени мать открывала рот, кончиком языка ловя порывы прохладного освежающего ветра.

Лес постепенно менялся. Огромные ели с густым подлеском уступили место березам да кленам. Трава стала ниже, и вполне угадывалась земля в зарослях невысоких, покрытых крупными ягодами, кустов багрянника. Гелион следовал за ними по пятам, расцвечивая яркими красками сочные стебли травы, молодые, пробивающиеся к свету деревца. Деревья то и дело расступались, и Доната, не скрывая удовольствия, пересекала уютные поляны, где густым ковром стелились низкорослые кусты кукушкиных слезок.

Все происходящее казалось сном, который не портила даже парочка лесных шакалов, следовавших по пятам. Ближе к ночи они обнаглели, и матери пришлось угрожающе рыкнуть, чтобы заставить их отступить, трусливо поджав хвосты.

– Это отпугнет их ненадолго, – мать задыхалась от быстрой ходьбы.

Она остановилась и затравленно огляделась по сторонам, словно ожидая, что оставленная за много верст избушка вдруг чудесным образом окажется рядом. Но вокруг был тонкоствольный лес, настороженно прислушивающийся к ее словам.

– Нам бы до реки дойти, – снова заговорила мать, – что течет с гор. Там места безлюдные. Может, удастся спрятаться. Конечно, они выйдут на охоту с собаками. Да если бы только с собаками… Они наверняка обратятся к знахарке. Та пустит по нашему следу Лесника. Вот от кого не спрячешься. Не скроешься. Нам бы до реки дойти…

Доната не хотела лишний раз утруждать мать. Ее затрудненное, хриплое дыхание заставляло сердце сжиматься от жалости. Но все-таки не удержалась от вопроса.

– Кто такой Лесник, мама?

– Лесной дух, – мать опять огляделась по сторонам. – Не приведи Свет увидеть, не к ночи будет помянут… Нам бы до реки дойти…

– А… он?

– Там он не властен. Там с давних времен руины старинного города. Говорят, когда-то там жили колдуны. Да мне и говорить не надо, я сама знаю. Там столько всего намешано, не достанет нас Лесник, не к ночи будет помянут…

До Донаты с опозданием дошло, что мать смертельно устала, и использует свой монолог, как передышку. Но скоро у нее не осталось сил и на то, чтобы произносить слова. Губы ее шевелились, лихорадочно блестевшие глаза перебегали с лица Донаты на поваленное дерево, перегородившее поляну, и обратно.

– Мама, – тихо сказала Доната. – Мы должны отдохнуть. Скоро ночь. Я разведу огонь…

– Нет, – на последнем дыхании шепнула мать и тяжело опустилась в траву. – Нельзя. Воды. Я чую.

Она махнула рукой в сторону густого подлеска.

Ночь опустилась сразу. От роскошной поляны, от молодых деревьев, от цветов, что покрывали низкорослые кусты, осталось лишь воспоминание. Спустя некоторое время на небосклоне засияли первые звезды, и появилась благодушная Селия.

Вместе со звездами появились шакалы. Сколько их, Доната не смогла бы с уверенностью сказать: мать запретила разводить огонь.

– С шакалами я как-нибудь справлюсь. Если что – вон палка подходящая, бери ее, и бей по хребту со всей силы, как учила, – мать отпила из глиняной фляги воды, достала из котомки кусок хлеба, который пекла из размолотых в муку зерен дикой кукурузы. Она заметно бодрилась, но именно эта показная бодрость заставила Донату утвердиться в мысли, насколько матери тяжело, и долгожданный отдых не принес ей покоя. – Ты забыла дочка, я отлично вижу в темноте.

Доната в темноте мало что видела, но улыбку матери скорее почувствовала.

За ближайшим деревом надсадно тявкнул шакал. Почуяв опасность, мать напряглась. Доната уловила движение: мать ночной тенью метнулась туда, к поваленному дереву. Ветер прошелся по поляне, протяжно заскрипели деревья. Отчаянный вой острым ножом вспорол тишину.

Любопытная Селия поднялась над лесом. В тот же момент Доната услышала за спиной шорох. Она вскочила, сжимая в руках толстую сучковатую палку. И это спасло ей жизнь. Буквально в нескольких шагах перед собой она увидела два блеснувших в темноте глаза и тяжело, с замахом ударила палкой прямо по горящим глазам. Ненависть придала ей сил. Удар получился именно таким, на какой она рассчитывала. С противным хрустом, от которого у Донаты мороз прошел по коже, треснула лобная кость. Жалобный визг, сменившийся предсмертным хрипом, заглушил иные звуки.

Не зная, с какой стороны ожидать нападения, Доната озиралась по сторонам. В просветах между деревьями виднелось звездное небо. Кажется, наверное, но две звезды определенно больше других. Больше и ярче. И надвигаются так стремительно…

Точно. И, уже занося руку для удара, она поняла – с этим зверем справиться будет сложнее. Шакал на лету ухватился зубами за конец палки, будто собака, приученная к игре. На счастье, палка оказалась ему не по зубам. С громким щелчком пасть захлопнулась. Шакал не удержался на лапах, и его повело в сторону. Этого момента хватило, чтобы сбоку нанести ему удар куда придется. Пришлось по голове. Но силы не хватило, чтобы свалить зверя с ног. Он завалился набок и тут же вскочил. Доната подняла палку, намереваясь на этот раз ударить со всей силы, на которую была способна, справедливо рассчитав, что вряд ли шакал даст ей в следующий раз примериться точнее. Палка опустилась на шакалий хребет. Только чуть опоздала: не имея возможности добраться до ее горла, зверь сомкнул челюсти на ее ноге. Вот тут на него и обрушился удар. Хребет прогнулся, как молодое деревце. Шакал разжал зубы. В предсмертной судороге он еще пытался достать ее снова, но Доната, войдя в настоящий раж, била и била его по спине, пока он не затих.

Когда с ним было покончено, она отскочила к ближайшему дереву и застыла, настороженно всматриваясь в темноту. Но красных глаз больше не было видно. От неизвестности сердце учащенно билось. После недавней победы хотелось наносить удары врагам, слышать предсмертный вой и драться, драться.

Совсем рядом, в темноте, недоступной свету Селии, шла настоящая борьба. Грозно рычала мать, визжали шакалы, с шумом ломались ветви деревьев. И снова выли шакалы.

Не имея возможности помочь матери, Доната, тяжело дыша, сжимала в руках тяжелую палку и ждала. Звуки борьбы отдалялись от поляны. Мать уводила опасность в лес, подальше от дочери. Как раньше уводила подальше от дома.

Доната коротко всхлипнула и прокусила губу до крови: всем сердцем она хотела быть рядом с матерью, но вдруг Селия закрылась облаком и стало так темно, что она, как ни старалась, не могла разглядеть и собственной руки, поднесенной к лицу.

Слава Свету, все закончилось быстрее, чем она ожидала. Пришедшая на смену шуму тишина неприятно действовала на обострившийся слух. Некоторое время Доната стояла, выискивая подвох в безмолвье леса, но было тихо.

– Мама, – тихо позвала она. Но тишина не делала поблажек.

Двигаясь по памяти, Доната нащупала котомку матери и выудила оттуда огниво и кресало. Пучок сухой травы занялся быстро, но также быстро и отгорел. Кратковременный свет выхватил из темноты окровавленный труп шакала с разбитым черепом, ближайшие кусты, еще один растерзанный труп с обломками костей, торчащими из грудины.

Следующий пучок травы, связанный крепко и на совесть, принес больше пользы. По крайней мере, Доната не наступила в лужу крови, натекшей из разорванного шакальего горла.

Мать лежала на боку, тяжело навалившись на поросший мхом пень. Донате стоило немалых усилий перевернуть ее на спину. Мать смотрела на нее широко открытыми глазами. В углах рта запеклась кровь. Кошачьи глаза ловили отблеск горящей травы. Расширившиеся до предела зрачки не дрогнули, и Донате стало страшно. Впервые после того, как они вышли из дома.

– Мама, – сухие губы шептали знакомое слово, но мать молчала. – Пожалуйста, мама… не оставляй меня… одну… пожалуйста, – совсем по-детски всхлипнула она. Вдруг показалось, что мать непременно очнется, стоит напомнить ей, как хорошо им было тогда, когда Доната была маленькой девочкой. – Мама… пожалуйста…

Доната осторожно взяла мать за руку, и в это время погас пучок травы.

И тогда мать заговорила.

– Поклянись мне, – хрипло сказала мать, а Доната не сдержала вздоха облегчения. Слава Свету, она жива! – Поклянись мне, что ты найдешь эту суку… твою мать… Я хочу твоими глазами посмотреть ей в глаза… Видеть ее…

– Мама, – Доната почувствовала, как дрогнула холодная рука матери. Она слушала, но не слышала ни единого слова, так велика была радость оттого, что мать заговорила.

– Не могу, как мать… пожелать тебе вечного счастья. Я не твоя мать. Поклянись… Шестнадцать лет… почти… нашла тебя в лесу… только рожденную. Не осуждай… меня, охотилась… Хотела сначала тебя, а потом эту суку…

Она закашлялась, и Доната с ужасом услышала, как в ее груди что-то гулко бухает.

– Ты совсем маленькая… беспомощная… Я не смогла. Ты стала для меня всем. Уходи теперь. Клянись, что найдешь эту суку… свою мать… что бросила тебя… на поживу зверью дикому… Твоими глазами хочу посмотреть.

Мать говорила все тише и тише. В паузах ее слов, повторяя про себя только что сказанное, до Донаты с великим трудом доходил смысл.

– Такая… беззащитная… Милосердней было… Убить, чем зверью на поживу… как она могла… как могла… сука… Клянись…

– Клянусь, мама, – вдруг сказала Доната, и сама испугалась звука собственного голоса. Но сказала, не отдавая отчета в своих словах. Сказала для того, чтобы мать успокоилась.

Здесь Донату и взяли охотники, посланные по следу из деревни. Прямо у свежей могилы с камнем у изголовья, на котором ножом был нацарапан косой крест. Мать должна быть успокоенной после смерти. Ей ни к чему неприкаянно бродить по земле, выискивая ту, кто бросил новорожденную дочь в лесу, на поживу дикому зверью.

Это долг дочери. Найти и воздать по заслугам.

3

– Кошачье отродье! – сухонькая старушка билась о прутья клетки. Худая рука со скрюченными пальцами тянулась вперед. Добраться, дотянуться до ненавистных черных волос и рвать, рвать, оставляя в сжатом кулаке клочья волос вместе с кожей!

Доната обессиленно закрыла усталые глаза и осталась сидеть там, где сидела. У противоположной стены клетки, пристроенной к бревенчатому сараю. От камней, которые швыряла в нее оголтелая орава детей, это не спасало. Но от протянутых в слепой ненависти рук сесть подальше – первое дело.

– Доченьку мою! – старуха, схватившись за прутья, с недюжинной силой сотрясала клетку. – Ты сожрала! Ты! Тварь! Доченьку… Прошлой весной похоронили. И кровь всю высосала до донышка! Привезли сюда, а она, кровиночка моя, высохшая вся, горлышко растерзано… И всю кровь… Кошачье отродье…

Злые слова перекатывались в голове, как прошлогодняя фасоль в сухом коробе. Так ли обстояло дело на самом деле, как говорила старуха, Доната не знала. Была ли мать виновна в тех грехах, что спешили ей приписать? Вряд ли. Не зря же всю дорогу повторяла с завидным упрямством «сколько лет держалась, а тут»…

Мало ли смертей в деревне случается? Кого русалка утащит, кого звери дикие загрызут, кого и вовсе Лесунья заприметит, да жизни лишит. Не говоря уж об Отверженных, не к ночи будут помянуты…

Мать лежала в земле, придавленная могильным камнем, и достать ее уже не могли, значит, за все смерти придется ответить ей, Донате. Спасибо хоть, могилу не стали тревожить. Знают: потревожь душу, будет потом не упокоенная по земле бродить, сколько бед принесет. С такой не каждая знахарка справится.

Видела Доната и местную знахарку. Маленькую старуху с закрытыми бельмами глазами за руки подвели к клетке двое мужиков.

– Посмотри, Наина, что за тварь мы поймали, – пробасил высокий бородатый мужик, а посмотрел на Донату. И столько кровожадного ожидания скорой расправы было в том взгляде, что Доната, непривычная еще, дрогнула и отшатнулась.

– Рада бы посмотреть, Мокий, да не дал Отец света видеть, – ворчливо заскрипела старуха и повела крючковатым носом.

– Прости, Наина, – с готовностью извинился Мокий. – Сказал не то. Тебе решать, кошачье отродье мы поймали, или другое что.

Старуха молча стояла перед клеткой. Белые глаза щурились. Издалека могло показаться, что она действительно высматривает что-то на лице Донаты. Сизый нос с кровеносными сосудами задвигался из стороны в сторону. Она долго молчала.

Мокий переминался с ноги на ногу, безуспешно ожидая ответа. Грудь, густо поросшая шерстью, виднелась в отворотах не по-деревенски яркой рубахи. Устал ждать не только он. Порывисто вздохнула и Доната, ожидая решения собственной участи. Хотя, собственно говоря, что она хотела услышать? Конец один. Сейчас ее сожгут, или через месяц, на Праздник Урожая. Прямо на следующий день, День Раскаяния. Когда каждый должен повиниться перед Отцом во всех грехах, совершенных за год. Вот и попросит деревня прощения, возложив для верности на алтарь ее сожженные косточки…

Еще и приговаривать будут: если солгали мы тебе, Отец, в раскаянии своем, поступай с нами так, как мы поступаем с врагом своим.

Старуха молчала.

Доната перевела взгляд на второго мужика, приведшего знахарку. Жилистый, нелепый, как колодезный журавль, он стоял поодаль. Поймав его взгляд, Доната невольно провела рукой по шее. Тот заметил, и злорадная ухмылка искривила тонкие губы.

Мужика звали Вукол. Это он первым вышел на поляну, где перед могилой матери сидела на коленях Доната. Она услышала лай собак гораздо раньше, чем когда, удерживая рвавшихся с поводков псов они – торжествующие, не считавшие нужным сдерживать злобу – появились в поле ее зрения. Доната не двинулась с места. Сидела, глядя прямо перед собой, и такая тоска царила на сердце, что не смогли ее вывести из состояния полной отрешенности ни рычание собак, ни скалящиеся в радостных ухмылках лица охотников, ни даже пощечина вот этого самого Вукола, что откинула голову назад.

Она, наверное, должна быть благодарной им за то, что не убили сразу. Надели на шею железный обруч, звонко щелкнувший потайным замком – это его невольно искала ее рука, привыкшая за три дня пути поправлять клятый ошейник, и на цепи, торжественно как одержимую демоном, ввели в деревню. Она должна им сказать спасибо, что вместо камней на нее обрушился град ругательств и плевков.

– Оставьте нас, – скрипнула старуха, и Доната вздрогнула. Так порой дома скрипела несмазанная дверь, а маленькая Доната, устав от одиночества, пыталась распознать в скрипе звуки человеческой речи.

Мужики не заставили просить себя дважды. Благоразумно отступив подальше, они застыли, недружелюбно поглядывая в сторону клетки. Словно Доната могла раздвинуть железные прутья и причинить вред их драгоценной знахарке.

– Да, девка, напутано у тебя. Сразу не разберешь, – старуха задумчиво покачала головой, но ответных слов не ждала. – То, что ты не Кошачье отродье, ясно это. Не пойму, зачем Рогнеда держала тебя у себя… На черный день, что ли?

Донату передернуло от злой шутки. И оттого, что злые слова соседствовали с именем матери.

– Что это еще? – старуха сморщилась, как печеное яблоко. Белые глаза закрылись под тяжелыми, испещренными морщинами веками. – Ты не Кошка… нет, не Кошка. Ты – хуже. Это ж надо, кого на старости лет увидеть довелось… Ладно, – она махнула сухой рукой, – конец един. Сожгут тебя, девка, на второй день после Праздника Урожая. И нам – прощенье, и тебе – избавленье от мук грядущих. Лучше тебе, если грехи и есть – покаяться перед смертью. Родственников у тебя здесь нет, – она вдруг хитро улыбнулась, и Донату бросило в дрожь. – Вот и проклянешь кого, а все одно – не подействует.

– Что, Наина, – невыдержал Вукол, – отродье она?

– Отродье, – кивнула старуха, и уже поворачиваясь, тихо добавила, чтобы слышала только Доната. – Отродье, только не кошачье. Вот как…

Тут только почувствовала Доната, как сильно болит нога, за которую укусил шакал. Пока ее на ошейнике тащили через лес, ей было не до боли. Боль гнездилась в душе, и при любом движении напоминала о себе острым уколом в сердце. Да таким, что перехватывало дыханье и темнело в глазах. Больше Доната не чувствовала ничего. Даже леса. Без матери лес умер.

Только ночью, когда ее оставили одну, подвинув между железными прутьями плошку с водой, как собаке, Доната осмотрела рану. Всю дорогу она чувствовала, как рана то затягивалась, то снова начинала сочиться кровью. Невысокие кожаные сапоги оказались пропитаны едва ли не насквозь. Но когда Доната омыла рану, то с удивленьем поняла: не так она страшна, как представлялась. Зверь наверняка вырвал бы здоровый шмат мяса, если бы не вовремя нанесенный удар. А так – только прокушенная кожа.

И это была единственная радость за весь месяц, оставшийся до мучительной смерти на костре.

Раннее утро Праздника Урожая дышало тревогой.

Перед рассветом Доната очнулась. Холодная волна окатила измученное сердце. Слово «завтра» крепкой веревкой перехватило горло, да так, что пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться.

Мимо пробежал мальчишка, придерживая на ходу помочи от штанов. Рыжие кудри притягивали лучи восходящего Гелиона. Доната долго смотрела ему вслед. Вот для него, босоногого пацана, и цену жизни толком не осознающего, есть слово «послезавтра». Для него есть. А для нее нет.

Послезавтра есть для стайки разодетых по случаю праздника девиц. Суетливых, крикливых и не обращающих внимания ни на кого, кроме парней. Румяные, остроглазые, в расстегнутых на плечах цветастых косоворотках, те степенно шествовали по деревенской улице. Спасибо еще: не запустил никто напоследок увесистым камнем в ее клетку. Эти парни бывали особенно меткими, и только хорошая реакция спасала Донату от жестокого удара. И вдруг ей остро, до боли, захотелось, чтобы кто-нибудь из них бросил в нее камнем. Окажись удар смертельным, и смерть бы кусала локти, не досчитавшись целого дня в череде томительных, пропитанных страхом суток.

Послезавтра есть даже для старухи, что проходя мимо, по привычке погрозила кулаком в сторону клетки. Старуху поддерживала под локоток девица, рыскавшая по сторонам колючим взглядом. Старуха ругалась, а девица торопливо шептала ей что-то на ухо. Видимо, успокаивала, что завтра она вдоволь насладится видом мучений кошачьего отродья.

Что-что, но к старикам в деревне относились с таким почтением, что Донате, наблюдавшей со стороны, порой становилось не по себе. Однажды она стала свидетельницей того, как пожилая женщина со всего маху била палкой по склоненной спине парня. Добро бы за дело, а так – за мелкую провинность. Угораздило же того споткнуться и рассыпать корзину спелых яблок. Парень терпеливо сносил удары, не говоря ни слова, и улыбался, улыбался…

Доната, сидя на корточках, обняла колени руками. Свет, Свет, о чем она думает на пороге небытия? Ей бы о собственной участи подумать, а ее воротит от чужого подобострастия перед стариками. Кем еще станет после смерти – а ну как Марой-морочницей, будет жизнь высасывать из людей. Наплачутся тогда в деревне. Наплачутся, да поздно будет.

День обещал быть жарким. Доната в томительном ожидании облизнула сухие губы. Она забыла, пила ли в последнее время. Такие мелочи, как голод и жажда, давно перестали ее беспокоить.

Праздничная суета началась ближе к полудню. На Донату не обращали внимания впервые с того памятного дня, как посадили в клетку. Только Вукол колодезным журавлем постоял у клетки, сверля ее недобрым взглядом. Вид он имел такой, словно мало ему было, что ее только сожгут на костре. Дай ему волю, он бы и кожу с нее живой сорвал, чтоб дольше мучилась. Да девица нарядная зачем-то, воровато озираясь – стеснялась что ли? – запустила в клетку яблоком. Большим, с румяным боком. Не гнилым еще…

Дальше был длинный безоблачный день, жаркое марево, дрожащее у дороги, топот сотен ног, обутых в праздничные сапоги, визг, крики. А ближе к вечеру хор нестройных голосов, шум далекой гулянки, девичьи мольбы прямо за сараем, звуки то затихающей, то разгорающейся пьяной свары, даже чудился плач и жалобный вой, как по покойнику… Потом все слилось в бесконечно долгий неумолчный гул.

Доната сидела у самых прутьев и провожала глазами последний в ее жизни закат. Белый диск Гелиона садился за лес. Но у самой кромки его поджидала череда жадных серых туч – предвестниц близкой грозы.

Потом пришла ночь, принесла с собой тишину, и как подачку швырнула призрачную свободу. Что ж… За неимением других подарков приходилось принимать. Только ночью Доната могла позволить себе дышать полной грудью. Только ночь освобождала от вязкой ненависти, что затягивала, как зыбучий песок. Далекие звезды, безмолвие, изредка нарушаемое ленивым лаем собак, да свежий ветер – единственная ласка за последнее время.

Судя по всему, собиралась гроза. Звезды постепенно скрывались за тучами. Порыв ветра зашелестел в кронах деревьев. Вполне возможно, что случится чудо, и весь завтрашний день будет лить дождь. Как же они будут жечь ее на костре? Под навесом, что ли?

Деревня крепко спала.

– Эй, ты, – голос раздался так близко, что Доната вздрогнула всем телом, а уж, казалось бы, ко всему привыкла.

У прутьев, в углу, там, где смыкалась клетка с сараем, стоял человек. Лицо его скрывал капюшон. Доната обрадовалась, решив, что ее лишают самого мучительного: ожидания. Уж лучше смерть от ножа, чем на костре, в дыму, глядя на то, как жадные языки пламени добираются до беззащитной плоти.

– Эй, глухая, иди сюда, – снова позвал человек, и она подчинилась.

Гадая про себя, что за напасть ей грозит, и кто скрывается в темном провале капюшона, она подошла вплотную к тому месту, где стоял человек.

– Иди сюда, – и прутья, скрепленные навесным замком, разошлись в стороны. – На, – рука протянула ей ворох тряпья. – Пусть думают, ты еще здесь. Положи в угол.

Не задумываясь о том, что делает, Доната взяла груду тряпья и свалила в угол. Сойдет и так… Как можно заниматься всякой ерундой, когда клетка открыта?

– Вот дура, руку давай, – шепот раздался у самого уха. Доната ухватилась за протянутую руку. Тонкие пальцы дрогнули. – Полегче. За мной иди…

За ним идти не получилось. В кромешной темноте она натыкалась на все, на что можно было наткнуться. Доната вдруг представила, что кто-то нарочно расставил все это на пути, чтобы она, проблуждав по кругу с неведомым спасителем, вернулась назад, в клетку. Незнакомец терпел недолго. После очередного неудачного шага человек пребольно взял ее за локоть. Но идти стало легче. Отсчитывая шаг за шагом, Доната недоумевала: как он ухитряется видеть в темноте? Не иначе колдовство.

Некоторое время шли молча. Незнакомец убыстрил шаг, и ей пришлось сделать то же самое. Напряженно вслушиваясь в ночную тишину, Доната вдруг отчетливо поняла, что не слышит дыхания незнакомца, и мгновенный озноб пробрал ее тело до костей. Панически отшатнувшись в сторону, она ощутила на предплечье – даже сквозь рубаху – ледяное рукопожатие, в котором было мало человеческого, и испугалась еще больше.

– Тпру, – как лошади приказал незнакомец и, наконец, шумно вздохнул. – Осторожней не можешь?

Услышав его дыхание, Доната счастливо улыбнулась и успокоилась. Хотя бы не кровопивец, уже радость.

Сколько времени прошло, она не знала. Шаг за шагом, шаг за шагом в пустой темноте. Стало казаться, что они попросту топчутся на месте. Недалеко то время, когда наступит рассвет, и неприглядная истина предстанет во всей своей красе. Снова деревня, снова сарай, снова клетка. И костер.

Призрачная свобода обернулась усталостью, голодом и жаждой. И уже хотелось лишь одного, чтобы скорей все кончилось. Как угодно. Глаза неумолимо слипались. Да и с какой стати держать их открытыми, если все равно не видно ни зги? Сделав это открытие, Доната действительно закрыла глаза.

– Дура, – цепкие руки подхватили и удержали на ногах, а легкая пощечина привела в чувство. – Нашла, когда в обморок падать. Пришли уже, тут ступеньки, осторожно…

Под ногами, и правда, обнаружились ступени. Много ступеней, ведущих вниз.

– Подожди, я сейчас. Стой, не шевелись, а то башку расшибешь.

Она послушно остановилась, слушая, как незнакомец возится в темноте. Тут вспыхнула лучина, и Донате пришлось зажмуриться, привыкая к свету.

Они стояли в каменном склепе. Небольшом, всего несколько шагов в длину и столько же в ширину. Но посреди каменных выступов зияла черная пустота.

– Что это? – не удержалась Доната, хотя поклялась себе не задавать вопросов, пока не сможет обходиться без посторонней помощи.

– Колодец Наказания, – усмехнулся незнакомец. Доната по-прежнему не видела его лица, но услышала, как его рассмешил вопрос.

Так вот что они придумали! А она-то смеялась, слушая мать. Да и кто поверит в такое, что провинившегося человека на веревке – вон и железные кольца торчат, еще и покрыться ржавчиной не успели – опускали в колодец и оставляли на целую ночь! Если вина малая – утром доставали живого и невредимого… почти. Мать говорила «жив-то остался, а душа мертва». А если вина большая, то и костей на веревке не оставалось. Доната улыбалась, думая, что мать нарочно рассказывает ей страшную сказку. Вот Судьба-злодейка и наказание ей придумала, известно – над чем смеешься, на том и ошибешься. Сейчас этот незнакомец – она-то, дура, приняла его за спасителя! – столкнет ее туда, а там уже в непроглядной душной темноте и поджидает ее Ключник. Стоит и ключи свои, что любую душу открывают, перебирает. Только доставать ее оттуда, из колодца, никто не собирается, и предстоит ей, пока тело не околеет, у Ключника в прислужницах жить…

Так погоди же ты, неведомый «спаситель»! Смешно тебе? У тебя будет время всласть посмеяться! Доната насилу оторвала взгляд от зовущей пропасти. Одни мы с тобой, и неизвестно еще кто кого.

Она воровато огляделась по сторонам, и как бы невзначай назад. На лестнице было пусто. В кромешной тьме ей, конечно, далеко не убежать, а «спаситель», по всей видимости, совсем по-кошачьи видит.

В душе медленно закипала злость. Если не удастся ей столкнуть незнакомца в колодец, то, по крайней мере, с собой его прихватит. Чтоб не скучно было одной Ключнику прислуживать.

– Чего уставилась? – незнакомец стоял на самом краю пропасти. – Нам туда, – он лучиной повел в сторону колодца. – Там нас никто не найдет.

Что-то задело ее в его словах. И, уже делая незначительный шажок навстречу, уже проигрывая, как бы его толкнуть, чтобы не зацепил с собой, поняла. Он сказал «нас».

– Почему – нас? – тихо спросила она, тщетно пытаясь проникнуть взглядом в темноту надвинутого на лицо капюшона.

– Потому что я пойду с тобой, – словно того и ждал, быстро ответил незнакомец.

– Туда? – она посмотрела вниз, но свет лучины освещал только железный обод, проходящий по краю колодца.

– Туда, туда, – вздохнул он. – Долго стоять будешь?

– Ты что, убил кого-нибудь? – выдохнула она, пораженная страшной догадкой.

– Почему – убил?

– Тебе-то за что такое наказание?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду колодец, – терпеливо объяснила она, удивляясь его недогадливости.

– А, это… Я никого не убивал.

– За что же страдать будешь? Там же Ключник – ему без разницы…

– Нет там никакого Ключника, – твердо сказал он. – Так идешь?

– Куда?

– Очень смешно, – он вдруг разозлился. – Я посмеялся бы. В другое время.

Он занес ногу над пропастью и опустил вниз. От неожиданности Доната вздрогнула, но незнакомец остался стоять на каменном выступе.

– Здесь лестница. Правда, одно название, так, камни выпирают. Но по ним можно спуститься. Да не бойся ты, я недавно спускался.

Но чем дольше он говорил, тем яснее она понимала: ни за что она туда не пойдет.

– Ну? – он опустился в колодец по плечи и поднял лучину над головой. – Ты идешь?

Она мотнула головой из стороны в сторону.

– Как знаешь, – легко согласился он и исчез из виду, унося с собой свет.

Если бы он стал уговаривать, возможно, она на самом деле поднялась бы наверх и пошла прочь. Но та легкость, с которой он согласился, тут же заставила поменять решение. Особенно, когда она представила себе, как будет искать дорогу, и как легко ошибиться в полной темноте и оказаться рядом с деревней. Вот посмеются над ней, когда снова поймают!

Первый каменный выступ был еще виден. Срывая ногти, она судорожно цеплялась за трещины в сырой кладке колодца, готовая в любой момент скользнуть вниз.

– Осторожно, – долетело до нее снизу. – Оступишься – и поминай как звали. Здесь дна нет.

Она поверила сразу.

– Куда же мы идем? – хриплый голос потерялся в глубине пропасти, готовой принять новую жертву.

– Здесь боковой ход в подземелье. Туда и идем. Немного осталось.

С великой осторожностью переступая с очередного выступа на следующий, Доната думала только об одном: что делать, если ее схватит за горло Ключник своими мерзкими бесконечно длинными пальцами…

– Нравится? – спросил он.

– Нравится, – Доната глупо улыбалась, сидя на соломе, укрытой войлоком. Она выпила целый кувшин воды, заботливо предложенной незнакомцем. С одним беспокойством было покончено. От куска хлеба, протянутого ей, отказалась. Вода заполнила в желудке все пустоты, и для пищи там не осталось места.

Небольшую круглую пещеру хорошо освещал факел, предусмотрительно пристроенный незнакомцем в трещине каменной кладки. Рядом с подстилкой, на которой сидела Доната, лежали какие-то вещи, наполненный мешок, поодаль стояли у стены несколько кувшинов и глиняные фляги. Тут же лежали заготовленные факелы, и кресало с огнивом.

– Очень нравится, – еще раз подтвердила она.

Незнакомец довольно хмыкнул и снял капюшон.

Она узнала его по светлым вьющимся волосам, тотчас рассыпавшимся по плечам. И так же, как в тот раз, у реки, в первый миг приняла за девушку.

Он молчал, довольный произведенным эффектом. Она тоже. Оказывается, люди бывают даже красивыми, когда их лица не искажены ненавистью. Парня не портил свежий шрам, тонкой розовой полосой тянувшийся от левого виска вниз по щеке. Оказывается, у людей бывают открытые карие глаза, не прищуренные в ледяной злобе, и губы, которые не ухмыляются, а улыбаются. Так, что хочется улыбнуться в ответ.

– Рука зажила? – невпопад спросила она.

– Ага, – он тряхнул русыми кудрями, отгоняя неприятные воспоминания. – Звать-то тебя как?

– Меня – Доната. А тебя?

– Зови меня Ладимир, – сказал он, и почему-то отвел глаза в сторону. – Ну вот. Теперь мы квиты. Ты меня спасла, я – тебя.

– Спасибо. Только теперь мне кажется – это я тебе должна. Пошел против целой деревни… да и в колодец полез.

– Ага, – весело согласился он. Как будто лазать в колодец для него – сплошное удовольствие.

Она коротко вздохнула.

– Тебе, наверное, уходить надо, а то кто-нибудь хватится меня до времени – такое в деревне начнется…

– Ага, – снова согласился он.

– Ну что ж, – с расставанием лучше не тянуть. – Прощай. Зачтется тебе доброе дело. Спасибо еще раз.

– Пожалуйста. Только я никуда уходить не собираюсь.

– Как это? – она опешила. – Они же догадаются! Тебя будут искать… и меня.

– Будут. Но не найдут.

– Так, – до нее с трудом доходил смысл разговора. – Ты… значит, действительно, кого-то убил.

В ее понимании только этот страшный грех мог заставить человека добровольно пожертвовать родным домом, любовью матери, и обречь себя на скитания.

– Почему сразу – убил? – он недоуменно пожал плечами, и с лица медленно сошла улыбка. – У меня отец умер, – невпопад сказал он. – Вчера вечером.

Значит, не показался ей вечерний плач по покойнику.

– Сочувствую.

– И я тебе, – он посмотрел на нее странным тяжелым взглядом.

– Все равно, – она нахмурилась, – не понимаю: какая тут связь?

– Такая. Отец умер. Перед смертью Истину сказал… Мне, – тусклый безжизненный взгляд скользнул по лицу Донаты, как ножом оцарапал.

– И что?

– Перед смертью сказал Истину мне. Что тут непонятного?

– Все тут непонятное, – она начала медленно закипать. Не хочет говорить – никто его за язык не тянет, но зачем душу выматывать?

– Интересно тебе, что сказал… Всем интересно, – он передернул плечами и тихо заговорил. Больше для себя, чем для Донаты. – Мог ведь сказать что угодно: гору золота, новый дом, здоровья для матери, в конце концов… А он, – голос прервался. Парень молчал собираясь с силами. – Сказал: всю жизнь ходить тебе по дорогам, не зная покоя… Вот так. Легко, думаешь, смириться с Истиной? Я ведь как все хотел… Семью, детей… Как обухом по голове, – он прикусил нижнюю губу и стал совсем молодым: года на два ее старше, не больше.

Донате вдруг захотелось его поддержать.

– Плюнь, – веско сказала она. – Какое дело тебе до отца, раз он так с тобой обошелся. Живи, как знаешь. Может, невзлюбил тебя покойник, вот и пожелал злого. Его зло к нему же обернется, даром что после смерти. Мало ли какой старик на старости лет из ума выживет, сболтнет лишнего. Скажет: что б ты сдох. Старческий ум слаб – старик уже и сам не рад, а за себя не отвечает. Что же ты, пойдешь и сдохнешь?

– Ты что, с дерева свалилась? – по-простому предположил он.

– Почему сразу с дерева, – буркнула она, и тут же обдало ветром воспоминаний: стоит она на толстой ветке у самой кроны, а вдали встает роскошный огненно-оранжевый диск Гелиона.

Но тут Ладимир заговорил, и простое устройство знакомого мира перевернулось для Донаты с ног на голову.

4

Оставалось лишь недоумевать, почему мать ни разу не обмолвилась об истинном устройстве мира. Не знала? Нет, она не могла не знать. Она ведь так и сказала перед смертью: «Я не мать, чтобы пожелать тебе вечного счастья». И Доната нисколько не сомневалась, что будь она ее настоящей матерью, непременно пожелала бы счастья. Она – Кошка, а не какой-нибудь человек, который перед смертью собственному сыну желает «не знать покоя».

Теперь становилось понятным и отношение к старикам, и злорадные слова знахарки Наины «захочешь проклятье наслать перед смертью, и ничего у тебя не получится – родственников нет».

Многое становилось понятным. Одновременно простым, сложным и… страшным.

Последнее слово умирающего, адресованное близкому родственнику, становилось Истиной. Становилось его судьбой, его счастьем или проклятьем. Далеко не каждому случалось изречь Истину. Иные умирали молча, иные болтали неумолчно, но перед смертью на них так и не сходило Озарение, позволяющее изречь Истину.

Бабушку Ладимира считали склочной старухой. Перед смертью за ней бегала вся семья, выполняя ни то что желание – любой каприз. Боялись, скажет такую Истину, что не поздоровится. Старуха болела долго, угрозами близкого проклятья измучила всех. Да во многих семьях так и бывает. Пугала сильно. Бывало, поймает маленькую сестренку Ладимира и шепчет ей на ухо: скажу Истину, так вовек замуж не выйдешь, старой девой останешься, будут от тебя мужики как от прокаженной шарахаться. Сестренка слезы сдерживает, а старуха смеется. Мать Ладимира только что ноги ей не мыла да воду не пила – за детей боялась. А перед смертью на старуху Озаренье нашло, и сказала она Истину матери Ладимира. «Жить тебе, Магда, долго, и ни разу болеть не будешь». Сказала и умерла. С тех пор мать Ладимира ни разу и не болела, избавилась и от тех хворей, что с юности мучили.

У соседей по-другому было. Девчонка у них, дочь Мокия, маленькая умирала. Ее в лесу Кошка задрала. А может, и не Кошка, раньше-то считалось, что обычные лесные кошки на нее напали. Девчонка мучилась сильно, и знахарка ее не спасла. Сохнуть стала, почернела вся. А ночью Озарение на нее нашло, и сказала Истину. А дело, надо сказать, летом было.

«Мама, – говорит, – порадуешься завтра, выйдешь во двор – а там снег».

Наутро деревня просыпается – кругом снег лежит, белый, пушистый. Радость была детворе. А мать ее говорит: привет вам от доченьки моей.

Вот и Наина. Никаких таких способностей, чтобы знахаркой быть, у нее не было. Сестра ее в тяжелых родах умирала. Ждали, про новорожденную Истину скажет, а она сестре говорит: будешь знахаркой великой, только ослепнешь навсегда. Наина, когда услышала, в голос выла. Зрение отдать за дар Тайный – еще поищи охотников.

А у Родимира, что через два дома живет, удивительное случилось. Брат у него был, только с ранних лет в семье не жил. Сорвался с места и уехал с торговым обозом в город. С тех пор ни слуху о нем, ни духу. Поговаривали, к разбойникам подался, но доподлинно никто сказать не мог. Много лет прошло, уже и Родимир стал забывать, что у него брат был. И вот, представь себе, просыпается он однажды, а на столе сундук кованный стоит, а в нем золотишка видимо-невидимо. Серьги женские, браслеты, кольца, словом, побрякушки разные. Хотел от деревни утаить, да баба у него болтливая, Пистемеей зовут. Проболталась. Наина говорит, если б вся кровь, что за то золото пролита, выступила бы на нем, так захлебнулся бы Родимир в избе своей.

Правда, не принесло то золото счастья. Повез его Родимир в город – кому понравится проклятое у себя держать? Повадятся покойники ходить, тут и всей деревне конец. Да у города его разбойники и порешили. А еще через год к Пистемее мужичок хлипкий приходил, да и шепнул украдкой, дескать, помер брат Родимира года два назад – с ножом под сердцем не больно-то поживешь. А награбленное пропало. Подельники рвали и метали, а толку-то?

А вот еще у Кристы, что у самой околицы жила, так с ней и вовсе страшная Истина приключилась…

Что там у Кристи приключилось, Доната не слышала. Все поплыло перед глазами, остался лишь запах свежескошенного сена под войлочной подстилкой, и тихий, баюкающий голос Ладимира.

Проснулась Доната, как от толчка, и успела испугаться. Было так темно, что в первый момент она не поняла, где находится. У долгожданной свободы был липкий запах подземелья, что холодным потом выступил на лице. Еще у нее были каменные стены, сочащиеся влагой, и низкий потолок. Но несмотря ни на что, это была свобода.

Доверчиво похлопав ресницами – мало ли что изменится, и облизнув сухие губы, она прислушалась. Где-то рядом должен находиться Ладимир. Она сдержала дыхание, но стояла оглушительная, давящая на уши тишина. Мысль о том, что рядом, у входа в пещеру, распахнула свою жадную пасть бездна, заставила Донату содрогнуться.

– Ладимир, – позвала она и поразилась, насколько жалко прозвучал ее голос.

А в ответ – тишина.

– Ладимир, – громче позвала она, еще надеясь, что он крепко спит.

Но пещера молчала, храня свои тайны. В том что их было много, Доната не сомневалась. В таком ужасном месте, пропитанном стонами, проклятьями, слезами, встретил страшную кончину не один человек. Эти стены слышали все: от бравады, за которой скрывался страх обреченного, до предсмертных хрипов. Может, до сих пор в глубине колодца бродят неприкаянные души, виновные в самом тяжком грехе – смертоубийстве. И тот душный, спертый воздух, которым она дышит, прежде вдыхали люди, объятые смертельным ужасом.

Просидев без движения некоторое время, Доната успокоилась. Она подумала о том, что будет делать, если Ладимир так и не объявится. Нужно осваиваться, искать факелы – благо она помнила, что лежат они недалеко, и выбираться. Дождаться ночи, и вперед. Достаточно переплыть реку, а там любимый лес скроет ее. На сей раз она как белка по деревьям поскачет. Пусть тогда это неведомый Лесник попробует ее найти. Это мать в последнее время не могла по деревьям прыгать, а ей что? Она молодая.

Мама… Доната глубоко вздохнула. Она помнит клятву. Месяц-два, страсти улягутся, и не в разрушенный город колдунов она пойдет скрываться мышкой в норке до конца своих дней, а пойдет на запад, в большой город, который называется Бритоль. Там Доната отыщет какого-нибудь колдуна, да не завалящего, а самого настоящего, который укажет, где найти… Пусть так и называется – Та Женщина. Самое подходящее название. Безликое и бесчувственное.

Памятуя о том, что легла слева от входа, Доната терпеливо пошарила руками по полу. Ага, вот и факелы. Где-то должно быть кресало с огнивом… Чудесно. Оставалось надеяться на то, что не отсырела пакля, пропитанная смолой.

Руки привычно справились со знакомой работой. Скоро вспыхнули первые икры и занялось робкое пламя. Привыкнув к свету, Доната подняла факел над головой и застыла от удивления. Там, где, как она помнила, должна быть стена, теперь ясно обозначился темный провал еще одного хода. Для верности Доната обернулась. Точно. Здесь тоже был ход, но он вел к колодцу. Она сделала несколько шагов и открылась страшная, нисколько не изменившаяся глубина колодца.

Доната вернулась в пещеру и долго вглядывалась в неизвестно откуда взявшийся ход.

Не может быть, чтобы она его не заметила. Или… может быть? Тогда понятно, куда делся Ладимир. Вот уж кто тут все ходы и выходы знает. Сколько раз нужно было сюда спуститься, чтобы заготовить столько кувшинов, факелов, да сена под войлочную подстилку натаскать!

Доната ожидала, что сырой воздух заставит ее вздрагивать от звука шагов, а вместо этого она не слышала даже собственного дыхания. Шумно выдохнув несколько раз, она была поражена, насколько бесплодной оказалась ее попытка. Тугой вязкий воздух неохотно пропускал ее вперед, чтобы тотчас сомкнуться за спиной. Факел добросовестно освещал близкие стены и низкий потолок. Каждый шаг давался Донате с трудом, и лишь вера в то, что в конце пути ждет Ладимир, с которым не так страшно будет выбираться из колодца, толкала ее вперед.

Сердце то и дело сбивалось с ритма и глухо бухало в груди. И уже раз десять хотела Доната повернуть назад, но юркое любопытство, хитрым зверьком затаившееся в душе, царапало острым коготком: что ждет ее там, в конце пути? Так осторожно и ненавязчиво царапало, отвергая всякие представления о возможной опасности, что Доната продолжала идти.

Стены, облицованные камнем, безусловно уложенным человеческими руками, пол с булыжниками, так плотно подогнанными друг к другу, что не оставляли ни малейшего зазора, влага, диковинной росой блестевшая в свете факела – все притягивало взгляд. Доната знала еще один такой мир – Лес. Но там было все давно изведано, все знакомо. А здесь…

Она повернула бы назад, встань перед выбором из двух разделившихся от основного туннелей, но путь был таким ровным и гладким, что не было препятствий к тому, чтобы не пройти его до конца. Спустя некоторое время стало заметно, как раздались вширь стены, а потолок постепенно поднялся выше.

По-прежнему царили покой и тишина. Ни тебе страшных зубастых крыс, о которых упоминала мать, рассказывая о подземных пещерах, ни тебе вертихвосток – крохотных зверьков, которые, нападая на человека, мгновенно вгрызаются под кожу, и чтобы их достать, приходится острым ножом резать собственное тело. Значит, вполне может оказаться, что и страшного Ключника, подбирающего ключи к человеческим душам, в природе не существует.

Как она догадалась, что стоит в величественном, путающем все представления о подземных пещерах зале, Доната не знала. Возможно, не будь этих неохватных колонн, представляющих собой каменные валуны, уложенные один на другой, словно огромная сороконожка растянулась до самого потолка – Доната прошла бы дальше. Но эти исполинские столбы… Открыв рот, она подняла голову, разыскивая потолок в непроглядной высоте, но света факела хватало лишь на то, чтобы выхватить из темноты малую часть одной колонны, и еще меньшую – следующей, и еще…

Выжженный неистовым огнем круг навеки повредил каменную кладку. Доната потрогала носком сапога выбоину, покрытую жирным слоем черного, растертого в пыль камня, но переступить черту не решилась. От очертания окружности к центру тянулись такие же выжженные полосы, но разглядеть рисунок целиком не представлялось возможным. Зато она хорошо видела, что там, где смыкались линии, виднелся каменный круглый выступ высотой в половину человеческого роста. По ободу, крепко вбитые в камень, торчали массивные железные кольца. Доната в волнении прошлась по кругу, по-прежнему не переступая черты. Ей вдруг почудилось: стоит сделать неосторожный шаг, и начнется древний магический ритуал, в котором ей может быть определена только одна роль – жертвы.

Долгое время она стояла, жадно разглядывая исполинские колонны, камни, покрытые пеплом, выступ, который про себя назвала плахой. Ей не дано узнать, чью бьющуюся в агонии плоть призваны были сдерживать железные кольца каменной плахи, для какого тайного обряда служили эти загадочные рисунки, полосы, выжженные на камнях, которые не под силу сотворить простому огню.

Вдруг погас факел. Пламя потянулось вверх, медленно, словно нехотя оторвалось от древка и исчезло, оставив после себя короткую вспышку, которая еще долго слепила глаза. Доната зажмурилась – с чего бы это огню понадобилось вести себя таким непривычным образом? А когда открыла глаза, холодный пот мгновенно выступил на коже.

Он стоял в десятке шагов. И был точно таким, каким она себе его представляла.

Белое лицо, единственная часть тела, свободная от темной хламиды, светилось в темноте, отчего создавалось впечатление, что оно парит в воздухе. Огромный покатый лоб перетекал в хрупкий нос с хищно вырезанными, трепещущими ноздрями. Круглые глаза без век смотрели прямо на Донату. Черные дыры глаз с красной окантовкой по краю подчеркивали ощущение того, что белое лицо – не более чем маска с прорезями для глаз, надетая на нечто отвратительное и бесформенное. И трещина безгубого рта – прореха в шитье нерадивой портнихи.

Откуда-то из щелей хламиды возникли руки, те самые, что порой являлись Донате в кошмарных снах. Руки с бесконечно длинными тонкими пальцами, как веревками перетянутые на стыке фаланг узлами суставов. Хрупкие, дрожащие, нервные, живущие отдельно от неподвижного тела, они перебирали связку ключей.

Дз-ы-ы-нь-нь-нь.

Звук был подобен удару колокола. Он заполнил все окружающее пространство. Изголодавшееся эхо вцепилось в него и поступило так, как поступают со злейшим врагом – разорвало на части.

Нь-дз-нь-дз…

Этот нескончаемый перебор едва не лишил Донату чувств.

Он стоял, не двигаясь. Лишь постоянно шевелились ломкие в суставах пальцы.

Вот он, миф, реально существующий на самом деле. Ключник.

Перехватив удобнее древко факела, она приготовилась сражаться. До конца. Пусть погибнет тело, но он не получит душу. Потому что тело без души еще может жить, но в мертвом теле не может быть души. Пусть сражение выйдет нелепым, смешным, пусть. Этот мерзкий тип не получит ее только потому, что у него столько ключей! Пусть смеется потом, вспоминая ее… Если есть уроду чем смеяться.

В насмешку над ее решительностью белая пелена на миг закрыла черные провалы глаз, и в руках Донаты дрогнуло древко. Не в силах сдержать острый приступ страха, она невольно сделала шаг назад.

– Ты, – словно посыпались с горы камни, увлекая за собой обвал. – Пришла. Сама.

Его рот не двигался. Голос шел откуда-то изнутри.

Это явилось последней каплей. Не выпуская из рук древка, бесполезного, но дающего надежду, Доната по памяти бросилась туда, откуда пришла. Такие дружелюбные прежде камни теперь норовили вывернуться острым углом и стать серьезным препятствием между ней – бегущей с грациозностью раненного зайца, и выходом. Перепрыгивая через невидимые в темноте выступы, она ни разу не обернулась. Ей было страшно убедиться, что ее старания не более, чем трепыхание бабочки в ладонях, и Ключник следует за ней по пятам.

Она остановилась, когда бежать стало некуда. Заметавшись у бесконечной стены в поисках хода, Доната тщетно пыталась с собой совладать. Да где же выход, Тьма его дери?!

Держась правой рукой за стену, она побежала вдоль. Рука везде натыкалась на каменную кладку. Быстрое движение разогнало кровь по жилам. Нет, страх никуда не делся, он был тут, в сердце, но справляться с ним стало легче.

Доната не знала, сколько кругов по залу она пробежала. Может, один, может десять, а может, и половины не было. После месяца голодовки тело начало уставать. Рука еще впивалась в щели между камнями, а ноги запинались. Пару раз споткнувшись, на третий не удержалась и кубарем покатилась по полу, обдирая руки об острые камни.

Короткий смешок – так трещат сухие ветки, если нажать посильнее, был ей наградой за все усилья. Он раздался у самого уха, когда Доната с трудом поднялась на ноги.

Ключник по-прежнему стоял в десятке шагов от нее. Расстояние между ними не уменьшилось, но и не увеличилось. Ничего похожего на юмор не светилось в его глазах. Напротив, там пульсировал черный дрожащий мрак.

– Ты. Пришла. Сама.

Доната прижалась к стене лопатками и, не отрываясь, смотрела на то, как приближается Ключник. Она отчетливо, как при свете дня, видела белое застывшее лицо, и безгубый рот в трещинах поперечных морщин. И складки хламиды, черной волной скатывающиеся с камня на камень.

Ключник остановился. Белая пелена снова закрыла черные дыры глаз, будто беспокоилась о сохранности того, что находилось внутри.

– Ты. Пришла. Сама. Я. Остался. Должен. Твоей. Матери. Иди.

Голос умолк. И к ней потянулись беспокойные, суставчатые пальцы.

Сердце Донаты, птицей трепетавшее в горле, вдруг сорвалось и ухнуло вниз, разом лишив ее последнего представления о том, что она еще жива…

Она очнулась на войлочной подстилке, лицом в соломе, но поняла это не сразу. Понадобилось время. Много времени.

Когда появился Ладимир, она сидела на соломенном ложе и качалась, обхватив себя руками.

– Уже проснулась? – удивился он.

– Пр-р-роснулась, – только и смогла вымолвить она.

5

– Так что там приключилось у Кристы? – Доната с удовольствием перепрыгнула через неширокий овраг. Если бы не кусок хлеба с теплым чаем, ставший поперек горла, дорога не причиняла бы ей никаких неудобств.

– У какой Кристы? – переспросил Ладимир. По легкости передвижения он не уступал ей. И к тому же, в последнее время резко прибавил темп.

– Ну, тогда, в пещере, ты не договорил…

– Я не договорил? Побойся Света, девушка, я все сказал. Только ты заснула – вот так и скажи.

– Ладно. Говорю. Оно и понятно: устала маленько, – она стрельнула глазами в его сторону. – В твоей деревне уж больно сытно кормили. Отъелась на дармовых харчах, вот в сон и потянуло.

– Это точно. Деревня у нас хлебосольная.

Лес мало чем напоминал тот, с детства знакомый. И деревья какие-то худосочные – нет в них величия. И подлесок хилый. И ягод меньше. И цветы мелковаты. Зато одна радость разом перечеркивала недовольство: сквозь листву пробивались лучи Гелиона. Световые пятна играли с Донатой в чехарду, и она не преминула наступать на них, когда была возможность.

Ладимир хорошо знал лес, и Доната доверилась ему. Да и грех было не поверить человеку, который вытащил тебя из такой передряги. Она объяснила, что ей нужно в Бритоль, и он с легкостью согласился дойти вместе до ближайшей развилки. Там он планировал ее оставить, поскольку внутри его все зудело. Сбывалась Истина, но тянула его в противоположную от Бритоля сторону.

– Так что там у Кристы? – напомнила Доната, когда Ладимир едва не споткнулся, тревожно оглядывая низкое небо.

– Любопытная ты. Об ужине пора подумать: четыре дня настоящей еды не было, да о ночлеге, а ее истории интересуют… Не нравятся мне тучи, что собираются…

– А чего тут особенного? – пожала плечами Доната. – Ближе к ночи гроза будет, да еще какая.

– Здрасьте! И она так спокойно об этом говорит!

– А что такого? Первая это гроза в твоей жизни, что ли?

От неожиданности он остановился.

– Ты на тучу-то смотрела?

– Да, – в подтверждение своих слов она внимательно пригляделась к тучам, и только сейчас заметила неладное. По самому краю тяжелой, набирающей силу тучи вспыхивали едва различимые искры.

– Грозовики, – выдохнула Доната.

Лишь раз в жизни ей довелось пережить настоящую грозу с грозовиками. Всю ночь тяжелые, словно поставившие перед собой цель истребить все живое на земле, ослепительные молнии били во все, что стояло и двигалось. Любопытствующая маленькая Доната видела в окне переплетение смертоносных линий, диковинным рисунком вплетавшихся в совершенную гармонию леса. Светло было, как днем. Мать, не верующая ни во что, кроме Леса, единственный раз в жизни молилась всем богам и духам, которых могла вспомнить.

Молитвы ли помогли, или удача решила обратить внимание на двух трясущихся от страха существ, но беда миновала. Зато утром Доната с удивлением разглядывала перемены, что принесла с собой ужасная гроза. От привычного леса не осталось следа. Расщепленные стволы вековых деревьев, завалы из срезанных будто ножом ветвей, дышащая жаром мертвая земля, и всюду трупы, трупы животных. Вот была работа для уцелевших могильщиков! Целый год покрытые колючками зверьки добросовестно трудились, острыми как бритва зубами расчленяя гниющие трупы. Потом столько их расплодилось, что понадобились годы, чтобы восстановить шаткое равновесие.

– Что это, знаешь? – Ладимир от волнения прикусил нижнюю губу.

– Я тогда совсем маленькая была…

– Я тоже.

Они замолчали и удивленно уставились друг на друга.

– Тогда слушай меня, – Ладимир очнулся первым, – бежать придется очень быстро. Думал, ветра нет, успеем до темноты укрыться, но ошибся, Тьма дери…

Ругательство он бросил уже на ходу. Как ветер, сорвался с места, и только светлые кудри мелькнули в воздухе. Доната кинулась следом. А на языке завертелся вопрос: где можно укрыться от такой напасти, от которой нет спасенья? В склепе, у колодца было самое безопасное место, но до него уже три дня пути. Не собирался же Ладимир, в самом деле, возвращаться?

Но скоро стало не до посторонних рассуждений. Уж на что выносливой себя считала Доната, и то с трудом восстанавливала то и дело сбивающееся дыхание. Вдох – выдох, вдох – выдох. Спина деревенского парня мелькала впереди, и Доната считала делом чести не отставать. Она взмокла, и в заплечном мешке вдруг обозначились вещи, которых там однозначно не было. Откуда, скажите, взялось острие, что кололо прямо под левой лопаткой? Ведь единственный острый предмет – нож, и тот был в ножнах, и к тому же надежно упакован в куртку, что прихватил догадливый Ладимир. Все остальное упрятано в мешки и мешочки. Но как ни старалась Доната на бегу пристроить мешок удобнее, ничего не получалось. Немилосердная игла по-прежнему искала путь к ее сердцу.

Равнодушные небеса тоже спешили. Им не было дела до людской суеты. Но суровая черная туча, набитая под завязку голубыми искрами, торопилась от них избавиться. Видно, самой было не под силу носить смертоносный груз. Порывистый ветер погрузил лес в туманную мглу – предвестницу близкой грозы. Быстро стемнело. Обострившийся слух уловил раскат грома, еще далекого, но неотвратимо приближающегося.

Ладимир прибавил ходу, и Донате волей-неволей, собирая в кулак все оставшиеся силы, пришлось сделать то же самое. Серая, стелящаяся по земле пелена мешала сосредоточиться. Несколько раз Доната была близка к тому, чтобы плюнуть на все – в конце концов, у него своя дорога, а у нее своя, и каждый спасается, как может.

Он остановился так внезапно, что она налетела сзади и едва не сбила с ног.

Всюду, насколько хватало глаз, на поляне пузырились огромные, в человеческий рост, пыльники. Белые бока шаров, покрытые сетью мельчайших сосудов, слабо дрожали. Может, в предчувствии грозы, а может – добычи. Двух глупых людей: ее и Ладимира, решившихся искать укрытие рядом с кровожадными пыльниками. Возле самой земли у огромных шаров виднелся вход, почти скрытый за тонкими белыми отростками. Вот этим-то гостеприимным убежищем и спешило воспользоваться неразумное зверье. Стоило какой-нибудь лисе вползти внутрь, а то и просто приблизиться на опасное расстояние, отростки мгновенно удлинялись и затягивали ее. Назад уже было не выбраться. Прочности пузыря могло позавидовать и железо. Донате самой приходилось наблюдать, как бился внутри пыльника заяц, мучительно долго перевариваемый кровососущим шаром.

– Какого хрена?! Это сюда мы бежали? Вместо того, чтобы потратить время на поиски сносного убежища!!!

Она не договорила. Близкий раскат грома потряс лес. Все, это конец. Гроза идет. Скоро струи дождя расцветят сотни ослепительных молний, несущих смерть всему живому, а они еще более беззащитны перед разгулом стихии, чем там, в лесу…

– Не ори, – Ладимир не удосужился даже посмотреть на небо.

В его руках оказалась выуженная из мешка небольшая жестяная банка, и он осторожно, словно боясь потревожить живое существо, открыл ее. На Донату пахнуло острым запахом Желтой травы – редкой и очень ядовитой отравы.

Почувствовав присутствие возможной добычи, ближайший пузырь с болезненно раздавшимися боками дрогнул и гостеприимно развернулся, приглашая воспользоваться уютным убежищем.

– Осторожно! Может за ногу цапнуть, – не удержалась от предупреждения Доната, невзирая на то, что ее распирало от злости. Но уж лучше быть мгновенно испепеленной – вот каприз Судьбы, видно, не уйти ей от огня, не рукотворного, так небесного, чем быть медленно переваренной кровожадным чудовищем!

– Я знаю.

И осторожно выгнулся, стараясь оставаться вне досягаемости для удлинившихся белесых отростков, быстро сыпанул порошок из жестяной банки прямо в гостеприимно подготовленный вход. Он едва успел отскочить. Почуяв неладное, отверстие шара взорвалось длинными, искавшими обидчика щупальцами, что чудом не зацепили выдвинутую вперед ногу.

Гроза ни в чем не знала полутонов. Не было первых молний, сопровождавшихся громовыми раскатами, исподволь готовивших слух к последующему испытанию, не было первых тяжелых капель дождя. Все началось сразу. Сотня ослепительных линий прочертила видимое пространство от неба до земли. Сотня огненных смерчей была ответом земли на небесную атаку. Сотня громовых раскатов слилась в один, не сравнимый ни с чем подобным. Сплошная стена дождя, освещенная разрядами молний, обрушилась на земную твердь, стремясь сокрушить, уничтожить, смыть все, что стоит на пути между небом и хаосом. Нереальный голубой свет, отраженный от мириад водных струй, слепил глаза.

И Доната приготовилась к смерти. Губы шептали обращение к матери, а руки судорожно цеплялись за рукав Ладимира. Она подняла голову и посмотрела на него прощальным взглядом. Белое лицо было ослепительно красиво. И спокойно. Что ж, так и надо встречать смерть, так и надо.

– Прости меня, если что не так, – шептали ее губы, но он не слышал.

– Еще немного! – заорал он.

Доната закрыла глаза, принимая смерть. И вдруг почувствовала, как ее схватили за руку и куда-то толкнули. Она упала, упираясь в размокшую, мгновенно пропитавшуюся водой землю. Руки скользили, и она попыталась встать, но грязь, жидким тестом скользя между пальцами, не пускала. Прямо перед собой она увидела белые отростки у входа в пыльник, безжизненно свисающие вниз, не делающие попыток впиться ей в лицо. Она отшатнулась, давая понять тому, кто подталкивал сзади, что ни за что не сунет голову в пасть чудовища. Но тот был настойчив. Один ощутимый пинок пониже спины, и она по плечи влетела в серое нутро пыльника.

Кажется, она еще нашла в себе силы для того, чтобы сопротивляться. Кажется, ухитрилась извернуться и заехать Ладимиру ногой в то, что подвернулось. Кажется, еще умудрялась кричать и бить его кулаками в грудь. Но точно утверждать Доната бы не взялась…

– Заранее мог бы предупредить, – намного тише проговорила Доната.

– Предупреждать, объяснять, втолковывать, – Ладимир потянулся на хрустком ложе. – Все это время, которого не было. К тому же, ты вряд ли поверила бы на слово. Что бы мы имели в итоге? Твой испепеленный труп, – он глубоко и шумно вздохнул.

Ураган сменился дождем. Капли весело барабанили по куполу пыльника, в котором они нашли приют – искупали вину за безудержный разгул стихии. Сидеть было удобно и Доната, недолго сомневаясь, легла на мягкие отростки, сухие и лишенные жизни. Свернулась калачиком и подтянула колени к груди. Вполне даже ничего. Перестук капель баюкал.

– Ты сам-то как до такого додумался? – сонно поинтересовалась она. – Уж я думала, все в лесу знаю, но ты меня, – она запнулась, подбирая слово, – удивил.

– Сам я вряд ли до этого бы додумался. Но знахарка наша, Наина, если помнишь, любила брать меня в лес. Уходили мы с ней на день, на два, а то и больше. За травами редкими.

– Это за Желтой травой, что ли?

– Разбираешься, молодец. Не только. Наина говорила, что помнит еще то время, когда эта трава чуть ли не на каждой поляне росла. Но с тех пор лес ее выжил. Не по нраву ему отрава.

– Это точно.

– Да… Так однажды вышли мы на эту поляну. Тогда на ней тоже одни пыльники росли. Я по привычке шарахнулся, а знахарка и говорит… А дело было вскоре после того злосчастного урагана с грозовиками, много домов тогда сгорело. Говорит, можно в них спрятаться – ни молнии, ни огонь их не берет. Только сначала убить их нужно. Желтая трава – отрава, для всех отрава. Мы с тобой, и то завтра чихать и кашлять будем. Да ничего, не умрем. А река здесь недалеко. Помыться, так от Желтой травы и следа не останется. Только надо успеть утром убраться до того, как пустынник сжиматься начнет.

– Вот еще напасть. А когда он начнет?

– Не переживай, успеем.

– Смотри, тебе виднее. Я все хотела тебя спросить, Ладимир, – Доната сдержала зевок, – ты что же, так и собираешься бродить всю жизнь по дорогам, до седой старости?

– Я вижу, мои истории не произвели на тебя впечатления. Что ж, тебе легче. У тебя нет родственников. Вот пойдут дети, все может быть… Тогда и поймешь.

– Что это ты мне пророчишь? – она приподнялась на локте.

Он вздохнул и некоторое время молчал.

– Ничего. Просто хочу, чтобы ты поняла: я не могу по-другому. Сила, которой я не могу противостоять, гонит меня прочь. Тебе жажду доводилось испытывать?

Доната фыркнула.

– Вот так и у меня. Я могу потерпеть день, два. Как тогда в колодце. Наверное, три. Потом – все.

– Что – все? Умрешь что ли?

– Не знаю. Надо попробовать.

– Умереть?

– Потерпеть.

– А. Тебя вся деревня, наверное, вышла искать.

– Тебя тоже.

– Я думаю, – она усмехнулась. – Ты же выходил наверх там, в колодце. Рассказал бы, что в деревне творится.

– Они решили, что Кошачье… что ты меня в лес утащила.

– Как это?

– Так. Говорили, что ты силу копила, а потом замок открыла. Что Тайным даром владеешь, как все Кошки. Вукол жалел еще, что ошейник заговоренный с тебя сняли. Люди решили, что ты в лес обратно и подалась. Туда охотники и пошли. Тебя искать, да и меня заодно. Вернее, то, что он меня осталось.

– Ничего себе! Откуда ты столько знаешь?

– Разговор подслушал. У околицы в кустах спрятался.

– Понятно, – она долго вглядывалась в темноту, собираясь с силами, и, наконец, не выдержала. – А ты не боишься?

– Чего мне бояться? Ты меня, надеюсь, не тронешь…

– А вдруг Наина по нашему следу Лесника пошлет?

Доната не сразу поняла, что он смеется.

– Да я смотрю, ты побольше Наины знаешь, – отсмеявшись, сказал он. – Что тебе Лесник, собака – по свистку бегать? Ты попросить его решила, да за прошлое сперва расплатись. Только денег он не возьмет.

– А что возьмет?

– Посулы.

– Какие такие посулы?

– Темная ты девушка, Доната. Устаю я все объяснять.

Доната громко и обиженно засопела.

– Ладно, не сопи, не жалко. Скажет, например, Лесник…

– А он и говорить умеет?

– А что же не говорить ему, когда этих ртов одних у него штук десять.

– Это для чего ему столько?

– Известно, для чего: с каждой деревни посулы получать. Лесных деревень много, а Лесник один. Скажет: если родится в деревне девочка с круглым родимым пятном на шее – мне достанется. Все знают, может родиться, а может и нет. Редкость большая.

Доната ахнула.

– А за нас с матерью тоже посулами заплатили?

Он долго молчал.

– Конечно, – голос его дал трещину, и Доната растерялась.

– И кого пообещали? – тихо спросила она. И уже спрашивая, поняла, что не хочет знать ответа.

На этот раз Ладимир молчал дольше.

– Пообещали то, что попросил. Вернее, кого попросил, – глухо сказал он, и у Донаты сжалось сердце. – Путника пообещали. Что придет в деревню после черного Гелиона, в день, когда выпадет первый снег…

Невзирая на тон, Доната решила, что над ней издеваются. Что за ерунда такая, придумает тоже, «черный Гелион»!

– Вот Наина и решила: черный Гелион – неизвестно что, а на Кошку вся деревня ополчилась. К тому же путник… Много их по дорогам ходит. Особенно сейчас, когда время военное.

– Какое такое военное? – Доната встрепенулась. – У нас что, война идет?

– Тьфу, – выругался он в сердцах, – пятый день с тобой общаюсь, а надоело уже. В жизни так много не говорил, как с тобой приходится! Спи уже! А то пыльник сожмется, останутся от нас кожа да кости, и выспаться напоследок не успеем!

– Поняла я, поняла. Чего орать-то? Завтра, так завтра. Про Кристу только расскажи, завтра приставать не стану, весь день молчать будем. Как могильники бессловесные, – тихо, чтобы он не услышал, добавила Доната.

– У Кристы, что у самой околицы жила, так с ней и вовсе страшная Истина приключилась. Отец у нее всю жизнь работягой был, мечтал такой дом построить, чтобы вся деревня завидовала. Двухэтажный, с венцами резными, с крыльцом расписным. И построил, надо сказать. Все приходили, любовались, да ахали. Отец Кристы нарадоваться не мог – такой дом детям оставит! Только не долго ему было жить и радоваться. Дерево в лесу на него упало, и все внутренности раздавило. Страдал он недолго – не прошло и двух суток, как в мир Иной отошел.

А перед смертью Озарение на него нашло. И сказал он Истину. Дом, говорит, хороший, только души у него нет. Вот ты, Криста, и будешь его душой. Сказал и, как водится, помер. А Криста, как услышала, в обморок упала. Ее на лавку уложили, так и попрощаться с ней родня не успела: под утро вся истаяла, только отпечаток на тюфяке остался. И закончилась для семьи мирная жизнь – характер у Кристы был не сахар. Захочет с утра сестра кашу из печки достать – та ей на ноги и опрокинется. Кадушку капусты засолят, месяц пройдет, а от нее плесень одна останется. Тарелки бились, горшки летали, ночью если вставал кто – на что угодно мог наступить. Нож, бывало, в стенку полетит, да прядь волос отрежет. Терпела семья, терпела, уже и Кристу-покойницу уговаривали, и к Наине обращались. Да кто же против Истины пойдет? Так и выстроили себе другой дом, туда и переехали. А Кристин дом брошенный стоит, у околицы.

Вот я сначала и хотел там спрятаться, да передумал. Ходить туда – никто не ходит, но уж больно характер у Кристы противный. Такое могла учинить – мало бы не показалось. Так что лучше колодца Наказания не найти. Думал, отведу тебя в колодец, и распрощаемся на веки вечные. Но отец умер, и судьба по-другому распорядилась. Что ж. Против Истины не пойдешь.

6

Сорокопутка похожа на бабочку. Она так же весело порхает с цветка на цветок. Ее крылья так же легко ловят лучи Гелиона. Также как бабочка, она откладывает яйцо, и оттуда выползает гусеница. Потом она плетет кокон, а когда приходит время – на свет появляется сорокопутка.

Она похожа на бабочку, но бойся поймать ее в ладонь – крохотные чешуйки на концах ярких крыльев могут обрезать пальцы до кости.

Общение с Ладимиром заставило Донату поколебаться в твердом убеждении, что все люди жестоки и немилосердны. Но так же, как сорокопутка могла оставить руку без пальцев, так и непринужденное общение с Ладимиром вдруг извернулось и явило другую сторону.

Стоя у перекрестка, Доната поймала себя на том, что испытывает весьма противоречивые чувства. Настолько противоречивые, что пришлось основательно потрудиться над тем, чтобы ее «прощай» прозвучало равнодушно, без тени сожаления.

– Прощай. Если что было не так – не поминай лихом. Скорее всего, никогда больше не увидимся, – Доната лучезарно улыбнулась и пригладила непослушные волосы.

Ладимир не остался в долгу. Его улыбка по лучезарности не уступала улыбке Донаты.

– Надеюсь, что так. Девка ты бедовая, несчастья притягиваешь. Хотелось бы держаться от тебя подальше. Тебе прямо до реки, – в очередной раз деловито объяснил он. – А потом поворачивай налево, там дорогу увидишь. Если что случится, пока я услышу – кричи.

– Ага, – ехидно улыбнулась она. – Ты тоже кричи, если что.

Потом они кивнули головами, словно мух отгоняли, и пошли в разные стороны. Доната повернула на запад, и Гелион увязался за ней, а Ладимир на восток, и дневное светило отвернулось от него.

Гелион стоял в зените. Тень послушной собачкой жалась у ног Донаты. Жаль, в здешних местах от леса осталось одно название. С каким удовольствием она забралась бы на верхушку самого развесистого клена, чтобы оттуда взглянуть на все, что осталось позади. Но прекрасный, шумный, знакомый до душевной дрожи лес остался на юге. А здесь – жалкие кусты, обгоревшая за лето трава в проплешинах не цветов – цветочков.

Ладимир оказался прав. Не успела Доната пройти и трех десятков шагов, как дорога круто свернула. И прямо за поворотом Донату ждала река. Величественная, полноводная, неторопливо несущая свои воды меж двух покатых берегов.

Словом, то, чего просила душа. У излучины заводь – идеально приспособленная для того, чтобы войти в теплую воду и забыть обо всем. Безусловно, не будет ничего плохого, если она искупается, а потом…

А потом снова вернется на перекресток и посмотрит вслед Ладимиру, как не решилась сделать при расставании. Правда, к тому времени его след развеет ветер. И даже пыль, поднятая его ногами, осядет. Но все равно. Для полного удовлетворения вполне достаточно будет обмануть себя и уверить, что вон та темная точка на горизонте и есть Ладимир. Такой далекий. И такой близкий.

Придвинув аккуратно свернутые кожаные штаны к сапогам и мешку, Доната положила сверху рубашку и накрыла нехитрый скарб курткой.

Осталось только сплести венок из ромашек – и бросить в воду. На тот случай, если русалка неподалеку балует. Она займется цветами, а Доната собой.

…Она возникла вместе с болью. Доната сначала и приняла ее за боль. Обнаженную черную женщину с тугими змеями белых волос. Она сидела на камне опустив стройные мускулистые ноги в воду – но вода не принимала их. Ее фигура была совершенной. Черный свет притягивал лучи Гелиона, чтобы тотчас поглотить без остатка. Лишь огненно красные соски маленьких грудей, губы и ногти заставляли взгляд торопливо перебегать с одного на другое.

Она настолько выпадала из окружающего пространства, что Доната ничего не имела бы против того, чтобы рассмотреть удивительное создание, но острая боль заставила согнуться в три погибели. В сердце словно вбили нож по рукоять, внутренности скрутили в тугой узел, а пара щипцов безжалостно рвала глаза из глазниц.

Боль была настолько сильна, что Доната упала на колени, и ее вывернуло наизнанку. Тщетно пытаясь совладать с собой, она пыталась хотя бы выдохнуть, если вдохнуть не получалось. Она судорожно открывала и закрывала рот, надеясь, что боль уйдет так же внезапно, как появилась. Но мгновенья проходили за мгновеньями, и ничего не менялось. Собрав последние силы, Доната втянула в себя воздух, и где-то на задворках сознания мелькнула шальная мысль, что ей суждено умереть, так и не зная, что же произошло. Воздух не помогал. Словно веревка пережимала горло и не пускала воздух дальше в легкие. Стремительно темнело в глазах. Тронулись с места и понеслись по кругу, набирая скорость, и река, и загадочный взгляд наблюдавшей за ее мученьями черной женщины, и кусты, и песок.

И в тот момент, когда Доната собиралась распрощаться с жизнью, боль отступила.

С трудом переводя дух, расширенными от ужаса глазами Доната смотрела на черную женщину.

– Вот и познакомились, – хрипло сказала та, что сидела на камне.

Доната молчала, не отрывая от нее глаз.

– Вот и познакомились, говорю, что ты молчишь?

– По-познакомились, – наконец, выдавила Доната. Тело отдыхало после пережитой боли, но само предположение, что она может повториться, заставляло исходить мелкой дрожью от страха. – Зачем нам… знакомиться?

– Ты полагаешь, не стоило вообще, или не стоило так?

Доната для пущей убедительности замотала головой из стороны в сторону, отвечая на оба вопроса сразу и ожидая нового приступа. Но боли не было.

Черная женщина легко поднялась и пошла к ней. Узкие ступни почти погрузились в песок. Она подошла совсем близко и заглянула Донате в глаза.

– Ах-х, не трясись ты, – поморщилась черная дива, и Доната с удивлением заметила, что на покатом лбу блестят капли. – Не буду больше. Могла бы, просто убила бы тебя. Веришь?

– Верю, – выдохнула Доната.

– Это хорошо. Видишь, я с тобой откровенна, – черные глаза без белков пожирали Донату. – Любого мужчину, окажись он на твоем месте, я скрутила бы в два счета. Выбросила бы из такого прекрасного, такого нужного тела, как хозяина, что не смог защитить свое жилище – и владела бы им единолично. Но я не люблю мужчин. Они слабы. Всю жизнь они тратят то, что им дано. В отличие от женщин… Девушек особенно. Плотно закрытый сосуд – вот что это такое, в котором плещется природная сила. Впрочем, вам, людям, не дано ею пользоваться. Нет, я не люблю мужчин.

Только сейчас Доната почувствовала, как по ее подбородку стекает кровь, только сейчас, когда женщина провела пальцем по капле крови, что текла из прокушенной губы. И с наслаждением отправила в рот. В приоткрытых губах блеснули черные зубы. Донату передернуло от отвращения.

– Не волнуйся, – хриплый хохот вспугнул стайку речных птиц. – Женщин я тоже не люблю. Я никого не люблю. Но многого хочу. И для того, чтобы это получить, мне нужна ты.

– А ты мне нет, – к Донате постепенно возвращался дар речи.

– Уверена? Я на твоем месте не стала бы так разбрасываться подарками матери.

– Какой матери? – подозрительно прищурилась Доната.

Стоять голой пред незнакомкой, пусть тоже отличающейся обнаженной натурой, было неловко. Но Доната боялась повернуться к ней спиной. И совершенно не обнадеживала мысль, что у черной бестии нет оружия. С такой станется и острыми когтями горло разорвать.

– У тебя что – две матери?

– А ты знала мою мать? – вопросом на вопрос ответила Доната.

Черная женщина вздохнула, и волосы у Донаты встали дыбом.

– Я знала не только твою мать, но и твоего отца. Вот поэтому мы с тобой и познакомились.

– Почему – поэтому?

– Об этом рано еще. Терпи. Я дольше ждала.

– Зачем? – Доната сделала полшага в сторону одежды. Ее основательно подогревала мысль, что в мешке – ох, долго до него добираться! – лежал нож.

Но женщина молчала. Она перевела взгляд на кусты и отчего-то улыбнулась.

– Говоришь, познакомились, – поспешила воспользоваться переменой в ее настроении Доната, – а имени своего не называешь…

Она не успела договорить. Мгновенная перемена, что произошла с лицом женщины, поразила ее. Красные когти мелькнули в воздухе и сомкнулись бы на горле Донаты, если бы в последний момент та не угадала и, опередив события, не увернулась в сторону. Она вправе была ожидать от такой опасной твари повторения неудавшейся попытки, поэтому согнула ноги в коленях, намереваясь в любой момент отступить. Но черная тварь устало махнула рукой.

– Ну, убью тебя, а дальше что? А имя… называй меня Черная Вилена. Откликаться буду. Твой отец любил это имя.

И дождавшись недоуменной реакции Донаты, добавила:

– В память о матери.

– Чьей матери? – не сдержалась Доната.

– Не моей же. У нас не бывает матерей.

– Ко мне ты чего привязалась?

– Еще неизвестно, кто к кому привязался. Твой отец, между прочим, когда вызывал меня, обещал многое. Если не весь мир, то во всяком случае, отдельное тело. А вместо этого сдох. Все люди такие, как надо клятву выполнять – обязательно сдохнут. Ладно, не жалко. Спасибо еще, я за тебя уцепилась. Дальше будет так: ты плюнешь на свой гребаный Бритоль, и пойдешь в противоположную сторону.

– Правда?

– Да, – Черная Вилена или не заметила издевки, или решила пока не обращать внимания. – Ты пойдешь в тот город, куда вела… вело тебя это животное. Кошка, которую ты считала матерью. Мне нужен город колдунов, или Белый город. Пусть даже то, что от него осталось. Когда дойдешь туда, я объясню, что делать дальше.

– Точно объяснишь?

Черные глаза прикрылись веками. Донату бросило в жар. Боль, о которой она успела позабыть, острой иголкой исподволь подбиралась к сердцу.

– У тебя, девочка, выхода нет. А у меня – времени. Ты пойдешь в Белый город.

– Не пойду, – Доната сжала зубы, чтобы удержать крик.

Белые змеи волос развернулись, и внезапно Донате показалось, что в них больше смысла, чем в глазах Черной Вилены.

– Не пойду, – упрямо повторила Доната. И не дожидаясь реакции незнакомки, рванулась в кусты, обдирая кожу об острые ветки. Но не успела сделать и нескольких шагов, как неведомая сила подняла ее и швырнула в воду. Брызги теплой воды обожгли разгоряченное тело. Напрасно стараясь подняться на четвереньки, Доната не могла оказать достойного сопротивления. Сила разрывала тело на куски. Беспомощно зависнув в воздухе, Доната смотрела, как вокруг Черной Вилены взметнулся песок. Как мириады песчинок устремились вертикально вверх, стремясь закрыть Гелион. Как обнажилось речное дно, и показались огромные валуны, веками лежавшие в реке, скрытые и песком и водой.