Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Девятный Спас

ModernLib.Net / Исторические приключения / Брусникин Анатолий / Девятный Спас - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Брусникин Анатолий
Жанр: Исторические приключения

 

 


      – Да-а, велик и таинственен промысел Божий, – протянул хозяин. – Не нам смертным тщиться в него проникнуть.
      На гостя нашёл сильный приступ кашля. Поп прикрылся рукавом, им же вытер губы и посуровел.
      На грубой ткани виднелись тёмные пятна, при виде которых отец Викентий решил более не ходить вокруг да около, а прямо перейти к делу. На него, как это случается с чахоточными, вдруг накатила страшная усталость.
      – Я, Ларион, вот к чему веду, – поперхивая, сказал поп. – Власть наверху меняется. Не сегодня-завтра Софье конец, государством будут молодые цари править. Старший-то, Иван, ты знаешь, умом немочен. Значит, быть в державстве Петру с Нарышкиными. Торопись сына к новой силе прикрепить. У Петра в потешные полки дворянских недорослей охотно берут, да доселе мало кто из хороших родов в Преображенское хотел сыновей везти. А завтра все туда кинутся. Собирайся, Ларион Михайлович, нынче же езжай с Дмитрием в Москву. После за совет спасибо скажешь.
      Никитин всполошился.
      – Куда его? Мал еще Митьша! Двенадцати нет!
      – Выглядит старше. Можно сказаться, что ему уже пятнадцатый. Подумай о сыне, Ларион, ему жизнь жить, государеву службу служить. Коли сегодня промедлишь – крылья ему подрежешь, а вовремя поспеешь – большую дорогу откроешь.
 
      Владелец села Аникеева был хоть и не скородумен, но отнюдь не глуп и, размыслив, оценил совет по достоинству. Смена власти открывает щедрые возможности для одних и чревата грозной опасностью для других. Пойдёт перетряска сверху донизу, заметут новые метлы, во все стороны полетят пыль да сор. Кто ко двору ближе, у того защита. Кто далёк – пеняй на себя.
      Стало Лариону Михайловичу не до таинственной цифири. Человек он был в беседе неторопливый, но, если уж что решил, в поступках быстрый.
      – Если так, нечего мешкать, – сказал он, подымаясь. – Прямо сейчас велю запрягать, поминок для дьяков соберу, и поедем. К утру будем в Дворцовом приказе. А ты, отче, скажи, чем тебя за такое великое дело благодарить?
      Вот она, риторическая наука, мысленно возликовал священник. Сама куда нужно вывела, не обманула. И просить не пришлось.
      – Знаю, для себя ты ничего не захочешь, – настаивал хозяин. – Так, может, для сына? Говори, не смущайся.
      Выходит, не столь уж и прост был помещик. То ли догадался, то ли сердцем почуял.
      – Учиться бы Алёшке, – с дрожанием в голосе, робко молвил отец Викентий. – На Москве ныне есть преславная школа, рекомая Греко-Еллинской академией… Плата только немалая. Сорок рублей в год, да обуть-одеть, да на перья-бумагу. С моего поповского корма не осилить…
      «А когда меня не станет, и подавно», про себя прибавил он.
      – Я и сам хотел тебя уговаривать, чтоб ты дозволил Алёше близ моего Митьки быть, – сказал Никитин легко, потому что видел, как мучительно покраснел непривычный к просительству священник. – Вместе им на Москве и веселей, и сердечней будет. Думал, не согласишься ли сына отдать в ученики подьяческие или в писцы к стряпчему. Ну, а еллинская школа еще того лучше. Глядишь, Алёша моего бирюка чему умному научит. Не тревожься о плате, беру её на себя. И не благодари, – остановил он кинувшегося кланяться священника. – Тут нам может обоюдная польза выйти. Митька при царе служить будет, по ратному делу. Твой выучится, дьяком станет. Будут друг дружке помогать, рука руку мыть. Ступай домой, собирай сына. Вместе их и отвезём.
      – Да собрал уже, узелок в сенях оставил, – смущенно признался поп, вытирая слезы – безо всякой риторической хитрости, а искренне, от сердца.
      Но не судьба была отцам в тот вечер везти сыновей в Москву. Стали мальчиков кликать – не отзываются. Во дворе нет, в тереме нет, за оградой тоже не видно. Пропали.

Глава 2
Новолетье

      …Гроза ревёт, гроза растёт, -
      И вот – в железной колыбели,
      В громах родится Новый год…
Ф. Тютчев

      Все трое к тому часу были уже далеко от усадьбы.
      Битва за престол звериного царства закончилась тем, что прегордый уникорн, пытаясь пригвоздить увертливого змея к земле, сломал свой рог, был ужален за коленку и честно признал поражение. Но и торжество злоядовитого гада длилось недолго. Медведь придавил его мощной пятой, и, сколь пресмыкающийся ни извивался, высвободиться не мог.
      Тут, на Алёшкино счастье, мимо распахнутых ворот прошмыгнула юркая старушонка в черном плате, с клюкой.
      – Глите-кось, Бабинька! – зашипел Алёшка не по-змеиному, а для тайности. – В лес похромала, колдовать! После доиграем. Айда за ней!
      Косолапый повернулся посмотреть – правда. Ногу в лапте с Алёшкиного живота снял, ну змей простофилю за щиколотку зубами и цапни – на случай, если игра всё же не окончена.
      Илейка коварного укуса и не почуял. Онуча у него была толстая, да и кожа не из тонких.
      А про Бабиньку у приятелей давно сговорено было: как она затеется в лес, особенно если к ночи, идти за ней и проследить, какие такие дела старая там творит, не волшебные ли, не чаровные ль?
 
      Как её на самом деле звали, никто не помнил, а может, христианского имени таким и не положено. Бабинька и Бабинька – не столько ласковое прозвище, сколько заискивающее, боязливое. Скрюченную старушонку знали во всех окрестных деревнях. Была она колченогая, но шустрая. Как почешет по дороге, отмахивая своей суковатой палкой, только бегом и угонишься. Глазищи утопленные, с огоньками. В беспрестанно двигающемся, что-то бормочущем рту один жёлтый клык. На лбу, прямо посерёдке поросшая густым волосом бородавка.
      Когда и откуда в эти края прибрела, неведомо, но только родни у неё тут никакой не имелось, а времён, чтоб Бабиньки тут ещё не было, никто в округе не помнил. Даже старый-престарый дед Свирид, которому седьмой десяток, знал её с малолетства, и, коли не брешет, была она точь-в-точь такая же, разве что оглохла с тех пор.
      Жила Бабинька на отшибе села Аникеева, за погостом. К причастию не ходила, в церкви её ни разу не видывали – одно слово: ведьма.
      Но ведьмы, они тоже разные бывают. Одних всем миром за околицу гонят, а то ещё и в землю живьем зароют да осиновым колом пропрут. Других же терпят и берегут, потому что полезные.
      Бабинька была сильно полезная. Навряд ли где ещё сыскался бы кто-нибудь, столь же искусный в знахарстве. Была она и травница, и костоправка, и кровь заговаривала, и трясучку зашёптывала.
      А ещё честная. Как другие ворожеи, зазря плату ни с кого не брала. Позовут к больному – придёт, глазами своими черными побуравит, тут пощупает, там потрет, да понюхает. Если молча повернулась и вышла, можно голосить и гроб сколачивать. Но уж если осталась и назвала цену (курица ли, ржи мера, мёда горшок, в зависимости от хозяйского достатка), то обязательно вылечит. На пять верст вокруг не было, наверное, никого, кого Бабинька хотя бы раз не пользовала. Только отец Викентий ею брезговал, сомневался, не бесовским ли наущением старая лечит. Поп всегда поправлял себя сам, по книгам, а только, как мы знаем, не очень-то латинская премудрость его от чахотки уберегла. Однако, когда маленький Алёшка сильно хворал (такое с ним в раннем возрасте бывало часто), набожная строгость отца не выдерживала и он велел пономарше звать Бабиньку. Сам, правда, на это время из дома уходил и после непременно совершал в горнице очистительную молитву с усердным кадением. Про Бабиньку у друзей много споров было.
      Алёшка божился, что разгадал, в чем её тайна. Якобы в одной из батиных книг прочел. Книгу, правда, не показывал, но врал – заслушаешься.
      Будто бы за Татарской пустошью и Поганым оврагом, в дальнем Синем лесу, где буреломы и вязкие топи, есть у Бабиньки тайный теремок без окон, без дверей. Хранит она там колдовской Мандракорень и волшебное злато кольцо. Запрётся ото всех, натрёт того корня в чарку, выпьет с заговором, потом злато кольцо на палец возденет, ударится об землю и превращается в Царь-Девицу. У Царь-Девицы во лбу, всякий знает, третье око, которым она прозирает всю окрестность, всю наскрозность и всю будущность. Оттого-то Бабиньке ведомо, кто из больных помрёт, а кто выживет и как его лечить, чтоб выжил. Ведьме и делать ничего не надо, все ей Третье око подсказывает, а она, ловкая, знай курей, да муку, да мёд собирает. Плохо ли?
      Алёшка утверждал, что бородавка и есть Третье око, а волосы на ней – ресницы. Когда Бабинька его лечила, он сам видел, как под ними малюсенький глаз блестит. Товарищи слушать-слушали, однако верили разно.
      Рассудительный Илейка говорил: «Не может того быть. Врешь ты, Лёшка-блошка». Это Алёшку так прозвали, потому что легок, на месте не удержишь, всё прыг да скок, и мысли в голове такие же скакучие.
      А Митя, тот верил. И часто наедине с собой мечтал, как расколдует Бабиньку, и навсегда она останется прекрасной Царь-Девицей. Глаз на лбу, конечно, не очень пригоже глядеться будет, но, во-первых, полезная вещь, а во-вторых, можно пониже на лоб плат надвинуть.
 
      В общем, как же им было за Бабинькой не увязаться? Тем более, ковыляла она в сторону Татарской пустоши, дело шло к ночи – да не обычной, а новолетней, когда всякое случается.
      Пристроились сзади, на отдалении. Сами пригнулись, чтоб, ежели обернётся, сразу наземь пасть. Но старуха не оборачивалась, а шагов за собою слышать не могла – глухая.
      Сначала-то следилось ничего, даже весело. Алёшка ведьмину походку потешно изображал, и светло ещё было.
      В Поганом овраге, где сумрак и сыро, веселья поубавилось. А как достигли Синего леса, совсем стемнело и стало не до шуток. Особенно, когда ворожея повернула прямо к болоту.
      Топь тут была нехорошая. Скотина, отбившаяся от стада, не раз тонула, и чужие люди тоже, кто забредёт по незнанию. Свои сюда вовсе не ходили, особенно в ночную пору. Чего тут делать-то?
      Митьша с Алёшей стали жаться к Илейке, который отродясь ничего не боялся, да и привык в одиночку по лесам шастать. Однако в этих гиблых местах и крестьянину было не по себе, далеко от Бабиньки он старался не отставать, а то оступишься – и поминай, как звали.
      Тропинки никакой видно не было, хотя в небе светила яркая луна, и её белые лучи посверкивали на черных окошках бочагов, на гнилых стволах, на змеиных стеблях болотной травы.
      Шлёп-шлёп, ходко плюхала Бабинька по мелким лужам, ни разу не остановившись, не заколебавшись. Илейка старался ступать точно так же. Остальные двое держались друг за дружку.
      Ох, скверно было вокруг. Глумливо забунила выпь, да испуганно утихла. То там, то сям на болоте мерцали голубые огоньки. Пахло чем-то склизким, тухлым, мёртвым.
      Шли час, шли второй. И чем дальше уходили в топи, тем становилось душней, безвоздушней. Вроде и холод, а по всему телу липкая испарина. Не иначе, к грозе шло. Вот ещё недоставало! Наконец Алёшка не выдержал.
      – Илюха, давай назад вертаться. Приметила она нас. Нарочно кружит, ведьма. Заведёт в самую трясину и бросит. Дороги не сыщем.
      Ильша ему спокойно:
      – Я и так уже, тово-етова, не сыщу.
      – Почему?!
      – А потому. У нас теперя одна надёжа, Бабиньку не потерять. Отстанем – пропали. Ну-тко, наддадим.
      После таких слов, конечно, наддали. Луна теперь то и дело пряталась за тучи, и тогда делалось вовсе темно. Илья держался от ведьмы шагах в десяти, можно было разобрать, как она бормочет себе под нос:
      – Вот она я, скоро уж, скоренько… Ты пожди меня, жаланный, пожди… Ноги-то, ноженьки… Бывалоча до мельни лебёдушкой лётывала… Поспеть надо, не оплошать… Мельня ты моя, меленка…
      Видно, привыкла глухая сама с собой разговаривать. Понял Илейка из её шепелявой ворчбы только одно – Бабинька, похоже, держит путь на старую водяную мельницу, что на речке Жезне. Это было и хорошо, и плохо.,
      Хорошо, потому что от запруды в Аникеево можно по кружной лесной дороге дойти. Неблизко, верст пятнадцать будет, но всё ж таки не через болото.
      А плохо, потому очень уж место там плохое. Пожалуй, еще похуже топи. Из Аникеева к брошенной мельне никто не хаживал. Илье там бывать тоже не доводилось.
      Сказывают, когда-то жил там колдун-мельник, черноволосый и белозубый. Перегородил реку плотиной, заставил всякую речную нечисть, водяных и русалок, работать на него, колесо крутить. И такой мелкой, чистой муки, как у колдуна, нигде, даже на самой Москве не малывали. Со всех сторон к мельнице зерно возили, с обоих берегов реки, даже издалече. В те поры и лесная дорога была колесами наезженная, набитая.
      Но не пошла мельнику впрок связь с нечистой силой. Приехали однажды купцы из села Пушкина про большой помол сговариваться, а хозяина нету. Входят в дом, на столе – гроб пустой и свечка горит. Оробели купцы. Вдруг как завоет со всех сторон, так-то дико, так-то страшно, что побежали пушкинцы прочь, шапки пороняли, запрыгнули в свою повозку и еле ноги унесли. Со стародавних пор мельница считалась заклятой. Никто там не жил, никто не бывал, никто зерна не молол. Случайные путники, кто по плотине через реку проходил, рассказывали, что колесо боле не крутится, прогнило, а мостки над запрудой, хоть и обветшали, но еще стоят. Вот какое это место.
      Прошлёпали по болоту еще немного – посуше стало. Вместо осин пошли ели. А затем донесся шум воды.
      Когда деревья расступились и впереди заблестела река, мальчики малость оживели. Теперь трясины бояться было нечего. Поверх запруды темнел широкий черный пруд – неспокойный и, видно, глубокий, с пенными водоворотами, с омутами. Там-то водяные с русалками, надо, думать, и обитали. Плотина когда-то была выстроена прочно, добротно, с хорошим проездом поверху, но даже из кустов, где затаились ребята, просматривалось, что настил издырявел и просел. В середине, где вода из пруда, бурля и фырча, падала вниз, сверху уцелело всего несколько кое-как перекинутых досок. Пешком перебраться можно, а на телеге вряд ли. От мельничного устройства осталась лишь бревенная ось, которую всё точил, точил, да так и не мог доточить неустанно льющийся водоток. Поназади запруды река сужалась и дальше бежала быстро, будто во все лопатки улепетывала от жуткого места. Снова выглянула круглая луна, осветила оба берега. На противоположном, пониже плотины, стояла довольно большая изба с двумя темными оконцами. Там-то, наверное, и жил колдун.
      – Вон она, вон! – показал Алёшка.
 

* * *

 
      Бабинька, хромая, спустилась с плотины, подошла к малому круглому пригорку, расположенному меж избой и рекой. Села там, в густой траве, закопошилась. Не то собирала что-то, не то выдергивала.
      – Чего это она? – выдохнул Митька.
      Алёша со знанием дела объяснил:
      – Ворожит. Новолетье, луна полная. Самое ихнее колдунье время.
      Тут луна, блеснув напоследок, совсем ушла за тучи, и на реку, на берег наползла черная-пречерная мгла, ничего не разглядеть. Небо гневно рокотнуло, сверкнуло зарницей.
      Мир на миг вновь осветился, но только на пригорке никого уже не было. С первым же звуком грозы ведьма исчезла.
      Митя, самый впечатлительный из всех, вскрикнул. Да и остальные заежились.
      – Молитеся, – велел приятелям Алёшка и первый деловито закрестился. – Хуже нет приметы, ежели в новолетную ночь гроза застигнет, да еще в таком поганом месте. «Помилуй нас, Господи, помилуй нас, всякаго бо ответа недоумеюще, сию Ти молитву яко Владыце грешнии приносим: помилуй нас…»
      – Гляньте! – прервал поповича Илейка, показывая на избу. Околцы там наполнились красноватым светом – будто у дома зажглись налитые кровью глаза. – Там она! Айда за мной!
      И побежал вперед, к плотине. Митьша догнал сразу, не замешкал. Алёшке бороть страх было трудней, но стыд оказался сильнее. Наскоро добормотав спасительный псалом, рыжий кинулся следом.
      Через вышнюю черноту прочертился золотой зигзаг, с треском расколовший небеса напополам, и в раскрывшиеся хляби вниз полило дождем. Вода теперь была повсюду: сверху, с боков, снизу – да шумная, озорная, бурливая.
      Доски, что лежали над местом прудного стока, вблизи оказались довольно широкими и под мальчишескими легкими ногами не прогнулись, даже не заскрипели.
      Малую толику времени спустя приятели уже прятались от ливня под стрехой. Тянулись на цыпочки, заглянуть в оконце. Так и застыли плечо к плечу, затаив дыханье.
      Ничего крепко ужасного внутри они, по правде сказать, не увидели.
      Красноватый свет был не бесовского происхождения, а обыкновенного, от лучины. Горница как горница: стол, вдоль стен лавки, в углу белым прямоугольником печь. Удивительно лишь, что ни сора на полу, ни пыли. Прибрано, чисто, хоть гостей принимай.
      – А божницы-то нету, – шепнул приметливый Лёшка и прикусил язык, потому что из дальнего темного угла вышла Бабинька.
      Села к столу, стала разворачивать холщовую тряпицу. В ней что-то сверкнуло.
      – Мандракорень! – ахнул Лёшка. – Сейчас Царь-Девицей обернется!
      Засопев, дворянский сын отодвинул соседа локтем – желал видеть чудесное превращение во всей доскональности.
      Ильша шикнул, чтоб не шуршали – старуха опять забормотала, довольно громко.
      – Суженый мой, любенький… Ты на меня пока што не гляди… Вот сейчас, сейчас…
      И вынула из завертки кольцо!
      – Ага, не верили! – пискнул Алёшка. – Злато кольцо! А Мандракорень она, видать, на пригорке вырыла!
      Здесь всем троим пришлось нырнуть под окно, потому что Бабинька оборотилась. То ли была она всё же не вовсе глуха, то ли сквозняком дунуло. А может, просто на молнию, которая как раз шарахнула над самым прудом. Первым осторожненько выглянул Митя.
      – Вышла!
      Рядом сразу же высунулись еще две головы – белобрысая и рыжая.
      В горнице никого не было. На столе, багряно поблескивая в неверном свете лучины, лежало кольцо. Вдруг Илейка, ни слова не говоря, отодвинул друзей, подтянулся, перелез через оконницу и оказался внутри. У остальных разом выдохнулось:
      – Ты что?!
      Но отчаянный Илья подкатился к столу, схватил кольцо и так же быстро вылез обратно. Хоть у Митьки с Лёшкой сердчишки колотились быстро, а навряд ли успели по двадцати разов стукнуть, вот как быстро управился смельчак.
      – С ума ты сошел! – зашипел на него Алёша. – Она теперь знаешь чего с нами сделает? Клади обратно!
      – Это ты с ума сошел. – Ильша разглядывал кольцо, попробовал на зуб. Золота он никогда в жизни в руках не держал, но слыхал, что так положено – зачем-то зубом кусать. – Она бы сейчас волшебно кольцо на палец вздела, всю окрест-пость-наскрозьность прозрела, а заодно и нас. Вот тогда бы нам доподлинно канюк.
      – Поздно! Идет… – Митька вгляделся в сумрак, где что-то вроде посверкивало. – Ах! Царь-Девица!
      Кто-то шел из сумрака: в длинном переливчатом платье, в высоком серебряном кокошнике. Тонкий голос протяжно напевал:
 
 
«Ай да ты, мой любенькай,
Ай да обетованнай,
То не зорька красная,
То твоя невестушка».
 
 
      Царь-Девица? Нет, то была по-прежнему Бабинька, только зачем-то нацепившая старинный подвенечный наряд. Когда она вышла на свет, стало видно, что платье совсем истхое, заплата на заплате, а кокошник тусклый, почерневший от времени.
      Перед столом ведьма остановилась. Завертела головой, высматривая кольцо. Попович тоскливо протянул:
      – Ох, щас буде-е-ет…
      Все трое изготовились к страшному. А только мало, надо бы крепче.
      Поняв, что кольцо пропало, колдунья разинула рот с единственным зубом, запрокинула назад голову и издала такой страшный, такой протяжный вопль, что от невыносимого этого крика, полного нестерпимой муки, мальчишки тоже взвыли и кинулись наутек: Митька зажмурившись, Алёшка с истошным визгом, и даже храбрец Илейка заткнул уши, ибо невыносимый крик оттого таким и зовется, что его вынести никак нельзя.
      Помчались под вспышками молний и хлесткими струями дождя вдоль берега, да через плотину, да на свою сторону.
      Бежали по размытой дороге, пока Митьша не поскользнулся и не проехал носом по жидкой грязи. Только тогда остановились перевести дух.
      – Вот и пушкинцы, которые гроб-то видали, тож, поди, крик этот услышали, – сказал Илья, передернувшись. – Не то что шапку, башку обронишь. Досейчас мураши по коже.
      У Алёшки зуб на зуб не попадал – и от холода, и со страху. А Мите, с головы до ног перемазанному глиной, Бабиньку было жалко. Как она теперь без кольца? Не сможет боле в Царь-Девицу превращаться. Да и знахарствовать с закрытым Третьим Оком навряд ли выйдет.
      Стали разглядывать волшебный перстень. Молнии и зарницы полыхали одна за одной, и свечки не надо.
      По виду кольцо было самое простое, без каких-либо знаков. Алёшка, который у отца в церкви на венчаниях тыщу раз служкой служил, сказал, такими обмениваются жених с невестой, кто не бедные, но и не шибко богатые. Может, оно и не золотое даже, а позолоченное.
      – Надевай, – нетерпеливо сказал попович Илейке. – Ты добыл, тебе и пробовать. Заговор запомнил? «Ай да ты, мой любенький, ай да обетованный, то не зорька красная, то твоя невестушка». Три раза споешь. Поглядим, чего будет.
      – Ага. Сам надевай и пой. На кой ляд мне в Царь-Девицу превращаться?
      Но Алёшка тоже не захотел. И Митьша не стал.
      – Я вот что, – придумал Илья. – Как вырасту и мамка мне, тово-етова, невесту сыщет, на любую соглашусь, хоть рябую, хоть косую. Какая мне разница? Кольцо надеть – любая кочерга Царь-Девицей станет.
      Выдернул из рубахи нитку, повесил заветный перстень себе на шею. Товарищи оценили Илейкино дальновидство по достоинству.
      – Голова у тебя, что дума боярская, – восхитился Никитин. – Жалко, что ты роду подлого, не быть тебе начальным человеком. Ну да ничего. Вот я воеводой стану, тебя к себе в сотники возьму.
      Алёшка заревновал:
      – Что в сотники? Большая честь! Я как стану митрополитом, возьму тебя в самые главные келейники. Во всем буду с тобой совет держать.
      Подумав и про первое, и про второе, Илья степенно ответил:
      – В стрельцы не пойду. Дурное дело – саблей махать, людей рубить. Келейником тож не жалаю. Келейник чай монах? На что мне тогда кольцо? Не, парни, я уж тут как-нибудь, по крестьянству. Так оно привольней.
      Шли плечо к плечу по мокрой дороге, сами тоже хоть выжимай, вокруг черный лес, над головой шибают молнии, но после пережитого ужаса все им было нипочем. Спорили только сильно, до хрипоты, кем лучше быть – воином, митрополитом или крестьянином.
      Скорей всего закончилось бы новой потасовкой, но в самой середине Синего леса, где скрещиваются две дороги, спереди вдруг снова донесся женский крик. Но не люто-грозный, как давеча, а тонкий-тонкий, жалобный. Закоченели приятели, всю распрю позабыли.
      Неужто Бабинька опередила, с другой стороны забежала и ныне стонет ночной птицей-неясытью? Где, мол, перстенек заветный? Воротите, окаянные!
      – Назад бежать! – рванулся Алёшка, но Ильша ухватил его за рукав.
      – Погоди, не гони. Думать надо.
      – Когда думать? Пропадем!
      А Митьша вызвался:
      – Пойду, кольцо ей отдам. Совестно.
      Сказал – и обмер от собственной храбрости. Однако и мечтание возникло: как наденет ведьма кольцо, сделается Царь-Девицей и… Дальше помечтать не успел.
      Снова вскрикнула женщина, со слезами. Теперь можно было слова разобрать: «На погибель завез! Бог тебе судья!»
      – Молодая баба-то, – шепнул Илья. – Бога поминает. Не Бабинька это. Тово-етова, глядеть надо. Айда за мной!
      Опустившись на карачки, подобрались к самому перекрестку. Выглянули.
 

* * *

 
      На дороге стояла телега. Хорошая, крепкая, запряжена парой здоровенных мохнатых лошадей. В телеге какая-то поклажа, прикрыта рогожей, бережно увязана.
      Поодаль, скособочившись на обочине и наполовину съехав в канаву, еще один возок, каких в Аникееве не видывали: будто малый дом на колесах, да с дверью, да с настоящими стеклянными оконцами. Красоты несказанной! Узорные перильца, спереди и сзади резные скамеечки. Коней аж четверо, и сбруя на них – стоило зарнице полыхнуть – тоже вся искорками заиграла.
      – Это колымага боярская, – тихо сказал Митына. – Я такие в Москве видал, когда с тятей на Пасху ездил. Тыщу рублей стоит. Вишь, колесо соскочило.
      У охромевшей колымаги возились двое: высокий мужчина в польском кафтане, с саблей на боку, и мальчонка, судя по росту, примерно того же возраста, что приятели. Был он хоть и вдвое меньше мужчины, однако куда ловчей и ухватистей. И слева подскочит, и справа, и даже ось плечом подопрет. Только не получалось у них вдвоем. Рук мало, а колымага тяжелая.
      – Пойдем, подсобим? – предложил Митька.
      – Не гони. Выждем. Кричал-то кто?
      Словно в ответ из возка донесся писк – не бабий, младенческий. Мужчина страшным голосом рыкнул:
      – Заткни чертовой выблядке пасть!
      Оттуда же, из колымаги, женский голос запричитал что-то жалобное, но ударил раскат грома, заглушил слова.
      Злыдень яростно пнул подножку кареты. Не получалось у него колесо насадить, вот и бесился.
      – Будешь перечить, обеих закопаю! Прямо в лесу! Мне терять нечего, сама знаешь!
      А дальше залаялся нехорошо, матерно. В колымаге плакали и пищали.
      – Да тут злое дело! – обернулся к приятелям Митька. – Разбойники боярыню с дитём похитили! Спасать надо!
      Лёшка удержал его.
      – Поди спаси-ка, у него сабля на боку. А за поясом, вишь, пистоль торчит. Как стрелит тебе в брюхо, будешь знать.
      Разбойник теперь заругался на своего мальчишку: нет, мол, от него проку, до утра что ли здесь торчать, и время-де золотое уходит, и еще всякое-разное.
      Парнишка что-то тихо ответил, показав на колымагу. Видно, дельное, потому что главный злодей кивнул.
      – Эй, вылезай, корова жирномясая! В тебе четыре пуда весу!
      Распахнул дверцу, грубо выдернул из кареты под дождь дородную, нарядно одетую женщину. Она не удержалась на ногах, упала в лужу, взвыла. Мужчина вытащил деревянный короб с ручкой. – И люльку на! Тож тяжесть.
      Вдвоем с мальчишкой они снова навалились, и опять не сдюжили.
      – Рычаг надо, – сказал малец скрипучим, будто простуженным голосишкой. – Дубок молодой срубить. Дай саблю, Боярин. Пойду поищу.
      Друзья переглянулись. «Боярин»? Ну кличка у татя!
      – Сам срублю. Ты клушу эту стереги. Посади в телегу, прикрой рогожей.
      Сам ушел в лес, а его прислужник подвел хнычущую женщину к целой повозке, помог сесть. Вернулся за люлькой, отнес туда же. Сам встал рядом.
      – Вот теперь пора, – сказал Илья. – Пока тот чёрт не вернулся.
      Митька так с места и сорвался, ему давно уж не терпелось страдалицу спасать.
      – Отойди, отрок! Не мешай, и никакого худа тебе не будет! – крикнул он, потому что витязи без предупреждения не нападают, тем более трое на одного. – Не плачь, госпожа! Мы тебе поможем!
      Женщина от удивления и в самом деле замолчала, съежилась на повозке, ухватившись за люльку. Зато дитя надрывалось пуще прежнего.
      А ворёнок благородному Митьшиному призыву не внял, с пути не убрался. Как стоял у телеги, так и остался. Только заливисто свистнул – без пальцев, но всё равно очень громко, по-разбойничьи.
      – Ах, ты так! Ну, пеняй на себя!
      Митька хотел схватить супостата за шиворот, но получил в висок удар страшенной силы, от которого отлетел шагов на пять, кубарем укатился в канаву и остался лежать без чувств.
      Вторым набегал Илья, уж заранее наставив кулаки. Алёшка несся мимо, к лошадям. Знал, что товарищу помощь не понадобится. Нет на свете такого мальца, кого бы Илейка не заломал.
      Мигом подхватил поводья, кнут, вскочил на передок. Ясно было: драть отсюда надо, пока оружный дядька на свист не прибежал.
      – Илюха, кончай с ним! Пора! Митька, вылазь! Нетерпеливо обернулся.
      Митька из канавы не вылезал, а силачу Илюхе самому подступал конец.
      Он лежал на спине полуоглушенный. Враг, с такой легкостью, одним тычком сбивший его с ног, навалился сверху и занес над Илейкиной головой правую руку. Ночь побелела от молниевого удара. Кривой нож – вот что было в поднятой руке.
      Но во сто крат страшнее стального блеска было лицо маленького татя, освещенное грозовым разрядом. Алёшка рассказывал, будто в миг перед смертью бесы насылают на человека зреужасные мороки, чтобы душа пришла в трепет и познала смертный страх. Вот и ему, Илейке, в последнее мгновение привиделось то, чего страшней не придумать: морщинистая перекошенная харя, какой у живого мальчишки, пускай даже разбойника, быть никак не может.

Глава 3
Ближний стольник

      Цари! Я мнил, вы боги властны.
      Никто над вами не судья.
      Но вы, как я подобно, страстны,
      И так же смертны, как и я.
Г. Державин

      Ровно за сутки до того как в сверкании молний и грохотании грома завершился роковой для России год, человек, которому было суждено пришпорить историю, стоял перед зеркалом и пристально всматривался в свое отражение. Звали человека красиво – Автоном Львович Зеркалов, да и сам он, несмотря на немолодые уже годы, далеко на четвертый десяток, был высок, осанист, собою важен. Не сказать, чтоб пригож – слишком резки были черты хищного, ястребиного лица, но, что называется, виден. Несмотря на родовое прозвание, зеркал Автоном Львович не любил и дома их не держал – бабьи глупости. Смотрелся на себя редко. Может, раз в два года или три, мельком. А тут застыл надолго и все вглядывался, вглядывался, словно чаял высмотреть в гладкой посеребренной доске ответ на некий наиважнейший вопрос.
      Первое, что отметил – морщины с прошлого гляденья стали резче, черные волосы там и сям засерели первой сединой. Это пускай. Главное, зубы белые, крепкие – хоть глотку ими рви. Зеркалов уже лет десять, как вошел в свой корепной, настоящий возраст, с тех пор менялся мало, и видно было, что выпадет из него еще очень не скоро, разве что седины будет прибавляться да морщин.
      У зеркала Автоном оказался не по своему хотению, а от безделья и невозможности отлучиться из светелки, в которую должен был никого не впускать – ни чертей, ни ангелов, ни бояр, хоть бы даже наипервейших. А кто сунется без спросу, пеняй на себя, на то у пояса сабля дамасской стали и два немецких пистоля на столе.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6