Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Истории любви в истории Франции (№10) - Загадочные женщины XIX века

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Бретон Ги / Загадочные женщины XIX века - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Бретон Ги
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Истории любви в истории Франции

 

 


Ги Бретон

Загадочные женщины XIX века

Моим племянникам Жаку и Алену Вюльг


Это было в 1867 году. Однажды вечером во время прогулки по парку Тюильри некая баронесса де П. атаковала юного короля Людовика II Баварского, прибывшего в Париж на Выставку.

Король, о котором говорили, что он еще не расстался с девственностью, был, казалось, немало смущен опасными речами очаровательной соблазнительницы. Внезапно его взгляд упал на статую, и он сказал:

— Мне хотелось бы полюбить женщину из камня… белую и неподвижную, как эта.

И он указал на скульптуру. Мадам де П. улыбнулась.

— Неужели, Сир, вас прельщает участь Пигмалиона?

— Да! Но ведь это невозможно!

Баронесса вкрадчиво-лукаво возразила:

— Отчего же, Ваше Высочество? Вполне возможно.

— Вы полагаете?

— Я в этом совершенно уверена.

— Но что нужно для этого сделать?

— Всего-навсего, Сир, надеть белое платье…

Людовик II Баварский покачал головой.

— Нет, это не поможет. И в белом платье женщина останется живой, из плоти и крови. А мне хотелось бы любить белое каменное тело.

Изумленная и напуганная, мадам де П. отступила. На следующий день она говорила одной из своих приятельниц:

— Этот человек безумен! Он ищет женщину из камня. Вряд ли он найдет свой идеал в Тюильри!

И она была права.

Дамы, которых можно было встретить в Тюильри во времена Второй Империи, меньше всего походили на каменные статуи. Под складками кринолина таились весьма страстные натуры, разогревавшие и без того непомерные аппетиты Наполеона III.

Император был настоящим эротоманом. Завидев юбку, он впадал в транс. Дамы, бывавшие при дворе в период с 1852 по 1870 год, рано или поздно становились наложницами императора. Он самозабвенно овладевал ими — на сундуках, стоявших в проемах дверей, на столе, за занавеской, в кресле, в укромном углу, под каминным колпаком, на диване, в шкафу, — и проявленная ими слабость оборачивалась могуществом…

Как бы это ни казалось странным, но светская власть во Франции в течение восемнадцати лет опиралась на нежные женские ягодицы.

ФРИВОЛЬНЫЕ ИСТОРИИ НАПОЛЕОНА III ВГОНЯЮТ В КРАСКУ ИМПЕРАТРИЦУ

Стыдливость — вторая рубашка.

Сталь

Не стоит отрицать очевидное, говаривал маркиз д'О Генриху IV. Да, не стоит отрицать очевидное. Раз уж месье Фульд, ведавший актами гражданского состояния в Тюильри, вернувшись домой 29 января 1853 года, сказал:

— Только что Его Высочество император и мадемуазель де Монтихо сочетались законным браком…

Раз уж монсеньер архиепископ Парижа, выйдя из Нотр-Дам 30 января в полдень объявил:

— Только что я обвенчал Людовика-Наполеона Бонапарта и мадемуазель де Монтихо…

Но мы возьмем на себя смелость утверждать, что Евгения стала французской императрицей в ночь с 30 на 31 января в замке Виленев-л'Этан, на огромном ложе, которое император со свойственной ему порывистостью не замедлил превратить в поле битвы, чем-то напоминавшее, по свидетельству Пьера де Лано, равнину Рейшоффен 6 августа 1870 года, пережившую нашествие славных кирасир.

Биограф Наполеона III мог бы привести еще более верное сравнение и уподобить вид императорского ложа Севастополю, каким он был 8 сентября 1855 года. Ведь чтобы овладеть таким бастионом, как Евгения де Монтихо, Наполеону III потребовалось целых одиннадцать месяцев, то есть он добивался победы ровно столько же времени, сколько армия Мак-Магона домогалась Малахова кургана…


Первая брачная ночь обманула ожидания императора. Он мечтал об испанке, горячей и темпераментной, а обрел женщину, не более сексуальную, чем кофейник, как не очень-то любезно заметил Александр Дюма.

Медовый месяц Наполеона III и императрицы Евгении был окутан глубокой нежностью.

Император, опьяненный победой, без конца шутил и по-детски гордился своим умением веселить окружающих. Столовая превратилась в арену для множества разнообразных проказ. Наполеон III вдохновенно преображал свою салфетку в зайца, который тут же начинал прыгать по столу. Император сыпал забавными историями, а тем временем из-под его пальцев появлялись крохотные бюсты наиболее влиятельных придворных, вылепленные из хлебного мякиша. За десертом он развлекал императрицу различными занимательными физическими опытами. Евгения с восхищением наблюдала, как он переворачивал стакан, полный воды, на лист бумаги, превращал апельсин в фонарик или удерживал на лезвии ножа пробку, в которую были воткнуты две вилки…

Евгения благосклонно взирала на все эти юношеские проделки, источником которых была любовь. На нее пал выбор императора, она вышла из Нотр-Дам его законной супругой и не могла позволить себе уподобляться простым смертным. Добропорядочная испанка, свято почитавшая традиции, была сдержанна и не выказывала Наполеону III нежности, которая бурно цвела в ее сердце.

У них за спиной уже было несколько дней семейной идиллии, когда Евгения попросила мужа отвести ее в Трианон. Ей хотелось побыть в замке, где Мария-Антуанетта прожила самый счастливый период своей жизни. Евгения еще привыкала к титулу императрицы.

7 февраля императорская чета прибыла в Париж, и Евгения обосновалась в Тюильри.

Она очень быстро привыкла к своей новой роли, которую ей суждено было играть на протяжении семнадцати лет. Ибо это была всего лишь роль. Она писала своей сестре Паке: «Со вчерашнего дня ко мне обращаются „Ваше Высочество“, и у меня все время такое чувство, что я участвую в какой-то комедии… Помнишь, в твоем спектакле я играла роль императрицы? Вот уж не думала, что мне придется повторить эту роль…»

Она играла самую элегантную, самую учтивую императрицу Европы, императрицу, с лица которой не сходит обворожительная улыбка. Ей хотелось исполнять эту роль безупречно, и она настаивала на необходимости обучаться основным приемам у трагедийной актрисы.

По иронии судьбы она выбрала, как это всем известно, Рашель, и в течение нескольких дней весь двор наслаждался, созерцая, как бывшая любовница Наполеона III обучает императрицу всем тонкостям искусства реверансов.


Подчеркнутая щепетильность Евгении, надо сказать, отнюдь не всегда разделялась императором, проявлявшим изрядное легкомыслие. Она обращалась к нему на «вы» и не иначе как «Сир», тогда как он говорил ей «ты», даже на людях, и звал ее по имени — «Эжени».

Императрицу шокировала манера Наполеона III вести беседу. Он допускал в своей речи изрядное количество двусмысленностей и обожал рассказывать фривольные истории, запас которых был неисчерпаем.

Однажды он вогнал императрицу в краску историей приключений бесшабашного капитана по имени Дюваль.

Этот капитан был приглашен одной весьма знатной дамой, у которой давно уже текли слюнки при виде его. Перед тем как отправиться к ней, он рассказал о приглашении товарищам, которые, конечно же, не могли удержаться от напутствий.

— Тот, кто направляется к мадам Пютифар, должен быть готов к тому, что он выйдет от нее, как Иосиф, — крикнул один из них.

— Не беспокойтесь, — ответил Дюваль, — вряд ли ей удастся соблазнить меня. Она толста, как кит, и у меня нет никакого желания стать ее любовником.

На следующий день товарищи спросили его:

— Ну как? Чувствуешь ли ты себя Иосифом?

Дюваль потупился:

— Нет… Скорее Ионой, побывавшим во чреве кита.

Но императрица смутилась еще больше, когда Наполеон III поведал ей о злоключениях одного из придворных.

Этот человек — виконт Аженор де В. — в силу некоторого сексуального расстройства испытывал удовлетворение, только занимаясь любовью с девственницами. Незрелым девицам, соглашавшимся, чтобы цветок был сорван им, он платил огромные деньги. Одной хорошенькой куртизанке, кутившей со многими офицерами, пришло в голову, что можно извлечь выгоду из его пристрастия к невинным чистым созданиям. Она отыскала старую сводню, у которой была мазь, позволявшая женщине вновь обрести невинность, и купила огромную склянку этого средства, выложив за нее круглую сумму.

На протяжении нескольких дней она старательно накладывала чудодейственную мазь, а потом нашла способ встретиться с виконтом, который поверил в то, что она девственница, и был вне себя от радости.

На следующее утро неотразимый Аженор, войдя в туалетную комнату своей новой возлюбленной, заметил склянку с мазью. У него были трещинки на губах, доставлявшие ему массу неприятностей, и он решил, что слой жирного крема облегчит его страдания. Увы! Как свидетельствует один его современник, оставивший мемуары, «к его великому изумлению, губы слиплись, и в узкую щелочку, возникшую на месте рта, он не мог просунуть даже пальца…»

Эта история вызвала особое негодование Евгении.

В марте 1853 года во дворце в Тюильри состоялся большой костюмированный бал. Император сквозь щелки, оставленные для глаз, умильно рассматривал дам, и выглядел, «словно лис, притаившийся возле курятника».

Внезапно глаза его загорелись. Он увидел молодую женщину в странном костюме. Благодаря огромному декольте взгляду была доступна самая восхитительная грудь в мире.

Император принялся нервно теребить усы. Императрица не разделяла его восторга. Она была возмущена.

— Никому не возбраняется демонстрировать свои плечи, — прошептала она, — но не до пупка же!

В этот момент дама обратилась к распорядителю бала, Дюпэну, который уже некоторое время не сводил взгляда с чарующего декольте:

— Почему вы так смотрите на меня, мсье? Месье Дюпэн достойно вышел из положения, ответив комплиментом:

— Мадам, я залюбовался вашим костюмом. Кто вы?

— Я Амфитрита, богиня моря…

Месье Дюпэн улыбнулся:

— Амфитрита! А! Да… Должно быть, в период отлива…

Покраснев от смущения, дама отошла. Императрица слышала этот диалог. Но он ее совсем не позабавил, она нашла шутку слишком грубой и на протяжении нескольких месяцев не принимала месье Дюпэна.

Евгения, несмотря на бурное отрочество, сохранила глубокое целомудрие. Она нетерпимо относилась к фривольностям и презирала любовные игры. Несчастная императрица была начисто лишена чувственности, и все попытки заигрывания со стороны своего супруга расценивала как «гнусности».

По поводу непреклонности императрицы по отношению к удачному словцу или игривому жесту ходило множество анекдотов. Однажды Проспер Мериме, сопровождавший ее во время визита в аббатство Клюни, шепнул ей на ухо:

— Здесь я запрещаю вам смотреть наверх! — Евгения вспыхнула.

— Ни один человек на свете не смеет запрещать мне что бы то ни было! — сказала она.

Она запрокинула голову и увидела прямо над собой картину — нечто вроде сливной ямы, куда стекались веселое лукавство и символизм художников XIII века, — монах, весьма фамильярно обращавшийся с толстой свиньей…

Побледнев от гнева, Евгения ударила Мериме зонтиком по руке.

— Вы хотели быть инспектором исторических памятников для того, чтобы показывать мне эту мерзость? Поздравляю вас!

И она тут же увезла автора «Коломба» в Тюильри.

Подобная стыдливость естественным образом сопровождалась некоторым простодушием. Весь двор убедился в этом, когда однажды императрица посетила одну из выставок. Остановившись перед статуей, изображавшей целомудрие, она заметила:

— У нее слишком узкие плечи. Это некрасиво.

Ньеверкерк, сопровождавший императрицу, обратил ее внимание на то, что еще не сформировавшаяся девушка обладает иными пропорциями тела, чем зрелая женщина, и что такой облик лучше всего соответствует представлению о целомудрии. Со свойственной ей живостью императрица парировала, не подозревая о том, какой смысл можно вложить при желании в ее слова:

— Можно хранить целомудрие, не обладая узкими плечами. Не вижу в этом необходимости.

Присутствующие едва удержались от смеха.


Придворные дамы не разделяли суровости Евгении, ее безразличия к разного рода увеселениям. В Тюильри царили разброд, роскошь, красота, нетерпение и сладострастие.

Вот какую картину рисует очевидец, граф Гораций де Вьель-Кастель:

«Что же касается добродетельности женщин, то всем, кто заинтересуется этим вопросом, могу сказать одно: их поведение сильно смахивает на управление театральным занавесом — юбки приподнимаются каждый вечер не менее трех раз.

Женщинам уже не достаточно внимания мужчин, процветает лесбиянство.

В наше время чувства управляют людьми, готовыми потакать любому их капризу.

Гомосексуализм перестал быть позором; маркиз де Кюстин считается приятным и любезным собеседником.

Стоит только закрыть глаза на пороки соседа, и он будет с уважением относиться к вашим слабостям.

Свободомыслие маскируется светскими разговорами: дамы без ума от бесед весьма игривого и опасного содержания, но облеченных в добродетельные одежды слов, принятых в так называемом «хорошем обществе».

Если мужчина прямо обратился к женщине со словами: «Не хотите ли вы переспать со мной?», — то его сочтут грубияном, не знающим правил хорошего тона; но если он, переходя в атаку, скажет: «Вы сводите меня с ума!» — и без особых церемоний приступит к делу, то ему гарантирован успех, он прослывет «душечкой».

Изо дня в день стыдливость несчастной императрицы подвергалась тяжелым испытаниям. Император и Морни не могли отказать себе в удовольствии посвящать ее во все подробности светской жизни. Однажды утром они пересказали ей анекдот, героиней которого была Мари д'Агу. Эту историю можно найти в записках месье Вьель-Кастеля:

«Графиня д'Агу была воспитанницей Листа и имела от него троих детей, потом она приехала в Париж и стала любовницей Эмиля де Жирардэна, затем Лема, затем еще кого-то. Последним ее возлюбленным был писатель-социалист Даниэль Стерн.

Однажды вечером мы пили чай, сидя у огня. Мы были вдвоем. Она сказала:

— Мне хотелось выяснить, что испытывает женщина, принадлежа сразу двум мужчинам одновременно.

— Это как же? — спросил я.

— Как? — засмеялась она. — Вы когда-нибудь ели сэндвич?

— Да…

— Знаете, как его готовят?

— Конечно! На кусок хлеба с одной стороны намазывают масло, а с другой стороны кладут ветчину.

— Прекрасно! Так вот, я приготовила сэндвич и сама заняла место хлеба…

Можно представить себе чувства Евгении, узнавшей о подобном развлечении.

ОБМАНУТАЯ ИМПЕРАТРИЦА ОТКАЗЫВАЕТСЯ РАЗДЕЛЯТЬ ЛОЖЕ С ИМПЕРАТОРОМ

Изгнание никогда не шло на пользу королям.

Беранже

Однажды во время празднеств Наполеон III с озабоченным видом прогуливался по залам дворца в Тюильри. Принцесса Матильда подошла к нему и спросила, чем он расстроен.

— У меня невыносимо болит голова, — ответил император. — И потом, меня преследуют три женщины.

— Как можно ввязываться в такую неразбериху? Три женщины — это же безумие!

Император взял кузину под руку и описал дам, домогавшихся его расположения:

— Во-первых, одна блондинка, от которой я ищу способа отделаться. Во-вторых, очень красивая дама, но она действует на меня усыпляюще. Наконец, еще одна блондинка, которая начала охоту на меня.

Принцесса Матильда улыбнулась:

— А как же императрица?

Наполеон III пожал плечами:

— Императрица? Я был ей верен целых шесть месяцев после нашей свадьбы, но теперь мне хочется немного рассеяться… Все однообразное приедается… Впрочем, потом я с удовольствием вернусь к ней.

Последняя фраза была не более чем любезность. Наполеон III кривил душой. Он не испытывал никакой радости, когда ложился в постель со своей бесчувственной супругой, и делал это лишь по обязанности. Как нам сообщает Стелли, «император, нафабрив усы, с холодной головой входил к императрице и прилежно исполнял свой долг, и взгляд его голубых глаз был устремлен в династическую даль».

Поневоле ловишь себя на мысли, что Наполеона III стоит поздравить с тем, что он, несмотря на свою ветреность, был верен Евгении целых шесть месяцев.

Сто восемьдесят дней благоразумия доконали императора, и он, изголодавшись, набросился на очаровательную юную блондинку, немного взбалмошную, которая уже некоторое время была в центре восхищенного внимания двора.

Ее звали мадам де ля Бедойер. Она была, как свидетельствует Фредерик Лоллийе, «украшением балов и вечеров. Днем ее лицо казалось бесцветным, немного размытым. Но вечером оно оживало само по себе, кожа розовела, глаза наливались васильковым цветом».

Мадам де Меттерних высказывается еще более решительно: «Когда мадам де ля Бедойер появляется, свет люстр меркнет…»

Словно ослепленный мотылек. Наполеон III кружил вокруг излучавшей свет юной красавицы, не скрывая своего восторга, и вскоре придворные уже не сомневались, что головка Ее Высочества императрицы вот-вот будет увенчана весьма сомнительным украшением.

Это произошло спустя несколько дней. Мадам де ля Бедойер появилась в Тюильри в крайне возбужденном состоянии, «красноречиво свидетельствовавшем о той чести, которую ей оказал император».

На протяжении некоторого времени мадам де ля Бедойер могла позволить себе любую выходку, не опасаясь гнева придворных. Однажды во время приема мадам де ля Бедойер заметила входившую в зал незнакомую ей изящную брюнетку. Наклонившись к месье Руэ, находившемуся рядом с ней, она спросила:

— Кто эта вишенка?

Министр, улыбнувшись, поклонился и ответил:

— Это моя жена, мадам.

Мадам де ля Бедойер, смутившись, поспешила извиниться, отошла и присоединилась к стоявшим в отдалении придворным.

— Только что, — сказала она со смехом, — со мной произошла пренеприятная и вместе с тем прекурьезная история. Я разговаривала с месье Руэ, когда изящная брюнетка — вон она, видите? — вошла в зал. Я воскликнула: «Кто эта вишенка?»…

— И я имел честь представить вам свою жену… Мадам де ля Бедойер обернулась. Рядом с ней, по-прежнему улыбаясь, стоял месье Руэ, последовавший за ней…


Наполеон III, о котором Мериме говорил: «Ухоженная кошечка лишает его покоя недели на две, но, добившись своего, он тотчас же охладевает к ней и выбрасывает ее из головы», — быстро утомился от бестактной красавицы.

Чтобы отблагодарить ее за те приятные минуты, которые она ему доставила, он сделал ее мужа — к тому времени уже камергера — сенатором, и вот взгляд его уже покоится на прелестях других женщин.

После шести месяцев праведной жизни ему было необходимо встряхнуться. Он снял особнячок на улице Бак, расположенный между набережными и бульваром Сен-Жермен, где устроил свою гарсоньерку. Вечером, надев синий редингот, серые брюки со штрипками и шляпу, из тех, какие носили буржуа, взяв трость, он потайной дверью выскальзывал из Тюильри. В экипаже его ждали двое телохранителей. Он приезжал на улицу Бак, где проводил время то с какой-нибудь актрисой, то с кокоткой, то с субреткой, то со светской дамой, то с куртизанкой…

Всеми ими он был весьма доволен. Он сам признал это. Как-то во дворце в Тюильри затеяли игру в загадки. Все должны были ответить на вопрос: «Какая женщина более страстная любовница — светская дама или куртизанка?»

Когда подошла очередь Наполеона III отвечать, он сказал:

— Каждая женщина стоит многого в любви, какова бы ни была социальная подоплека ее чар. Потом улыбнулся и добавил:

— Сад, в который не ступает нога чужака, изобилует плодами, которые вкушает лишь его владелец. Но почему бы не поискать подобных же плодов в саду, войти в который не возбраняется никому?

Любовь Наполеона III к прекрасному полу привела к одному пикантному происшествию. Как-то вечером, когда во дворце был устроен праздник, император проходил через полутемный зал, и ему показалось, что на канапе лежит женщина. Он подошел, его рука скользнула под юбку, он погладил бедро и позволил себе еще кое-какие вольности.

Раздался громкий крик.

И Наполеону III пришлось принести извинения епископу Нанси, который, устав от суеты, прилег на минутку отдохнуть на канапе и заснул невинным сном.


Евгения даже не подозревала о проказах императора. Она не замечала грязи, царившей вокруг нее, и походила на лебедя, скользящего по поверхности сомнительных вод. Ничто к ней не прилипало. В разгар бала, когда, как написано в одних мемуарах, «в каждом взгляде таился призыв к сладострастию», на ее лице блуждала немного натянутая грустная улыбка фригидной женщины.

Обиженная природой, она оказалась вышвырнута из омута сладострастия, затягивающего женщин и мужчин, и была не в состоянии представить себе, что можно мучиться любовным желанием. Она была ослеплена высоким мнением о своей внешности, и ей не приходило в голову, что император может предпочесть другую женщину.

И вдруг она узнала, что Наполеон III возобновил отношения с мисс Говард…

Новый прилив симпатии датируется самым концом июня. Во всяком случае 2 июля некий осведомитель пишет префекту полиции Мопа: «Говорят, что Людовик-Наполеон полностью восстановил отношения с мисс Говард и что на семейном горизонте императорской четы появились тучки».

Полицейский прибегнул к эвфемизму. На самом деле «тучки» были бурей, обрушевшейся на Тюильри. Императрица не выносила, чтобы кто-либо прикасался к ее вещам. Это был род мании. Если она замечала, что в коляске сдвинута с места подушка, лицо ее становилось белым от гнева. Можно представить, какое бешенство охватило ее и какие муки она испытывала при мысли о том, что легкомысленные ручки мисс Говард могут нарушить порядок в ее столь замечательно устроенном мире.

В течение нескольких недель скандалы разражались один за другим. Слуги и придворные были в упоении. Они кружили неподалеку от жилых комнат императора и императрицы и жадно ловили доносящийся оттуда шум. 21 сентября префект полиции писал: «Императрица, узнав, что император и мисс Говард снова сблизились (согласно одним источникам) или вступили в переписку (согласно другим источникам), объявила супругу о своем намерении покинуть Сен-Клу и Францию в том случае, если он не вспомнит о своем достоинстве и не осознает своего долга перед женщиной, которую сам выбрал. Произошла бурная сцена. Ее Высочество императрица заявила, что главное для нее не трон, а муж, что она выходила замуж не за императора, а за человека, и что она не потерпит оскорблений… Император, спокойный и ласковый, несмотря на свою неправоту, в конце концов обещал прекратить переписку с особой, о которой шла речь, и ярость императрицы поутихла».

Но, по всей видимости, император не сдержал своего слова. На следующий день месье Мопа отмечает:

«22 сентября 1853. — Мисс Говард снова берет верх к большому неудовольствию императрицы. Капризы экс-любовницы стоят дорого… Недавно ей было передано 150000 франков — сумма, которая, по мнению месье Мокяр, заставит ее хоть немного утихомириться».

Коварная мисс Говард то и дело попадалась на глаза императорской чете и со злорадным удовольствием приветствовала высочайших особ. Взгляд Евгении стекленел, ноздри раздувались, она стояла неподвижно, в то время как Наполеон III подчеркнуто вежливо отвечал на приветствие.

В те дни, когда император отправлялся на смотр своих войск в Сатори, его фаворитка, которая обитала в Версале (где она наблюдала за тем, как велись работы в Борегар), прогуливалась неподалеку в легком экипаже.

Императрица не сопровождала Наполеона III, и вряд ли общение императора и мисс Говард ограничивалось обменом приветствиями.

Послушаем, что сообщает Фуке:

«Несколько раз мне довелось бывать в окрестностях Версаля, в Лож, по приглашению Брэнкан. Не могу не вспомнить об одном факте, вполне в духе времени, рассказанном мне мадам Брэнкан-старшей. Наполеон III прибыл в Версаль, чтобы провести смотр войск в Сатори. После парада он сел в поджидавший его экипаж. Это был экипаж мисс Говард… они отправились в замок Борегар, соседний с Шеснэй. В экипаже император сняли кепи и китель, надел цилиндр и редингот, но на нем по-прежнему оставались красные лосины и лакированные сапоги. Те, кто видел на улицах Версаля императора в таком нелепом наряде, восседающего в легком экипаже мисс Говард, не могли забыть этого зрелища, объяснявшегося любовью к прекрасной англичанке…»

Конечно же, императрице донесли об этой прогулке. На этот раз она не разбила ни одной тарелки, и ни одно проклятие не сорвалось с ее губ. Она просто объявила, что временно прерывает отношения со своим мужем и господином, и отказалась разделять с ним супружеское ложе.

Наполеон III был сильно расстроен, так как мечтал о династии. Только Евгения могла подарить ему наследника престола. Любой ценой необходимо было уговорить императрицу отнестись благосклонно к вниманию императора.

Наполеон III, превозмогая душевную боль, попросил мисс Говард покинуть Францию и провести некоторое время в Англии, где, в соответствии с договором о разрыве 1852 года, ей предписывалось выбрать себе мужа.

Херриэт, побежденная, сдалась. Горе изменило ее до неузнаваемости, и спустя несколько дней она отбыла в Лондон, увозя с собой сына и двух незаконнорожденных детей императора, прижитых с Элеонорой Вержо.

После этого Евгения вновь пустила в свою спальню императора. Наполеон III, полный решимости дать жизнь новому побегу на генеалогическом древе Бонапартов, устремился в распахнутые перед ним двери.

Увы! Время шло, а императорской чете нечем было похвалиться. В апреле 1853 года у императрицы произошли преждевременные роды. Евгения впала в отчаяние.

Рассвирепев от того, что он напрасно тратит время с женщиной, к которой давно потерял всякий интерес, Наполеон III снова стал оказывать знаки внимания Девицам, умеющим «подать свои ягодицы», как говорит Ламбер. Они не могли порадовать его наследником, но, по крайней мере, дарили ему минуты наслаждения.

В феврале 1854 года императрица узнала, что Наполеон III изменяет ей с молоденькой актрисой и что мисс Говард уже несколько недель живет в Париже, в своем особняке на улице Сирк. Она заперлась у себя в комнате и долго плакала. К ее горю примешивалось чувство унизительного бессилия, связанного с тем, что ей не удалось явить на свет наследника престола. Переживания императрицы очень быстро стали широко известны. 7 февраля осведомитель префекта пишет:

«Императрица сильно не в духе, ее состояние связано с тем, что ей не удается родить ребенка, и с тем, что император своим поведением огорчает ее. Здесь замешана некая девица А…. которую император предпочитает своей супруге. Что же касается его старой привязанности, то дружба с мисс Говард по-прежнему продолжается, и визиты на Елисейские поля участились…»

Императрица решила изменить тактику. Единственный способ вернуть императора она видела в рождении ребенка. И каждый вечер она сама просила мужа разделить с ней ложе.

Ее упорство вскоре было вознаграждено. В мае Евгения объявила Наполеону III, что она беременна. (В это же время, 16 мая, мисс Говард, оставленная императором, вышла замуж за своего соотечественника, Клэренса Трилони. Она умерла 19 августа 1865 года в замке Борегар.)

Увы! Спустя три месяца императрица снова выкинула. Двор пришел в негодование:

— Так мы никогда не дождемся дофина! До Наполеона III дошли эти пересуды, и он, придя в бешенство, пригласил в Тюильри знаменитого врача Поля Дюбуа.

— Прошу вас, соблаговолите осмотреть императрицу!

Дюбуа оробел. При мысли о том, что ему придется иметь дело с Ее Высочеством, он впал в панику.

— Я пришлю вам опытную акушерку из больницы, — сказал он.

— Ну хотя бы один беглый взгляд, — упрашивал его император.

Дюбуа, побагровев, отказался. На следующий день во дворец явилась акушерка. Она склонилась над Евгенией и после продолжительного осмотра заявила:


— Все в порядке. Сир!

Франция с облегчением вздохнула…


Когда при дворе стала известна резолюция акушерки, некоторые стали поговаривать, что «вина» лежит не на императрице, а на императоре. Наиболее дерзкие утверждали, что усердие, которое император проявлял на любовном поприще в последние двадцать лет, не прошло даром и отразилось на его дееспособности.

— Он выдохся, — говорили они.

Другие, настроенные более благодушно, предполагали, что тревоги, обрушившиеся на Наполеона III в начале 1854 года, мешали ему «посещать императрицу в хорошем расположении духа, которое обычно ему свойственно».

Барон де В. в письме к своему шурину достаточно четко сформулировал это мнение:

«Подумайте, — писал он, — во Франции свирепствует холера, нам грозят голод, война с Россией… Разве можно требовать от него эрекции?»

(Естественно, барон употребил куда более энергичное выражение.)

Император и вправду был озабочен. Царь вынашивал план захвата Константинополя. В конце 1853 года он занял придунайские княжества, в Севастополе был приведен в боевую готовность флот. Наполеон III вошел в союз с Англией и, убедившись в нейтралитете Австрии и Пруссии, решил в качестве предупреждения России послать французский средиземноморский флот в Саламин с приказом выйти в воды Черного моря в случае малейшего инцидента.

В конце февраля английский флот присоединился к союзнику.

Европа была накануне войны. Наполеон III, который провозгласил перед своим коронованием: «Империя — это мир», — столь понравившийся всем девиз, был сильно встревожен.

В марте Россия разгромила турецкий флот в Синопе, и это событие стало началом военных действий. Англо-французский флот вошел в Черное море, а 27 числа Франция объявила войну России. Этот шаг указал тысячам людей путь в «пекло Севастополя», открыл для парижан существование Крыма, а также позволил экс-любовнице императора удачно сострить.

В момент объявления войны Рашель блистала на сцене в Петербурге. Ей пришлось срочно упаковывать чемоданы и готовиться к возвращению во Францию. Офицеры устроили в ее честь обед.

Ей не хотелось обижать этих военных, ее горячих поклонников, и она приняла приглашение на обед.

После обеда подали шампанское, и один полковник, поднявшись с бокалом в руке, произнес:

— Мы не говорим вам «прощайте», мадам… Мы говорим «до свидания»! Ибо, — добавил он под одобрительный смех товарищей, — мы скоро увидимся в Париже и снова выпьем за ваше здоровье и за ваш успех!

Рашель, казалось, не была задета этими словами. В свою очередь, она поднялась и с улыбкой сказала:

— Господа, я благодарю вас за прием и за ваши пожелания. Но должна вас предупредить, что Франция не настолько богата, чтобы угощать шампанским военнопленных.

Ее реплика была встречена сдержанно.


Когда тридцать тысяч французских солдат двинулись по направлению к Крыму, где к ним должна была присоединиться двадцати пятитысячная английская армия, Наполеон III мог перевести дух.

Война началась, и он стал опять проявлять интерес к императрице.

Увы! Вскоре императрица пожаловалась на боли, которые ей причиняли «частые знаки внимания императора», и врачи сочли, что ей пойдет на пользу пребывание в Биаррице.

В разгар войны двор покинул Тюильри и отправился в курортное место на берегу Атлантики.

Наполеон III решил отменить этикет на время отдыха, чтобы не утомлять императрицу.

— Никаких аудиенций, никаких почестей, — заявил он, — мы просто отдыхаем в кругу друзей.

Каждый вечер после обеда императрица затевала игры, в которых все охотно принимали участие, включая императора, который самозабвенно прыгал через стулья, кресла и канапе.

Придворные, окружавшие императорскую чету, были «большими охотниками подобных забав», и вскоре вечера приобрели весьма специфическую окраску. Шарль Симон сообщает, что излюбленными развлечениями были «игры, во время которых допускались прикосновения отнюдь не целомудренного свойства, или же те, которые приводили к неожиданным кульбитам, вносившим во внешний вид участников кокетливый беспорядок».

Действительно, некоторые игры были не лишены забавности.

Послушаем Шарля Симона:

«Кто-нибудь вставал на колени и прятал лицо в юбке сидящей женщины, все остальные, мужчины и женщины, залезали ему на спину, в конце концов тяжесть становилась непосильной, и тогда начиналась куча мала, все падали со смехом, и часто возникали весьма пикантные ситуации.

Одним из самых незамысловатых развлечений было следующее: все садились в круг, так что ноги кавалеров и дам соприкасались. В центр круга кто-нибудь бросал браслет, носовой платок или туфлю, и этот предмет каждый участник должен был провести под своими ногами и передать соседу, тогда как кто-то, находящийся за кругом, пытался завладеть предметом, путешествовавшим под пышными юбками и черными брюками. Иногда предмет слишком долго скрывался в одном и том же месте. Тогда «кот» пытался схватить «мышку» — таковы были принятые названия, — и ошибкам и недоразумениям, приводившим в восторг игроков, не было конца…»

Даже игра в прятки переставала быть невинной забавой, насколько можно об этом судить:

«Однажды некая дама, охотно приносившая себя в жертву на алтаре Лесбоса, решила воспользоваться игрой, чтобы добиться расположения молодой женщины, к которой она питала слабость. Она проследила, в какую сторону побежит ее избранница, и устремилась за ней. Она была уверена, что нагнала свою жертву, с силой прижала ее к себе, дрожа от сладострастия, принялась ласкать ее, и тогда особа, к которой был применен столь интенсивный способ общения, издала возмущенный вопль. Изумленная дама обнаружила, что ошиблась, и ее пыл растрачен на старого урода, перед которым ей пришлось извиняться…»

Кроме того, в Биаррице все развлекались тем, что играли в живые картины. Позже, в Компьене, эта игра также будет иметь большой успех.

Чаще всего персонажами картин были мифологические герои. С этим связана забавная записка, посланная одной девицей.

Дочь маршала Магнана, выбранная на роль Эроса, написала своему отцу:

«Дорогой папочка, сегодня вечером я занята амуром, пришлите мне как можно скорее все необходимое…»

Можно представить себе выражение лица маршала, когда он прочел эту записку.


27 августа Наполеон III покинул Биарриц и отправился в Булонь, где ему предстояло встретиться с принцем Альбертом, мужем королевы Виктории.

Евгения осталась одна в окружении своей свиты. И сразу же злые языки стали поговаривать, что молодая императрица непременно воспользуется свободой, чтобы «наставить императору рога в отместку за те, которые уже целый год украшали ее голову».

Но они плохо знали Евгению. Она была свободна и могла, как испанка, кокетливая уже по своей натуре, кружить головы, но ограничилась столоверчением. Ее увлек спиритизм. Она вызывала духов знаменитых усопших и беседовала с ними.

Некоторые из них оказались довольно болтливыми и сообщили многие подробности, касавшиеся фавориток Наполеона III. Историки утверждают, что именно таким странным способом она узнала о связи императора с мадам де ля Бедойер.

В Биаррице Евгения спрашивала духов о том, сколько продлится война в Крыму и сумеет ли англо-французский флот потопить русские корабли. Но духи отмалчивались, и императрице пришлось поддерживать оптимизм без вмешательства потусторонних сил.

Позже некий оккультист из Америки, шотландец по происхождению, по имени Дуглас Хом сумел завоевать доверие императрицы. Этот авантюрист, как предполагают, секретный агент Германии, был своего рода Распутиным при дворе Наполеона III.

18 сентября она покинула Биарриц и отправилась в Бордо, где ее встретил император. Увидев императрицу, император обрадовался, как ребенок. Не обращая внимания на толпу, собравшуюся на вокзале, он страстно целовал ей руки и с такою нежностью обращался с ней, что все пришли в умиление.

На следующий день императорская чета села в парижский поезд и вернулась в Тюильри.

Пребывание в Биаррице, регулярные морские процедуры пошли на пользу Евгении. Врачи посоветовали Наполеону III «возобновить супружеские отношения».

На протяжении всей зимы император отважно добивался желаемого результата. Увы! Англо-французские войска топтались на подходах к Севастополю, и, как пишет А. де Сазо, самому императору нечем было похвастаться.


Придворные все чаще злословили за спиной у императорской четы. Одни утверждали, настаивая на своей полной осведомленности, что императрица имеет некий врожденный порок, из-за которого император вынужден прибегать к эквилибристике, весьма для него утомительной. Другие болтали, что Евгения была изнасилована в отрочестве испанским офицером, что привело к тяжелым внутренним повреждениям. Третьи просто пожимали плечами, констатируя, что Наполеон III женился на бесплодной смоковнице.

Все эти сплетни, конечно же, доходили до императора, и он чувствовал себя сильно уязвленным. Поэтому был очень рад, когда в начале 1855 года разразившаяся в Париже череда скандалов отвлекла на некоторое время внимание придворных.

Первый скандал произошел 13 января. Вот что пишет об этом острый на язык Вьель-Кастель:

«В свете объектом пересудов стала графиня мадам де Нансути, урожденная Перрон. Уже некоторое время она ведет себя подчеркнуто набожно, почти не бывает в свете и не носит больше драгоценностей. Муж заявил, что хочет видеть ее украшения, но ему было в этом отказано. Он впал в ярость, завладел ключом от секретера — и что же? Украшений в нем не было! Он искал повсюду, но безрезультатно. Мадам де Нансути отказывается объяснить, куда подевались драгоценности.

Граф Нансути посоветовался с комиссаром полиции, и тот предложил обыскать дом. Мадам де Нансути, холодная и высокомерная, бесстрастно отнеслась к происходящему. Драгоценности были найдены в комнате горничной, которая заявила, что они были подарены ей хозяйкой.

На это граф де Нансути возразил:

— Если бы ваша хозяйка подарила вам все эти украшения, то она сказала бы нам об этом, ведь она знала, что комиссар полиции собирается обыскать весь дом. Вы украли их!

Горничная, поняв, что пахнет тюрьмой и судом присяжных, вне себя от испуга, закричала:

— Ну что ж! Раз дело оборачивается таким образом и мадам не пришла мне на помощь, я скажу вам правду. Эти драгоценности действительно принадлежат мне. Мадам хотела, чтобы я стала ее любовницей, и, чтобы добиться моего согласия, она дарила мне все эти украшения.

Услышав это заявление, все спустились в спальню графини, которая, утратив свою невозмутимость, билась в истерике.

Горничная, ободренная успехом, назвала всех дам, с которыми она состояла в любовной связи, среди них и маркизу д'Ада. Она не собиралась расставаться с драгоценностями и потребовала еще 80000 франков за свое молчание…»

Вторым скандалом свет также был обязан даме с не совсем обычными наклонностями. Он разразился 31 января. В этот день при дворе стало известно, что маркиза де Бомон, урожденная Дюпюйтрен, была захвачена врасплох в тот момент, когда она расточала нежности девицам.

Двор ходил ходуном от смеха. Но главе государства трудно рассчитывать на то, что порочность нравов его подданных будет вечно развлекать страну. Вскоре обо всех этих историях было забыто, и двор вновь принялся иронизировать по поводу бесплодия императрицы.

В апреле отчаявшиеся супруги отправились в Лондон, куда пригласила их королева Виктория. Их приняли очень сердечно, и как-то вечером они поведали королеве, которая была весьма плодовита, о своем горе. Виктория не стала прибегать к эвфемизмам. Она обернулась к императору и сказала:

— С этим очень просто справиться. Подложите под таз императрицы подушечку.

И это был очень хороший совет, так что спустя два месяца Евгения, ликуя, сообщила императору, что он скоро станет отцом.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ДНЕВНИК ГРАФИНИ КАСТИЛЬСКОЙ

Она спешила занести таинственный знак в свой дневник, когда ее ягодицам бывало уделено должное внимание.

Клод Вилларе

8 сентября 1855 года после осады, длившейся целый год, зуавы Мак-Магона заняли Севастополь.

Крымская война близилась к концу. Стали поговаривать о созыве конгресса полномочных представителей воюющих стран для «урегулирования восточного вопроса и прекращения военных действий». «Мир, к которому мы стремимся, — писал один оптимистично настроенный журналист, — гарантирует Европе стабильность на ближайшую тысячу лет. Кроме того, благодаря ему будет навсегда стерто воспоминание о позорном Венском Конгрессе».

Мирный договор, о котором все мечтали, оказал решающее влияние на судьбу восемнадцатилетней пьемонтки, которую друзья называли «самой очаровательной женщиной Европы».

Ее звали Вирджиния Олдойни, она жила в Турине, была окружена поклонниками и с 9 января 1854 года, с того дня, когда состоялась ее свадьба, носила титул графини Кастильской.

В детстве она была странным ребенком. В том возрасте, когда девочки еще играют в куклы, за будущей графиней, красота которой уже тогда поражала мужчин, ухаживали, как за взрослой женщиной. Прекрасно понимая, какой огонь вспыхивает в сердцах ее поклонников, она, по словам очевидцев, говорила, презрительно улыбаясь, сощурив зеленые глаза:

— Потерпите немного… Скоро я вырасту…

И многие едва удерживались, чтобы не крикнуть:

— Быстрее! Быстрее!

В шестнадцать лет она была так хороша, что тем, кто имел предрасположенность к апоплексическим ударам, противопоказано было смотреть на нее.

В это время она вышла замуж за Франсуа Вераси, графа Кастильского, состоявшего в тесных связях с домом пьемонтского короля, Виктора-Эммануила. Франсуа Вераси был старше ее на десять лет.

Через несколько недель после свадьбы она была представлена королю, которого поразила новоиспеченная графиня. Он что-то мямлил, лицо его пошло пятнами, и с большим трудом ему удалось скрыть невольное восхищение, охватившее его.

Молодая графиня была очень довольна произведенным эффектом и предалась мечтам о романтичных приключениях и различных трюках в августейшей опочивальне.

Между тем граф одарил ее ребенком, полагая, что тем самым доставляет ей удовольствие. Могло ли прийти в голову этому несчастному, что Вирджиния, лишенная возможности в последние недели беременности принимать поклонников, которые постоянно толпились в ее гостиной, упрекнет его в том, что по его милости она испытывала недостаток в поклонении?

Ребенок родился 9 марта 1855 года. Это был мальчик. Но Вирджиния мало занималась им. Она предпочитала все свободное время отдавать своему дневнику.

Этот дневник был обнаружен Алэном Деко в 1951 году в Риме. Историк может только мечтать о том, чтобы ему в руки попал столь любопытный документ. Вирджиния предстает во всей своей красе, такой, какая она была на самом деле: мелочной, с весьма сомнительными моральными принципами, подверженной редким искренним порывам, с непомерной гордыней и повадками парижской белошвейки. В своем дневнике она пользуется особым шифром. Перечеркнутая буква П обозначает то, что дело не зашло дальше поцелуя, перечеркнутая буква Т свидетельствует о полной победе, а сочетание букв ПХ говорит о некотором положении дел, которое я бы назвал промежуточным.

Она имела бесчисленное количество поводов использовать придуманный ею код.

Ее друг детства, Амброджио Дориа, с которым она когда-то играла в Ля Специа, начал ухаживать за ней. Вскоре после того, как она оправилась от родов, этот воздыхатель стал проявлять настойчивость. Одним июньским вечером графиня, взволнованная событиями прошедшего дня, записала:

«Я ходила к девятичасовой мессе. Возвращаясь домой через сад, я повстречала Амброджио Дориа, который проник в мою спальню в то время, пока прислуга завтракала. Я переоделась и была в белом пеньюаре, а волосы не стала закалывать гребнем. Мы болтали, сидя на канапе, до одиннадцати. ПХ… Он ушел также через сад…»

ПХ, столь легко принимаемое, и определило ее любовную карьеру.

Через несколько дней Дориа снова навестил ее. Граф Кастильский проводил вечер у своего друга. Вирджиния пишет в своем дневнике:

«Я обедала с Вимерати. Франсуа был у Сигала. Она ушла в семь часов, когда в гостиной появился Дориа. Мы болтали, не зажигая света. ПХ. ПХ. ПХ. ПХ…»

Пылкий Амброджио был удостоен перечеркнутой буквы Т через два дня, 7 июля.

Спустя несколько дней юная графиня пишет:

«Приходил Дориа. Был до пяти часов. Мы болтали в моей спальне…»

Буква Т (перечеркнутая) уточняет, какой оборот принял этот разговор.

Известно, что труден только первый шаг. Очаровательная Нича (так звали молодую графиню друзья) не собиралась останавливаться в начале пути.

У Амброджио был брат, Марчелло. Вскоре его имя появляется на страницах дневника. 13 октября Вирджиния записывает ряд чисел: 12, 5, 18, 19, 21, 5, 13, 20, 18, 20, 17, 11, 5, 11, 9, 19, 1, 21, 5, 3, 12, 14, 9…

Эта запись расшифровывается так: Я занималась любовью с Марчелло.

Забавы, которым предавалась Нича в обществе братьев Дориа, вскоре перестали тешить ее. Ее амбиции росли. Она мечтала пасть в объятия короля.

Неожиданно ей представился случай использовать свою красоту в достойных ее тщеславия целях.

Кавур, первый министр Виктора-Эммануила, кузен темпераментной графини, был занят грандиозным планом: создать единую Италию из пестрых лоскутков различных областей — Пьемонт, королевство Савойя, Ломбардия и Венеция, провинции, оккупированные Австрией, герцогства Парма, Модена, Тоскана, Церковное государство, королевство Обеих Сицилий.

Чтобы изгнать Австрию и объединить все области в единое государство, Италия нуждалась в помощи одного из могущественных европейских государств. В конце 1855 года, когда французская армия одержала победу над русскими войсками в Крыму, поддержка могла прийти только со стороны Наполеона III.

Кавур был наслышан о пристрастии, которое император питал к женскому полу. Он решил не прибегать к обычной дипломатии, а послать в Париж графиню Кастильскую, которой было дано особое задание: стать любовницей Наполеона III и уговорить его принять участие в судьбе полуострова.

Вирджиния, узнав о плане Кавура, была в восторге. С этого момента у нее была лишь одна цель — записать в своем дневнике: «Болтали с Наполеоном III. Т…»

16 ноября 1855 года в восемь часов вечера какой-то таинственный незнакомец постучал в ворота дома Вирджинии. Слуга Понджио, ожидавший под деревом, так как шел дождь, бросился отпирать, низко поклонился посетителю и провел его к дому.

Наружная застекленная дверь открылась, и графиня Кастильская, одетая в черное бархатное платье, присела в глубоком почтительном реверансе.

Виктор-Эммануил, король Пьемонта, пришел с визитом к самой красивой женщине Европы.

Войдя в дом, он снял плащ и сел у камина, в котором потрескивали дрова.

Он не отрывал плотоядного взгляда от безупречной груди Вирджинии, скрытой под черным бархатом. Но руки его покоились на подлокотниках кресла. Король пришел к графине не для того, чтобы повесничать.

После нескольких любезностей он заговорил серьезным тоном об Италии, провинциях, занятых австрийцами, о необходимости единении и о той миссии, которую он решил доверить графине.

— Генерал Чигала, ваш дядя, — сказал он, — уже говорил вам о нашем плане. Но мне хотелось самому убедиться в том, что вы согласны послужить делу объединения Италии и отправиться в Париж с такой несколько необычной миссией.

Графиня улыбнулась:

— Я согласна, Сир!

Король кивнул:

— Благодарю вас, мадам. Вскоре вы получите точные инструкции и код, при помощи которого вы сможете сообщать нам обо всем, ничего не опасаясь. Через несколько дней я в сопровождении месье Кавура отбываю в Париж. Мы подготовим все для вашего приезда.

В десять часов Виктор-Эммануил покинул Вирджинию и отбыл во дворец, размышляя о том, что французскому императору предстоит быть втянутым в решение проблем, стоящих перед Италией, весьма приятным способом.


Итак, все было готово для того, чтобы графиня смогла заняться, как сказал Сен-Олер, «постельной политикой» в спальне Наполеона III.

20 ноября король Пьемонта поднялся в вагон, специально оборудованный для его августейшей персоны. На следующий день он был в Париже.

Император принял его крайне любезно, расспросил об Италии, «о стране, которую он так любит», и о семьях, с которыми он когда-то был знаком.

Ответы короля ошеломили придворных, которых трудно было чем-либо смутить. Виктор-Эммануил сыпал непристойными историями о светских дамах Пьемонта, сопровождая свои рассказы бешеной жестикуляцией.

Вьель-Кастель, шокированный услышанным, записал вечером в дневнике:

«Король Пьемонта ведет себя как унтер-офицер. тот же слог, те же манеры. Он ухаживает за любой попавшейся ему на глаза юбкой, ведет более чем легкомысленные беседы, не считая нужным завуалировать откровенный смысл своих речей целомудренными выражениями, он предпочитает вульгарности. Он не замолкая хвастается своими победами и, упоминая ту или иную даму из Турина, небрежно бросает: „Ну, эта тоже переспала со мной“.

Кто-то упомянул одну семью из высшей аристократии, он улыбнулся и презрительно процедил, что и мать и дочь были его любовницами.

Наполеон III более терпимо, чем граф де Вьель-Кастель, отнесся к манерам Виктора-Эммануила. Когда император понял, что король Пьемонта, как и он сам, большой волокита, он решил сделать все от него зависящее, чтобы его гость сохранил о Франции неизгладимое впечатление.

Однажды вечером в Опере, видя, что Виктор-Эммануил рассматривает в лорнет танцовщицу, он шепнул ему:

— Вам понравилась эта малышка?

Король опустил лорнет.

— Да, очень. Сколько она может стоить?

Наполеон III улыбнулся.

— Не знаю. Спросите у Бацочи, он должен быть в курсе.

Виктор-Эммануил обернулся к первому камергеру, которого называли «главным распорядителем императорского досуга».

— Вы знаете эту танцовщицу?

— Третью справа? Это Евгения Фикр. Она очаровательна и легко доступна. О ней даже сочинили четверостишие:

Евгению мышку-малышку

Увидел паша.

— Плати, — сказала малышка, -

Увидишь мои антраша.

Щеки Виктора-Эммануила порозовели.

— Сколько? — прохрипел он.

— О! Сир… Вашему Высочеству она обойдется в пятьдесят луидоров.

— Черт побери! Так дорого?

Наполеон III улыбнулся:

— Запишите на мой счет, Бацочи.


В то время как Виктор-Эммануил хвастался своими победами и проводил время с танцовщицами, Кавур действовал. Он встречался с Валевски, министром иностранных дел, пытался заинтересовать его Италией и старательно подготавливал приезд графини Кастильской.

Алэн Деко (к которому придется еще возвращаться в связи с «дамой сердца Европы») писал: «Это может показаться удивительным и даже романтичным, но речь шла именно о подготовке появления Вирджинии в Париже». В кругу восхищенных слушателей Кавур вдохновенно описывал внешность зеленоглазой графини, ее элегантность и обаяние.

Многие интересовались, не собирается ли она в один прекрасный день объявиться в Париже.

Первый министр с сомнением качал головой:

— Возможно…

Вскоре в Париже все говорили только о графине Кастильской. Виктор-Эммануил и Кавур отправились в Лондон, чтобы засвидетельствовать свое почтение королеве Виктории, а затем вернулись в Турин.

Вирджиния, которой за несколько дней до этого тайный агент передал шифр для постоянной связи с Кавуром, упаковывала багаж.

Хлопоты, связанные с отъездом, не мешали пылкой графине уделять некоторое время приятным пустякам, как свидетельствует ее дневник.

«12 декабря, среда. Была занята: упаковывала сундуки. В час пришел Дориа. Поболтали в моей комнате на канапе. Т до трех часов».

При таком ритме жизни ей потребовалась неделя для того, чтобы упаковать вещи.

17-го числа, накануне отъезда, пришел Амброджио Дориа, чтобы попрощаться с Вирджинией. Он плакал. Она изо всех сил старалась утешить его.

«Дориа в моей спальне, на канапе, потом у камина, на полу. Т. Т.».

Через несколько часов, когда она застегивала последние чемоданы, ее оповестили, что король ожидает ее в саду. Пришло ли ей в голову, что Виктор-Эммануил настроен решительно? Во всяком случае, она отпустила прислугу и только после этого пригласила короля в гостиную. О чем они говорили? Об этом мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но в тот момент, когда Виктор-Эммануил уже собирался оставить графиню, державшую судьбу Италии «в своих изящных ручках», внезапно вспыхнувшее желание воодушевило его. Они находились в саду. Ни антураж, ни сезон года не помешали королю выказать себя пылким любовником. В дневнике Вирджинии мы читаем:

«Он ушел в одиннадцать часов. Я вышла вместе с ним в сад. Пять раз Т. Я прошла в туалетную комнату, чтобы привести себя в порядок».

Это было, так сказать, на посошок. На следующий день графиня Кастильская покинула Турин.

Король оказал ей честь, теперь император должен был ее обесчестить…

ГРАФИНЯ КАСТИЛЬСКАЯ СОБЛАЗНЯЕТ НАПОЛЕОНА III ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЯ ПЬЕМОНТА

Там, где дипломат терпит поражение, женщина одерживает победу.

Турецкая пословица

Перед тем как отплыть во Францию, Вирджиния побывала во Флоренции. Ей хотелось повидаться с матерью. Счастливый случай свел ее там с сорокалетним графом Лао Бентивольо, который знавал ее еще ребенком. Она повисла у него на шее, как в детстве.

Граф был впечатлителен и наделен богатым воображением. Ему пришла в голову фантазия посадить ее на колени, как пять лет назад, и сделать ей козу.

В тот же вечер он униженно, но настойчиво предложил графине возобновить знакомство.

Молодая графиня была польщена этой нежданной честью, но ограничилась сдержанной улыбкой. Бентивольо, обнадеженный, решил сопровождать ее в Геную, где она должна была сесть на корабль, и воспользоваться пред отъездной суматохой, чтобы пробраться в ее постель.

— Я отложу отплытие в Сирию, — сказал он (граф, итальянец по происхождению, был французским подданным и только что был назначен консулом Франции в Халебе), — и последую за вами.

Вирджиния шаловливо хлопнула веером ему по пальцам, из чего он сделал вывод, что дела его не так уж плохи.

Через два дня они прибыли в Геную, где уже находился граф Кастильский. Присутствие мужа нисколько не смутило консула, который в пылу последних приготовлений среди груды коробок опытной рукой убедился в том, что для его восхищения есть все основания. Графиня больше не пускала в ход веер, и вечером 25 октября охота Бентивольо увенчалась успехом.

Граф Лао захмелел от счастья. Это был самый прекрасный подарок к Рождеству, который он когда-либо получал. Он сказал об этом Вирджинии, и та обещала, что будет принадлежать ему все то время, что осталось до ее отплытия.

Их счастье продолжалось десять дней. Молодой графине многое дала эта связь. Любовники чувствовали себя в полной безопасности. Граф Кастильский, которому не терпелось увидеть судно из Марселя, проводил все время, вглядываясь в горизонт, и не подозревал, что его супруга привыкает к бортовой и килевой качке на просторной постели, где Бентивольо бросил якорь.

Эти десять дней пролетели для консула как одно мгновение. Позже он писал Вирджинии:

«Я любил тебя и тогда, когда тебе было двенадцать лет, и тогда, когда тебе было десять, и я буду любить тебя всю жизнь. Я знал, что в мире есть кто-то, кого я люблю, но не понимал, что это ты. В тот день, когда ты приехала во Флоренцию и я поцеловал тебя в лоб в гостиной твоей матери, с моих глаз спала пелена, и мое сердце ожило. Ты вошла, и вместе с тобой вошла любовь, живая, могущественная, страшная, способная сделать счастливым или принести много горя».

Он вспоминает о времени «с 25 декабря 1855 года до Утра 4 января 1856 года» и добавляет: «Какими были конец 1855 года и начало 1856-го! Боже мой! Боже мой! Уж не сон ли это был? И не останется ли все это для меня навсегда сном?»


Консул был настолько выбит из колеи, что в конце концов поверил в то, что все происшедшее было своего рода миражем. Тем не менее это был не мираж. Как пишет Алэн Деко, «мираж Бентивольо имел вполне осязаемые формы, так как месяцем позже у Вирджинии появились некоторые поводы для беспокойства. Она поспешила поделиться своими тревогами с Бентивольо, считая его виновником грозящих ей неприятностей, что кажется довольно смелым предположением, если принять во внимание беседы, которые она вела накануне с Виктором-Эммануилом и Амброджио Дориа». Встревоженный Бентивольо не стал медлить с ответом:

«Даю вам слово, что никакого дьявольского подвоха, который мог бы привести к неприятным последствиям, с моей стороны не было, но, полагаю, вы знаете, что иногда случаются неожиданные сюрпризы. Клянусь жизнью моей матери, что я чист перед вами, как младенец. Если все же ваши опасения имеют достаточно оснований, постарайтесь принять какие-нибудь меры…»

Но 4 января 1856 года, в день отплытия, Вирджиния была беззаботна. Все ее мысли были заняты предстоящим путешествием Генуя — Марсель, она сновала из комнаты в комнату, с одинаковой нежностью одаривая поцелуями Бентивольо, Амброджио Дориа, приехавшего, чтобы попрощаться с графиней, и своего мужа, который отбывал вместе с ней.

Граф и графиня Кастильские ненадолго остановились в Марселе и 6 января прибыли в Париж. Они расположились в предложенной им роскошной квартире на верхнем этаже в доме номер 10 по Кастильской улице.

Скинув пальто, Вирджиния бросилась к окну и распахнула его. По улице ехали фиакры. Подавшись вперед, она увидела деревья парка Тюильри и улыбнулась. По иронии судьбы она поселилась на улице, название которой совпадало с ее именем, совсем рядом с дворцом, где жил человек, которого ей поручено было соблазнить.

9 января графиня Кастильская во всем блеске предстала перед парижским светом. Ее ввела в общество принцесса Матильда, которая большую часть своего детства провела во Флоренции со своим отцом, королем Жеромом, и хорошо знала деда Вирджинии, Антуана Кампоречо. Волосы графини украшали розовые перья. «Она была похожа, — сообщает нам граф де Рейсе, — на маркизу былых времен».

Ее окружили, комплиментам не было конца. Внезапно объявили о приходе императора. Графиня побледнела. Тот, кто должен был решить судьбу Италии, вышел к собравшимся. Она представляла себе его высоким, величественным, грозным. Небольшого роста, немного сутулый, он семенил на коротеньких ножках, взгляд его линяло-голубых глаз скользил по лицам.

Принцесса Матильда представила графа и графиню Кастильских императору. Взгляд Наполеона III немного оживился и вонзился в декольте Вирджинии. Остальным гости молча наблюдали за этой сценой. Наполеон III явно заинтересовался молодой графиней, он подкрутил ус и сказал ей какую-то любезность. Дамы затаили дыхание. Что ответит императору Вирджиния?

Впервые в жизни графиня оробела, не нашлась, что сказать в ответ, и потупилась.

Император, несколько разочарованный, отошел и сказал:

— Она очень красива, но, кажется, глупа.

Дамы, которые с момента появления Вирджинии в гостиной принцессы Матильды улыбками маскировали страстное желание показать зубы, восприняли это высказывание императора с восторгом.

Через несколько дней Вирджиния взяла реванш. 26 января экс-король Жером устраивал бал. Она появилась на балу, опираясь на руку своего мужа, в тот момент, когда Наполеон III собирался уходить. Узнав графиню, он поклонился ей и сказал:

— Вы опоздали, мадам…

Вирджиния присела в глубоком реверансе:

— Это вы, Сир, уходите слишком рано…

В этой фразе не было искрометного остроумия, но она была произнесена настолько игривым тоном, что свидетели этого диалога остолбенели от удивления. Что же касается Наполеона III, то он одарил благосклонным взглядом прекрасную флорентийку, столь явно желавшую пококетничать с ним.

В тот же вечер Бацочи, о котором Вьель-Кастель говорил, что «он доставлял в постель императора всех особ женского пола, приглянувшихся Наполеону III», получил приказ внести Вирджинию в два списка — «текущий» и «резервный» — кандидатур на высочайшее внимание.

Рыбка клюнула. И вовремя.

16 января царь признал себя побежденным, и газеты трубили о том, что перемирие будет заключено в феврале на Конгрессе, который должен состояться в Париже. Парижане развешивали на окнах флаги. Готовились празднества и балы.

Кавур собирался приехать из Турина в Париж, чтобы участвовать в работе Конгресса. В письме к Вирджинии он торопил события:

«Добейтесь своего, кузина, любыми средствами добейтесь!»

Графиня Кастильская не нуждалась в его советах. У нее уже был готов план, как заставить Наполеона III учесть интересы Италии в момент подписания мирного договора. Ей необходимо было встретиться с ним. И встретиться без промедления.

Можно представить себе, как она обрадовалась, получив от Его Высочества приглашение на бал 29 января во дворец Тюильри.

Рыбка не просто заглотила наживку, но и сильно дернула леску. Оставалось только выудить ее.


19 января в девять часов вечера главный церемониймейстер дворца объявил:

— Граф и графиня Кастильские!

Все взгляды устремились на дверь. Вирджиния, в голубовато-серебристом, под цвет ее глаз платье, впервые перешагнула порог дворца Тюильри. Легкой походкой она, сопровождаемая мужем, направилась в Тронный зал.

Присев в глубоком реверансе перед Наполеоном III, она дала ему возможность обшарить похотливым взглядом щедрое декольте. Император, как свидетельствуют очевидцы, был до глубины души взволнован открывшимся зрелищем.

Графиня выпрямилась, на мгновение встретилась взглядом с императором и проследовала в зал, отведенный для игр. Она была уверена в себе. Ей не пришлось долго ждать.

Через несколько минут император оставил трон и отправился искать молодую графиню. На следующий день Вирджиния писала в своем дневнике:

«Император говорил со мной. Все это видели и сочли нужным оказать мне внимание. Я смеялась…»

У нее были основания для веселья, все складывалось самым удачным образом для ее «миссии».


Император становился все более предупредительным по отношению к графине, о чем свидетельствуют записи в ее дневнике:

«Суббота, 2 февраля. В девять часов я отправилась на бал в Тюильри и пробыла там до двух часов. Император беседовал со мной и угощал апельсинами…

Вторник, 5 февраля. Была на костюмированном балу у месье Ле Хон, где разговаривала с императором. Он был в маске…

Четверг, 21 февраля. Напудренная, с жемчугом и перьями в волосах, была на концерте в Тюильри. Приглашены были только дипломатические лица. Обедала с императором, разговаривала с ним…

25 февраля. Посетила концерт по случаю мирной Конференции, открывшейся сегодня…»

В тот вечер Вирджиния, должно быть, имела важный разговор с императором, касавшийся политики. На следующий день Кавур, прибывший в Париж, писал своему другу Луиджи Чибрарио, который в его отсутствие исполнял в Турине должность министра иностранных дел:

«В понедельник, 25 февраля, мы выступили на арену. Считаю необходимым предупредить вас, что я подключил к делу известную своей красотой графиню XXX, которой я поручил обольстить и, если представится случай, соблазнить императора.

Вчера на концерте в Тюильри она приступила к возложенной на нее миссии».

Объединение Италии было в хороших руках.


Пока Вирджиния, оставаясь в тени, хлопотала на благо своей страны, Париж ликовал по поводу открытия Конгресса. Праздничная атмосфера чувствовалась во всех его кварталах. Народ в очередной раз поверил, что новое соглашение гарантирует мир на ближайшую тысячу лет.

27 февраля радостное настроение еще усилилось благодаря пикантному приключению, произошедшему с Александром Дюма.

Автор «Трех мушкетеров» жил на улице Риволи с Идой Феррье, актрисой, весьма легкомысленной особой, на которой он только что женился. Она занимала квартиру на втором этаже, а он — три комнаты на пятом этаже.

В один из вечеров он отправился на бал в Тюильри. Не прошло и часа, как он вернулся, весь в грязи, прошел в квартиру своей жены и с ругательствами ворвался в спальню Иды:

— На улице отвратительная погода, я поскользнулся и упал в грязь. Я не могу идти на бал. Лучше уж я поработаю здесь, рядом с тобой.

Ида попыталась отправить его наверх, в его квартиру.

— Нет, — противился Дюма, — у тебя так тепло, а в моей комнате собачий холод. Я остаюсь здесь.

И, взяв бумагу, чернила и перо, он углубился в работу, сидя у камина.

Через полчаса дверь, ведущая в туалетную комнату, распахнулась, на пороге появился Роже де Бовуар, почти совсем голый, и сказал:

— С меня хватит, я совершенно продрог!

Изумленный Дюма, вскочив, с яростной бранью набросился на любовника своей жены. Как человек, привыкший писать для театра, он обрушил на его голову гневную тираду, которой сам остался очень доволен.

Ида съежилась в постели. Что же касается Роже де Бовуар, который стал любовником мадам Дюма еще задолго до ее замужества, то он слушал речь, дрожа от холода.

Наконец Дюма, величественным жестом указав на дверь, воскликнул:

— А теперь, месье, попрошу вас уйти, мы объяснимся с вами завтра утром.

На улице завывал ветер, дождь барабанил в окна.

Изменившимся тоном Дюма добавил:

— Я не могу выгнать вас на улицу в такую непогоду. Садитесь поближе к огню. Вы переночуете в этом кресле.

И он снова уткнулся в свои бумаги.

В полночь он лег рядом с Идой и задул свечу. Через какое-то время огонь в камине потух, и он услышал, как у Роже де Бовуар стучат зубы от холода.

— Еще не хватало, чтобы вы, месье де Бовуар, подхватили насморк!

И он бросил ему одеяло.

Но красавчик Роже продолжал дрожать и решил помешать не прогоревшие угли в камине. Тогда Дюма, заслышав его возню, сказал:

— Послушайте, я не хочу, чтобы вы заболели. Ложитесь в постель. Завтра мы объяснимся.

Бовуар не заставил себя упрашивать, нырнул под одеяло и устроился рядом с Идой и Александром Дюма. Не прошло и двух минут, как троица спала безмятежным сном.

В восемь часов утра Александр Дюма проснулся и, улыбаясь, стал расталкивать Роже.

— Не станем же мы ссориться из-за женщины, даже если она законная жена, — сказал он. — Это было бы глупо.

Взяв руку Роже, он опустил ее на срамное место своей супруги и торжественно провозгласил:

— Роже, примиримся, как древние римляне, на публичном месте…

НАПОЛЕОН III СТАНОВИТСЯ ЛЮБОВНИКОМ ГРАФИНИ КАСТИЛЬСКОЙ НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ

Праздник, лишенный суеты, скучен.

Жип

Вечером 15 марта императрица, которая была на сносях, стала кричать, что у нее начались роды.

Во дворце поднялась суета.

Врачи, члены императорской семьи, сановники, которые должны были присутствовать при рождении дофина, забегали. Мадам де Монтихо, приехавшая из Испании к родам дочери, отдавала приказания, которые никто не слушал, а император бегал кругами по комнате и плакал.

Роды сразу же стали напоминать грандиозный водевиль.

Прелюдией послужило то, что у одного из врачей, суетившихся вокруг Евгении, месье Жобера де Ламбаль, начались рези в животе, и он в корчах упал на ковер. Пришлось унести его в соседнюю комнату и оказать ему необходимую помощь.

Затем император, истекавший слезами, почувствовал себя плохо. Его увели в зал, где он, лежа на канапе, содрогался от рыданий.

В три часа дня Евгения криком оповестила о появлении на свет наследного принца.

Доктор Конно пошел за императором.

— Сир! Это мальчик! Идите сюда!

Наполеон, III, еле держась на ногах от волнения, потрусил в комнату, споткнулся о ковер и рухнул на руки Конно. К нему бросились телохранители и донесли его до кровати, на которой лежала Евгения. Очнувшись после легкого обморока, она спросила слабым голосом:

— Ну что? Девочка?

Император, стоявший на коленях рядом с постелью, промычал:

— Н-нет!

Глаза императрицы сияли.

— Значит, мальчик?

Наполеон III, окончательно растерявшись, снова замотал головой:

— Нет.

Евгения не знала, что и думать.

— Но тогда кто же?

Доктор Дюбуа поспешил вмешаться:

— Ваше Высочество, родился мальчик!

Императрица перебила его:

— Нет, девочка, просто вы хотите обмануть меня!

Доктор поднял новорожденного и предъявил присутствующим «неоспоримые доказательства принадлежности младенца к мужскому полу».

Все зааплодировали.

Тогда император, вдохновившись увиденным, вскочил и ринулся в зал, где томились придворные.

— Мальчик! Родился мальчик! — кричал он. Вне себя от радости, он бросался к попадавшимся ему навстречу людям и целовал их в обе щеки.

Их напуганный вид немного отрезвил его. Он смущенно пробормотал:

— Я не смогу расцеловать каждого. Но я благодарю всех за оказанное мне внимание.

И, утирая слезы, он вернулся в комнату императрицы.


Казалось, этой сценой и завершится буффонада. Но не тут-то было.

В четыре часа месье Фульд, министр Императорского Дома, объявил, что он закончил составление свидетельства о рождении принца. Он обернулся к первому наследному принцу Наполеону и поклонился ему.

Но тот был в крайне дурном расположении духа. До последнего момента он надеялся, что Евгения родит девочку. Появившийся на свет мальчик отнял у него право на наследование престола, навсегда лишил его возможности занять трон.

Надувшись, он отказался подписать составленный акт.

Ошеломленный месье Фульд настаивал, говоря, что подпись Его Светлости совершенно необходима. Но Его Светлость топал ногами и мотал головой:

— Нет!

Неожиданно для всех он взял ноги в руки и рванул прочь из зала.

Эта нелепая сцена имела столь же экстравагантное продолжение. Принц Мюрат, Морни, Фульд и Барош, председатель Государственного совета, устремились за беглецом, крича:

— Ваше Сиятельство! Ваше Сиятельство! Подпишите!

Но тот, несмотря на свою полноту, сумел оторваться от преследователей. В конце концов запыхавшаяся компания ворвалась в небольшой зал, где дремала принцесса Матильда. Проснувшись от шума, она испуганно таращила глаза:

— Что здесь происходит?

Месье Фульд пояснил, старательно подбирая выражения, что Его Сиятельство отказывается подписать свидетельство о рождении наследного принца. Она пожала плечами:

— Не кажется ли вам, брат мой, что от того, подпишете вы эту бумагу или нет, в сущности, ничего не изменится? Родился наследник престола. И тут уж ничего не поделаешь.

Принц Наполеон взял из рук месье Фульда перо и тут же посадил огромную кляксу на протянутую ему бумагу.

Месье Фульду пришлось довольствоваться этой своеобразной подписью.


Графиня Кастильская ликовала, узнав о рождении наследника престола. Она считала, что теперь император будет свободен от забот, связанных с беременностью Евгении, и сможет уделять все время ей.

Самоуверенность Вирджинии отныне не знала границ.

Она появлялась во дворце в платьях со столь рискованным декольте, что однажды вечером полковник де Галлифе, разглядывая ее почти целиком обнаженную грудь, сказал:

— Ну, эти бунтовщицы порвут любую узду. Но берегитесь, графиня, пройдет совсем немного времени, и многим мужчинам покажется тесной их одежда!

В ответ на эту игривую реплику графиня улыбнулась. Она снисходительно относилась к самым фривольным шуткам.

Как-то вечером у мадам де Пуртале Вимерцати протянул ей бонбоньерку, полную конфет, со словами:

— Графиня, нравится ли вам сосать?

— Сосать что? — заливаясь смехом, спросила Вирджиния.

Свидетели этой беседы, привыкшие к двусмысленностям, были тем не менее сильно сконфужены.

Майским утром 1856 года Вирджиния проснулась в дурном настроении. Отбросив простыни из черного шелка, она встала, сняла ночную рубашку и, обнаженная, подошла к большому зеркалу. Она с любовью разглядывала свое тело, к которому мечтали прикоснуться все мужчины, бывавшие при дворе: груди, вздымающиеся к небу, плоский живот, безупречной формы ягодицы, спину, «курчавый куст»… Вздох сорвался с ее губ.

На календаре было 9 мая. Ровно четыре месяца назад она впервые увидела императора, но его вожделение по-прежнему выражалось лишь особым блеском в глазах, тем, что он крутил ус и то и дело заливался краской. Ни разу он не пытался заманить ее в спальню. Более того: по отношению к ней он ни разу не позволил себе ни одного конкретного красноречивого жеста, который любая женщина восприняла бы как большую честь…

Вирджиния, наслышанная о женолюбии французского императора, чувствовала себя задетой.

Что нужно было предпринять, чтобы преодолеть удивительную сдержанность императора? Вирджиния избрала самый простой путь — показать, что она наделена не только прекрасным лицом, но что все ее тело — лакомый кусочек, достойный внимания императора.

Не привыкшая к полумерам, графиня Кастильская решила отправиться в Тюильри в платье, которое не стало бы скрывать все достоинства ее тела.

Это была довольно рискованная затея. Но она удалась. Предоставим слово графу де Мони, ошеломленному свидетелю появления более чем легкомысленно одетой Вирджинии во дворце:

«Никогда не забуду тот костюмированный бал в Тюильри, на который графиня явилась полуобнаженной, как античная богиня. Это произвело фурор. Ее костюм изображал римлянку периода упадка империи: распущенные волосы густой пенной волной покрывали роскошные плечи, платье с длинным разрезом сбоку позволяло видеть ножку, обтянутую шелковым трико и совершенный изгиб ступни, на ней были легкие сандалии, пальцы ног унизывали кольца. Граф Валевски шел впереди и раздвигал толпу. Графиня шла под руку с графом де Фламаренс, несмотря на свой возраст, сохранившим импозантность. Было около двух часов ночи, и императрица уже покинула бал. Поднялся неописуемый переполох. Графиню окружили, все старались протолкнуться поближе, чтобы получше рассмотреть ее костюм. Дамы, забыв об этикете, влезали на диванчики, чтобы увидеть все детали туалета, что же касается мужчин, то они стояли, словно загипнотизированные».

Если дамы забирались на диванчики, а мужчины находились на грани апоплексического удара, можно предположить, что император не остался безучастным зрителем. Подняв лорнет к прищуренным глазам, он разглядывал все то, что раньше Вирджиния скрывала. Решение было принято.

На следующий день, верный своей врожденной склонности к водевильным ситуациям, он попросил императрицу пригласить графиню на пикник.


Прошло три недели. Выездной лакей в императорской ливрее доставил Вирджинии следующее письмо:

«Мадам, по поручению императрицы сообщаю вам, что вы приглашены вечером в пятницу в Виленевь-л'Этан. Следует быть в закрытом платье и в шляпе, так как предполагается прогулка по парку и к озеру. Буду рада увидеться с вами, мадам. Искренне ваша Эмилия де лас Марисмас».

Вирджиния поняла, что дело двинулось с мертвой точки.

Вечером в пятницу она прибыла в Виленевь-л'Этан в платье из розового прозрачного муслина и в шляпке, окаймленной белыми перьями марабу.

«Такой наряд, — писала графиня Стефани Ташер де ля Пажери, — требовал большой стойкости, чтобы побороть искушение, но целомудрие было отнюдь не то качество, которым могли похвастаться участники подобных сборищ!»

Наполеон III был покорен! Он бросился навстречу Вирджинии и, как только праздник начался, увлек ее к озеру, где ждали лодки, украшенные бумажными фонариками. Одна из них была ярко раскрашена.

— Это моя лодка, — сказал император. — Хотите, доплывем до острова?

Вирджиния заняла место в лодке, а император сел на весла.

Они отплыли.

Их увидели вновь среди гуляющих через два часа. Наполеон III был несколько растрепан, а платье Вирджинии выглядело помятым.

Приглашенные посмеивались, а граф Вьель-Кастель на следующий день записал в своем дневнике:

«Во время пикника в Виленевь-л'Этан графиня Кастильская заблудилась на острове, расположенном на середине озера, в компании императора. Она вернулась оттуда с попорченной прической, и императрица была заметно раздосадована…»

Бедная Евгения. Она предусмотрительно попросила всех дам приехать в закрытых платьях. Но она не подумала о том, как опасны прогулки на лодке.

На следующий день весь Париж знал, что император в походном порядке стал любовником графини Кастильской. Вскоре Париж облетела фривольная песенка, героиней которой была Вирджиния, и графине она пришлась очень по вкусу.


Графиня Кастильская любила слушать непристойные истории и сама была остра на язык, но к своей связи с императором отнеслась весьма серьезно.

Она помнила, что ей поручено важное задание, и не позволяла себе заигрываться. Полуостров возникал перед ее внутренним взором всякий раз, когда император просил ее о той или иной любезности, принятой между любовниками.

Она пользовалась малейшей паузой, чтобы начать разговор о своей стране, описывала все беды, возникающие из-за ее раздробленности, плакала и наблюдала за реакцией Наполеона III.

Вечером она отправляла в Турин зашифрованный отчет.

Алэн Деко сообщает, что «ей удалось оживить в императоре симпатию к Италии, обо всех переменах в его настроении она регулярно сообщала Кавуру…».

Она выступала в качестве тайного агента вплоть до июля.

Затем Наполеон III покинул Сен-Клу и отправился на воды.

Вирджиния осталась в Париже и заскучала. Но она не была оставлена вниманием, как это ей казалось. Министр внутренних дел заподозрил что-то нечистое и отдал приказание следить за темпераментной графиней. Все ее разговоры записывались, шпионы следовали за ней по пятам. Ее письма вскрывались, но и эта мера ни к чему не привела, графиня была осторожна и хитра. Одной улыбкой она купила главного почтмейстера, и ее корреспонденция прибывала с дипломатической почтой Сардинии. Для большей безопасности она соблазнила графа де Пулиджа, секретаря дипломатической миссии Сардинии.

Этот славный человек, безумно влюбленный в графиню, писал ей:

«Я ушел от вас с такой тяжестью на сердце, что слезы непроизвольно текли по моему лицу… Когда я не вижу вас, все во мне кровоточит».

Конечно же, этот несчастный, готовый молиться на свою богиню, никак не мог выдать полиции письма, которые Вирджиния получала из Пьемонта.

В течение всего лета, несмотря на неусыпный надзор, графиня переписывалась с Кавуром под носом у бдительного министра.

Вернувшийся Наполеон III дал понять Вирджинии, что разлука не остудила его пыла, резвился, словно юноша, а потом отправился передохнуть в Биарриц. По возвращении по-прежнему влюбленный император пригласил графиню Кастильскую в Компьень.

Двор был изумлен. Любовница императора будет спать под одной крышей с императрицей? Что скажет на это Евгения?

Евгения ничего не сказала.

Ревность терзала ее, но она сочла, что лучше промолчать, так как была уверена, что графиня Кастильская не надолго поселилась в сердце ветреного императора.

Графиня была очень довольна своим пребыванием в Компьене. Днем двор восхищался ее туалетами, а ночью император воздавал должное тому, что скрывали одежды. Дождавшись, когда все засыпали, он шел к ней в спальню и демонстрировал, на что способен полный сил влюбленный император.


Графиня Кастильская, став фавориткой императора, возомнила себя мадам де Помпадур. Ее гордыня возрастала день ото дня. Однажды некий журналист посвятил несколько восхищенных слов ее красоте. Графиня собственноручно добавила еще один абзац к его писаниям:

«Всевышний сам не понимал, насколько прекрасно творение, посылаемое им в мир. Он трудился не покладая рук и потерял голову, когда увидел свое самое совершенное создание».

Она старалась запечатлеть свои ступни, щиколотки, руки, плечи, вносила себя в гостиные, будто раку, которую все должны почитать, ее дерзость дошла до того, что она стала носить такие же прически, что и императрица, и перестала разговаривать с особами женского пола.

Ее смехотворные амбиции раздражали двор. Насмешливая мадам де Меттерних как-то вечером выразила общее мнение, сказав, что графиня Кастильская являет собой «дичь, которая так и просится на заклание».

Словцо имело успех. Действительно, высказывания Вирджинии по большей части были нелепы и неумны. На одной из своих фотографий она написала следующие три фразы: «По происхождению я не уступлю дамам из самых аристократических семей, по красоте я превосхожу их, а мой ум позволяет мне судить о них!»

Мериме, под чью дудку плясало общество в Компьене, раздражало ее тщеславие. Однажды он заявил:

— Она меня бесит! Ее нахальство выводит меня из себя до такой степени, что просто руки чешутся задрать ей юбку и отшлепать.

И, смеясь, добавил;

— Но кто знает, быть может, эта процедура доставит ей лишь удовольствие.

Автор «Коломба» был прав. Графиня Кастильская нуждалась в хорошей порке.

Но, к несчастью, никто не осмеливался нанести удар по тому месту, которое так нравилось Его Высочеству императору Франции!


Ближе к зиме двор вернулся в Париж. Вирджиния по-прежнему вела себя вызывающе, к большому неудовольствию императрицы, переставшей скрывать свое раздражение. Как-то министерством иностранных дел был устроен бал. Графиня Кастильская приехала в костюме «Дама сердца». Евгения окинула взглядом платье фаворитки, обшитое красными сердечками из бархата, и, задержав свое внимание на одном из них, расположенном в малоподходящем для него месте, сказала:

— Низковато для сердца!

Все рассмеялись.

Но графиня Кастильская не повела и бровью. С высокомерно-презрительной улыбкой она перешла в другой зал, где позволила гостям, которые с трудом удерживались от ухмылок, любоваться собой.

Несмотря на бурную светскую жизнь, Вирджиния не забывала цели своего пребывания во Франции. Возлежа на подушках, она продолжала занимать императора беседами об Италии. Иногда, свернувшись клубочком на его коленях, она мурлыкала о той роли, которую могла бы сыграть Франция в судьбе полуострова. И Наполеон III всерьез задумался: о том, чтобы ввести в Италию войска.


Когда Вирджиния оставалась в Париже одна, любовники встречались на улице Монтень, где граф и графиня Кастильские сняли особняк.

Однажды апрельской ночью 1857 года, когда император вышел из дома графини и собирался сесть в карету, поджидавшую его у ворот, к нему бросились трое неизвестных. Наполеон III успел вскочить в

экипаж и крикнуть: «В Тюильри!»

Нападавшие пытались схватить поводья лошади, но кучер изо всех сил стегнул их хлыстом. Они с воем отбежали, и карета рванулась с места.

Скорчившись в глубине экипажа, император пережил не самые приятные минуты.

На следующий день весь Париж говорил о том, что императора пытались убить в тот момент, когда он выходил от своей любовницы.

По всей видимости, в этот день Его Высочеству пришлось выдержать классическую семейную сцену.


Полиция быстро отыскала виновников ночного происшествия.

Ими оказались трое итальянцев: Тибальди, Грилльи и Бартолочи, входившие в подпольную революционную группу, которую возглавлял Мадзини.

Некий авантюрист по имени Жиро был связным между этой троицей и Ледру-Роллэном, который, живя в изгнании, в Лондоне, согласился помочь заговорщикам.

Но в последний момент этот политик, известный нелогичностью, нелепостью поступков и трусостью, в каком-то безумном порыве выдал Жиро французской полиции. Жиро тотчас же арестовали, и тот счел, что он был предан «всем социалистическим движением», и поспешил назвать имена сообщников…

Так снова люди 1848 года невольно сыграли на руку Наполеону III.


Естественно, национальная принадлежность трех заговорщиков заставила встрепенуться врагов графини Кастильской.

— Эта итальянка наверняка замешана в заговоре! Да и как они могли узнать, что в эту ночь император будет на улице Монтень!

Вирджиния, узнав о ходивших слухах, была сильно напугана. Она перестала где-либо появляться. Говорила ли она обо всем происшедшем с императором? Возможно, хотя в ее дневнике об этом не сказано ни слова.

В августе начался процесс над заговорщиками. Наполеон III, опасаясь осложнений, которые могли возникнуть после показаний трех итальянцев, посоветовал Вирджинии отправиться в путешествие в Англию.

Обвиняемые ни разу не упомянули имени графини Кастильской, и Вирджиния, успев соблазнить в Лондоне герцога Омаль, вернулась в Париж, взбодрившаяся и веселая.

Была ли она замешана в заговоре? Вряд ли. В апреле 1857 года она была в фаворе, и трудно представить себе причины, которые могли бы толкнуть ее принять участие в покушении на императора.

Однако генерал Эстанселэн, видимо, кое-что знал об этом. В одном частном письме, опубликованном Алэном Деко, генерал пишет:

«Сообщал ли я вам о том, что некто из охраны императора пришел к одному известному мне лицу с планом покушения на Высочайшую персону и что этот тип был связан с графиней Кастильской? Писал ли я вам о том, что просочилось из этой конфиденциальной беседы?

— Что вы скажете, если император будет убит?

— Ничего!..

Нет, меня ничем не удивишь. Но ни любовью, ни местью это покушение объяснить нельзя. Следовательно, все дело в политике. Но что за этим стоит?»

И генерал Эстанселэн заключил:

«В этой истории много неясного. Да и можно ли доверять словам женщины, да еще женщины-политика?»

Тайна так и не была разгадана.

По возвращении в Париж Вирджиния возобновила близкие отношения с императором. Графу Кастильскому пришла в голову замечательная идея вернуться в Италию, так что любовникам была предоставлена полная свобода.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3