Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тропа (№5) - Бастионы Дита

ModernLib.Net / Научная фантастика / Брайдер Юрий Михайлович / Бастионы Дита - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Брайдер Юрий Михайлович
Жанр: Научная фантастика
Серия: Тропа

 

 


Юрий Брайдер, Николай Чадович


Бастионы Дита


(Тропа — 3)

Пространство! Время! Память о былом!

Глухая ночь! Отчаянье! Молчанье!

Эдгар По

Прикосновенность к свободе есть и прикосновенность к страданию…

М. М. Пришвин


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К чему я до сих пор не могу привыкнуть, так это к Звуку. В отличие от удара грома, которому обычно предшествует вспышка молнии, он возникает всегда внезапно и на самой высокой своей ноте — жуткий вопль пространства, вспарываемого хирургическими ножницами времени. Это не грохот, не вой и не скрежет, но одновременно и первое, и второе, и третье, все, что угодно, включая бранный шум величайших сражений (начиная с осады Илиона и кончая грядущим армагеддоном), извержение Кракатау, стенания иудейского народа в день избиения младенцев и завывание самого свирепого тропического урагана. Если когда-нибудь мне доведется услышать пресловутый Трубный Глас, я к этому уже буду морально готов.

Звук не сопровождается какими-либо ощутимыми эффектами вроде сотрясения почвы или ударной волны. Кусок пространства вместе с постройками, деревьями, людьми, животными, земными недрами и атмосферным столбом замещается столь стремительно и точно, что в пяти шагах от границы катаклизма даже вода в стакане не дрогнет.

Длительность Звука никоим образом не связана с объемом вычленяемого пространства. Обрывается он так же внезапно, как и возникает — никаких отголосков или затихающих раскатов. Наступающая тишина облегчения не приносит. Она не менее мучительна для уха, чем свет после абсолютного мрака — для глаз. Должно пройти какое-то время, пока надсаженному слуху становятся доступны привычные шумы, кажущиеся неестественно тихими по контрасту с только что умолкнувшим криком изнасилованного мироздания. Почти всегда это гул быстро разгорающихся пожаров, галдеж перепуганных птичьих стай и невнятный людской гомон, в котором женские голоса почему-то всегда заглушают мужские? — то есть обычный аккомпанемент, сопровождающий стихийные бедствия в густонаселенном месте.

Спустя одну-две минуты над городом уже звучит набат, но не колокольный (колокола здесь неизвестны), а производимый огромной механической трещоткой, резонатором для которой служит высокая башня Дома Блюстителей. Для посвященных этот сигнал несет всю необходимую информацию о только что случившемся Сокрушении, но в расширенном смысле обозначает примерно следующее: «Стража Площадей и Улиц жива-здорова, сосредоточенна, как никогда, вооружена до зубов и готова к любым неожиданностям. Вы же тушите очаги, гасите свет и до поры до времени не высовывайте носа за порог. Дожидайтесь вести о нашем благополучном возвращении. А если таковой когда-нибудь не последует, знайте — доблестные защитники города сложили головы в неравной борьбе с порождениями Изнанки и некому больше сражаться с проклятыми перевертнями».

Когда-то этот город казался мне овеществленным кошмаром, неизбывным дурным сном, а нынче я не нахожу ничего зловещего или странного ни в его зданиях, напоминающих поставленные на попа многослойные, небрежно сделанные бутерброды, ни в улицах, на которых булыжник перемежается жирным черноземом и вулканическим туфом. Когда кошмар длится изо дня в день на протяжении всей жизни, он перестает быть кошмаром и становится обыденностью.

Обжиться, наверное, можно даже в преисподней: натаскать бута из адских каменоломен и сложить из них жилища: засмолить щели, дабы не тянуло стужей от ледяного Коцита; наладить центральное отопление, благо кипятка и угольков хватает; перегородить Ахеронт рыболовными сетями, а в Стигийском болоте развести уток; учредить торговлю серой и на удобренных пеплом и гноем грядках посадить репу.

Черти, конечно, покоя не дадут, да ведь на то они и черти. Беда невелика. Развалят твой домишко, а ты построй другой, поосновательней, или вообще переселись в катакомбы. Передавят твоих детишек — нарожай втрое больше. Главное, умей терпеть и не ленись каждый раз все начинать сначала.

Издавна у этого города было множество названий. Рожденные под защитой его стен называли его по-своему, а враги и завистники — по-своему. Сейчас его чаще всего именуют Дитом, и в этом странном совпадении я вижу глубокий, тайный смысл.

Дит — столица Дантова ада, чьи чугунные бастионы, омываемые мертвым потоком, озарены багровыми отблесками немеркнущего пламени. Здесь нет ни дня, ни ночи. И под низким слепым небом идет беспрестанная борьба с врагом, непобедимым хотя бы по причине абсолютной неясности своей природы. С тем же успехом можно сражаться с процессами горообразования или с дрейфом материков. Стихия есть стихия, в особенности когда ее порождают силы куда более могущественные, чем циркуляция атмосферы или тектонические сдвиги. Если банальный смерч способен не только раскатать по бревнышку твой дом, но в придачу еще и осыпать золотым дождем из разоренного клада, то какое же разнообразие сюрпризов может принести нарушение пространственно-временных связей даже на весьма ограниченной площади. Я видел, как на месте пустырей возникали дворцы, похожие на огромные цветные сталагмиты, а людная улица превращалась в мезозойское болото. Прошлое и будущее врываются в наше настоящее, как песчаные барханы заметают цветущий оазис.

Я не знаю своего реального возраста и все реже вспоминаю имя, данное мне при рождении. Я, словно Агасфер, обречен на вечные и бессмысленные скитания по чужим постылым дорогам. Я прошел миров больше, чем есть колец на моей титановой кольчуге, которую давно ношу по привычке, как носят амулеты или перстни. В разные времена и в разных странах я был каторжанином и воином, знахарем и верховным владыкой, охотником на опасных зверей и механиком при невообразимых машинах, каменотесом и советником иерархов самого разного калибра. Меня то возвеличивали как бога, то проклинали как демона смерти. Где-то в безумной дали остались основанные мной города, а также руины городов, мной разрушенных. Я способен без вреда для себя идти сквозь огонь, терпеть нестерпимую боль и заживлять на собственном теле тяжелые раны. Немного найдется тварей, с которыми я не мог бы справиться голыми руками. Шрамы делают мою кожу похожей на шкуру вола, издохшего под кнутом погонщика. Я утратил стольких друзей, что сейчас боюсь заводить новых. Та, которую я любил сильнее жизни (до сих пор не знаю, кем она была — женщиной, богиней или дьяволом), заплатила за нашу связь слишком дорогую цену. Мой единственный сын стал чудовищем, предназначенным для уничтожения других чудовищ. Даже не упомнить всех темниц, в которых мне пришлось побывать. Я сиживал в земляных ямах и высоких крепостных башнях, таскал каменное ярмо и деревянные колодки, добывал серебро в глубочайших подземельях и собирал в болотах яйца смертельно опасных пресмыкающихся. Десятки раз меня приговаривали к смерти. Я видел предназначенную для меня плаху, слышал рычание голодных зверей, домогавшихся моей плоти, и отпускал грехи своим палачам. Но никогда раньше мне не приходилось попадать в переплет, подобный нынешнему.

Я знаю свой путь в пространстве и времени, но сейчас безнадежно увяз как в первом, так и во втором. Но самое страшное не это. Сохранив и приумножив телесные силы, я одряхлел душой. Все уже, кажется, было в моей жизни, и я давно перестал удивляться чему-либо. Печально, если аромат цветущего сада, лазурь бездонного озера, женская прелесть, доброе вино и азарт поединка больше не волнуют тебя. Как несчастны бессмертные! Придет ли когда-нибудь конец моим скитаниям? Смогу ли я найти покой? По-настоящему можно любить только тот дом, в котором прошло твое детство, тот воздух, что опьянял тебя в юности, ту женщину, вместе с которой до дна испил чашу печалей и радостей, того сына, которого носил на руках. Все остальное — тщета. Вечный бродяга способен любить только самого себя. А я не могу даже этого.

Лишь в слепяще-белой, насквозь промерзшей стране, где не существовало другой защиты от холода и ветра, кроме безостановочного, упорного движения, тень надежды однажды посетила меня, когда высоко-высоко в бесцветном, прозрачном, как льдинка, небе промелькнула едва заметная пурпурная искра. Еще долго после этого я всматривался в опустевший небосвод, и мне страстно хотелось поверить, что это был один из тех, кто по нелегкому и извилистому пути послал меня к неведомой цели, что мне наконец-то дано долгожданное знамение.

Шутки ради я сначала окрестил тот неласковый мир Леденцом — так он сиял и переливался всеми существующими оттенками льда, начиная от прозрачнейшего горного хрусталя и кончая бледно-лазоревым топазом.

Но шутки очень скоро кончились, и мне пришлось пожалеть о собственной неосторожности, проистекавшей из довольно сомнительного постулата: там, где могут выжить другие человекоподобные существа, не пропаду и я. Страна эта, представлявшая собой одно огромное водное пространство, покрытое многометровым слоем голого льда, была абсолютно бесплодна. Такие места лучше обходить стороной, но возвращаться было уже поздно, да и некуда — соседние миры, еще пребывавшие в стадии зарождения или уже умершие, отринули меня.

Природа Леденца не ведала ни о зеленой траве, ни о клейких почках, ни о рас последнем червячке, ни даже о мертвом камне. Один только лед, а под ним до неведомых глубин — чистая, горьковатая светло-голубая вода. Невозможно было даже представить себе, что люди способны существовать здесь хоть сколь-нибудь продолжительное время, но тем не менее это было так. Местом обитания каждого племени являлись ближайшие окрестности просторной полыньи, пробитой во льду плугообразными хребтами свирепых подводных хищников, представлявших собой нечто среднее между касаткой и выросшим до неимоверных размеров осетром. К полынье отовсюду собирались неисчислимые стаи рыб, раков, прочей живности, готовые погибнуть за возможность пополнить кровь скудной дозой кислорода. Вода кипела как в Мальстреме, когда покрытые роговым панцирем левиафаны пожирали своих менее крупных и проворных собратьев.

Сплетенными из рыбьих кишок сетями, костяными острогами, а то и просто руками люди умудрялись брать с этой жестокой жатвы свою десятину. Более того, находились смельчаки, нагишом нырявшие в ледяную воду, чтобы в чуждой для себя стихии сразиться с могучими хищниками, имевшими лишь одно-единственное уязвимое место — круглые глаза-блюдечки. Метровая острога, пробивавшая этот глаз, доставала до мозга хозяина подводного мира, который спустя некоторое время всплывал под торжествующие вопли всего племени. Такая охота редко обходилась без жертв, но была вполне оправданной: она приносила самые прочные кишки, самые острые и длинные кости, самый вкусный и питательный жир.

Не знавшие огня и не строившие жилищ, прикрытые лишь жалкой одежонкой из рыбьей чешуи, эти люди могли выжить только при условии непрерывного движения, а непрерывно двигаться могли, только питаясь обильной, высококалорийной пищей. Сбившись тесной толпой, места в которой располагались строго по ранжиру — женщины с детьми, подростки и только что побывавшие в воде охотники в центре, все остальные по краям, — племя трусцой описывало возле полыньи бесконечные круги, и пар столбом поднимался над ним. В этой давке люди, согреваемые теплом друг друга, умудрялись спать, есть, совокупляться и разрешаться от бремени. Само собой, что век человеческий в Леденце был недолог. Каждый неспособный выдержать однажды заданный темп был обречен. Сесть, а тем более лечь на лед — означало умереть. Та же участь грозила одиночке или даже группе, численность особей в которой не превышала нескольких десятков.

Случалось, что левиафаны по неизвестной причине покидали полынью и она вскоре замерзала. Тогда племя, бросив все, чрезмерно отягощавшее его, включая грудных детей, устремлялось на поиски другой кормушки. Краткие остановки в пути допускались только для рекогносцировок и окружающей местности. В плоском, практически двухмерном мире это возможно было сделать только одним способом — на прочной рыбьей шкуре, как на батуте, подбрасывать вверх самого зоркого подростка. Если вожделенной полыньи все же не оказывалось в поле его зрения, племя продолжало путешествие наугад. Такие поиски не всегда кончались удачей. В своих скитаниях по Леденцу мне не однажды случалось натыкаться на как бы олицетворявшие этот мир жуткие памятники, состоявшие из нескольких сотен или даже тысяч плотно смерзшихся человеческих тел. Их бледные лица, едва различимые сквозь корку кристаллического льда, не выражали ни страха смерти, ни покорности судьбе, а только лишь напряжение последнего, уже запредельного усилия.

В столь суровой и своеобразной стране любого одинокого странника, даже такого искушенного, как я, ожидала весьма незавидная участь. Поначалу я питался тем, что оставалось на льду после обильных трапез аборигенов: потрохами, плавательными пузырями, обглоданными головами. Однако для восстановления быстро иссякающих с ил этого было явно недостаточно. Скорой развязке до поры до времени препятствовала моя привычка к полуголодному существованию, да еще хорошая одежда, сохранявшая каждую калорию тепла.

Кое-как соорудив примитивную острогу, я попытался рыбачить самостоятельно, но тут же подвергся атаке разобиженных местных жителей. Не знаю, кем я им казался, но ни моя меховая доха, ни стальной нож, ни даже извлеченное из зажигалки бледно-фиолетовое пламя должного впечатления не произвели. Однако этих коренастых короткоруких молодцов нельзя было назвать мастерами боевых искусств, и, очень скоро убедившись, что мериться со мной силой — себе дороже, они отступили. В порядке компенсации за причиненный моральный ущерб я изъял некоторую толику их последнего улова.

Так и повелось — я брел от полыньи к полынье, иногда рыбачил сам, но чаще брал свою долю из общей добычи, всякий раз кулаками доказывая право на это. Никаких угрызений совести я, естественно, не испытывал — утоляющего голод нельзя обвинять в краже или в разбое.

Мне уже стало казаться: еще одно последнее усилие — и я вырвусь из студеных объятий Леденца. Но он был куда коварнее, чем я предполагал. В один не слишком прекрасный, но и не обещавший никаких особых сюрпризов день ледяная броня внезапно треснула во всех направлениях. От неспокойной замутившейся воды потянуло теплом. Льдины, сталкиваясь, крошились и наползали друг на друга. Меня утешало лишь поведение аборигенов, случайно оказавшихся со мной в одной компании. Они равнодушно вязали новые сети, нянчили детей и чинили одежду. Недостатка в пище тоже не ощущалось: огромные крабы сами выбирались на лед поохладиться, а играющую рыбу ничего не стоило подцепить острогой.

Довольно долго нас носило по вскрывшемуся океану, а затем случилось то, что впоследствии мне довелось наблюдать неоднократно — волны улеглись, воды вновь просветлели и стали остывать пугающе быстро. Дрейфующие льдины застряли в обильной, неизвестно откуда взявшейся шуге, и скоро неживая искристая белизна вновь объяла весь окоем.

С тех пор путь мой уподобился трудам проклятого богами хитреца и стяжателя Сизифа. Как бы далеко я ни проникал в глубь Леденца, после очередного возвращения тепла все приходилось начинать сначала. Аборигены уже узнавали меня и, добровольно наделяя рыбой, естественно, самой костлявой, живо лопотали не то ободряющие слова, не то проклятия.

В один из моментов глубочайшего отчаяния, когда я из последних сил ковылял от одной полыньи к другой, мне в небе, столь же бледном, как и сливающаяся с ним ледяная пустыня, почудилась так хорошо знакомая ярко-красная точка.

В следующую секунду окружающий мир был сметен Звуком чудовищной, апокалипсической силы, и все вокруг исказилось: светлое небо вдруг потемнело и приблизилось, в лицо пахнуло копотью и гнилью, каменные громады зданий вознеслись там, где только что поблескивал лед, отполированный ветром не хуже, чем полы во дворце Снежной Королевы.

Льдина весьма причудливой формы, на которой, кроме меня, находилось еще немало всякой замерзшей гадости, всегда отмечавшей кочевые пути полудиких рыболовов, неведомым образом оказалась впечатанной в серую кремнистую твердь порожденного технологической цивилизацией города. От того места, где я находился, до самого дальнего конца льдины было шагов полтораста, а до ближайшего — не больше тридцати. Как вскоре выяснилось, это имело весьма немаловажное значение.

Рассуждать над тем, что же именно сейчас произошло, было недосуг, но случившееся, без сомнения, не могло быть зрительной иллюзией, а тем более моим собственным бредом. Не бывает такого детально проработанного бреда! Судя по всему, я только что был насильственно перемещен в другой мир Тропы, а возможно, и за ее пределы. И мне еще повезло. Шансов оказаться в обжитом и даже благоустроенном местечке у меня имелось не больше, чем у посланной наобум стрелы угодить в жирную утку. Впрочем, первое впечатление еще ничего не значило, и мне предстояло самому оценить степень безопасности этого нового мира.

Чувствительность к моим барабанным перепонкам все еще не вернулась, зато зрение служило по-прежнему исправно. Ближайший ко мне край льдины вплотную примыкал к высокому каменному зданию весьма утилитарного вида. Эдакий многоэтажный барак безо всяких признаков украшательства — улей для самого непритязательного человеческого роя. Угол его серой стены был вскрыт сверху донизу, и я мог видеть винтовые лестницы, закопченные потолки, какие-то ржавые решетки и выходящие на противоположную сторону полукруглые окна. В самой нижней клетушке располагалось что-то вроде мясной лавки (по крайней мере так мне тогда показалось). Среди развешанных на крючьях ободранных туш — каждая побольше бараньей, но поменьше телячьей — в позе крайнего удивления застыло существо вполне человеческого вида с ножом в руках. Лезвие ножа было косо срезано почти у самой рукоятки и сейчас, судя по всему, вместе с исчезнувшей частью здания и всем остальным, что раньше находилось на месте моей льдины, тонуло в соленом океане Леденца. Дверь в лавку пропала вместе со стеной, и мясник оказался как бы в нише, из которой был только один выход — на лед. Но на лед он не хотел, а пялился на меня как агнец на волка и непосредственной опасности, даже принимая во внимание обломок ножа, явно не представлял.

На всякий случай дружески помахав ему рукой (он немедленно ответил тем же), я обернулся в другую сторону. Точно такие же серые, скупо снабженные окнами, но неповрежденные громады подковой окружали льдину. Дальний ее край соседствовал с пустырем, образовавшимся, очевидно, в результате пожара. Именно оттуда ко мне приближался неуклюжий многоколесный экипаж, за которым следовала густая цепь одинаково одетых и, несомненно, вооруженных людей. Меня всегда шокировало излишнее внимание к моей особе, тем более что быстрота, с которой явилась эта публика, и слаженность их действий свидетельствовали о наличии заранее отработанного плана. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть по сторонам. Промежутки между зданиями были уже перекрыты, а вдали маячило несколько бочкообразных машин, аналогичных первой. Мне они почему-то сразу очень не понравились.

Бежать скорее всего было уже поздно. На поверхности льдины, края которой начала заливать вода (видно, сюда перенеслась и частичка океанской бездны), я был заметен как апельсин на березе. Я не до конца понимал намерения людей, методично и споро окружавших меня, но по крайней мере потолковать с ними стоило. Если меня собираются арестовать — заранее согласен. А если хотят возвести на престол или провозгласить живым богом, решительно отказываюсь. Не по моему нынешнему профилю.

Экипаж, от которого почему-то явственно тянуло брагой, уже подкатил к границе, разделяющей серое и белое. Из-под его днища ударила длинная струя коптящего пламени, прокатившаяся через всю льдину.

Вот это настоящее откровение! Гостей здесь, оказывается, просто-напросто сжигают, не позволяя им представиться или сказать что-либо в свою защиту. Ожидая получить в спину следующий испепеляющий заряд, я бросился к единственному доступному убежищу — лавке мясника. Но огненный смерч, прокатившись намного левее, вдвое расширил черную полосу, на которой что-то еще продолжало гореть, разбрасывая смоляные искры. Значит, целились не в меня лично. Из такого оружия да с такой дистанции промахнуться просто невозможно. Неведомые мне огнеметчики выжигали все чужое, проникшее в их мир, не делая особой разницы между людьми и микробами. Очередь, конечно, дойдет и до меня, но не сразу. Это работают не маньяки-пироманы, а санитары-дезинфекторы. Завтра здесь будет гладкая и, возможно, даже замощенная площадь. Я же обращусь в уголь уже сегодня.

Со всех ног я влетел в лавку (черная закопченная полоса к тому времени покрывала уже добрую половину льдины) и, на всякий случай выбив у мясника нож, спешно занялся возведением баррикады из мясных туш. Сработанная из столь экзотического материала стена (как мне помнится, только викинги имели привычку укрываться за валом из свежезарезанных коров) вскоре достигла потолка. Недавно освежеванные туши прилегали друг к другу достаточно плотно, почти не оставляя щелей. Удар пламени мое сооружение приняло не дрогнув — только снаружи заскворчало, да сильно запахло подгоревшими бифштексами.

Тем временем я быстренько обследовал все закоулки этой каменной мышеловки. Ничего — ни черного хода, ни окон, ни подвала! Огонь вновь лизнул импровизированную стену — на этот раз уже прицельно. Мной занялись персонально.

Что же предпринять? Давно я так глупо не попадался. Можно, конечно, продержаться час или два, но это лишь растянет агонию. До меня все равно доберутся. Или изжарят, или еще какую-нибудь пакость устроят. Уж очень настырный народец здесь проживает. Если что, они и дом этот на кусочки разнести не постесняются.

Словно в подтверждение моих мыслей снаружи в глухую стену ударили чем-то тяжелым с такой силой, что в лавке загудело, как в колоколе. После следующего удара между грубо обтесанными глыбами, из которых было сложено здание, побежали первые трещины. Таран или нечто его заменяющее бил с размеренностью метронома и неотвратимостью злого рока. Вся лавка наполнилась пылью, а сверху мне на голову посыпалась всякая труха. Она-то и подбросила мне спасительную мысль.

Из чего, интересно, сооружаются здесь межэтажные перекрытия? Полумрак и приличный слой копоти не позволяли определить это визуально. Но, исходя из общего впечатления о конструктивных особенностях здания, можно было предположить, что до железобетонных панелей в этом мире еще не додумались. Будь потолок сработан из камня, он скорее всего имел бы сводчатую форму. Значит, остается дерево. Даже если это дубовые доски толщиной в пядь, я разнесу их в щепки. Что-что, а труд лесоруба мне не в новинку.

Мясницкий топор я приметил еще раньше. Лавочник с готовностью помог мне водрузить одну разделочную колоду на другую. Взобравшись на верхнюю, я принялся энергично рубить потолок (действительно оказавшийся деревянным), невольно попадая в такт ударам тарана. В несколько приемов одолев три довольно хлипких доски, я едва успел уклониться от хлынувшего сверху потока песка, перемешанного с опилками. По тому, как изменился звук ударов в стену, стало ясно, что она долго не устоит.

Я рубил половицы верхнего помещения — для этого топорище пришлось перехватить за самый конец, — когда в лавку сбоку ворвался узкий луч тусклого света. Началось соревнование на скорость.

Пока таран нанес четыре удара, я успел сделать шесть. И в то и в другое отверстие теперь мог пролезть человек. Я знаком подозвал мясника, и тот, вскарабкавшись на колоду, подставил мне руки. Едва я успел уцепиться за края проделанной в потолке дыры, как что-то похожее на шарик для пинг-понга, пролетев через всю лавку, тюкнуло моего невольного помощника в щеку. Предмет этот оказался хрупким, как голубиное яйцо, но своей эффективностью превосходил пули дум-дум. Полголовы мясника превратились в кровавую кашу, и он рухнул на пол таким же бездыханным, как и разбросанные повсюду выпотрошенные туши. Следующий загадочный снаряд угодил мне в ляжку за миг до того, как я покинул злосчастную лавку. Боль была такая, словно ногу окунули в горящий напалм. Скрежеща зубами, я доковылял до винтовой лестницы и взобрался на третий этаж. Попадись мне сейчас кто-нибудь из местных вояк, топору нашлась бы работа, вполне отвечающая его первоначальному назначению.

Соединявшая этажи лестница тоже была деревянной, и я без труда вырубил из нее целое звено. Теперь можно было заняться осмотром раны. В левой брючине и во всем, что было надето под ней, зияла огромная дыра, словно прожженная серной кислотой, но моя плоть кое-как устояла, хотя и выглядела как вареное мясо (и это при моей-то дубленой шкуре!).

Сверху я отлично видел льдину, выглядевшую как озеро природного асфальта. Поверхность ее была абсолютно черна и продолжала куриться сизым дымком. Огнеметная машина находилась на прежнем месте и, словно обленившийся дракон, время от времени выпускала прямо перед собой негустую струю пламени. Оцепление также не покидало своих позиций, но от льдины старалось держаться в стороне.

Дальше расстилался город — серый каменный город под серым каменным небом.

Этажом ниже раздались осторожные шаги нескольких человек. Потом кто-то тихо сказал пару фраз на совершенно непонятном мне языке. Заскрипела сухая древесина — мои преследователи пытались приладить лестницу на место. Что ж, на это у них уйдет немало времени.

С площадки, на которой я находился, в глубь здания вел один-единственный полутемный коридор. Прихрамывая, я двинулся по нему, стараясь хотя бы по запаху определить назначение расположенных слева и справа помещений-клетушек. Здесь не пахло ни пищей, как в жилом доме, ни прокисшими испражнениями и немытым телом, как в тюрьме, ни благовониями, как в храме или борделе. Здесь вообще ничем не пахло, кроме пыли, и сырости. Можно было подумать, что здание необитаемо, но в какую бы комнатку я ни заглянул (ни одна из низеньких, чисто символических дверей, похожих на те, которые бывают в привокзальных туалетах да еще, кажется, в салунах Дикого Запада, не была заперта), везде имелось некое подобие мебели, посуда, стопки одеял.

Шагов через сто я оказался на другой лестничной площадке. Значит, как я и предполагал, в здание с противоположных сторон вели два входа, один из которых был уничтожен катаклизмом, ввергнувшем меня в этот мир. Из окошка открывался вид уже не на многострадальную льдину, а на брусчатую мостовую, посреди которой как раз в этот момент разворачивалась еще одна огнеметная машина. Людей видно не было, скорее всего они просто находились вне поля моего зрения.

Обложили, подумал я. Вход, понятное дело, перекрыт. Здание окружено и уже прочесывается, о чем свидетельствуют возбужденные голоса внизу и хлопанье дверей. Что делать медведю, которого охотники поднимают из берлоги? Идти на прорыв? Но охотники только этого и ждут. Затаиться? Отсидеться? Нет, не дадут покоя, гады. Затравят. Тут уж вообще никаких шансов не останется. Следовательно, из двух зол я выбираю меньшее и немедленно приступаю к активным действиям. Встречайте меня, охотнички! Вряд ли вам когда-нибудь приходилось бороться с таким зверем.

Стараясь ступать бесшумно, я спустился этажом ниже. На лестничной площадке никого не было, но из коридора доносился характерный звук большого шмона. Теперь от невидимых пока входных дверей меня отделяло всего двенадцать ступенек. Первые шесть я преодолел буквально на цыпочках, а с седьмой сиганул вниз, не обращая внимания на боль в ноге.

Дверь охраняли двое в униформе цвета засохшей грязи. У обоих в руках были громоздкие ружья, этакий гибрид керогаза с древним граммофоном. Меня они заметили на долю секунды позже, чем я их.

«Не надо, ребята, — еще в прыжке мысленно попросил я их. — Не будем ссориться. Улыбнитесь и отпустите меня на волю. Или не улыбайтесь, а просто сделайте вид, что ничего не заметили. Зачем связываться с тем, кто вам явно не по зубам? Зачем направлять на меня раструбы этих уродливых керогазов? Зря вы так, ребята! Я не хотел. Вы первые начали. Медведь имеет такое же право на жизнь, как и охотник. Да вот только лапа у него потяжелее. Из двух ваших жизней я возьму только одну. Ты вроде похудосочней, а главное — помоложе, вот и лежи себе в сторонке. Скоро оклемаешься. А ты, матерый и лохматый, ни ростом, ни плечами не уступающий мне, еще раз прости за то, что я не позволил убить себя».

Путаясь в каких-то шнурках и ремешках, я с трудом натянул чужую, непривычную одежду, а свои живописные лохмотья напялил на того из вояк, которого заранее приговорил к смерти. Ногой распахнув тяжелую, укрепленную кованым железом дверь, я вытолкнул полубесчувственного врага наружу. А уж там были начеку! Волна смердящего мазутом пламени почти мгновенно накрыла несчастного. Я и сам едва успел отскочить от всепоглощающей струи.

Для того чтобы выжить в условиях, для жизни мало приспособленных, нужно уметь предельно экономить силы. Но не менее важна и способность вложить всего себя в один-единственный удар или рывок. Именно это и требовалось от меня сейчас.

Перепрыгнув через угольно-черное, извивающееся тело (это была уже не агония, просто нестерпимый жар скручивал сухожилия трупа), я бросился вдогонку за медленно откатывающимся, угасающим пламенем. Расчет мой был настолько же прост, насколько и рискован. До машины метров двадцать. Интервал между выстрелами огнемета не может быть меньше двух-трех секунд. Это вам не автомат Калашникова. Еще секунду-две набросим на запоздалую реакцию стрелка, ведь я как-никак одет в привычную, может быть, даже милую его глазу форму. А за четыре секунды преодолеть двадцать метров — задача вполне выполнимая. Остаются еще смертоносные шарики, но это уж как кому повезет.

Нет, зря я подумал о стрелке плохо. Хорошим он оказался воином, решительным и быстрым. Огнемет сработал, когда до машины оставалось еще шагов пять. Чудом предвосхитив этот момент, я резко вильнул в сторону. Ревущее пламя пронеслось где-то совсем рядом, опалив щеку, плечо, волосы. Я захлебнулся раскаленным воздухом и почти ослеп. Моя одежда и даже борода вспыхнули. Колотили меня в жизни без счета и без жалости, топили как в воде, так и в грязи, даже на кол сажали, но вот живьем жгли, наверное, в первый раз.

В такой ситуации самое опасное — потерять самообладание. Не обращая внимания на боль, я продолжал бежать изо всех сил, успевая оглядываться по сторонам. Ничего подходящего поблизости не было — ни лужи, ни высокой травы, ни даже рыхлой земли. Только один камень — камень шлифованный, камень тесаный, камень дикий. Я быстро удалялся от огнеметной машины, которая неуклюже маневрировала, пытаясь развернуться, и встречный поток воздуха еще сильнее раздувал объявшее меня пламя. Несколько раз в меня стреляли, но все белые шарики пролетали мимо. Когда они разбивались, мокрое пятно на камне быстро высыхало, оставляя отметину, похожую на след наждака.

Внезапно стемнело, как будто я на всем бегу влетел под своды туннеля. Все вокруг теперь блестело от дождя, хотя еще секунду назад ветер гонял по брусчатке пыль. Преследователи, как пешие, так и механизированные, пропали, лишь где-то сбоку промелькнула смутная человеческая фигура, одетая совсем иначе, чем они. Творилось черт знает что. Там, где минуту назад была моя нещадно закопченная льдина, торчали в линию три дома. Что за наваждение!

У меня в глазах все замелькало, как в кадрах киноленты, которую пустили с бешеной скоростью, предварительно склеив начало с концом.

Пробежав в этом хаотическом мельтешении света и тени еще шагов десять, я врезался во что-то невидимое, но массивное и упал. Снова посветлело, а следы дождя как ветром сдуло. Огнеметная машина опять скрежетала сзади, но стрелять ей мешала преследующая меня толпа горе-вояк. Далеко справа за громадами домов все еще продолжала дымиться черная плоскость льдины. Белые шарики летали в воздухе, как снежки на масленицу. Один со звонким хлопком раскололся о стену в паре метров от меня.

Когда разум не в состоянии помочь, я всегда даю волю инстинктам. Именно инстинкт подсказал мне, что пора сворачивать в первый попавшийся переулок. Именно инстинкт через полсотню шагов вывел меня к неглубокой канаве, где тем не менее вполне хватило воды, чтобы сбить пламя. И он же окончательно спас меня от преследователей, не позволив проскочить мимо литой чугунной решетки, прикрывавшей вход в городскую клоаку.

Медведь, хоть и потеряв порядочный кусок шкуры, все же ушел от облавы. Теперь, чтобы уцелеть, ему придется стать лисой — забиться в глубокую нору, как можно реже показываться на глаза людям, питаться чем Бог пошлет, присматриваться и ждать. Ну что же, к такой жизни мне не привыкать.

Совсем недавно над городом разнеслась серия гулких и немелодичных звуков, словно кто-то крутнул ручку огромной расстроенной шарманки. На улицах сразу зашаркали и загомонили толпы людей. Как сказал бы мой покойный дедушка: отбой воздушной тревоги. Сильно же здесь боятся таких, как я!

Место, в котором я нашел себе временный приют, особым комфортом не отличалось, как и все подобные сооружения на свете. С потолка обильно капало, стены покрывала мерзкая слизь, ноги по щиколотку утопали в жиже, пахнувшей отнюдь не хризантемами. Повсюду шныряли короткохвостые ушастые грызуны, заменявшие здесь крыс. Мне они были сейчас почти как братья, и, если бы только мог, я с удовольствием угостил их чем-нибудь вкусненьким. Я понимал, если начнется ливень, они своевременно предупредят меня об опасности.

В данный момент я был занят тем, что на ощупь проводил ревизию ущерба, нанесенного моему телу. В разной степени пострадала почти четвертая часть кожи, но глубокие раны отсутствовали, а главное, были целы все кости. Борода наполовину выгорела, поэтому оставшуюся часть пришлось соскоблить ножом. С двумя вещами я никогда не расстаюсь — с вечной зажигалкой из Хархаби и самозатачивающимся лесагетским ножом, который невозможно сломать и трудно потерять: оказавшись на определенном расстоянии от владельца, он издает довольно громкий дребезжащий звук.

Пора было без спешки поразмыслить над сложившейся ситуацией. Что, интересно, занесло меня в этот мир — случайность или предопределенность? Связано ли это как-то с видением, посетившим меня в Леденце? Ответа нет и пока не предвидится. Анализа, безусловно, заслуживает и природа явления, благодаря которому я оказался здесь. Вероятнее всего, тут имел место перенос части пространства из одного мира в другой. Межпространственная щель наоборот… Возможно, все случившееся как-то связано с дальнейшим развитием Тропы. А может, и нет. К этой задачке мы вернемся позднее, когда поднакопим информации. И последний вопрос — менее кардинальный, но для меня как раз самый животрепещущий. Почему, едва оказавшись в этом мире, я сразу стал предметом беспощадной охоты? Логично предположить, что подобные происшествия здесь обычны и хозяева не ждут от них ничего, кроме неприятностей. Отсюда и столь решительные ответные действия. Конечно, в чем-то их можно понять, но я все же терпеть не могу людей, стреляющих прежде, чем успели познакомиться.

Я еще раз потрогал свое бедро, от которого кожа отставала буквально клочьями. Чем это они меня так приласкали? Похоже, какая-то суперкислота. Видал я озера, в которых незадачливый пловец растворялся вместе с костями за час-полтора, встречался и с ящерицей, плевок которой разъедал стальные доспехи, но эта штука похлеще будет. Даже на камне оспины остаются. А что уж про человека говорить… Невольно я вспомнил кровавую кашу, в которую почти мгновенно превратилось лицо несчастного мясника.

Да, после таких дел и Леденец раем покажется. Там хоть заранее знаешь, с какой стороны подвоха ждать. А это место, прямо скажу, мне с самого начала не понравилось. Это вам не шумный и пестрый город вольных торговцев, ремесленников и попрошаек, где легко затеряться в уличной или базарной толчее. Здесь чувствуется жесткий неукоснительный порядок, регламентирующий все и всех. Такая атмосфера бывает во время осады или когда в городе правит безумный тиран, а равно — безумное божество. Вавилон времен Навуходоносора, Рим Калигулы, Венеция дожей, сталинская Москва… Выжить в подобных условиях всегда тяжело, особенно чужаку, одним фактом своего появления здесь поставленному вне закона. Впрочем, мне еще никогда и нигде не было легко. Но раньше азарт гнал меня навстречу опасности, к черту на рога, сейчас же я отсиживаюсь в зловонной норе, выжидая, когда опасность минует сама собой. Что это, приобретенная с годами мудрость или просто усталость?

Такого понятия, как абсолютный мрак, для меня не существует. В случае крайней необходимости я могу видеть, даже не поднимая век. Поэтому мне не составило особого труда заметить объемистый пакет, приткнувшийся невдалеке от меня на сравнительно сухом выступе стены. Судя по тому, что крысы, выказывавшие к сему предмету неподдельный интерес, еще не успели распотрошить его, он появился здесь совсем недавно. Хранить такой пакет мог что угодно, начиная от обыкновенных кухонных отбросов и кончая дохлой комнатной собачкой, но я все же не поленился и дотронулся до него. Пакет был абсолютно сух и даже еще не успел остыть до привычной для подземелья температуры (в таких вещах я тонко разбираюсь). Значит, он попал сюда всего за несколько минут до моего появления.

Примерно час я просидел неподвижно, чутко вслушиваясь и зорко всматриваясь, но не уловил иных звуков, кроме всплеска падающих капель и писка крыс. Ни огонька, ни слабой тени. Искать же следы в этой полужидкой, медленно текущей в сторону центрального коллектора каше было заведомо бессмысленно.

И тогда я занялся непосредственно пакетом. Даже вблизи никакого тиканья слышно не было. Материал тяжелый и плотный, похожий на парусину, но по краям скорее склеенный, чем сшитый. Содержимое довольно занятно и могло быть разделено на три категории. Первая: еда и питье. Сушеное почти до костяной твердости мясо, что-то похожее одновременно и на хлеб, и на сыр — крупнозернистая сыпучая масса, жидкость в прозрачной пузатой баклажке. Всего понемногу — пару раз плотно перекусить. Вторая: одежда из той же ткани, что и пакет. Покроем напоминала трофейный мундир, но попросторнее, а главное, поновее, без дырок и кровавых пятен. К этой же категории относилась и обувь, тяжелая и неудобная, похожая на пару диэлектрических галош из прессованного картона. И третья категория: неизвестно что. Какие-то разъемные кубики, баночки и флакончики с остро пахнущим жидким и желеобразным содержимым. Не то лекарства, не то приправы к довольно неаппетитной на вид пище.

Запихнув все обратно, я вернул пакет на прежнее место. Если это предназначено не мне, то пусть и лежит, где лежало. А если наоборот — не в моих правилах принимать подарки от незнакомых людей. Тем более делать то, к чему тебя принуждают. Ведь содержимое пакета было красноречивее слов: перекуси, выпей, оденься поприличней и выходи наверх, опасности нет.

Меня не потеряли, не оставили в покое, просто охота пошла по другим правилам. (Если только в травлю медведя не вмешалось Общество защиты животных.) Ладно, побегаем. Первым делом сменим засвеченное место. Пусть меня поищут еще раз.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что возможность маневра у меня ограниченна. Одни ответвления клоаки были заперты на такие могучие решетки, что свернуть их можно было разве что динамитом, другие оказались затоплены фекальными водами. Соваться в главный коллектор я не решился и после нескольких часов скитаний нашел приют в каком-то тупичке, имевшем сразу два преимущества: единственный путь подхода надежно контролировался, тем более что здесь хватало света, падающего через решетку дождевого стока, а в случае опасности можно было выбраться на поверхность, сдвинув все ту же решетку в сторону.

Поначалу я решил бодрствовать, дожидаясь дальнейшего развития событий, но последние перипетии до того измотали меня, что тяга ко сну из физиологической потребности вскоре превратилась в маниакальную идею. Еще час, подумал я, и можно рехнуться. К чему этот мазохизм? От краткого отдыха хуже не будет.

Заснул я со спокойной душой, а проснувшись, сразу увидел знакомый пакет, валявшийся почти у моих ног. Что, он сам за мной прискакал? Или его крысы притащили? Проспал… Обидно. А ведь до самых недавних пор ко мне (спящему или бодрствующему — без разницы) даже муха не могла подобраться незаметно.

Содержимое пакета было примерно то же плюс обоюдоострый стилет, явно не предназначенный для маникюра или чистки картофеля. Длина стандартная — примерно двенадцать дюймов. Бороздки для стока крови. И вообще штучка красивая. Вот только рукоять неудобная, шершавая, как рашпиль.

Снабдив меня оружием, они продемонстрировали полное доверие. Хотя всерьез сражаться такой игрушкой можно только с крысами. Уж лучше бы свой смертоубийственный керогаз-граммофон подбросили. Хотя нет, я бы и сам не доверил какое-нибудь серьезное оружие, к примеру — гранатомет, первому встречному гостю из другого мира.

Значит, меня по-прежнему настойчиво понуждают выйти на поверхность, намекая при этом, что от внимания неизвестных доброхотов избавиться невозможно. Впрочем, зла они мне не желают. В противном случае этот стилет уже торчал бы в моей глазной впадине или яремной вене (тыкать меня железом в другие места занятие неблагодарное).

Что же, ладно! Я принимаю вызов. Следующий ход за мной. Только не надейтесь, что я стану разыгрывать какой-нибудь общеизвестный дебют под чужую диктовку. Я сыграю вразрез всем правилам. И не в шахматы, а в кости.

Перещупав на предмет обнаружения какой-нибудь радиоактивной или химической метки все швы на одежде, я напялил на себя новый костюмчик, а все остальное постарался уничтожить или схоронить поглубже. Исключение было сделано только для стилета. К еде я даже не притронулся. Нет более надежных вожжей для человеческой психики, чем всякие хитрые снадобья, подмешанные в пищу или воду.

Клоаку я покинул уже не таясь, но совсем не в том месте, где спустился. Впрочем, столь примитивная уловка вряд ли могла обмануть тех, кто дважды безо всякого труда выследил меня под землей, но облегчать их труд я не собирался. Посмотрим еще, где сподручней затеряться — в подполье, с темными, но известными наперечет путями, или на городских улочках и задворках, пути по которым неисповедимы.

За время моего подземного сидения город не стал симпатичнее. Заплаты на его шкуре так и бросались в глаза. Вот дом, трижды разрезанный по вертикали и трижды достроенный из камня другой фактуры и формы. Вот в булыжную площадь вдается клин серой пемзы, еще хранящей следы упорного выжигания. Вот длинная монументальная лестница обрывается вдруг в глубокий котлован, словно выбитый дьявольским копытом, и на дне копошатся люди с тачками и заступами.

Прохожие встречались редко, и вид у всех был крайне озабоченный. Видимо, праздно шататься здесь не принято. Почти все они были одеты, как я.

Я тоже ускорил шаги, внимательно поглядывая по сторонам. Ничего похожего на уличные забегаловки, где можно было бы спокойно посидеть, на моем пути не попадалось. Несколько раз я проходил мимо зданий, построенных все в том же прагматично-унылом стиле, но более приземистых, чем остальные, и, как бы это лучше сказать… более внушительных с виду. Чувствовалось, что стены их раза в два толще обычного, а окна-бойницы, скупо разбросанные по широченному фасаду, можно было сосчитать по пальцам. Возле каждого из этих бастионов стояли молчаливые людские очереди, но я не решился присоединиться к какой-либо из них. Уж очень быстро возвращались те, кто проникал вовнутрь, и, выходя, никто ничего с собой не выносил, не жевал на ходу и не вытирал губы. За такой срок не успеешь ни поесть, ни Божьего благословения получить, разве что щелбана в лоб.

Места, через которое я со льдиной проник в этот мир, мне отыскать так и не удалось — или ориентиры подвели, или там все уже было засыпано и выровнено.

Какой-то прохожий, обгоняя меня, словно случайно задел плечом. Его сжатая в кулак ладонь на мгновение раскрылась, и я увидел в ней клок моей собственной свалявшейся и опаленной бороды. Вот вам и пароль!

И я пошел за этим человеком. Не оставлять же на поругание то, что долгое время согревало мою грудь и удивляло аборигенов Леденца, не имевших на лице никакой растительности. Со спины мой проводник выглядел сущим мозгляком, да еще и прихрамывал немного. Таких в секретные агенты не берут. А впрочем, откуда мне знать местные обычаи и правила. Может, колченогость здесь знак высшей доблести, как, например, у древних инков безобразно растянутые мочки ушей — знак благородного происхождения.

Шагов через двести мы поравнялись с какими-то руинами, внешне напоминавшими все другие дома на этой улице, но выглядевшими на тысячу лет старше. Вокруг было безлюдно, и я решил, что наступил подходящий момент для знакомства. Быстро догнав проводника, я просто взял его поперек туловища и внес под сумрачные, изъеденные временем своды. Он не сопротивлялся и даже ничем не выразил своего удивления. Единственно, чего я был удостоен, так это взгляда — долгого и внимательного, но лишенного чрезмерного любопытства, а тем более приязни. Ничего даже отдаленно напоминавшего оружие, деньги или документы у моего приятеля не оказалось, и я безо всяких церемоний подвесил его за шкирку на какую-то торчавшую из стены ржавую железяку. Почему-то я был уверен, что вреда это ему не причинит. Худ-то он был худ, но на удивление жилист, вертляв и цепок, тут меня не обманешь.

Клочки своей бороды я тщательно развеял по ветру. Если кому-нибудь они понадобятся снова, пусть теперь собирают по волоску. Затем, завернувшись в хламиду, позаимствованную у хромого, я пустился наутек — как можно быстрее, как можно скрытней, как можно ближе к людным местам. Нарвавшаяся на голодного волка овца-одиночка обречена; прибившись к стаду, она имеет весьма солидные шансы на спасение. Секретные агенты редко работают без поддержки, и я уходил где ползком, где зигзагами, путая след и выписывая петли — по темным коридорам от подъезда к подъезду, от дома к дому, от квартала к кварталу, через руины, свалки и пустыри. На тот случай, если бы меня стали искать по запаху, я сменил обувь. Выбросил старые, испытанные сапоги и напялил местные дурацкие бахилы, которые до этого хранил за пазухой. Обувь сама по себе не имеет индивидуального запаха. Для этого ей необходимо пропитаться человеческим потом.

Не жалея ни ног, ни времени, я вскоре достиг сравнительно людных районов и двинулся туда, куда направлялось большинство прохожих. Каких-либо признаков погони заметно не было, и я резко сбавил темп. Сейчас мне следовало сосредоточить внимание на всякой всячине, которая и является повседневной жизнью любого города. Если мне суждено задержаться здесь на какое-то время, надо хотя бы поверхностно познакомиться с местным бытом. Да и откушать чего-нибудь заведомо не отравленного вовсе не помешало бы. Мой добровольный пост что-то затянулся. От лупоглазой сырой рыбины, которую я сожрал, еще пребывая в Леденце, в моем брюхе не осталось даже воспоминаний.

Те немногие слова, которые удалось здесь услышать, не имели ничего общего с известными мне наречиями Тропы. Впрочем, довольно скоро стало ясно, что это язык флективного типа с довольно ограниченным словарем и несложной фонетикой. Язык воинов и ремесленников, а не краснобаев и поэтов.

Ничего даже приблизительно напоминавшего постоялые дворы, лавки, театры или закусочные я не обнаружил (комнатка с мясными тушами, в которой я принял первый бой, была не торговой точкой, а чем-то совсем другим), зато наткнулся на несколько мастерских. За их высокими, опять же каменными, заборами что-то клепали, пилили и жгли.

Присматриваясь к редким самодвижущимся экипажам, похожим одновременно и на колесницу Джаггернаута, и на примитивный паровой автомобиль, я вскоре уяснил принцип их действия. Огромные медные баки являлись бродильными установками, в которых штаммы необычайно эффективных дрожжевых грибков, перерабатывая углеводное горючее неизвестного мне типа (возможно, концентрированный раствор обычных Сахаров), создавали избыточное давление, способное производить механическую работу. Недаром от этих машин постоянно попахивало брагой. Вероятнее всего, и стрелявшее кислотными шариками ручное оружие действовало по тому же принципу.

Кроме того, я стал свидетелем странных развлечений, вызывавших живой интерес местной публики, даже самой занятой на вид. Люди в одинаковых железных масках и кольчужных перчатках выкатывали на середину улицы закрытую черной тканью клетку на колесах. В каждой такой клетке содержалась крупная флегматичная птица, по виду — сущая гарпия с тускло-бронзовым оперением и клювом, похожим на наконечник сарисы [1]. Человек в маске выпускал птицу из клетки, и представление начиналось. Птицу подбрасывали вверх, швыряли о мостовую, трясли, дергали за хвост и крылья, даже ногами топтали. Короче, дразнили самыми варварскими способами. И всякий раз жертва вела себя крайне пассивно — не пыталась улететь и даже не защищалась. Спустя некоторое время этот довольно-таки жалкий спектакль получал одобрение зрителей, после чего странная парочка переезжала на другое место, где все повторялось сначала. Так и не разгадав смысла происходящего, я махнул рукой. Пусть развлекаются как им нравится. Дело вкуса. В конце концов, бой быков и заклинание змей тоже не у всех вызывают восторг.

Продолжая прогулку, я пришел к заключению, что выбраться из города будет весьма нелегко, поскольку со всех сторон его окружали высокие и тщательно охраняемые стены. Были они серые, как и все вокруг, но определенно не каменные. Такой цвет могло иметь железо, долго хранившееся в сухом, бедном кислородом воздухе, или старый чугун. Через каждые сто — сто пятьдесят шагов над стенами возвышались могучие шестиугольные башни.

Я долго шел вдоль бастионов, рискуя привлечь внимание стражников, пока не оказался у ворот, напоминавших двери циклопического сейфа. Они были плотно закрыты, а напротив располагались сразу три готовые к бою огнеметные машины. Впрочем, узенькая калитка сбоку оставалась распахнутой настежь, и при мне через нее беспрепятственно вышли наружу несколько человек.

Как ни в чем не бывало я двинулся дальше, и скоро мое внимание привлек один из прохожих, чье поведение явно не соответствовало общепринятой норме. Например, даже стражники у ворот энергично топали на месте или мотались туда-сюда, как угодившие в клетку волки. А у этого ноги заплетались, и он останавливался через каждые пять-шесть шагов. Мука, написанная на его бледном лице, свидетельствовала, что человек не пьян и не одурманен наркотиками, а скорее всего тяжело болен. Сдавленные стоны несчастного нельзя было не услышать даже на противоположной стороне улицы, но никто из встречных не обращал на них внимания.

Совершенно не соображая, чем можно помочь этому человеку, я продолжал идти за ним следом. Что за жестокосердные люди населяют этот город! Никто не приостановился, никто даже кружки воды не предложил несчастному.

Возле дома-каземата, под стеной которого, как всегда, терпеливо ожидали чего-то с полсотни горожан, больной задержался и сделал несколько неверных шагов по направлению к дверям, но затем внезапно развернулся и побрел, не выбирая дороги. Отойдя не дальше квартала, он медленно присел, а затем резко опрокинулся на спину. Когда я приблизился, он был еще жив и в сознании, но какая-то неведомая сила ломала его тело, то выгибая дугой, то буквально скручивая в калачик. На лице, залитом слезами и слюной, застыла бессмысленная ухмылка. Теперь стало ясно, что он не жилец на этом свете.

Чтобы хоть как-то облегчить страдания умирающего, я сунул носок своего ботинка ему под затылок, до этого колотившийся о камни мостовой. Зрачки налитых кровью глаз сразу уставились на меня, а рука, скрюченные пальцы которой только что скребли одежду на груди, сделала судорожный, но вполне определенный жест: «Уходи!» Он гнал меня — единственного, кто проявил к нему хоть какое-то сочувствие.

Поведение прохожих тоже изменилось. До этого они упорно не замечали агонизирующее прямо посреди улицы тело, теперь же стали медленно собираться вокруг нас в толпу. Послышались не то возмущенные, не то угрожающие выкрики. Булыжник, просвистев в воздухе, угодил мне между лопаток. Я допустил какую-то вопиющую бестактность, и даже умирающий не оспаривал этого. Масла в огонь добавил один из уличных артистов, чуть не сбивший меня своей тележкой с ног. Надо полагать, он просто хотел узнать, что же здесь такое происходит, но его обычно полусонная, вялая птица вдруг дико заклекотала. Черное покрывало разлетелось под ударами ее когтей в клочья. Раскинув хоть и подрезанные, но еще достаточно сильные крылья, она бросилась на меня, как бойцовый петух на соперника, и едва не расшиблась при этом о прутья клетки. Только теперь я разглядел, что птица слепа — на месте ее глаз были глубоко запавшие, слипшиеся от гноя щелки.

На перемену в поведении птицы собравшиеся отреагировали яростными криками. Толпа отхлынула от меня как от прокаженного. Хозяин птицы, бросив свою тележку, побежал куда-то. В конце улицы уже показалось несколько фигур в землисто-бурой униформе. Торчавшие вверх раструбы ружей делали их похожими на бродячий духовой оркестр.

Если я в чем-либо и нуждался сейчас, то только не во внимании официальных лиц. Бережно перевернув умирающего на бок — его только что опять согнуло наподобие лука, — я энергично врезался в толпу. Большинство горожан шарахнулись в стороны, но чьи-то лапы все же попытались ухватить меня за одежду, и я не без удовольствия врезал их обладателю под ребро. Как же! Так я вам и дался, зверье бездушное!

В последних рядах толпы я наткнулся на приземистого малого, мусолившего щербатым ртом здоровенный ломоть чего-то съедобного. Голодным он не выглядел, а значит, вполне мог поделиться со мной. Походя щелкнув его по носу, я завладел этой незавидной жратвой, что вконец распалило собравшихся.

Но я уже быстро свернул в ближайший переулок, нырнул под низкую, облупленную арку, попетлял между громадами домов и оказался на совершенно пустой окраинной улочке. Отсюда и до ближайшего хода в клоаку было недалеко.

Как говорится, я оказался на прежних позициях.

Вновь сидя в сырой и зябкой норе, я раздумывал над планом побега из города.

Канализационная сеть, приютившая меня, скорее всего выходила за пределы стен. Но горожане были бы лопухами, оставив этот путь без контроля. А на лопухов они непохожи — укрепления, которые я видел, могли возвести только весьма педантичные и предусмотрительные люди. Недаром ведь главный коллектор, в который я все же заглянул однажды, с обеих сторон заканчивался тупиками, а стоки уходили неизвестно куда.

Летать, а тем более прыгать наподобие блохи я не умею. Остается либо лезть на стену, либо прорываться в ворота. Ведь должны же их открывать когда-нибудь. Калитку я в расчет не беру — скорее всего она ведет во двор прикрывающего ворота форта. Иначе ее охраняли бы надлежащим образом.

Интересно, а что ждет меня за стенами? Ведь неспроста они поставлены. Против добрых соседей такие бастионы не возводят. Кем мог быть человек, пытавшийся установить со мной связь? (Вопрос о том, как ему удалось меня выследить, пока опустим.) Не тайным ли лазутчиком тех, кто спит и видит эти стены разрушенными, а город лежащим в руинах?

Великие боги, сколько миров я прошел, и даже в самом ничтожном из них кипели гибельные страсти-мордасти, кто-то против кого-то постоянно воевал, плел интриги, сколачивал союзы и составлял заговоры. Люди разных рас и верований, захлебываясь в чужой и собственной крови, делили власть, богатство, землю, воду, женщин (кое-где наоборот — мужчин), скот, символы веры, источники знаний и рыбные промыслы. Как говаривал когда-то один хорошо знакомый мне правитель-поэт, впоследствии сваренный сыновьями в котле с кобыльим молоком:

С тех пор как люди получили разум,

Вселенная утратила покой.

Самоубийц и каннибалов разом

В своих друзьях я узнаю порой.

Почти во всех мирах Тропы, вне зависимости от того, кем они были населены раньше, я встречал себе подобных — людей, зачастую давно утративших привычный человеческий облик, но, бесспорно, принадлежащих к одному биологическому виду. Неистребимые, как тараканы, свирепые, как крокодилы, прожорливые, как саранча, они проникли всюду и обжились в местах, для жизни, казалось бы, совершенно не приспособленных. Куда-то они приходили как завоеватели, куда-то — как слуги, куда-то — тайком, как воры, и везде после этого гибли древние цивилизации, вымирали аборигены, выгорали леса, исчезало зверье, земля сотрясалась от грохота сражений, а воздух — от плача вдов и сирот. Другой мой приятель, нищенствующий философ-самоучка, на склоне лет провозгласивший себя мессией и кастрированный восторженными последователями, проповедовал: «Братья мои кровные, звери с человечьим ликом и змеиным нутром! Горе земле, что носит вас, и позор небесам, взирающим на дела рук ваших. Все меняется в этом мире, но только вы никогда не станете другими. Скорее волки примутся щипать траву, чем вы обратитесь к благу и милосердию. Говоря: „человек“, я говорю: „зло, порок и гибель“. Прозрейте и опомнитесь, пока не поздно. Уйдите из жизни добровольно. Освободите природу от себя и детей своих».

Уж и не помню, сколько раз я оказывался замешанным во всякие свары, вольно или невольно примыкая к одной из сторон, и всегда потом убеждался, что труды мои оказывались бесплодны, а нередко и вредны. Народ, сбросивший чужое ярмо, только о том и думал, на кого бы его надеть снова. Победившие рабы превращались в рабовладельцев, гонимые — в гонителей, униженные и оскорбленные — в торжествующую чернь.

И вот с некоторых пор я зарекся вмешиваться в любые конфликты, даже если их мотивы были внешне как бы очевидны. Как разобраться, кто был прав в свое время — Рим или Карфаген, гвельфы или гиббелины, исмаилиты или иммамиты? Уж если людям и нравится крошить себе подобных в лапшу, пусть делают это без моего участия. Я — пас! Отныне и во веки веков.

Наверное, единственное, что люди так никогда и не научатся контролировать, — это сны. Невозможно вызывать их по заказу или воспрепятствовать их явлению.

Вот и ныне, едва я уснул, как из небытия вернулись полузабытые лица, вновь я ласкал свою давно погибшую возлюбленную, беседовал с теми, от кого уже не осталось и праха, вновь простые человеческие чувства заставляли сжиматься мое сердце, я был таким же, как и прежде.

А потом все рухнуло в бездну, одновременно и беспросветно мрачную и переполненную скрыто кипящей недоброй мощью. Родившаяся там черная молния пронзила меня и, испепелив, унеслась вдаль. Я утратил способность видеть и слышать и уже в этом состоянии осознал, что был поражен вовсе не молнией, а тем самым сверхъестественным Звуком, однажды уже забросившим меня в неимоверную даль. Я вскочил и, двигаясь на ощупь, попытался отыскать дорогу наружу.

Стен вокруг меня не было! Я метнулся сначала в одну, потом в другую сторону, но тут же заставил себя замереть на месте. Если вновь произошел катаклизм, похожий на тот, что застал меня в Леденце, неизвестно еще, где я могу оказаться — может быть, на краю пропасти или посреди бездонной топи.

Постепенно в моих глазах стало светлеть, словно вокруг разгоралась ранняя тусклая заря. Меня окружало нечто похожее на редкий туман или взвешенную в воде легкую муть. Никаких признаков тверди или хляби не просматривалось. Так, наверное, выглядел мир до начала творения. Туман уплотнялся, формируя нечто похожее на человеческую фигуру, с ног до головы закутанную в серый саван. Могу поклясться, я уже где-то видел ее. Никак не реагируя на мое присутствие, призрак, словно гонимый ветром сгусток дыма, проплыл мимо и смешался с другими тенями, окружавшими меня. Из пустоты раздался голос — гулкий, далекий, неразборчивый. И тут же мутное сияние угасло, я услышал монотонный стук капель, одна из которых не преминула скатиться мне за шиворот, а мои ладони коснулись осклизлого холодного камня.

Я вновь был в своем подземелье. Поджилки мои тряслись, а в уши словно вату напихали. Уж и не помню, как я выбрался на поверхность.

Почему-то я ожидал увидеть там что угодно, вплоть до расплавленного железоникелевого океана (есть на Тропе и такой) или космической пустоты. Однако в городе ничего не изменилось — дома стояли на прежних местах, небо грязной простыней все так же нависало над крышами, где-то тарахтел бродильный двигатель, прохожие, как и прежде, деловито сновали по улицам. Любо-дорого было на них посмотреть — все чисто выбриты, предельно любезны друг с другом, аккуратно, хоть и несколько однообразно одеты. Если что-то и случилось, то совсем в другой части города. А может, все это мне только почудилось?

Нет, хватит с меня фокусов! Пора убираться отсюда, пока не поздно. И непременно через стену. Это единственная реальная возможность покинуть город. Только сначала нужно раздобыть веревку покрепче, а к ней какой-нибудь крюк.

Но меня опередили.

Я в последний раз осматривал свое нехитрое снаряжение (веревкой я разжился на одной из окраин, где ею был огорожен участок немощеной мостовой, а крюк изготовил самостоятельно из железного прута), когда моего слуха достигли звуки начавшейся облавы. Само собой, это были не крики загонщиков, шум трещоток и лай собак. Мои преследователи действовали пока что только мастерками — их негромкий ритмичный перестук доносился со всех сторон. Не желая вступать в открытый поединок, они решили живьем замуровать меня в подземелье. Примерно таким же образом барсук зарывает в своей норе всяких незваных гостей, будь то хитрая лиса или злобная охотничья шавка. Впрочем, не исключено, что единственный выход все же останется, но там меня будет дожидаться огнеметная машина и целая свора стрелков (в крайнем случае — прочная сеть и железная клетка).

Попадать во всякие ловушки мне не впервой. И похитрее бывали. Как-нибудь выкручусь. Ведь кроме опыта, интуиции и не совсем обычных способностей, на моей стороне (очень хотелось бы в это верить) еще и поддержка могучих запредельных сил. Как бы то ни было, подыхать в этой вонючей дыре я не собираюсь.

О новой опасности меня предупредили крысы. Обычно несуетливые и осторожные, они вдруг дружно заверещали и принялись в панике метаться по подземелью. Некоторое время спустя я уловил легкий уксусный запашок, сразу напомнивший мне о хрупких белых шариках. Окунув палец в мутную жижу, медленно стекавшую в сторону центрального коллектора, я тщательно обнюхал его. Так и есть! Та самая суперкислота. Пока ее концентрация в сточных водах еще невелика, но скоро пребывание в клоаке станет смертельно опасным для всего живого. Моим недоброжелателям не откажешь в серьезности намерений. Это сколько же бочек подобной гадости потребуется сюда залить? Воистину стрельба из пушки по воробьям.

Я еще не решил, как буду действовать в новых обстоятельствах, как из мрака навстречу мне выступила та самая закутанная в серое фигура, что уже являлась однажды в образе бесплотного призрака. Но, если тогда он вел себя совершенно отстраненно и в образовавшейся первозданной пустоте даже наши тени не пересеклись, его нынешнее появление сопровождал жест, который мог означать только одно: «Я друг».

Что это — новая хитрость врага? Или этот человек действительно хочет мне помочь? Сделав молниеносный выпад, я сдернул капюшон с его головы. Ага, старый знакомый! Не тебя ли я совсем недавно подвесил сушиться на сквознячке? Все тот же холодный изучающий взгляд. Все те же резкие, точные движения. Но теперь еще и дурацкая улыбка до ушей. Понимаешь ли ты хоть, что я могу раздавить тебя одним пальцем?

Намерения незваного гостя не оставляли никаких сомнений. В категорической форме он предлагал мне следовать за ним, очень живо изображая при этом, во что я превращусь в противном случае. Надо признаться — мимикой и жестами он владел бесподобно. Так скорчит рожу — (вылитый мертвец, да еще принявший смерть в великих муках.

Ладно, веди. Я махнул рукой в знак согласия. И он повел меня — прямо на стук ближайшего мастерка. Совсем недавно мне уже приходилось видеть этого человека со спины, но сейчас все в нем изменилось — исчезла сутулость, выпрямились плечи, другой стала походка, даже хромота пропала. Ну артист!

Раньше я избегал появляться в более светлом и просторном туннеле главного коллектора, мой же проводник устремился именно туда. Отшагав так порядочное расстояние, он приостановился и, указав пальцем себе под ноги, (сделал энергичный жест обеими руками от пояса к груди. Подымай, дескать.

Я присел и внимательно обследовал пол. Между двумя камнями имелась приличная щель (скорее даже — дыра), в которую и уходили сточные воды. Как же это я сразу не "догадался, что в клоаке есть нижний, дренажный уровень. Только вот какая польза от этого открытия? Крыса в такую щель еще пролезет, кот или маленькая собачонка тоже, но уж никак не человек.

Проводник нетерпеливо тронул меня за плечо. Его лицедейство ничего, кроме раздражения, во мне не вызывало. Дался ему этот камень! Ведь он, наверное, пудов шесть весит, не меньше. Что я, подъемный кран?

Одна из крыс, примостившихся на сухом выступе стены, сорвалась вниз и запищала, словно угодила в кипяток. Да я уже и сам почувствовал неприятный зуд в промокших ботинках. Пора было всерьез побеспокоиться о собственном здоровье.

Вытесанный под клин камень сидел в своем гнезде прочно, как пробка в бутылке. Поднять, а вернее — выдернуть, его можно было, только обхватив руками с обеих сторон. Но щель-то была всего одна! Вот если бы сдвинуть камень хоть на пядь влево… Только чем? Эх, был бы здесь подходящий ломик…

Проводник, словно угадав эти мысли, быстро прошелся руками по моей одежде, пока не нащупал стилет, про который, честно признаться, я успел забыть. Вытащив его, я с сомнением осмотрел лезвие. Нет, ломик оно вряд ли заменит. Слишком хлипкое. Ну да ладно, попробуем.

Ударом каблука я до половины загнал стилет в щель между камнями, а затем нажал на рукоятку. Вместо ожидаемого хруста ломающегося металла раздался скрип сдвинувшегося с места камня. Спустя минуту я уже мог обхватить его, а все, что можно обхватить, можно и поднять, если только эта штука сделана не из свинца. Сточные воды потоком хлынули в открывшееся отверстие. Судя по их шуму, до дна нижнего тоннеля было не меньше трех-четырех метров. Приписав мою заминку нерешительности, проводник натянул на голову свой капюшон и: первым прыгнул в черный провал. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

В нижнем тоннеле смрад стоял совершенно невыносимый. От едких испарений слезились глаза и ныли едва затянувшиеся раны. Проводник зажег цилиндрический, оправленный в металлическую сетку фонарь. Уж не знаю, что там горело — спирт, керосин или какое-нибудь масло, но света хватало только на то, чтобы разглядеть кончики пальцев вытянутой руки. Затем он сбросил один из своих сапог — высокий, почти до паха — и, как журавль стоя на одной ноге, передал его мне. И как раз вовремя — моя собственная обувь грозила вот-вот развалиться. А как же он сам, интересно? Неужели собирается босиком шлепать по этой гадости? Но он поступил иначе — кошкой вспрыгнул мне на спину и расстался с другим сапогом.

Ладно, пусть едет. Мне не жалко. Лишь бы дорогу указывал. Потом посмотрим, кто сверху будет.

Его сапоги здорово меня выручили. Уж не знаю, из чего они были сделаны, но сухими остались до самого конца путешествия в клоаке. Когда я наконец увидел впереди пятно тусклого света и почувствовал на лице дуновение свежего ветерка, поток смешанных со смертельным зельем нечистот уже достигал моих бедер, а дохлые крысы плавали в нем, как клецки в супе.

Последняя преграда представляла собой мощную решетку, облепленную всякой засохшей дрянью. Многозубый запор с лязгом отскочил, едва мой седок вставил витой стержень в железное кольцо, вделанное в стену. От решетки до него было шагов пять. Хитрый замок — снаружи не откроешь.

Не доходя до устья коллектора, уже при ясном свете, проводник придержал меня. Показав три пальца, он серией быстрых жестов изобразил вооруженного человека. Значит, выход охраняют по меньшей мере трое. Хорошенькое дельце! Опять мордобой намечается.

Как умел, я задал ему вопрос на языке глухонемых: «Поможешь?», но он, все так же оценивающе глядя на меня, решительно отмежевался.

Ну и черт с тобой! Обойдусь. Бесцеремонно сбросив седока на сухое место, я подобрался поближе к выходу из тоннеля. Шум моих шагов заглушал грохот потока, низвергавшегося во вместительный отстойник, содержимое которого было густым, маслянистым и черным, как мазут. На поверхности этой жижи ясно отражались фигуры трех стражников, стоявших на берегу чуть повыше меня. Располагались они, надо сказать, тактически грамотно. Двое — шагов на десять вправо от порученной их охране дыры, третий — настолько же влево. Пока будешь заниматься той парочкой, их товарищ всегда успеет выстрелить или вызвать подмогу. Эх, имей я толкового напарника…

Ну да ладно. Не торчать же здесь вечно. Встав рядом с проводником, я разулся. Один сапог вернул хозяину, а другой до краев наполнил адским коктейлем из отравленного потока. Смертельной опасности он еще не представлял, но глаза и слизистые оболочки мог сжечь запросто.

Выскочив из своей норы, как чертик из табакерки, я швырнул сапог в одиноко стоявшего стражника, а сам бросился на двух других. Бежать пришлось вверх по крутому склону, и поэтому вместо трех прыжков я сделал все пять. Каждый из них запечатлелся в моем сознании, словно кадры замедленной киносъемки.

Первый прыжок. Сапог еще в полете. Меня заметили, но действенно отреагировать пока не успели.

Второй. Стражник, в которого брошен сапог, вскидывает руки, не то защищаясь от неожиданного подарка, не то собираясь ловить его. Двое других потянулись к оружию.

Третий. Сапог попадает стражнику в грудь, и тот с ног до головы окатывается едким душем. Его товарищи вcкидывают свои фузеи [2].

Четвертый. Сапог свою задачу выполнил, опасность слева не угрожает. Зато справа два ствола смотрят мне прямо в лицо.

Пятый. За мгновение до выстрелов я кувырком кидаюсь на землю. Белые шарики уносятся в сторону, а я всей своей массой, помноженной на приличное ускорение, сбиваю стрелков с ног. Все! Финиш! Лежите, ребята, не дергайтесь, пока я добрый.

Проводник мой тем временем тоже выбрался на бережок, приблизился к ослепленному стражнику, которого боль заставила принимать самые невероятные позы, и ногой отшвырнул его оружие подальше. Принял, так сказать, посильное участие в боевых действиях.

И опять я оказался в глупейшем положении. Меня, видавшего виды волка, вели как собачонку на поводке, и я даже не пробовал огрызаться. И, главное, шли мы совсем не туда, куда вроде бы полагалось идти беглецам — подальше от города, в глушь, — а в противоположном направлении, к бастионам, уже обозначившимся на горизонте. Такой маневр не мог не озадачить меня.

Несколько раз я дергал моего проводника за одежду и многозначительно тыкал большим пальцем себе за спину, но он лишь ухмылялся, продолжая энергично следовать прежним курсом. При этом он тщательно обходил открытые места, придерживаясь лощин и густых зарослей какого-то полузасохшего злака. Он не забывал ободрять меня, очень забавно изображая жевательно-глотательные движения, ожидающие нас впереди, а также долженствующее наступить после этого чувство желудочного удовлетворения.

Зачем, спрашивается, я иду за этим клоуном? Кругом вольная воля или по крайней мере ее видимость. Ни люди, ни животные поблизости не обретаются. Обозримое пространство похоже на вспаханное, но заброшенное поле, только плуг, совершивший это благое дело, имел, надо думать, космические размеры: лес на склонах ближайшей борозды кажется гребенкой побуревшего жнивья. Затеряться в подобном пейзаже сущий пустяк. Сбежать, что ли? Прямо сейчас. Босому, натощак, в истлевшем тряпье. Нет, подожду. Надеюсь, еще не поздно.

Когда стена города оказалась от нас на таком расстоянии, что стали различимы покрывавшие ее поверхность замысловатые узоры — не то каббалистические знаки, не то следы давней осады, — мы спустились в неглубокую извилистую канаву и дальнейший путь продолжили ползком. В ста шагах от цели (если только стена была этой целью) среди заросших мхом и кустарником развалин, уже почти утративших всякое сходство с искусственным сооружением, нас дожидалась заранее припрятанная одежда, обувь и еда. Здесь же, как я вскоре понял, мы должны были неопределенно долгий срок дожидаться кого-то или чего-то.

Проводник мой времени даром не терял. Едва я успел переодеться и утолить голод, как он стал задавать мне вопросы — вернее, один-единственный вопрос, но на разных языках. Знал он их, надо признать, немало, но на Тропе встречаются полиглоты и позаковыристей. Временами отдельные слова казались мне смутно знакомыми, но общий смысл фразы оставался за пределами разумения. Взаимопонимание было достигнуто лишь после того, как мой визави добрался до языка лукавого племени урвакшей, давно утративших свою родину и промышлявших в разных мирах Тропы торговлей, соглядатайством, а нередко и разбоем.

— Какие побуждения привели тебя в наши пределы, добрые или злые? — приблизительно так понял я смысл первого вопроса.

— Случай. — Я долго подыскивал подходящее слово, поскольку успел основательно подзабыть язык урвакшей.

— Откуда ты родом и как прозываешься?

— Я странствую так давно, что уже позабыл родную страну. — Такой ответ избавлял меня от лишних расспросов. — В краю, из которого я попал сюда, меня звали Вахикештара, что означает: Пожиратель Рыбьих Потрохов. Есть у меня и другие имена. Артем, Клайнор, Метч, Эджер, Схинай…

— Достойному мужу приличествуют достойные имена. Меня ты можешь называть просто Хавр. Хавр Развеселый, если угодно. Я полноправный обитатель этого города, хотя и стал таким уже в зрелые годы. Жить за стенами имеет право только тот, кто там родился. Но для меня было сделано исключение. Надеюсь, то же самое ожидает и тебя.

— Не люблю исключений, — сдержанно ответил я. — И в этом городе задерживаться не собираюсь. Скорее всего я даже не войду в него.

— Позволь узнать, а куда же ты денешься?

— Пойду куда глаза глядят. Должны же здесь быть такие места, где на людей не охотятся с… огненными копьями. — На языке урвакшей не существовало слово «огнемет».

— Вокруг ты найдешь много всяких любопытных мест. Но, насколько мне известно, среди них нет ни одного, где человек бы чувствовал себя в безопасности. Особенно — чужак. Сомневаюсь, что ты сможешь перевалить через те холмы. — Он махнул рукой куда-то назад. — Самым разумным для тебя будет вернуться вместе со мной в город. I

— Повторяю, я попал сюда случайно. Зачем тебе удери живать меня? Поступай как знаешь, а я пойду своей дорогой.

— Тут нет твоей дороги.

— Тут нет, — согласился я. — Но за пределами вашего мира она существует.

— Никогда не говори такого при горожанах. За пределами нашего мира существует одна только Изнанка. Попасть туда не так уж сложно, но это гораздо хуже, чем живьем лечь в могилу. Постарайся запомнить эти слова.

— Не говори загадками.

— Разве мои слова кажутся тебе загадкой? Боюсь, ты еще не в состоянии понять все хитросплетения нашей жизни.

— Может быть. Тогда хотя бы объясни мне, чего ради мы сидим в этой куче мусора?

— Нам необходимо пробраться за стены. Здесь оставаться опасно. Я жду удобного момента.

— Разве нас не впустят в ворота?

— Меня, возможно, и впустят. Хотя потом и не миновать неприятностей. Тебя же непременно постараются убить.

— За что? Почему меня преследуют с таким ожесточением? Зачем вам моя кровь?

— Ты не понимаешь вещей настолько очевидных, что мне даже трудно объяснить их. Коренные жители могли бы воспринять твой вопрос как грубую издевку. Но я сам пришлый здесь и могу как-то понять твое недоумение. Когда случается… Сокрушение… или Перемежевка, называй как знаешь, в наш мир проникают порождения Изнанки. Они могут быть чем угодно: свирепым зверьем, неизлечимым мором, ордами кровожадных дикарей, всякой нежитью, жуткими явлениями, которым и названия даже не подберешь. Однажды, еще до возведения стен, это была прекрасная женщина, но сколько горя она принесла. Поэтому мы беспощадны к любым исчадиям Изнанки, даже самым невинным с виду. Всю дрянь, проникающую в наш мир, мы уничтожаем огнем и травилом.

— И вы уверены, что это идет на благо? — Из его слов я понял, что катаклизм, забросивший меня в эту страну, называется Сокрушением. И в понимании горожан я отнюдь не его жертва, а некое, так сказать, побочное проявление. Вроде как один из мелких бесов, сопровождающих пришествие Сатаны.

: — Вне всяких сомнений, — ответил он, ловко поигрывая ножом, которым недавно резал то, что здесь считается пищей. — Вокруг города расстилается огромная страна, чье население считает Сокрушения едва ли не благодатью и никак не борется с их последствиями. Знал бы ты только, что там творится. Хаос, дикость, беззаконие, насилие, злое чародейство. Люди, перемешавшись с перевертнями, сражаются друг с другом и с безмерно расплодившимися чудовищами. Многие сами уже давно перестали быть людьми. Сокрушения, поражающие этот край, куда более грандиозны и разрушительны, чем здесь. Еще ребенком мне приходилось спасаться и от стай гигантских росомах, и от легионов всепожирающих насекомых. Почти все мои сестры и братья умерли от неведомых болезней, а те, кто выжил, переродились в жутких монстров. Однажды граница разрушения прошла через наш дом. Видел бы ты, какие мрачные чудеса могут сопутствовать этому явлению. И тогда я сказал себе — все! Такая жизнь не для меня. Лучше быть последним метельщиком в городе, чем повелителем перевертней вне его стен.

— Значит, для тебя я по-прежнему остаюсь врагом? — Трудно было подыскивать нужные слова в этом языке полунамеков, предназначенном не столько для выражения мыслей, сколько для сокрытия их истинного смысла. — Порождением той самой неизвестной мне Изнанки? Зачем же тогда ты взялся помогать мне?

— Ну, например, меня могли об этом попросить, — загадочно улыбнулся Хавр.

— Кто? Туземцы, у которых я отбирал рыбу?

— И кроме того… — Безо всякой видимой причины он внезапно ударил меня ножом в руку, чуть повыше ладони, туда, где под кожей бился пульс. -…Кроме того, ты можешь здесь кое-кому помочь.

— Зачем ты это сделал? — Я машинально глянул на свое запястье, еще хранившее легкую белую вмятину, оставленную стальным лезвием.

— Ты обиделся? — опять ухмыльнулся он. — Разве я причинил тебе вред или хотя бы боль? Тот кинжал, который ты получил в подарок, имел один коварный секрет. Рукоять откована таким образом, что непременно изранит любую обхватившую его ладонь. Я специально держу такие штучки на видном месте. Как приманку для коварных друзей. А у тебя даже царапины не осталось. Отправляясь на последнюю встречу с тобой, я надел специальную одежду, защищающую от травила. Только благодаря ей я уцелел. Ты же барахтался в растворе травила, как ребенок в купели. И огонь для тебя не помеха. С людьми, даже вооружейными, ты расправляшься, как паук с мухами. Ты первое исчадие Изнанки, счастливо миновавшее все уготовленные ему ловушки.

— Опять ты про свою Изнанку! Да я про нее и слыхом не слыхивал. Ты путаешь меня с кем-то.

— Нет, не путаю. — Его глаза вдруг опасно блеснули. — Скажи, есть способ убить тебя?

— Даже если и есть, не надейся, что я тебе его открою! — огрызнулся я.

— Может быть, ты и в самом деле человек, но человек необыкновенный. Было бы в высшей мере глупо потерять тебя. Ты сумеешь принести городу огромную пользу.

— Ты так уверен в этом? — Мое раздражение не проходило.

— Конечно. Ты ведь говорил о каком-то своем пути?

— Говорил. Это главная цель моей жизни. Потому-то я и не могу остаться здесь.

— Не остаться. Задержаться. Пойми, как бы ни был ты силен и ловок, тебе не уйти далеко от города. Ты даже не подозреваешь, какие опасности подстерегают путников в этой стране, а особенно в Окаянном Краю и Приокоемье. Самое коварное Сокрушение не может сравниться с тем, что там считается чуть ли не обыденным делом. Мало кто знает об этом больше моего. Если ты послужишь городу, я послужу тебе.

— От лица кого ты говоришь? Если ты представляешь городскую власть, все можно было бы обделать намного проще, без лишней беготни и потасовок. А если за тобой никто не стоит, так и выражайся. Помоги, дескать, мне, а потом, быть может, я выручу тебя.

— Сейчас ты просто не в состоянии понять суть моих побуждений. Ты очень мало знаешь о нас. Тебе нужно оглядеться, обжиться. Для этого понадобится какой-то срок. Не нужно только торопиться. — Говоря так, он все время оглядывался то на окрестные пространства, то на городскую стену, то на небо.

— Не стоит меня уговаривать, как несмышленое дитя. Я всегда был довольно понятливым и, думаю, очень скоро дойду до всего своим умом. Но, если ты просветишь меня кое в чем, возражать не стану. Интересно, как ты сумел обнаружить меня в подземелье? Да и не один раз. Зачем подложил кинжал с режущей ручкой? Испытать меня хотел? Значит, заранее знал, что я не совсем обычный человек. От кого узнал? Кто попросил тебя помочь мне? Как ты выведал, что меня будут выкуривать из канализации травилом, — так, кажется, вы называете эту дрянь? Где раздобыл ключи от решетки? Для чего ведешь обратно в город? Похоже, ты наперед знаешь, как я поступлю в следующий раз, хотя я сам этого еще не знаю. Кто ты — колдун, предсказатель, ясновидец? Зачем я тебе нужен? И это еще не все вопросы, которые накопились у меня, Хавр Развеселый! Пока я не получу на них ответа, клянусь, даже пальцем для тебя не пошевелю.

— Я уже сказал: не торопись. Не все сразу. Даже многие из тех, кто родился и вырос в этом мире, не способны разобраться в его противоречиях. Кроме того, я недостаточно хорошо владею этим языком, чтобы выражаться предельно ясно. Потерпи немного, и ты узнаешь все, что тебя интересует, или все, что сможешь понять. А теперь помолчим. Мне нужно сосредоточиться. Мы и так уже заболтались. В этом городе каждый живет от Срока до Срока и никогда не может быть уверен в своем будущем. Мой Срок еще не близок, но он неотвратимо приближается. Время уходит, как кровь из раны. Сейчас моя, а значит, и твоя жизнь во многом зависит от удачи. — Он умолк и некоторое время спустя прошептал, обращаясь уже не ко мне, а к кому-то совсем другому: — О, Предвечные, повелители Исконников и перевертней, вспомните обо мне…

Лежа безо всякого дела в колючих кустах, под прикрытием древних камней, я развлекался тем, что, уподобив свой мозг ристалищу, стравливал на нем свой инстинкт (или предчувствие, если угодно) со своей же логикой. Инстинкт гнал меня назад, на опасный, но вольный простор. Логика советовала последовать вслед за Хавром в город. В конце концов победу с незначительным преимуществом одержала именно она. Решающий довод был таков: Хавр знает намного больше, чем говорит, и эти сведения из него нужно вытянуть любой ценой. Постигнув природу Сокрушения и тайны пресловутой Изнанки, я, быть может, сумею без особых трудностей выбраться из этого мира. Как говорил мой дядя, гостиничный швейцар: не найдя входа, нечего искать и выход.

Хавр вел себя как-то чудно. Он то впадал в странное болезненное забытье, едва ли не пуская слюни, то принимался энергично ворочаться, высматривал вокруг нечто недоступное моему взору. Его последние слова звучали как бред, да и сейчас он был явно не в себе. Не знаю даже, с кем его можно было сравнить — не то с входящим в экстаз шаманом, не то с курицей, пытающейся снести страусиное яйцо.

Чего, спрашивается, он ждет — помощи сообщников, прихода темноты (которая при мне тут еще ни разу не наступала), прибытия к городским стенам семи иерихонских труб или какого-нибудь чудесного знамения? Сколько может длиться это ожидание? Ведь он же сам говорил, что время уходит, как кровь из раны.

Голова моя еще не окончательно очистилась от паров проклятого травила, глаза слезились, усталость туманила сознание. Наверное, от всего этого окружающий пейзаж как бы плыл передо мной — стены города то казались древними заброшенными руинами, то вообще исчезали. Смутные тени скользили по земле и по воздуху. Мир стал пластичным, текучим, неверным. Небесный свод то наливался свинцовым мраком, то вновь становился мглисто-сизым. Реальность перетекала в мираж. Гряды лесистых холмов становились языками глетчеров, морские волны плескались там, где только что шелестела на ветру сухая трава, караван существ, похожих на гигантских кенгуру, плавными и синхронными прыжками уходил куда-то в сторону медленно разгоравшегося зеленоватого сияния. Временами мне даже чудилось, что рядом со мной лежит не тщедушный хитрец Хавр, а нечто вонючее и косматое, вроде бы даже не имеющее определенного облика.

Возможно, мои нервы были уже на пределе или это в атмосфере, как перед грозой, нарастало напряжение, но в душу стали закрадываться необъяснимый страх и отупляющая тоска.

— Очень скоро здесь станет довольно скверно, — произнес вдруг Хавр бесцветным голосом. — Но ты ничего не бойся. И не пробуй затыкать уши. Такое услышишь даже кожей. Потом я побегу вперед. Старайся от меня не отставать, но и не обгоняй. Еще неизвестно, с чем нам придется столкнуться. Если нас попытаются задержать, не щади ни людей, ни зверей, ни растений. Но, надеюсь, серьезной опасности нет. Сокрушение обещает быть не очень обширным.

— Ладно, — буркнул я. — Все ты заранее знаешь. Нельзя сказать, чтобы в этот момент у меня на душе было абсолютно спокойно. Сокрушение не относится к разряду событий, оставляющих зрителей равнодушными.

Я старался ни на секунду не расслабляться, но тем не менее удар Звука застал меня врасплох. Впечатление было такое, словно к моим вискам приставили контакты электрической машины. Приятелю моему Хавру тоже, видно, пришлось несладко, но уже в следующий миг он был на ногах. Памятуя о его предупреждении, я тоже не стал отлеживаться, хотя, видит Бог, стоило это мне немалых сил.

Естественно, я был готов к тому, что какая-то часть этого мира претерпит кардинальные изменения. И тем не менее когда прямо на твоих глазах на месте приличного куска крепостной стены, ни толщиной, ни высотой не уступающей своей знаменитой китайской сестрице, возникает экзотический, совершенно неуместный здесь лес, в котором зеленых красок куда меньше, чем оранжевых, охристых и фиолетовых, вначале это кажется галлюцинацией.

Лес вообще выглядел довольно странно: все деревья под одинаковым углом были наклонены влево, а их кроны, похожие на огромные пучки павлиньих перьев, еще трепетали под ветром неведомого мира. Навстречу нам вместе с волной теплого ароматного воздуха неслись стаи мелких, как моль, бабочек. Метровый обрубок пестро раскрашенного змеиного тела извивался у черты, отделявшей кочковатую, заросшую сорняками пустошь от пышных сиреневых мхов, в которых наши ноги увязли по щиколотку. Сокрушение действительно оказалось не очень обширным — не больше четверти гектара леса, клинообразной кляксой врезавшегося в серую шкуру города. В нем не оказалось ни растений, ни живых существ, пожелавших задержать нас, и, когда где-то в центре города огромная трещотка возвестила тревогу, сапоги наши уже стучали по брусчатке мостовой на приличном расстоянии от злополучного места.

Хавр привел меня в дом, внешне ничем не отличавшийся от всех остальных на этой улице. Там, в полупустой унылой комнате, где прямо из стены торчала ржавая водопроводная труба, а над канализационной дырой кружилась одинокая муха, я впервые за долгое время поел по-человечески, то есть с употреблением столовой посуды. Миска у хозяина имелась всего одна, и мы поочередно брали из нее маленькими лопатками пресное, полузасохшее крошево непонятного происхождения. Что-что, а гурманство не входило в число местных пристрастий.

— Твой розыск продолжается, — сказал Хавр, закончив трапезу. — Стражники у отстойника должны были хорошо запомнить тебя. Надеюсь, меня они не видели. До лучших времен ты останешься в этой комнате. У нас не принято питаться дома, но я раздобуду какую-нибудь еду. Ни в коем случае не пей из городского водопровода. Я сам буду приносить тебе воду. В крайнем случае можешь утолить жажду из дождевой лужи. Но это в самом крайнем… Хотя на этом этаже никто больше не живет, к дверям не подходи и свет не зажигай. — Он указал на вделанный в стену газовый светильник. — И еще: ты видел слепых птиц, которых возят по улицам в клетках?

— Видел.

— Слышал, как они кричат?

— Приходилось.

— Для тебя их крик означает опасность. Сразу же уходи отсюда. Спрячься. Ты это умеешь. Потом вернешься, или я сам найду тебя.

— Значит, птицы могут учуять меня?

— Необязательно. Но вполне возможно.

— Даже через стену?

— От тебя за сто шагов канализацией разит.

Врет, подумал я. Что-то не слышал я до сих пор о птицах с собачьим обонянием. Зачем оно им — облака нюхать?

— Конечно, — продолжал Хавр, — ты можешь покинуть мой кров хоть сейчас, но тогда уже не жди никакой помощи. Более того, как законопослушный горожанин я должен буду участвовать в поисках скрывшегося перевертня.

— А не боишься, что я потом выдам тебя?

— Перевертней не берут живыми. — Он зевнул. — А теперь давай спать. Возможно, тебе не нужен отдых, но мне он просто необходим.

Мы легли в разных углах комнаты — я на какое-то тряпье, Хавр на сложенный вдвое плащ, — но оба только делали вид, что спим. Не знаю, какие мысли лезли в голову моему хозяину, а я вновь и вновь восстанавливал в памяти все наши сегодняшние разговоры, стараясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку в этом винегрете из недомолвок, загадок и полунамеков. Однако меня вовсе не занимало, где в его словах была ложь, а где правда. Правда нередко зависит не столько от искренности, сколько от компетентности собеседника, который с чистым сердцем может излагать тебе самые дикие бредни. А ложь, являясь покрывалом для истины, способна указать, где эту самую истину искать. Сейчас меня интересовало совсем другое.

Я уже понял, что кто-то собирается таскать моими руками каштаны из огня. Вполне возможно, что стилет с коварным секретом, поход через отравленную клоаку и сх ватка со стражей — всего лишь разные этапы проверки моих физических кондиций. Будем считать, эту проверку я прошел. Кому же теперь мне придется служить? Этому мозгляку Хавру? Некой тайной организации, стоящей за его спиной? Или действительно городу, что кажется мне наименее вероятным. Нельзя браться за рискованное дело, если не знаешь, кто твой союзник, а кто враг, откуда ожидать удара, а откуда — поддержки. Думаю, со временем я все выясню. А пока мне придется держаться Хавра. То, что некоторые его поступки кажутся нелогичными или необъяснимыми, скорее мои проблемы, чем его. В конце концов, не будем забывать, что именно он вывел меня из подземного лабиринта, а потом вновь переправил в город, пусть и несколько необычным путем. Хотя тут сразу возникает новая загадка: как он узнал о надвигающемся Сокрушении? Предчувствует он их, что ли? Боюсь, я недооцениваю своего нового приятеля.

Как раз в этот момент Хавр кашлянул и зашевелился в своем углу.

— Не спится? — спросил я и, не дождавшись ответа, добавил: — Согласен на твое предложение. Но никаких клятв ты от меня не дождешься. Если я заподозрю, что со мной поступают нечестно, то и сам буду действовать соответствующим образом.

Хавр вздохнул, но снова ничего не ответил. Любая определенность облегчает душу, и, повернувшись на другой бок, я спокойно уснул.

После завтрака, состоявшего из жалких остатков ужина, мне был преподан первый урок местной речи. По словам Хавра, это было необходимо уже потому, что на горожан язык урвакшей действует примерно так же, как волчий вой на сторожевых псов. Видно, в свое время эти лихие ребята чем-то очень не потрафили местному населению.

В лингвистические дебри мы не лезли, ограничиваясь минимально необходимым для бытового общения уровнем. Среди всего прочего я узнал, что для горожан (дитсов, как назвал их Хавр. «А почему дитсов?» — полюбопытствовал я. «Потому что город этот называется Дит». — «Ничего себе!») понятие «Сокрушение» имеет более широкий смысл, подразумевающий не только непредсказуемое и катастрофическое внедрение в реальное пространство частицы некоего инфернального мира, но и возмездие за человеческие грехи, что-то вроде конца света местного масштаба.

Так прошло немало времени. Кстати, измеряю его здесь в следующих единицах: местная минута равна семидесяти ударам сердца среднестатистического человека, час — семистам его вдохам, год состоит из семи месяцев, каждый из которых соответствует менструальному циклу опять же среднестатистической женщины. Понятие суток отсутствует. «Завтра» обозначает — после того, как проснемся. В разговорах часто упоминается еще и какой-то Срок, но его длительность и принцип исчисления я так и не понял.

Я отъедался пресной и сухой, как жмых, пищей. Пил воду, которую Хавр, наверное, приносил из ближайшей лужи. Отсыпался на жестком ложе. Практиковался в языке. Задавал своему покровителю всякие каверзные вопросы. Регулярно брился. Копил силы. Маялся от скуки.

Выходить наружу мне по-прежнему строжайше запрещалось — розыск исчадий Изнанки не имеет срока давности. Хавр, надолго покидая дом, плел какие-то сложные интриги, направленные на мою реабилитацию, но произойти это могло — так он объяснил — только после прохождения мной некоего сложного, почти сакрального обряда, смысл и детали которого пока не афишировались.

Я уже знал, что все горожане обязаны строго соблюдать определенный кодекс поведения, подразумевающий личную скромность, воздержание, трудолюбие и послушание. И чем более высокое положение в местной иерархии занимает человек, тем упорнее он обязан смирять плоть и дух. Вот, оказывается, почему такой затрапезный вид у моего хозяина, состоящего в немалой должности Блюстителя Заоколья — нечто среднее между советником по внешним сношениям и шефом разведслужбы.

Мне было трудно понять, что заставляет его, да и всех других дитсов тянуть свою нелегкую лямку. Привычка? Слепая вера? Страх? Выгода? Или вне стен действительно живется во сто крат хуже? Да и на свой главный вопрос: каково конкретно мое будущее предназначение — я так и не смог получить ответ. Единственное, что удалось вытянуть из Хавра, — действовать мне придется вне стен и под минимальным контролем. Это называется пустить щуку в реку. Не пришлось бы ему, дурачку, потом пожалеть о своей доверчивости.

Да вот только на дурачка Хавр Развеселый, Блюститель Заоколья, совсем непохож. Где-то здесь кроется подвох.

— Очень скоро твоя судьба может измениться к лучшему, — сказал он мне однажды. — Тебе будет оказана редкая, исключительная честь. Впервые после возведения стен порождение Изнанки получит права исконного горожанина.

— И когда же состоится столь трогательная церемония? — спросил я, продолжая беспечно валяться в своем уже обжитом углу.

— Прямо сейчас.

— Предупреждать же надо! — Я сел, прислонившись спиной к холодной стене. — Надеюсь, у меня ничего не отрежут?

— Нет.

— И в кипяток окунать не будут?

— Нет, конечно. Этой процедуре у нас подвергаются все новорожденные дети. Бывает, конечно, что некоторым она не идет на пользу. Но такие случаи крайне редки.

— Тогда согласен. Думаю, вредить своим детям вы не станете.

— Нам пора. Откладывать дальше небезопасно. — Мне показалось, что Хавр немного взволнован, но это можно было объяснить естественным пиететом верующего перед всяким святым таинством.

Далеко идти не пришлось. Возле дома-цитадели, предназначение которого мне досель оставалось неизвестным, слева и справа от входа жались к стенам две очереди — одна совсем коротенькая, состоявшая только из женщин с новорожденными детьми на руках (не было при них ни отцов, ни бабушек, ни крестных), вторая же довольно длинная, сформированная из лиц обоих полов и всех возрастов вперемешку. По указанию Хавра мы пристроились в затылок к какой-то юной мамаше, с беззаботным видом кормившей свое чадо грудью.

— Может, и ты меня на ручки возьмешь? — шутки ради спросил я Хавра.

— Если сможешь прямо сейчас обмочиться, то непременно, — довольно рассеянно ответил он.

Позади нас уже стояла дама средних лет с двумя хныкающими близнецами. На мой взгляд, положение складывалось пикантное, если не сказать больше. Представьте себе двух немолодых уже мужиков, дожидающихся приема, к примеру, у педиатра или гинеколога. Тут нехотя застесняешься. Конечно, учитывая исключительные обстоятельства — пол Хавра и мой возраст, — нас могли бы обслужить и без очереди. Однако моя названая «мамаша» никакой инициативы в этом вопросе не проявляла.

И вообще все здесь вели себя крайне тактично и сдержанно. Вперед не лезли даже согбенные патриархи и явные инвалиды. На какие-либо преимущества не претендовали и вооруженные стражники, в немалом числе затесавшиеся среди цивильного люда.

Тем временем подошел наш черед. Вход был общий, но сразу за ним приемная разделялась на две части, и я не мог видеть, что же происходит за стенкой. То помещение, в котором мы оказались, сообщалось посредством забранного решеткой проема с просторным залом, напоминавшим алхимическую лабораторию. Там суетились похожие друг на друга, болезненно полные, сплошь бритоголовые люди. С потолочных крючьев свисало два котла. Из большого, чугунного, все время наливали в глиняные стаканчики какое-то варево — наверное, клиентам из смешанной очереди. Маленький, медный, был накрыт крышкой. Он-то, наверное (а точнее, его содержимое), и предназначался для новорожденных. Как же, самое лучшее — детям!

Хавр несколько раз постучал костяшками пальцев по решетке, но на нас пока никто не обращал внимания. Бритоголовые были вежливы, но не радушны, предупредительны, но не заботливы. Обликом своим эти люди резко отличались от уже примелькавшихся мне горожан. Их бледные, одутловатые лица масляно блестели, а формы тела не допускали возможности самостоятельно почесать кое-какие из интимных мест. Голоса, которыми они перекликались, навевали воспоминания о лучших тенорах итальянской оперы.

Хавр опять деликатно постучал по решетке. Один из толстяков мельком глянул в нашу сторону, и его лицо переменилось, как у ребенка, увидевшего не сказочного, а всамделишного Змея Горыныча. Он сказал, вернее, пропищал что-то, и все его товарищи, бросив работу, сгрудились напротив нас у решетки.

Они знают, кто стоит перед ними, догадался я. Их заранее предупредили. Что же, чувства этих людей можно понять. Как-никак, я первое исчадие Изнанки, которое им довелось увидеть в натуре. Точно так же пялились бы богопослушные христиане на приспешника дьявола, явившегося за святым причастием в храм.

Один из толстяков вышел наконец из оцепенения и, вернувшись к медному котлу, зачерпнул из него в глиняный стаканчик, размером ненамного превышающий наперсток. Остальные негодующе загалдели и замахали на него руками. Стаканчик был спешно заменен наполненным до краев пузатеньким горшочком. Его просунули между прутьев решетки, но вручили не мне, а Хавру. После этого все умолкли, выпучив гляделки и разинув рты. Ну ни дать ни взять футбольные фанаты за секунду до пробития пенальти.

— Ты должен выпить это, — с нажимом сказал Хавр, протягивая мне горшочек.

— И это вся церемония? — делано удивился я.

— Если хочешь, можешь потом сплясать.

Весьма скромно, подумал я. Ни тебе хора певчих, ни горящих свечей, ни цветов, ни благовоний. Хлебнул — и отваливай. Но почему толстяки так смотрят на меня? Почему ухмыляется Хавр? Чего они все ждут? Чтобы я, отведав этой бурды, провалился в преисподнюю? Или же огненным фейерверком вознесся на небо?

Я осторожно принял горшочек и потянул носом. Хм, ничего особенного. Пахнет травяным отваром. Сама жидкость теплая и мутноватая. Чем-то похожим бабушка в детстве заставляла меня полоскать горло при ангине. Но даже она при этом не смотрела мне в рот с таким интересом, как эта толстомясая компания. Ну ничего, поиграю я на ваших нервишках!

Мимикой изображая готовность глотнуть, я поднес горшочек к губам, замер в таком положении на полминуты, а потом, словно передумав, вернулся в прежнюю позицию.

Кто-то разочарованно вздохнул, и на него зашикали.

— Тебе что-то мешает? Сухая корка в глотке застряла? — смиренно спросил Хавр.

— Не привык, знаешь ли, пить без закуски. Вели подать чего-нибудь солененького.

— Слез моих тебе, что ли, накапать? Пей, это не закусывают. Пей, или мы поссоримся.

Краем глаза я уже заметил сквозь окно, что стражники покинули очередь и рассредоточиваются по площади. Из-за поворота выкатила огнеметная машина и, остановившись, с шумом выпустила избыток газа. Снаружи донесся топот немалого числа ног — толпу спешно убирали подальше.

Вот даже как! Ставки пошли нешуточные. Чем же таким, интересно, меня собираются напоить? Почему стража, рассыпавшись в цепь, торопливо заряжает свои уродливые пушки? Значит, сейчас я для них опасен. А выпив содержимое горшочка, сразу стану мил и близок. Приобщусь, так сказать… Может, это какая-нибудь вакцина против болезней, заносимых сюда Сокрушениями? Да, задали задачку.

— Ты погубишь себя, если не выпьешь, — свистящим шепотом произнес Хавр. — И меня, наверное, тоже…

Сделав испуганный вид, я отшатнулся и как бы нечаянно пролил несколько капель жидкости на ладонь. Никакого ощущения — ни боли, ни зуда.

— Хорошо. — Я изобразил покорность. — Закусочки вы, значит, пожалели… Ладно. Да вот только не привык я пить в одиночку. Давай пополам, а?

Хавр наклонился к горшку и сделал несколько глотков. Движения кадыка подтверждали, что загадочный напиток благополучно проскочил в его пищевод. Но и после этого я выждал минуту-другую. Только убедившись, что мой искуситель жив-здоров и даже не поперхнулся, я сделал первый глоток, вернее даже — смочил губы.

Вкус спитого чая. Язык не щиплет, слезу не гонит. Второй глоток не внес в мое самочувствие никаких изменений, точно так же, как третий и все последующие.

Пусть радуются, подумал я. Все равно, как только выйду на улицу, выблюю все без остатка.

Но не тут-то было! Толстяки, довольно загомонив, отобрали у меня пустой горшочек и вернулись к своим прежним занятиям. Только один все еще стоял у решетки, внимательно присматриваясь ко мне и перекатывая в ладонях блестящий медный диск, разделенный пополам чертой перфорации. Но только глядел он на меня совсем по-другому — не как на черта с рогами, а как на выхолощенного мерина.

— Пойдем отсюда, — сказал я Хавру. — Что-то дух здесь тяжелый.

— Сразу уходить нельзя. Подождем немного. Да и дело надо до конца довести.

Насмотревшись вдоволь, толстяк легко переломил диск и одну его половинку отдал мне. Отполированную поверхность металла покрывала густая сеть линий, похожих на руны.

— Это знак приобщения к Братской Чаше, — сказал Хавр. — Береги его и предъявляй всякий раз, когда снова придешь сюда.

Нет, у него явно что-то не в порядке с головой. В следующий раз я попаду сюда только в том случае, если меня притащат на веревке.

На площади перед зданием уже не было ни стражи, ни огнеметной машины, ни обеих очередей. Только сильно попахивало перекисшей брагой.

— Ну теперь-то все наконец? — спросил я, когда мы оказались наедине. — Мне поверили? Я могу больше не опасаться за свою жизнь? Воду пить можно?

— Воду пить можно. Хоть бочками. — Что-то в тоне Хавра насторожило меня.

— А что нельзя?

— Скоро все должно проясниться. — Он явно недоговаривал нечто важное. — Ты прошел обязательную, но только первую ступень посвящения. Теперь я должен представить тебя Сходке Блюстителей. Это непреложный порядок. Так, кстати, поступают со всяким достигшим совершеннолетия горожанином. Только Сходка может решить окончательно, где тебе жить и чем заниматься.

— Да не собираюсь я с вами жить! — Я уже не сдерживал раздражения. — Мы же так не договаривались! Единственное, на что я согласился, так это на временное сотрудничество! А тут, вижу, опять все сначала!

— Успокойся. Я от своих слов не отказываюсь. Но и Сходке не могу перечить. А там не все думают одинаково, — с самым невинным видом сообщил он. — Кого-то я сумел склонить на свою сторону, кого-то — нет. Будем надеяться на лучшее. Хотя разговор будет непростой.

— Но ведь до этого ты мне ни о какой Сходке даже не намекал?

— А разве я намекал, что ее не существует? — Это с его стороны была уже явная наглость.

Мне осталось только сплюнуть с досады. Обвели вокруг пальца, как мальчишку! Нет, больше я здесь никому не поверю.

— Самое время дать тебе один совет, — как ни в чем не бывало продолжал Хавр. — Ты не умеешь вести важные беседы. Слова сыплются из тебя, как дождь из тучи. Нередко ты говоришь такое, что потом может быть истолковано против тебя. Впредь старайся обдумывать каждый звук. Иногда стоит и умолчать кое о чем, а кое-что немного приукрасить.

— Ты советуешь мне лгать?

— Ни в коем случае! Заветы возбраняют нам лгать, — едва ли не с возмущением возразил он. — Но ложь становится таковой только в силу своей очевидности. Если, к примеру, я стану выдавать себя за женщину, то, безусловно, солгу. А если ложь недоказуема, это уже что-то совсем иное. Добросовестное заблуждение, невинная ошибка, спорная истина, наконец… Да и нельзя быть врагом самому себе. Только у глупца на языке то же самое, что и на уме. Ведь в драке ты будешь защищаться. Умей защищаться и в беседе. Это и ребенку ясно.

— Куда ты клонишь? Говори прямо.

— Не упоминай на Сходке о наших первых встречах, особенно о том, что я вывел тебя из канализации. Запомни, ты самостоятельно нашел выход к отстойнику, а в город вернулся, перебравшись через стену. В каком именно месте, указать не можешь. Не запомнил. Мы встретились случайно примерно двенадцать Сроков тому назад. И с тех пор ты живешь у меня.

— Да хоть объясни, что это такое — ваш Срок?

— Очень скоро ты все узнаешь. — Возможно, мне и почудилось, но в голосе Хавра прозвучало скрытое злорадство.

Хотел я послать его подальше, но не нашел в языке дитсов ругательства, более грубого, чем: «Чтоб тебе в Заоколье жить!» Вместо этого я спросил:

— И когда же состоится ваша Сходка?

— Это будет зависеть от тебя самого. Братская Чаша на разных людей действует по-разному. — Все это звучало в высшей степени загадочно. — Но нужный момент я не упущу, не бойся.

Дом Блюстителей, увенчанный пузатой сигнальной башней, был, наверное, самым монументальным зданием в городе, но с фасада выглядел так, словно давно предназначался на снос. Он демонстрировал не мощь и величие власти, а ее жертвенность и скромность. В низком сумрачном зале, по которому безо всяких помех гулял ветер, вдоль стены стояло шестеро человек разного роста, одетых в одинаковые груботканые накидки. Никто из них не выглядел баловнем судьбы, а некоторые и вовсе имели весьма изможденный вид. Будь у меня с собой что-нибудь съестное, я обязательно бы поделился с ними. Некоторое исключение составлял разве что чрезмерно упитанный кастрат, один из тех, что шуровали в Доме Братской Чаши. Но уж ему-то завидовать — последнее дело.

Одни Блюстители вполголоса беседовали между собой, другие молчали, опустив головы и уронив руки, словно отдыхая после тяжелого труда. Хавр присоединился к ним, а я в одиночестве остался стоять в центре зала, чувствуя, как сквозняк шевелит волосы на моем затылке.

Тем временем какой-то старик приблизился ко мне и протянул здоровенный трехгранный гвоздь, каким скрепляют балки деревянных мостов.

— Покажи-ка, на что ты способен, — весьма дружелюбно предложил он.

Прежде чем он успел опустить руку, гвоздь, согнутый в обруч, уже сомкнулся вокруг его шеи.

— И все у вас в Изнанке такие сильные? — осведомился он, с довольным видом ощупывая ошейник.

— Нет, — ответил я. — Другие куда сильнее. Продолжая добродушно улыбаться, старик вернулся на прежнее место. Мальчик внес поднос с глиняными кубками, судя по всему — пустыми, и Блюстители разобрали их.

— Пора начинать, — усталым голосом сказала женщина, лицо которой было почти скрыто капюшоном, похожим на те, что перед казнью надевают висельникам. — Как можно подробнее расскажи нам об Изнанке. — Это относилось уже ко мне. — Каким способом вы посылаете на нас Сокрушения? Какие силы подвластны вам? Какие планы у повелителей перевертней?

— Я ничего не знаю о том, что вы называете Изнанкой. Большую часть своей жизни я провел, странствуя от одного мира к другому. Совершенно случайно я угодил в это самое Сокрушение. Вот так и оказался здесь.

— Ты лжешь, — все так же устало, но с непоколебимой уверенностью произнесла женщина. — Даже слепец признает в тебе порождение Изнанки. И как ты только посмел явиться сюда, перевертень.

Взглядом я поискал Хавра, но он держал себя так, словно все происходящее вовсе его не касалось. Вот гадина!

— Если вы мне не доверяете, то прогоните прочь. Я пойду дальше своим путем, и вы обо мне больше никогда не услышите.

— Ах, вот чего ты хочешь, — слабо улыбнулась женщина. — Разнюхав здесь все, что только можно, ты намереваешься соединиться с сообщниками. За стенами их бродит немало.

— У меня нет сообщников ни за стенами, ни внутри их. Для меня ваш мир всего лишь ступенька на бесконечной лестнице мироздания. Цель моя неимоверно далека. Задерживаться здесь я не собираюсь.

— О чем ты говоришь? — с укоризной сказала женщина. — Единственная лестница отсюда ведет в Изнанку, мир, являющийся полной противоположностью нашему. И называется эта лестница — Сокрушение. Уйти отсюда каким-либо другим способом невозможно. Это общеизвестная истина. Ты опять попался на лжи.

— Но нельзя же так строго, — вступил в разговор человек, чья жутко изуродованная нижняя челюсть открывала на всеобщее обозрение щербатый рот. — Вполне возможно, он действительно ничего не слышал об Изнанке. Свой мир они, должно быть, называют иначе. Изнанкой для них скорее всего будет как раз все это. — Он обвел рукой зал. — Верно я говорю, любезный?

— Сюда я попал из мира, который сам же назвал Леденцом. Его исконное наименование мне неизвестно. Это океан, сплошь покрытый толстым слоем льда. Там нет ни гор, ни лесов, ни степей. Вообще никаких признаков суши. В нем меня и застало то, что вы называете Сокрушением. Все произошло внезапно. Только что я стоял посреди ледяной пустыни, и вот — меня уже окружает каменный город. Суть случившегося до сих пор остается для меня загадкой.

— В том мире живут люди? — осведомился крайний слева в шеренге Блюстителей, до сих пор не проронивший ни слова.

— Да, дикари, промышляющие рыболовством. Единственное, что они умеют, это вязать сети из рыбьих кишок да мастерить костяные остроги.

— Долго ли ты пробыл там?

— Долго. Родившиеся при мне дети успели подрасти.

— А где ты научился нашей речи?

— Меня учил присутствующий здесь Хавр, Блюститель Заоколья.

— Зачем?

— Чтобы сейчас вы могли свободно беседовать с ним, — с раздражением вмешался Хавр.

— И ты сумел освоить его за столь короткий срок? — продолжал допрашивать меня этот зануда.

— Когда знаешь два десятка языков, освоить двадцать первый уже несложно. Да и к тому же память у меня отличная.

— Кстати, — подал голос старик в ошейнике. — Каковы границы твоих способностей? Как долго ты можешь обходиться без воздуха? Опасны ли для тебя огонь и железо? Подвержен ли ты болезням? Есть ли мера твоим силам? И наконец, смертен ли ты?

— Смертно все, включая небо и землю. Несколько раз я тяжело болел, но всегда преодолевал хворь. Правда, это было давно. Насчет огня и железа ответить затрудняюсь. Зависит от того, сколько огня и какое железо. Совсем без воздуха я обходиться не могу, но в случае нужды умею дышать очень экономно. О других своих способностях распространяться не буду. Их лучше испытать на деле.

— Ты таким родился?

— Нет. Проходя через многочисленные миры, я каждый раз немного менялся. Иногда эти изменения были естественны, иногда — насильственны. Силу мышц и прочность кожи мне даровала любимая женщина, но к этому ее принудил отец, один из величайших негодяев, с каким мне только пришлось встретиться.

— Случалось ли тебе использовать свою силу во вред людям?

— Да, когда мне приходится защищаться.

— Слыхал ли ты в других мирах о городе Дите?

— Нет, — ответил я, подумал немного и повторил: — Нет.

Старик хотел спросить еще что-то, но женщина-Блюститель опередила его:

— Нас не удивляют твои россказни. Изнанка живет не правдой, а ложью, в которой основательно поднаторела. Ваша главная цель — полностью извратить этот мир, уподобив его Изнанке. За пределами стен вы уже преуспели, особенно в Приокоемье. Но мы вам не поддадимся. Запомни это. Мы скопили достаточно сил, чтобы противостоять нашествию.

— Тогда я весьма рад за вас, сестричка, — сказал я как можно более смиренно. — Продолжайте в том же духе и дальше. Когда Изнанка рухнет, я буду это только приветствовать.

— И ты еще смеешь издеваться над нами. — Сказано это было уже совсем печально. — Нельзя устраивать ночлег в зверином логове, и нельзя давать приют перевертню. Так сказано в Заветах. Никогда досель исчадие Изнанки не удостаивалось чести предстать перед Сходкой Блюстителей. Это противоестественно. Кто-то плетет гнусные интриги. И я, кажется, знаю, кто он.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4