Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бегущая в зеркалах

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Бояджиева Мила / Бегущая в зеркалах - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Бояджиева Мила
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      Однако он ею не воспользовался, отложив для себя решение этих проблем на полтора десятилетия. Нынешний же санитар-служащий ГС не имел ни малейшей предрасположенности к подобным дискуссиям, приобретающим зачастую характер абсолютно маразматических мемуаров. Несмотря на минимальный интерес к откровениям доктора Майера, в воображении Йохима засели образы Бонни и Клайда - щенков добермана, превращенных молодым ученым в ходе удачного эксперимента в неких обезьяноподобных монстров, которых ему удалось выдать за детенышей вымершего вида человекообразных обезьян Эти уродки были очень привязаны к хозяину и временами разделяли с ним застолье, сидя на высоких детских стульчиках.
      Впрочем, фантазии впадающего в безумие фанатика-биофизика вряд ли стоило принимать всерьез, как и его покаянные загадочные полупризнания о преступном сотрудничестве с нацистами, имевшими, якобы, самые серьезные исторические последствия.
      Майер умер ранней весной, проведя в обществе Йохима последние восемь месяцев своей долгой, запутанной жизни. Он уходил в беспамятство, усмиренный сильнодействующим уколом, изредка всхлипывая в трубочку кислородного питания.
      Комнату мягко освещал ночник, дежуривший на стуле у изголовья старца юноша дремал, утопив в колени "Духовные чте
      ния". Земной срок Майера истекал в декорациях спокойного, почти домашнего уюта. В застывшей тишине, казалось слышался шелест песка в часах его жизни, тонкой струйкой убегавшего в вечность. С каждым коротким вздохом высохшего тела, последние песчинки покидали опустевший сосуд и вот уже последняя, на мгновение задержалась в тонком перешейке, сожалея о чем-то недосказанном.
      В эту же секунду, будто кем-то окликнутый, встрепенулся Йохим и остолбенел: с потемневшего лица умирающего на него смотрели умные, насмешливые, молодые глаза. Озарение внезапной догадки полыхнуло в сознании Йохима с безошибочностью ясновидения он ощутил, что между ними и покидающим мир старцем существует связь, более таинственная, могущественная и важная, чем это можно понять или объяснить кому-либо...
      Через минуту в палате суетились врачи, зафиксировавшие смерть, а Йохим глотал микстуру с острым запахом ментола и валерьянки, слыша как позвякивают его зубы о край стакана - это была первая смерть, невидимкой прошедшая рядом.
      7
      Еще три долгих светлых месяца отслужил Динстлер в доме св. Прасковеи, мучительно ощущал контраст между пробуждающейся природой и человеческим умиранием.
      Сестра Иза упорно снабжала кузена духовной литературой, тайно ожидая проявлений его духовного преображения, но поводов для радости ее угрюмый подопечный не давал. Книги с назидательными историями из жизни великомучеников он толком и не читал, пробегая поверхностным взглядом: душу его они не трогали, а мысли блуждали далеко в стороне.
      И все же этому странному существованию служащего ГС Динстлера пришел конец, пришел именно в тот момент, когда он с удивлением стал замечать, что привыкает и не томится больше запахами больничной кухни и немощных тел, не отводит глаза при виде ужасающего разрушения, производимого в человеке старостью, не содрогается от жестокого фарса праздничных торжеств, устраиваемых для обитателей Дома, с их прическами, нарядами, песнями. А эти улыбки 80-летних кокеток - тронутые помадой губы, старательно подвитые седенькие кудельки над просвечивающейся розовостью черепа... Эти глаза, еще живые, еще помнящие жизнь, еще так ее жаждущие, с постоянным поединком детского неведения, стремящегося позабыть об издевке разложения и всезнающей, все понимающей, но не готовой смириться мудрости... Эти смеющиеся лица людей, постоянно ожидающих финального звонка - Йохим никогда не сможет избавиться от них, хотя и постарается запрятать в самый отдаленный чулан памяти...
      В июне 1960 года Йохим предстал перед теткой, имея удостоверение о завершении гражданской службы, деревянный ящик, набитый полуистлевшими бумагами почившего Майера, завещавшего юноше свое научное наследие, а так же повзрослевшую душу, заполненную ценным опытом. Именно благодаря этому опыту смирения и самоотречения он наше в себе силы начать с сентября процесс обучения на медицинском отделении университета.
      Перспектива семилетнего проживания в доме тети под духовной опекой сестры Изы казалась Йохиму не более привлекательной, чем тюремное заключение. Поэтому он вздохнул с огромным облечением, когда после первого семестра получил предложение одного из соучеников поселиться у них в доме. Дело в том, что Алекс Гинзбург, являвшийся единственным наследником преуспевающего предпринимателя-обувщика, владевшего фабрикой в Граце и несколькими филиалами в Европе, имел не больше склонности к медицине, чем сам Йохим, но абсолютно не обладал его умением создавать видимость достаточного прилежания. После сложнейшего зачета по гистологии, который Йохиму удалось сдать и за себя и за подставившего его добродушного олуха, случайно оказавшегося с ним за одним столом, Алекс произвел простейшие расчеты. Полагаясь на первое впечатление, он решил, что замкнутый молчаливый провинциал, наверняка, потенциальный отличник, намеревающийся сделать врачебную карьеру, станет неплохой страховкой в предстоящем обучении. Йохим перебрался в большой дом Гинзбургов, где студентам был отведен целый этаж - с двумя спальнями, комнатой для отдыха с тренажером музыкальным центром, телевизором и специально подобранной библиотекой. Он знал, что расплачиваться за этот комфорт ему придется вдвойне - во-первых, постоянным присутствием не слишком симпатичного ему Алекса и, во-вторых, образовательными усилиями, достаточно напряженными. В отличие от своего недалекого сотоварища, он просчитался: общество Алекса, активно проводящего время в стороне от учебных залов, его не переутомляло, а вместо тягостного опекунства Йохиму предстояло в совершенстве овладеть притягательным искусством вранья.
      Зато Алекс почти угадал. Йохиму не оставалось ничего другого, как погрузиться в занятия, не по склонности, а инерцией непротивления к обязательству выдерживать имидж старательного студента перед семейством Алекса.
      Ощущение того, что он проживает как бы в черновике, изобилующем ошибками и неточностями, какую-то чужую, малоинтересную и малообязывающую его к усилиям жизнь стало стилем существования Йохима: все кое-как, вяленько, без вдохновения и энтузиазма. "Где же ты, настоящее дело? тосковал Йохим. - Зачем я здесь? Кто я и зачем я вообще?" От Дани, поступившего в школу актерского мастерства
      театра радио и телевидения в Париже, приходили огромные восторженные письма. Йохим поначалу попробовал излить душу в пространном послании к другу, изнемогая от жалости к самому себе и своей серой унылой жизни. Однако душераздирающие, натуралистические подробности быта приюта престарелых,посещений больниц и анатомички не произвели на Даниила должного впечатления. Чего, собственно, ожидал Йохим? Что друг примчится к нему на выручку, оставив все или заставит его бросить медицину, вытащит его сильными руками в свой чудесный мир? Втайне, боясь самому себе признаться в этом, Йохим ждал именного этого чуда. Но Дани исписывал листы, пространно объясняя другу, как благородное избранное им поприще, как прекрасно ощущать на себе белый халат врача - спасителя и защитника, как много еще ему сулит будущее и т.д. и т.п. Йохим замкнулся, свернув переписку к формальным коротким весточкам.
      Он жил, работал, сдавал экзамены, писал курсовые работы с оттенком мазохистского удовлетворения. Прикладывая гигантские усилия к преодолению отвращения к медицине, Йохим и не подозревал, что какие-то вещи в этой области ему даются на удивление легко.
      8
      На четвертом году обучения группе студентов, наблюдавших за работой хирурга в больном стеклянном колпаке специально оборудованной операционной, полагалось принять участие в последующем обсуждении операции.
      Часы уже сделали три полных круга и студенты, изрядно соскучившиеся на своем наблюдательному посту, успели обменяться впечатлениями по поводу главной задачи и стратегии ее осуществления оперирующим хирургом.
      В тот день у стола стоял ассистент профессора Вернера, уже имевший хорошую репутацию. Сам же профессор, пробывший в операционной не более 30 минут, должен был провести учебный разбор.
      Йохим с трудом переносивший подготовительные этапы трепанации черепа со специфическим скрипом и хрустом дрелей и пилочек, вскрывающих кость, уже научился воспринимать подготовленное операционное поле в раме стерильного полотна как некую абстрактную игровую площадку, диктующую свои условия и правила их выполнения.
      Огромная, постоянно увеличивающаяся гематома, возникшая у 55-летнего больного в результате черепно-мозговой травмы, угрожала важнейшим жизненным центрам мозга, что могло означать только одно - неизбежную смерть пострадавшего не приходя в сознание. Задача хирурга состояла в том, чтобы оценив динамику процесса, ликвидировать кровяной сгусток, давящий на ткани и перекрыть поврежденные сосуды, не лишив мозг нормального кровоснабжения. Многое здесь зависело от состояния сосудов, места и степени их повреждения, а также наличия и прогноза побочных явлений, невыявленных в ходе предварительного обследования. У каждого опытного хирурга имеется множество примет, зачастую на интуитивном уровне, помогающих мгновенно оценивать ситуацию, корректируя свои действия по ходу работы. Как охотник-таежник, ловящий в лесу тысячи ему одному понятных знаков, он движется по следу в верном направлении, заранее рассчитав место и время схватки со своей жертвой.
      Профессор Вернер не отличался особой дотошностью в опросе студентов, было заметно, что преподавательская миссия его не слишком увлекает, уступая место более серьезным профессиональным заботам в успешно руководимой им на протяжении 12 лет собственной клинике.
      Лет под пятьдесят, со всеми подобающими возрасту признаками усталости и физического износа, Вернер сразу же производил верное впечатление жесткого, сдержанного человека, приподнятого над окружающими загадочным даром Мастера.
      Худое лицо нездорового сероватого колера с зоркими маленькими глазами, отягощенными отечными мешками у нижних век, обратилось к Йохиму:
      -Чтобы вы могли отметить, студент Динстлер?
      -Практически ... ничего, - с трудом выдавил Йохим,
      неожиданно оторванный от анализа внешности профессора требовательным высоким голом. - Только... - продолжал он, оставив бесконечное, интригующее многоточие, нависшее над паузой, и вдруг решительно продолжил: -Я думаю, что при данном диагнозе, проведенная коррекция была необходима, но более чем достаточна. Склерозированность сосудов, подтолкнувшая хирурга на меры крайней предосторожности, не показалась мне столь угрожающей...
      Йохим говорил торопливо и подробно, анализируя основные этапы операции, как-будто уговаривал себя признать ее успешной и тут же приводя контрдоводы. Студенты притихли, профессор прищурившись и сжав губы с любопытством смотрел на него. "Благодарю Вас" - коротко прокомментировал он пространное выступление студента.
      Йохиму было невыносимо стыдно за свое внезапное откровение. Он и сам не понимал, что подтолкнуло его на столь дерзкий шаг, возможно заговор коллег, промолчавших о самом главном, показавшемся Йохиму откровенным промахом хирурга. И вот теперь он, пренебрегая профессиональной этикой и здравым смыслом учащегося, влез со своей наивной критикой, поставив всех в неловкое положение.
      Как всегда Йохим преувеличивал масштабы своего конфуза: коллеги-студенты мало чего поняли из его выступления, а вот Вернер был озадачен - в сбивчивом и малопрофессиональном объяснении долговязого парня драгоценным блеском сверкали отдельные наблюдения и выводы. В ходе операции малоопытный студент подметил именно то, что мог заметить только он сам знаменитость, виртуоз, светило.
      Через год, отбирая группу стажеров для хирургической практики, Вернер вспомнил о Динстлере, запросив на него характеристику у руководителя курса. Отзыв был не лестным - студент не блистал способностями, не проявлял активности и склонности к хирургической деятельности. И все-таки Вернер рискнул.
      Несколько месяцев Йохим, проходивший обучение в разных подразделениях клиники, ничем не обращал на себя внимания медперсонала. Во время ночных дежурств в отделении экстренной хирургии он старательно выполнял распоряжения главного врача, успевая даже вздремнуть в ординаторской. Но в ночь на 15 ноября все с самого начала пошло наперекосяк. Дежурный врач, живущий в пригороде, застрял на шоссе, где в огромной пробке, вызванной небывалым снегопадом скопились сотни машин. Несколько автомобилей, находящихся в самом эпицентре аварии были основательно размяты и, завывая сиренами, к месту происшествия съезжалась полиция и медицинская помощь. Беснование снежного бурана фантастической синевой заливал свет вертящихся мигалок
      так, что пятна крови казались черными, а телерепортер в наброшенном капюшоне с небольшой камерой на плече смахивал на приведение.
      С этого злополучного места и начали поступать после полуночи раненные. Обе операционные были полностью подготовлены к работе, собран по тревоге необходимый медперсонал, среди которого оказался Йохим. Он подключал шланг к аппарату искусственного дыхания, когда в распахнувшиеся двойные двери санитары бегом вкатили тележку, тело пострадавшего было уложено на операционный стол. Одного взгляда на кровавое месиво, когда-то бывшее головой оказалось достаточным, чтобы Йохим почувствовал слабость в коленях и подступившую тошноту. Он успел увидеть кусок челюсти с зубами на одном из которых сверкала золотая коронка. Самое страшное было в том, что кусок этот висел соверленно отдельно, на том месте, где должен находиться подбородок, - но не находился...
      Сквозь туман Йохим слышал как его окликнула сестра, подавая какой-то шнур, как скрипели дрели, что-то капало и булькало, как коротко и четко звучали команды хирурга. Боясь попасть взглядом в освещенный круг, где творилось нечто ужасное, Йохим уставился поверх склоненных голов в окно, но тот его темный, не закрашенный белой краской верхний квадрат, в котором плясали, скользя по стеклу сумасшедшие снежные хлопья.
      Когда он, наконец, нашел в себе силы приблизиться к столу, операция уже шла полным ходом. В рамке из окровавленных бинтов, салфеток, тампонов, сверкая торчащими металлическими зажимами было разложено то, что совсем еще недавно составляло человеческое лицо. Йохим решительно отогнал мысли, уже вцепившиеся в него вопросами - кто это? каким лезвием он сегодня брил, весело насвистывая, свой подбородок? кого чмокнули на прощание губы, навсегда сгинувшие? "Не сметь!" - скомандовал он себе. - "Заткнись сейчас же, размазня, кретин, Бельмондо фигов. Работай, ублюдок!" Подстегивая себя злостью и натужно выпучив глаза, стремящиеся зажмуриться, Йохим смотрел на сочно алеющую жутким цветком сцену хирургически действий. Руки в тонких окровавленных перчатках, поблескивая инструментами что-то с усилием делали в глубине раны, деловито щелкал металл и через некоторое время Йохим поймал себя на том, что полностью ушел в происходящее, увлеченно следя за умной красивой работой рук. Как всякие действия, производимые маэстро с подвластным ему материалом - струнами скрипки, комьями глины, красками и холстом, работа хирурга казалась Йохиму очень спорой и простой. Ощущение невероятной сложности задачи и легкости ее исполнения вызывали в нем то особое чувство, которое пробуждает в человеке приобщение к подлинному искусству - чувство гордости, радости, силы. С захватывающей увлеченностью следил Йохим за ходом этого сражения, ставкой которого была человеческая жизнь. Позиции "фигур" на игровом поле открывали ему свою скрытую значимость, он предвидел последующие ходы, но не имел представления о путях их реализации. Смысл движений рук хирурга открывался перед ним по ходу "игры", принося радость понимания: "Ага, вот оно как, значит, происходит".
      И не подозревая за собой какой-то исключительности, Йохим обладал особым даром - сложный механизм организации живой материи был для него открытым миром, законы которого он знал изначально. То, что другим открывалось в результате кропотливых длительных усилий ума и воли, этому парню дано было природой.
      ...Когда операционная, наконец, опустела и шатающийся от усталости Вернер вышел из дверей больницы, время уже двигалось к полудню - он простоял на ногах около 10 часов. Метель давно кончилась и рыхлые снежные подушки, завалившие деревья и крыши, истекали потоками талой воды. Вернер задержался на ступенях, слыша как за спиной хлопнула дверь, мгновенно разделив наэлектризованную проблемами клинику и его, с честью выдержавшего ответственность, свободного, подставившего постаревшее лицо под прохладную, пахнущую скошенной травой, капель.
      -Прошу прощения, профессор. Стажер Динстлер. Я видел сегодня вашу работу - это было удивительно. Пожалуйста, ответьте на один вопрос...
      И прежде чем Вернер успел что-либо возразить, он услышал то, что заставило его пристально посмотреть в лицо говорящего. Сегодня, сам не зная почему, подначиваемый какой-то загадочной силой, он поступил вопреки всякой профессиональной логике, он рискнул - и выиграл! Эта мысль, настойчивым звоночком дребезжащая в его усталой головне, пробивалась сквозь изоляционный слой усталости. И вот она, четко сформулированная, была высказана вслух посторонним человеком.
      -Почему, почему вы рискнули, профессор? Что подсказало вам это... Ведь я поступил бы так же...
      Вернер удивленно рассматривал студента что-то припоминая.
      -Простите, я еле держусь на ногах. Жду вас завтра в
      десять утра. Тогда и поговорим. - Бросил Вернер уже направляясь к своей машине.
      ...Через час после горячей ванны с хвойным экстрактом и чашки крепкого бульона, Вернер, закутавшись в мягкий халат, лежал на диване в гостиной своего дома. На телевизионном экране мелькали сообщения о трагических происшествиях прошедшей ночи, у ног профессора сидела молодая женщина, умело массируя ноющие голени.
      -Ты знаешь, милая, сегодня у меня был удивительный случай. Нет, нет, не на столе - об этом потом. Один парень, ассистент с университетской кафедры. Удивительно. У него какой-то особый нюх в наших делах - он просто знает откуда что растет...
      - Как его имя? - Ванда тихонько поднялась и укутала засыпающего профессора пледом.
      ЧАСТЬ Ш. ВАНДА
      1
      Мужчины считали ее яркой и привлекательной, а женщины - вульгарной и наглой. Возможно тайно завидуя той напористой силе, с которой пробивала себе дорогу двадцатипятилетняя Ванда Леденц.
      Дочка мелкого, не слишком удачливого фермера из небогатой австрийской провинции, Ванда с детства была убеждена, что аист, разносивший малюток, ошибся адресом. Бело-розовая кружевная колыбелька где-то в роскошной детской богатого особняка, по праву принадлежавшая ей, была занята по оплошности глупой птицы какой-нибудь бестолковой плаксой, а она - бойкая, смышленая, кокетливая "наследная принцесса", оказалась третьим ребенком большой, суматошной, вечно бедствующей семьи. Ей предстояло исправить ошибку - вырваться из этого дома, пропахшего тушеной капустой, из этого провинциального мирка, где самым большим событием были праздничные церковные службы и воскресные ярмарки в соседнем городке, из предательски подсунутой ей третьесортной судьбы, ограниченной детьми и кухней, копеечной экономией и жалкими редкими радостями - рождественским гусем, новым шерстяным жакетом ко дню рождения или ярким почтовым ящиком у крыльца.
      Ванда - школьница с упоением погружалась в иллюстрированные журналы, пристально изучая светскую хронику, следила за ходом сезонных увеселений сильных мира сего, новостями балов, кинофестивалей, изучала рекламы модных курортов, рейтинг фешенебельных отелей, ресторанов, салонов мод. Она знала, как одеваются, что едят и пьют в ее настоящей жизни и с мужественным стоицизмом донашивала одежду старшей сестры, доедала кашку младших, выполняла тяжелую работу по хозяйству, в котором было и кукурузное поле, и скотина, и старый абрикосовый сад. Ванда не жаловалась и почти не умела плакать - она знала, что вырвется, наверстает, что утрет нос всем, подкатив однажды в белом "роллс-ройсе" к этому облезлому дому.
      Из пятерых детей Леденцев Ванда и впрямь была самая толковая. В гимназии она успевала получше других, помогала матери, а также успевала заработать свои маленькие деньги, бегая два раза в неделю рано поутру вымывать аптеку на станции, принадлежавшую ее двоюродному дяде.
      Ванде нравился запах трав и ментола, пропитавший высокие шкафы старого темного дерева, ряды всевозможных пузырьков, снабженных языками бумажных этикеток с латинскими словами, и особенно - три огромных прозрачных стеклянных шара, выставленных в витрине. В центральном плавали, извиваясь, живые пиявки, а два других, до половины наполняли лакричные леденцы мазутного цвета - от простуды и кашля.
      Хорошие результаты в школьных занятиях, симпатия учительницы биологии, считавшей девочку, аккуратно перемывавшую за весь класс пробирки после занятий, прирожденным химиком и аптечные впечатления подтолкнули Ванду к нужной дорожке. После окончания гимназии она добилась одобрения семьи в принятом ею решении - получить профессию фармацевта в университете города Граца. Впрочем, тяга к образованию, сильно наигранная, была для Ванды предлогом перебраться в большой город, в другую среду, из которой, при необходимых усилиях, откроется для нее дверь в иную жизнь.
      2
      Целеустремленность Ванды давала ей огромное преимущество перед теми кто неторопливо плыл по течению образовательного процесса или торопился собрать плоды самостоятельной жизни. Попав в Университет, она немедля приступила к выполнению намеченной программы, первым пунктом в которой являлось завоевание симпатий со стороны нужных (т.е. имевших вес в медицинском мире) преподавателей, вторым - внедрение в круги "золотой молодежи", формировавшиеся, в основном, по принципу социальной принадлежности, а потому для бедной провинциалки закрытые.
      Осуществить первое условие оказалось вовсе несложно. Понять, кто из университетской профессуры имеет наибольшее влияние было нетрудно, а усидчивость и внимание на лекциях скромной девушки с преданным взглядом, не могло остаться незамеченным. Эта студентка, хотя звезд с неба и не хватала, столь серьезно относилась к требованиям преподавателей, что не отметить ее отличными оценками и рекомендациями было просто невозможно. Ванду, всегда сидевшую в первых рядах, заметили и опекали из года в год университетские светила, так что к окончанию учебы она уже имела выгодные предложения и на врачебную практику и на последующую специализацию в разных областях.
      Второе - а именно выход в иную социальную среду, осуществить оказалось труднее. Ванда старалась подружиться с девушками, составлявшими особый замкнутый кружок. Это были представительницы состоятельных семей всем своим видом показывающие пренебрежение к ученому процессу и демонстрирующие утомленность бурной светской жизнью. Оказаться на утренних занятиях с томными синяками под глазами считалось особой доблестью, дорогие модные вещи носились небрежно, а автомобили с незапертыми дверцами бросались где попало - штрафными санкциями здесь явно пренебрегали.
      Ванда представляла собой враждебный этим "золотым девочкам" тип выскочка - "парвеню", потеющая над конспектами в своей нейлоновой блузке, не имеющая за спиной ни приключений, стоящих внимания, ни семьи, способной оплатить капризы, ни видов на будущее. Ее просто не замечали, а при случае ядовито подсмеивались. И все же Ванда не теряла надежду, стараясь оказаться поближе с небрежной томной Мици, учившейся с ней в одной группе. Чем занимался Мицин папаша никто толком не знал, но огромный дом, в модном предместье и сверкающий БМВ с шофером, доставлявший сонную крошку прямо к университету, производили впечатление. Вялая Мици не тратила сил на общение с кем попало, имея близких наперсниц из своего круга, откуда уже и просачивались слухи о ее сногсшибательных романах то с известным автомобильным гонщиком, то с телевизионным журналистом. В доме Мици частенько собиралась молодежь, устраивая вечеринки с фейерверками и коктейлями в бассейне, с пикантными последствиями, о которых, сильно привирая, и шушукались местные сплетницы.
      Ванда преданно следила за каждым движением Мици, стараясь не упустить ни одной детали. Вот она появилась в дверях аудитории (лекция уже началась, но все головы повернулись к вошедшей), пару секунд постояла, любуясь произведенным эффектом, кротко извинилась за опоздание и не спеша направилась по проходу. "Это уже не первое опоздание, я ставлю вам на вид несся вслед голос профессора. Но не он делал сейчас погоду. Тонкое шерстяное джерси цвета беж туго обтягивало круглый, компактный задик, щедро выставляя на обозрение кружевные белые колготки; белый же пушистый свитерок с большим, небрежно отвисшим воротом, подчеркивал удлиненный торс, прямые светлые волосы -"солома" разбросаны по плечам - поистине небесное создание, сама женственность и соблазн - двигалось между рядов.
      Бросив сумку-портфель из мягкой натуральной кожи прямо на конспекты Ванды, "небесное создание" устроилось рядом и утомленно вздохнуло, выставив из-под стола длинные ноги. Профессор Дитц уже рассказал про строение черепа. Хочешь посмотреть мою запись? - Ванда пододвинула Мици аккуратный конспект. Та закрыла предложенную ей тетрадь и с видом крайней терпимости к плебейскому идиотизму, уставилась в пространство.
      Лекция, идущая без перерыва, перевалила уже на второй час, когда Мици, пребывавшая в отвлеченной полудреме, слегка толкнула локтем свою соседку:
      - Послушай, - шепнула она, - Мне надо незаметно уйти. Ты сейчась возьмешь мою сумку и выйдешь. Будешь ждать меня у машины.
      Ванда вспыхнула от радости - Мици попросила ее о помощи! Вот он долгожданный случай. Стараясь быть небрежной, она зажала под мышкой чужую сумку и демонстративно направилась к двери прямо под носом удивленного Дитца. Найти машину Мици не составляло труда. Ванда с хозяйским видом расхаживала у автомобиля, воображая, с каким любопытством поглядывают на нее сейчас проходящие мимо и предвкушая дальнейшее развитие завязавшихся с Мици отношений.
      Мици появилась минут через двадцать, подхватила из рук Ванды свою сумку и и уселась в автомобиль.
      - Пока, киска, - небрежно бросила она, захлопывая дверцу. Ванда долго смотрела вслед удалявшемуся автомобилю, пытаясь понять, почему ускользнул из ее рук столь удачный шанс.
      Вскоре Ванда, подмечая красноречивые взгляды, брошенные ей вслед и знаки внимания со стороны молодых людей, поняла, что ставку надо делать на мужчин. Здесь ее недостатки - незавидное происхождение, провинциальность и бедность - не имели такого значения, в то время как женские достоинства, если и не давала преимущества перед заносчивой Мици и ее подружками, то и не слишком им уступали. А уже кое в чем Ванда, наверняка, может дать им фору.
      Три года городской жизни и университетского общения Ванда использовала с максимальной пользой, неустанно работая над собой. Наконец она нашла тот стиль, который при имеющихся данных создавал образ девушки жизнерадостной, открытой, соблазнительной от природы, по своей яркой женственной сути, но вопреки врожденной скромности и простоте, Ванда не считала себя красавицей, но интуитивно подозревала, что не уступит в искусстве завоевания мужского внимания любой длинноногой "львице" пресыщенной, перекормленной с пеленок питомице "хорошей детской".
      У нее была приличная фигурка, довольно приземистая, лишенная тонкокостного изящества, но складная. Коротковатые ноги с крепкими икрами и прочными жилистыми щиколотками хорошо смотрелись в модных лодочках на высоких "шпильках", которые Внда без труда носила с утра до вечера. Широкие, мускулистые плечи могли бы принадлежать юноше, зато летом обнаженные и загорелые, они заманчиво выступали из-под бретелек сарафана. Лицо девушки можно было признать пикантным или неприятным в зависимости от преобразовательных усилий, потраченных на него. Утром в зеркале Ванда видела короткий, толстоватый, будто забитый ватными тампонами нос, не привлекающие особой выразительностью или величиной голубые широко посаженные глаза и тот неудачный овал лица, который уже к восемнадцати годам обещает отяжелеть и обзавестись двойным подбородком, а к двадцати пяти - напоминать о пятидесяти. Но губы были пухлыми и яркими, кожа, хоть и обладающая тусклым сероватым оттенком, быстро загорала и не страдала изъянами, а волосы, довольно редкие - легко поддавались укладке.
      Конечно, можно было бы махнув рукой на свою непривлекательность, заняться развитием иных достоинств, как поступали многие, имеющие даже более выгодные исходные данные. Ванда часто приглядывалась к блеклому лицу и расслабленной походке какой-нибудь дурнушки-нескладехи, напялившей огромный растянутый свитер и плоские тяжелые туфли, прикидывала, что можно было бы получить из этого материала после ряда вдумчивых усилий - и оставалась довольна собой. Уж она то "выжила" из своего лица и фигуры все, что было возможно.
      Ванда не совершила главной ошибки, подстерегавшей девушек ее плана она не стала копировать светский стиль и утонченность или тянуться за богатыми модницами в приобретении дорогого гардероба, что было бы смешно и нелепо. Она пошла другим путем - оставила свою природную индивидуальность, выгодно откорректировав ее: простушка, но не дурнопахнущая деревенщина, кокетливая, но не легкодоступная, одетая недорого, но нарядно и броско в смесь фольклора и поп-стиля, яркого, всем понятного.
      Преображенная Ванда напоминала фруктовую эссенцию химического происхождения, передающую яркий вкус ягоды, но еще более крепкий, ядреный, чем в натуре, и более соблазнительный, во всяком случае, для не слишком утонченного большинства.
      3
      Устроившись ночной сиделкой в университетской клинике, Ванда все свои заработки вкладывала в редкие, тщательно продуманные покупки, не хватая что попало: минимум, но хорошей дорогой косметики, минимум не случайных шмоток, образующих в комбинациях довольно разнообразный гардероб, и, одна, но хорошая пара туфель. На лекциях "нужных" педагогов, в первом ряду сидела студентка в неизменной белой блузке-гольф с высоким воротником. Она знала, что должна примелькаться, запомниться и старалась выдержать имидж "синего чулка".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6