1

Небесные письмена в его сне не складывались ни в слово, ни во фразу: пять белых облачков плыли по голубому небу. Никакой самолет не вычертил их реактивным выхлопом; просто постепенно возникли и расположились в определенном порядке пять облачков – так проступает в вечерних сумерках созвездие. На сей раз издалека наплывал тяжелый, ритмичный гул океана, и Говард принял его за шорох круговорота природы, вращающегося, точно мельничное колесо. Во сне он знал, что на дворе осень. Облачные знаки всегда были одни и те же и всегда подразумевали одно и то же, а зима сменялась весной, летом, осенью и снова зимой, следуя за просыпающимся годом.

Во сне Говард вошел в дверь каменной мельницы, постоял у огня в очаге. В спину ему дул холодный ветер с океана. Пляшущий огонь нисколько не грел, поэтому он поворошил угли палкой, которая оказалась у него в руке; он даже не слишком удивился, увидев, что за то короткое время, пока ее держал, из нее проклюнулись и оплели ему кисть зеленые побеги.

Пламя трещало и прыгало, выбрасывало угольки на порожек очага. Он знал, что спит, и знал, что через минуту опустится на колено и обожжет его об уголек, и знал, что почувствует боль от ожога, хотя это всего лишь сон, и огонь холодный. А потом он тронет сочащуюся из волдыря прозрачную жидкость, лизнет кончик пальца и лишь смутно удивится, что на запах она – как сосна, а на вкус – как молодое деревце. Потом в пяти облачках появится послание, которое поведает о его судьбе, но когда он снова выйдет на двор, чтобы его прочесть, мельница уже будет не мельница. Это будет каменный дом на скале, а о валуны внизу будет биться океан, и небо над головой потемнеет от надвигающегося дождя.

На сей раз он проснулся под шум волн, набегающих на побережье Пойнт-Рейес. Только-только светало. Ночь он провел на койке в трейлере, припаркованном на Стинсон-бич, проехав со вчерашнего утра всего несколько миль от кемпинга в Маунт-Тамалпеисе. Сон уже тускнел. Как всегда, он не мог вспомнить, почему привидевшееся казалось столь значительным, но по себе сон оставил призрачное ощущение спешки и ужаса, а также странную уверенность, что пять белых облачков вовсе не реальны, а нарисованы в небе невидимой рукой.

Выехав из Пойнт-Рейеса на север, Говард остановился в Инвернессе позавтракать, а после остаток еще не размерзшихся анчоусов использовал для рыбалки в приливной заводи к северу от города и, бросая куски наживки пикирующим к нему чайкам, думал о своей работе помощника куратора в пыльном музейчике в Южной Калифорнии. Он приехал на север за одним единственным экспонатом – за тем, что считал наброском к японской гравюре на дереве девятнадцатого века, может быть, работы Хокусаи.

Набросок помнился ему поблекшим, со многими заломами – какой-то идиот сложил его, пытаясь создать или воссоздать фигурку оригами. Он видел этот набросок однажды, почти пятнадцать лет назад, когда провел дождливый уик-энд в доме, построенном на скалах Майклом Грэхемом, стариком, которому принадлежал набросок. Грэхем держал его в диковинном футляре, спрятанном за кладкой камина, хотя более ценные эстампы висели по стенам, у всех на виду.

Кузина Говарда Сильвия тоже там была. Она решила, что из этого листка рисовой бумаги складывали множество разных фигурок, и все спрашивала, нельзя ли попытаться сложить его снова, используя заломы как дорожную карту. Иногда, особенно в последнее время, после снов о мельничном колесе и очаге, Говарду думалось, что они с Сильвией даже не догадывались, насколько точна эта метафора.

С зеркальца заднего вида в грузовичке Говарда свисала пожелтевшая до цвета старой слоновой кости лилия-оригами. Цветок был пыльный и порванный, но уже слишком хрупкий, чтобы обмахнуть его метелкой или развернуть и сложить заново. Юный и романтичный Говард подарил Сильвии лилию в ту ночь, когда они решили, что не стоит заниматься любовью, а на следующее утро она подарила ему цветок, сложенный из бумаги, спрессованной из листьев и льняного полотна.

Тогда им было всего двадцать и, будучи кузенами, они почитай что выросли вместе. Поэтому же, едва их чувства друг к другу перестали быть братскими, то сделались тягостными, если не сказать – невыносимыми. На первом году колледжа Сильвия сказала, что решила перебраться на север, в Форт-Брэгг, где жили ее родители, и собственным желаниям вопреки он отпустил ее без возражений.

Месяц назад он нашел бумажную лилию в коробке, набитой сувенирами студенческих лет, и повесил ее в кабине грузовичка. Цветок оказался катализатором: напоминал о Сильвии, бередил желание после стольких лет отправиться вдоль побережья на север и ее навестить. Теперь он посоветовал себе, когда приедет сегодня или завтра в Форт-Брэгг, снять лилию, пока Сильвия ее не увидела и не истолковала его намерения неверно – а может быть, и верно. Кто знает, что они почувствуют столько лет спустя? Ничто, по сути, не изменилось.

Об этом он и размышлял, рыбача в заводи за Инвернессом. Или в заводи не было рыбы, или рыбак из него никудышный. На валун по соседству приземлился пеликан и уставился на него с грозным видом. Говард с ним поздоровался, и птица щелкнула в ответ клювом, а потом, наклонив голову, устремила взгляд на оставшиеся анчоусы. Один за другим Говард скормил их пеликану, показав под конец опустевшую картонку. Пеликан тем не менее остался сидеть и наблюдал, вздернув дурацкий толстый клюв, пока Говард не втянул леску и не начал пробираться между валунами к грузовичку с трейлером, который оставил на обочине. Тогда птица полетела на север, держась береговой линии, то исчезая за поросшими травой утесами, то появляясь снова над океаном, где скользила в футе над прибойной волной, а Говард следовал за ней в грузовичке, то сбрасывая, то набирая скорость, чтобы не упустить пеликана из виду, и пытаясь вспомнить, что предвещают морские птицы: добро или несчастье.

В Форт-Брэгге его раньше завтрашнего дня не ждут, но ведь нет решительно никакой причины не проехать несколько сотен миль на север сегодня, остановиться под вечер в доме Грэхема и покончить с делами, а потом можно будет двинуться к дому дядюшки Роя и продолжить отпуск. Он лениво размышлял, живет ли Сильвия по-прежнему с родителями или обзавелась собственным домом и видится ли она еще с человеком, за которого едва не вышла замуж. Как же он тогда себя называл? Именем какого-то животного… скунс, быть может, или хорек. Ах да, горностай. Правильно, его звали Горноласка. Когда окольным путем, через мать новости дошли до Говарда, он стал утверждать, что рад за Сильвию и ни на кого зла не держит. И с чего бы – после стольких лет? Однако он почувствовал себя много счастливее, узнав, что Сильвия все-таки не вышла замуж. Вот и говори про беспристрастность.

Там, где Первое шоссе проходит над Пойнт-Ареной и Эль-ком, высеченная в скале дорога такая узкая, что на ней едва-едва могут разминуться две машины, Говард сбавил скорость, держась подальше от обрыва и время от времени высматривая пеликана, – он не терял надежды, хотя уже часа два как не видел птицу. Спутанные плети ежевики, змеясь, спускались почти к самому асфальту, клубились вокруг поблекших дорожных столбиков и шатких ограждений. Над ним – сухие и бурые холмы, оттеняемые свечками кипарисов, мендосинских елей и эвкалиптов. Под дорогой – сотни футов почти отвесной скалы, с острыми камнями на уступах, исчезавшей в уже наползающем с океана тумане. Тут и там, когда дорога огибала край скалы, он видел, как внизу пенится о похожие на соборы скалы серый Тихий океан.

Со стороны обрыва иногда встречались почтовые ящики, указывая на проселки к уединенным домам среди утесов. Говард начал беспокойно к ним приглядываться, высматривая дом Грэхема, сравнивая камни и деревья вдоль шоссе с крохотными символами на набросанной карандашом карте, которую держал на приборной доске. Сам дом он помнил отчетливо по своему давнему визиту, и еще более по снам, в которых – благодаря какому-то хитрому фокусу сновидческой архитектуры – дом Грэхема и старая каменная мельница неуловимо сливались.

Слишком поздно заметив почтовый ящик на столбе и заросшую сорняками гравиевую дорогу, он проскочил мимо. И тут же шоссе ушло круто влево и вверх, не позволяя развернуться. Почему-то его вовсе не беспокоило, что он пропустил поворот. Напротив, он испытал почти облегчение и сообразил, что при мысли о доме на него накатывают неопределенные дурные предчувствия – точно в удушливый и затихший полдень перед грозой.

Тем не менее он притормозил и съехал с трассы на Альбион-ридж-роуд, где остановился возле магазинчика с парой старых ржавых бензонасосов перед витриной. Далеко под хребтом река Альбион, петляя, терялась в холмах. Северное побережье, похоже, переживало затяжную засуху, и река превратилась в илистый ручей. На берегу располагался кемпинг – почти пустой. Через него вела проселочная дорога, нырявшая затем под мост и выходившая на пустынный пляж, занесенный плавнем и бурыми водорослями. Как будто самое место собирать морские ракушки, особенно в это время года, когда первые большие северные валы, протралив океанское дно, выбрасывают на каменистые пляжи раковины и всевозможный давно затонувший хлам.

Он подумал, не остаться ли ему в кемпинге на ночь. Может, уже слишком поздно ехать к Грэхему сегодня? Старик явно подозрительно отнесется к незнакомцу в грузовичке с трейлером, который вынырнет из тумана под вечер. Лучше ему позвонить и договориться о встрече – скажем, на завтра после полудни. Говард был весь соленый от пота, запыленный, от одежды пахло наживкой для рыб. Завтра утром он найдет в Мендосино прачечную-самообслуживание, а потом вернется на десять миль к дому Грэхема. План показался ему отличным, весьма разумным, вот только он знал, что просто пытается от чего-то отвертеться – ему пришло в голову, что северное побережье, как магнит с двумя полюсами, в равной мере притягивает и отталкивает его.

Бензозаправка на самом деле оказалась деревенской лавочкой, обшитой снаружи неструганными досками мамонтового дерева, с парой грубо вытесанных узловатых скульптур перед входом, потускневших от дождя и ветра. Старые макраме и занавески из колечек с бусами закрывали окна с пыльными стеклами, затянутыми паутиной, в которой висели дохлые мухи. Бросовые продукты на полках только разочаровывали: шоколадные коврижки и липкие с виду батончики мюслей в пластиковой обертке, все подслащено фруктовым соком вместо сахара. Гарантированная органика, изготовленная местным предприятием под названием «Ферма солнечной ягоды». И действительно: по виду – самая что ни на есть органика, особенно коврижка, которая слишком уж походила на детский пирожок из ила.

И ни одного батончика «Твинки»! Поэтому он взял с полки пачку жвачки и шоколадное пирожное, которые положил на прилавок. Бензин стоил почти полтора доллара за галлон, а его старый «шеви шайенне» жрал горючее в три железных горла. Продавец стоял на улице возле грузовика и разговаривал с пожилым мужчиной, который держал в руках ящик с инструментами. Вот он поставил его на землю и развел руками: наверное, рассказывал рыбацкую байку. Никто тут никуда не спешил, и Говарда это вполне устраивало. Казалось, впервые за много месяцев – а может, и лет – он был именно там, где хотел, и его пьянили погода, одиночество и шум моря.

Он заметил проволочную стойку с открытками и переводными картинками и, пролистав их, обнаружил несколько, рекламирующих достопримечательности северного побережья: Скунсовый поезд, Аквариум Кораблекрушений, Винчестерский дом тайн, Гавань Нойо. Не важно, что в большинстве мест он не был. Ему хотелось оклеить переводилками весь трейлер. Там уже было несколько десятков – из разных мест в Аризоне, Неваде и Нью-Мексико. Скоро он выйдет из лавки и начнет слоями накладывать картинки, может, просто закроет несущественные края и углы старых, а потом одна за другой они потеряются совершенно. Стоило ему начать, как оклейка превратилась прямо-таки в манию, и он уверовал в достоинство излишеств, словно однажды будет достигнут мистический порог насыщения переводилками и случится нечто неведомое.

Обычно он избегал картинок, которые не рекламировали какое-нибудь место. Ему не хотелось разъезжать с лозунгами или политическими заявлениями, вообще с чем бы то ни было, что говорило бы о последовательности. Очевидный смысл подорвет саму идею, и получившееся безобразие придется соскребать бритвой. До сего момента он не покупал помногу за раз. В таких делах нельзя торопиться. Но в здешней атмосфере было что-то, что подавило этот инстинкт, и уже через пару минут он поймал себя на том, что в руке у него целая пачка. Он выбрал первую переводилку с потешным пеликаном, взял ее как сувенир на память о птице, с которой поделился анчоусами.

Если и есть в ней какой-то смысл, никто кроме него не сможет это угадать.

По центральному проходу лавки он лениво добрел до стенда у задней стены с рыболовной снастью и баграми напрокат. Под ярлыками рыболовной снасти был пришпилен кнопкой к доске поблекший бамперный стикер с загнутыми углами – он рекламировал местный придорожный аттракцион у шоссе. По углам имелись дырочки, чтобы, если владелец машины зазевается, стикер можно было примотать проволокой к бамперу. Мелкими буквами значилось: «Погуди, если видел», а ниже более крупно: «Музей Модерновых Мистерий». Рядом с надписями имелась картинка карандашом: привидения порхают в роще секвой, а ниже катит призрачный автомобиль, капот которого скрыт ночным туманом. Разом утратив интерес к своей пачке картинок, Говард отцепил стикер.

У двери кто-то поскребся, очищая о порог подошвы, и, повернувшись, Говард увидел, как продавец проскользнул за прилавок. С сомнением поглядев на шоколадное пирожное, он тронул его пальцем,

– Это ваше? – спросил он, словно сам до конца не поверил. Говард кивнул и тут же пожалел об этом: сладость стоила почти доллар – как две картинки.

– Стикер продается? – Говард поднял его повыше.

– О да, – ответил, опускаясь на табуретку, продавец. – Ему уже несколько лет. А толку-то? Они все равно разорились.

Говард задумался, получил ли он ответ на свой вопрос, и решил, что нет.

– Не хотите продавать, так? – спросил он, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучали тревожные нотки. С его точки зрения, мужик был прав, и вообще нелегко оценить кусок старого поблекшего картона.

– Раньше у меня еще и переводилка была, – сказал продавец, сделав упор на первое слово, и кивком указал на стойку.

– А теперь уже нет?

– Не-а, – ответил продавец. – Они в трубу вылетели. Говард сделал большие глаза, будто удивившись, что такое место, как музей мистерий, вообще способно прогореть.

– Да, теперь в привидения уже мало кто верит, – сказал он, стараясь, чтобы его слова прозвучали уклончиво, словно он готов поверить во все, чему бы ни верил продавец, и обвинить остальной мир в том, что верит во что-то другое и тем портит жизнь остальным.

– Да что они знают о привидениях. – Продавец включил переносной телевизор за прилавком. На экране возникло какое-то шоу: семья из шести человек в дурацких шляпах кривлялась и прыгала перед стиральной машиной и сушилкой, на которых висели ценники с астрономическими суммами.

Звук телевизора развеял атмосферу, и Говарду отчаянно захотелось уйти. Положив на прилавок рядом с переводилками кредитную карточку, он в последний раз попытался получить стикер.

– Мне бы хотелось его купить.

– Ни к чему вам. – Продавец воззрился на кредитную карточку, будто Говард протянул ему нечто необъяснимое – сандвич с ветчиной или фотографию Эйфелевой башни. Он несколько раз прочел имя, то и дело поднимая глаза на Говарда, потом проверил номер, нет ли его в заткнутой под кассу книжице подозрительных номеров.

– Бартон, – сказал он. – Вы случаем не родственник?.. – Он снова внимательно всмотрелся в лицо Говарда и улыбнулся во весь рот: – Ну конечно, родственник!

– Это мой дядя, – сказал Говард. – По отцовской линии.

Какой смысл лгать? Теперь за стикер придется заплатить втрое. Говардов дядюшка Рой был основателем и владельцем «Музея Модерновых Мистерий» и на нем разорился. Говард никогда в музее не бывал, хотя сама мысль ему всегда нравилась. И вот после стольких лет – случайно уцелевший стикер с рекламой музея. Но ясно, его просто необходимо купить на память. И продавец теперь это понял: восседал этак вальяжно на табуретке, словно бы размышляя о том, сколько содрать с Говарда за квадратик поблекшего на солнце картона.

– Рой Бартон, – покачал головой продавец. – Еще жив курилка. А черт, забирайте проклятущую штуковину. Вы сейчас к нему едете?

– Верно, – удивленно ответил Говард. – Я тут по делу. В основном.

– По делу Роя Бартона или по собственному?

– Ну, честно говоря, по собственному. Я не видел Роя несколько лет. Не знаю, какой у него теперь бизнес.

Продавец поглядел на него странно, точно дядюшка Рой занимался таким делом, которое обсуждению не подлежит, а потом сказал:

– Рой Бартон, можно сказать, в деле со всем миром. Никто не удивится, если ваше дело и его бизнес где-то пересекутся. Раньше он называл себя «антрепренёром духа». И ей-богу, не так уж был не прав. Он вам жизнь скрасит.

– Надеюсь, – откликнулся Говард. – Мне бы это не помешало.

– Передайте ему от меня привет, ладно? Так и скажите: Кол Далтон шлет привет. Раньше, когда проворачивал дельце с привидениями в музее, он заезжал довольно регулярно. У него было много простоев. До музея не больше полумили по шоссе. Здание так там и стоит. Пустует. Бывали там когда-нибудь?

– Нет, – сказал Говард. – Всегда хотелось, но все откладывал. А потом он разорился, и стало уже слишком поздно.

– И чертовски жаль. Он оригинал, наш Рой Бартон, да, оригинал. Он действительно видел кое-что в лесу… – Тут продавец рассмеялся и снова покачал головой, вспоминая что-то из прошлого, какую-то веселую выходку Роя Бартона. – Бррр, а ведь я ему верю. Черт бы меня побрал, если это не так! – Повернувшись к холодильнику со стеклянной дверцей, он достал упаковку «Курс» на шесть банок. – Отвезите ему, ладно? Скажите, Кол Далтон передает привет, и почему бы ему как-нибудь не заехать? – Вместе с пивом он протянул Говарду кредитку, и Говард расписался на чеке за бензин и переводилки. Кол пожал ему руку. – Ищите его с правой стороны, за третьим или четвертым поворотом. Его легко проехать, если не высматривать.

Поблагодарив, Говард вышел. Туман заполз на лужайку кемпинга, и та теперь казалась холодной и неприветливой. Почему-то от болтовни продавца Говард воспрял духом, ему показалось, что он здесь не совсем чужой. Мысль поглядеть на заброшенный музей привидений тоже привлекала. До сумерек оставалось еще несколько часов.

О музее он частенько слышал от матери, которая расписывала эту абсурдную затею так, что она казалась вполне здравой. Его мать была горячо предана дядюшке Рою, который по-своему заботился о них после смерти отца Говарда. В последнее время Говард из обрывков семейных сплетен сложил историю про печальный крах музея и про то, как дядюшка Рой, чтобы удержать его на плаву, залез в такие долги, что ему не расплатиться до конца жизни. Самое поганое было то, что его бедный дядя действительно верил в свои привидения. Несмотря на пошловатый стикер и переводные картинки, он был убежден, что видел целую машину привидений, которая появилась из рассветного тумана северного побережья и на огромной скорости пронеслась по шоссе. Одетые в старомодные сюртуки привидения ехали в «студебекере».

Почему в «студебекере»? Вот в чем была загвоздка, вот что прикончило музей так же надежно, как если бы «студебекер» протаранил его стену. Этой машине не хватало достоверности. С тем же успехом привидения могли катить на одноколесных велосипедах или носить маскарадные парики с волосами дыбом. Будь это хотя бы какой-нибудь расхожий «форд» или «шеви», люди в них, может быть, и поверили бы.

Однако для дядюшки Роя музей привидений был базой для научных исследований паранормального. Ему не было дела до того, на машине какой марки ехали привидения: он не требовал от них следовать моде. Посетители насмехались над «студебекером» в основном потому, что с ним никогда не знаешь, где капот, а где багажник, – этакий механический тяни-толкай. Но если привидения таким транспортом не погнушались, то плевать на посетителей: для дядюшки Роя он тоже сойдет. Вот почему закрытие музея было в десять раз печальнее – из-за искренности дядюшки Роя.

Сообразив, что не голоден, Говард открыл бардачок, чтобы убрать пирожное. Внутри лежало стеклянное пресс-папье, так нашпигованное внутри букетиками и ленточками, что походило на рождественский леденец. Он собирался подарить его Сильвии, которая всегда любила красивые безделушки. Однако пресс-папье обошлось ему в несколько сотен долларов, и вообще может показаться дурацким подарком. Надо будет найти правильный подход.

Через полмили к северу от Альбиона он увидел съезд с шоссе. Притормозив, Говард вырулил на обочину, которая за кучкой деревьев расширилась в посыпанную гравием стоянку, незаметную, если двигаться на юг. У дальнего края стоянки, под сенью пихт и эвкалиптов виднелось длинное, похожее на ночлежку строение – пустое, двери забраны щитами. Перед ним тянулся забор из потрескавшегося штакетника, на отдельные жерди были насажены через неравные промежутки четыре коровьих черепа. Краска на вывеске над верандой облупилась, но надпись еще можно было прочесть: «Музей Модерновых Мистерий».

Выключив мотор, он посидел в машине под едва слышный за поднятыми окнами шум океана. Так вот он какой. Он знал, что музей существует, стоит пустой и заброшенный где-то у шоссе. Почему-то он ожидал большего, хотя не мог бы сказать, чего именно. Сперва его поманила мысль подойти поближе и все осмотреть, но окна были забраны ставнями, и чем дольше он сидел, тем более грустным казался сам дом. В другой раз, может быть. Он ведь проведет в этих краях пару недель, и всегда можно попросить дядюшку Роя показать ему музей – если у дяди будет настроение и не потерялся ключ.

Говард подумал о наброске Хокусаи, висящем на стене в доме Грэхема, который остался милях в десяти к югу. Пора на него взглянуть. Плевать на прачечную и звонки. Он ждал достаточно долго. Почти два года прошло с тех пор, как он написал Грэхему, предлагая передать набросок в музей Санта-Анны, так сказать, в «постоянное пользование». Грэхем сможет списать это с налогов. А Говард использует рисунок как центральный экспонат в новом крыле восточного искусства.

Два года назад это казалось проявлением инициативы – чем-то новым. Но послав письмо, он почти год не получал ответа и почти позабыл про свою просьбу. А потом вдруг получил письмо с согласием на это «постоянное пользование».

Но Грэхем отказался посылать рисунок – Говард должен приехать за ним сам. Целый год Говард только смотрел на письмо. А потом месяц назад что-то в нем сдвинулось – сны, случайно найденная лилия-оригами, – и он начал чувствовать себя как человек, чья душа выздоравливает после долгой засухи.

Он придумал, что поедет на юг, – поедет длинным извилистым маршрутом, по проселкам мимо заброшенных пляжей и примитивных кемпингов. Это будет ни больше ни меньше как попытка разобраться в самом себе. Он заглянет к дядюшке Рою и тете Эдите в Форт-Брэгг, заново познакомится с Сильвией. Он потратит на это месяц, совсем как в старые времена. Его начальнице миссис Глисон идея месячного отпуска не понравилась, но Говард показал ей письмо Грэхема, и это решило дело. Дату он закрыл большим пальцем.

Вокруг стоящего на обочине грузовичка сгустился туман, с нависшей ветки капала на крышу вода. Вокруг дверец свистел соленый ветер, и Говард завел мотор, чтобы включилась печка. Когда вхолостую заработал двигатель, сидеть дольше показалось бессмысленным, поэтому он подкатил к обочине шоссе и вгляделся в темную низинку. Из-за поворота внизу вынырнули два снопа света, сама машина пока оставалась невидимой в тумане. Не сумев определить, насколько она далеко, Говард решил переждать, уступая дорогу неизвестному.

Характерный рев сыротерки, какой бывает у моторов «фольксвагена», Говард распознал еще до того, как мини-вэн материализовался из тумана. Мини-вэн ехал медленно даже для «фольксвагена», точно глубоководная рыбина, рыщущая по океанским впадинам. То он был призрачным, скрытым туманом, но вот уже обрел реальность. Говарду вдруг вспомнился дядин «студебекер» с привидениями в цилиндрах, и он непроизвольно включил заднюю передачу, будто мог бы спастись, рванув задом в лес.

Когда мини-вэн подъехал ближе, Говарду сперва показалось, что он покрыт веточками и листьями, точь-в-точь существо из недр леса. Но это были не листья, а всякая всячина, выброшенная на берег прибоем и слоями наклеенная на мини-вэн так, что свободным осталось только лобовое стекло и окна спереди. Сухие водоросли и кораллы, морские звезды и рачки, группки ракушек, рыбьи скелеты и морские раковины покрывали «фольксваген» множеством слоев, и он казался приливной заводью на колесах. Рыча, мини-вэн карабкался на холм, подсвеченный изнутри таинственным зеленным сиянием приборной панели. Лицо водителя пряталось в тени.

Говард снова переключил передачу и только тут сообразил, что сидит, изумленно разинув рот. Проследив, как мини-вэн исчезает в тумане за поворотом, он заметил на заду у него большое пустое пятно: наклеенное отвалилось – из-за жара выхлопов, наверное. И внезапно «фолькс» показался убогим, точно пропущенные абзацы разрушили чары истории с привидениями.

И все же что-то в мини-вэне, в том, что он его видел, напомнило ему дядин музей и каменный дом Майкла Грэхема с его башенками и переходами. Сама атмосфера северного побережья была маниакальной – заросшие холмы и лощинки и вечный туман, странная притягательность стойки с безвкусными переводными картинками. Ему пришло в голову, что в этом глубоководном мини-вэне было что-то правильное и естественное, будто бы само собой разумеющееся. Он неловко хохотнул, напомнив себе, что эксцентриков на побережье пруд пруди. У них, наверное, и свой клуб есть с карточками, наподобие удостоверений «Менсы».[1]

Через неделю тумана и одиночества он сам, вероятно, будет готов к ним попроситься.

Неудивительно, что дядюшка Рой помешался на привидениях. Они прямо-таки витали в туманном воздухе. Впервые с тех пор, как неделю назад он уехал из дома, ему захотелось человеческого общения – пусть даже с Грэхемом. Выехав на шоссе, он двинулся назад на юг. До каменного дома он доберется засветло, еще останется час до темноты.

2

Лимузин полз по запруженным улицам Сан-Франциско: по Грэнт-стрит, через Чайнатаун, оттуда на Норт-бич. Стоял июль, тротуары запрудили туристы, плотный поток машин едва двигался и в том и в другом направлении, взад-вперед между бамперами осторожно лавировали пешеходы. Элоиза Лейми не могла взять в толк, почему какой-то идиот-водитель пропустил свой поворот и теперь перегораживает магистраль через город. По глупости, наверное. Или по наглой развязной злобе – так тратить время бедной пожилой женщины, которая в городе одна-одинешенька, которую любой обидеть может.

Впрочем, она промолчала. Потерянного не воротишь. Можно проклинать и бесноваться, но от этого к месту назначения они не прибудут ни минутой раньше. Наемному шоферу все равно дела нет. Она могла бы купить службу подачи лимузинов целиком и выгнать разгильдяя, а ему все равно было бы наплевать. А требуя справедливости, только спровоцируешь брань. Несмотря на щеголеватую форму, вид у него был тупой и угрюмый, да к тому же фальшивый. Она по глазам видела. Она умела раскусить человека с первого взгляда. За свои шестьдесят восемь лет на этом свете она научилась делать это с легкостью, которой гордилась. Вот на чем зиждился ее успех предпринимательницы.

Люди уже не те, что раньше. Низшие сословия забыли свое место. О долге, обязательности никто и не вспоминает. Куда ни глянь – жестокость, злоупотребление. И с кем ни поведешь дела, от всех одни неприятности. А ведь она помнила дни в отдаленном прошлом, когда это было не так, когда люди и жизнь были простыми и ясными. Когда только все переменилось?

Перед войной она едва не вышла замуж за моряка. Она помнила, как хорошо он смотрелся в своей форме в тот день, когда корабль отчалил. Накануне вечером они танцевали под Бенни Гудмена. А теперь его кости где-то на дне океана, вот что в конечном итоге подсовывает вам жизнь – смерть и разочарование. В этом смысле мир ничуть не изменился. А вот люди изменились. Не осталось ничего, кроме хватательного рефлекса, у них теперь только одно на уме – тянуть на себя, отбирая у вас. Просто не оставляют вам иного выбора, кроме как их опередить. Никакой ничейной земли. Она сколько могла сидела дома, но и там приходится вести войну с шайкой неотесанных деревенщин, которые нисколечко в прогрессе не разбираются, да и в неизбежности тоже.

Поджав губы и прищурив глаза, она восседала посреди подушек сзади и смотрела прямо перед собой в лобовое стекло, пытаясь не видеть отвратительного людского стада, толкущегося на тротуарах и вдоль обочин. Она полагала, что есть некое достоинство в ее лице, худом и длинном, с выступающим подбородком и монаршьими глазами – такие насквозь видят подданных и их жалкую возню. В ее лице не было ничего слабого, ничего жиденького, безвольного. Такое лицо не скоро забудешь. Поглядев на свое отражение в зеркальце заднего вида, она поправила выбившуюся прядь.

Ее сосредоточенность нарушил пронзительный вопль старого китайца – торговца газетами, раскричавшегося, вероятно, из-за пяти пенсов. У бордюра распахнулась задняя дверь фургона и на тротуар вышел мужчина с освежеванным козлом на одном окровавленном плече и вязанкой ощипанных уток – на другом. Жизнь вокруг, точь-в-точь суетливая крыса, бежала своим чередом. В шестой уже раз она подумала, что была права, наняв лимузин. А потом заметила, что они снова остановились, и посмотрела на часы.

– Я очень, очень опаздываю, – сказала она шоферу, который никак ей не ответил.

Тут как раз машины тронулись, будто наконец обратили на нее внимание. Лимузин медленно двинулся вперед, проехал почти полквартала, а потом встал снова. Теперь впереди вращались мигалки перекрывшего проезд тягача – его водитель тем временем обходил незаконно припаркованный «мерседес-бенц», заглядывая во все окна. Из кармана куртки он вынул стопку пластмассовых пластинок и просунул одну в щель под передней дверью «мерседеса», чтобы ее вскрыть, а полицейский тем временем махал машинам, чтобы проезжали, но при этом поднятой рукой задерживал лимузин.

Миссис Лейми наблюдала за их работой скептически. Ничего от них не уберечь. Даже полиция готова украсть вашу машину.

– Погудите, – велела миссис Лейми шоферу.

– Копу? – Он повернулся на нее и посмотрел.

– Просто погудите, молодой человек. До сих пор я была с вами терпелива, но это уже слишком. Погудите.

Шофер нагло прищурился.

– Шутки шутите, да? – спросил он.

– Я никогда не шучу, если я правильно поняла ваши слова. Уверяю вас, я совершенно серьезна. Погудите. Я наняла эту машину, и я этого требую.

– Почему бы вам не перебраться вперед и самим не погудеть, дамочка? Тогда и поговорите с копом. – Он повернулся к ней спиной. Открыв бардачок, он нашел пачку жвачки и, вскрыв ее, затолкал в рот две пластинки, после чего поерзал, устраиваясь поудобнее, и приготовился переждать тягач, пусть даже на это уйдет весь вечер.

Миссис Лейми подалась вперед, не веря своим ушам. Она, конечно, ожидала какой-то неприятности, но такого открытого бесстыдства шофера…

– Я настаиваю. Погудите, а не то работы вам не видать.

– Да подавитесь вы этой чертовой работой, дамочка, и гудком тоже. Успокойтесь же. И вообще куда вы едете? Всего-то до Норт-бич. Туда быстрее пешком дойти. На вашем месте я бы так и сделал. Вылезли бы и пошли пешком. Были бы там уже двадцать минут назад.

– Оставьте свои советы себе, молодой человек. Вот смотрите, они освободили дорогу. Объедьте эти машины, ради бога. – Расслабленной рукой она махнула в сторону улицы.

Пожав плечами, шофер медленно обогнул тягач, который уже подцепил «мерседец-бенц» и потащил его за собой в поток машин. Последние два квартала до Портсмут-сквер лимузин раз десять останавливался и трогался снова, зажатый потоком, выливавшимся на Бродвей и Колумбус. На мостовой посреди площади сидели группки юнцов, кричали, курили.

Миссис Лейми пристально смотрела прямо перед собой. Тут ей не на что смотреть. Ничего этого она видеть не желает. Даже в лимузине она чувствовала себя уязвимой, но при некотором усилии могла полностью игнорировать внешний мир. Однако когда они свернули на Колумбус, она увидела трех молодых людей с неряшливо обкромсанными волосами – наклонившись к окну лимузина, троица обеими руками делала непристойные жесты и при этом хохотала и улюлюкала. Миссис Лейми сосредоточилась на лобовом стекле, на машине впереди, на кончике собственного носа, блокируя их существование, как бы стирая все происшествие.

– Ну что за дурь, правда? Все дело в лимузине. Сплошь и рядом случается. И перекрестка не проедешь, чтобы тебе не показали палец. Понимаете, о чем я? Это социальный протест, вот что я вам скажу. – Он тряхнул головой, явно довольный, что способен на такую объективность. – Впрочем, ими нельзя не восхищаться. – Подняв брови, он глянул на нее в зеркальце заднего вида, как будто приглашая повосхищаться вместе с ним, немного пофилософствовать.

Миссис Лейми молчала. На земле не было ничего, достойного ее восхищения. Там, откуда она родом, шоферы лимузинов говорили тогда, когда их спрашивали. И вообще не были социологами улиц. Когда она с полминуты упорно не открывала рта, шофер покачал головой, и по Колумбус до Валлежо они ехали в молчании.

Она приказала свернуть в проулок между двумя искорябанными граффити фасадами. На полпути на середине проулка открывался проход во двор.

– Остановитесь, – внезапно приказала она.

– Здесь? – Повернувшись, шофер поглядел на нее недоверчиво, возможно, ожидая, какой-нибудь более разумной цели пути.

– Совершенно верно. Здесь. В переулке. Ваши услуги мне больше не понадобятся. Я здесь выхожу. Это вам под силу постичь?

Он пожал плечами.

– Идет.

Выйдя из машины, он обошел ее, отрыл дверцу и галантным жестом указал на замусоренный асфальт.

– Никаких чаевых вы не получите, – решительно заявила она, уставясь ему в подбородок. – Не знаю, к чему вы привыкли, но скажу прямо, что поначалу думала дать вам два доллара. Можете поразмыслить над этим остаток вечера. Я более или менее уверена, что меня обслужили бы быстрее и любезнее, если бы я заказала такси. От шофера ожидается определенная доля обходительности, определенный уровень профессионализма и компетентности.

Через два шага, когда дистанция стала, на ее взгляд, достаточной, она повернулась к нему всем корпусом. С видом человека, за которым остается последнее слова, она показала два хрустящих доллара, которые могли бы достаться ему. Убрав их окончательно и бесповоротно в карман, она свернула во двор, не удостоив шофера прощальным взглядом.

Однако не прошла она и трех шагов, как взвыл гудок. Она невольно выглянула в проулок, где, медленно набирая скорость, проезжал мимо входа во двор лимузин. Перегнувшись через пассажирское сиденье, шофер махал ей в окно. Он выкрикнул прощальное ругательство, затрагивавшее почему-то потребление в пищу. Миссис Лейми закрыла свой слух с опозданием на какую-то долю секунды и продолжала свой путь по двору, решительно не слушая ничего, кроме цоканья своих каблуков по бетону, и блокируя весь грязный мир вокруг.

В углу двора темнела арка, которая выходила в другой, совсем узкий проулок, круто поворачивающий вверх. Поднявшись по брусчатке, она пересекла маленькую стоянку и толкнула дверь черного хода в белое бетонное здание с надписью «Миссия полноценной жизни». Под надписью имелось пояснение: «Церковь знающего свою выгоду христианина».

Воздух в церкви был неподвижным, спертым и затхлым. Внутри здание было больше, чем казалось снаружи, и миссис Лейми прошла по проходу между рядами скамей из ламинированной древостружечной плиты в главном нефе. Она заглянула в пустую ризницу, потом в соседнюю заставленную стульями комнату, в которой высился только заполненный водой чан с окошком спереди. Профессионального вида телекамеры и огромные софиты стояли по углам и свисали с потолка. Она прошла дальше, остановившись, чтобы постучать в дверь конторы и послушать у мутного окошка. Табличка на двери гласила: «Преподобный Уайт, кабинет пастора». Изнутри – ни звука. Преподобный Уайт пребывал, по всей видимости, на втором этаже.

Поднявшись по лестнице, она, достав из сумочки ключ, открыла дверь и оказалась на кухне. За ней тянулся коридор, в который с обеих сторон выходили двери. Здесь пахло карболкой и медицинским спиртом, пол был покрыт белым линолеумом. В коридоре стояла хромированная штанга на колесиках, на которой висели колба для внутривенного вливания и прозрачные трубки с зажимами. Через одну приоткрытую дверь она мельком увидела каталку и хирургический стол. По спине у нее пробежал холодок страха и предвкушения, ей вдруг пришло в голову, что в атмосфере этой комнаты облаком клубится ее судьба.

Она дважды стукнула в окошко следующей двери по коридору, потом нажала на кнопку интеркома.

– Кто там? – спросил мужской голос.

– Элоиза.

Дверь на дюйм приоткрылась, и мужчина выглянул в щелку, словно чтобы удостовериться, действительно ли это миссис Лейми стоит в коридоре, или кто-то решил над ним подшутить. Удовлетворившись, он широко улыбнулся и, распахнув дверь, жестом предложил ей войти. Одет он был в белый халат поверх красной рубашки и черных брюк. Лакированные туфли были под цвет рубашки.

– Элоиза, – сказал он, будто много недель ждал этого мгновения. – Я уже думал, вы не придете.

– Ну так я здесь, преподобный, – саркастически ответила она. – Перейдем к делу.

– Лучше бы вы обращались ко мне «доктор». Внизу я пастор, наверху – доктор.

– В лучшем случае – аборционист. «Доктор» слишком весомое слово.

Он пожал плечами:

– Если уж на то пошло, абортов я больше не делаю. Был аборционистом, пока это было нелегально и более прибыльно. Теперь я практикую выборочную местную хирургию – восстановительную по большей части.

Миссис Лейми скорчила гримаску, невольно представив себе, о чем он говорит.

Он ухмыльнулся, потом принял серьезный вид тактичного врача.

– Правду сказать, ко мне приезжают со всего города. Даже из самого Лос-Анджелеса. И мужчины, и женщины. Даже больше: в полквартале отсюда есть один бар под названием «Кошкин мяв», танцовщица которого своей карьерой обязана исключительно мне. Просто удивительно, за что только не платят. Огромных бюстов на Норт-бич пруд пруди. Люди от этого устали. Но наблюдается особая тяга к… как бы это назвать? Скажем, к несколько инопланетному эффекту. К деталям анатомии, которые… физиологически невозможны. – Он подождал реакции, но миссис Лейми стояла с каменным лицом. И что она за птица? Он пожал плечами. – Но и это, похоже, недолго протянет. Из «Кошкиного мява» хотят сделать варьете, и моя клиентка лишилась работы. Ваш же случай сравнительно прост, правда? Вы слишком низкого мнения о моих талантах, Элоиза, а почему – для меня загадка.

– Загадка? Это ведь у вас больница на задворках. Это ведь вы делаете всевозможные гадкие операции после того, как вашу лицензию пятнадцать лет как отозвали. И мое мнение для вас загадка?

– Да нет, не в этом дело. С этим у меня вообще никаких проблем. Меня удивляет, почему, если вам, как мне безошибочно кажется, нужна моя помощь, вы так упорно меня оскорбляете. – Закурив сигару, он сел, откинувшись на спинку вертящегося кресла и передвигая сигару из одного угла рта в другой.

Миссис Лейми отмахнулась от клубов густого дыма.

– Потому что я плачу вам, чтобы вы не задавали вопросов, – сказала она. – И увольте меня от разговоров о ваших омерзительных трудах. Сколько это займет?

Он пожал плечами.

– Операция сравнительно простая. Совсем никаких полостных надрезов. Только вытащить канализацию через…

– Избавьте меня от грязных подробностей, мистер Уайт. Сколько времени займет… когда я вернусь домой?

– Неделя постельного режима, под наблюдением. Вам понадобится медсестра, причем квалифицированная. Потом четыре или пять недель до полного выздоровления. Есть, конечно, опасность инфекции. Но понять не могу, почему вы решились на это в таком… преклонном возрасте. – Он ей улыбнулся.

– Бизнес, – сказала она. – Придется вам удовольствоваться и таким объяснением.

Он кивнул.

– И странный же у вас, Элоиза, бизнес, правда? Но все же я в вас верю. Наши сделки всегда как будто завершались ко взаимному удовлетворению. И разумеется, я взял себе за правило не вмешиваться в дела моих пациентов.

– Вот и не вмешивайтесь. Есть еще дело, которое мы обсуждали по телефону. Как, по-вашему, можем мы с ним закончить до начала операции?

– Тут надобен другой халат, – сказал он и жестом указал на дверь. Они вышли – снова через коридор и кухню – и полестнице в церковь. Он открыл дверь пасторского офиса, пропустил вперед миссис Лейми и снова запер дверь за собой.

Офис был просторный и аляповато обставленный: картины маслом по стенам, на паркетном полу – восточный ковер. Половину одной стены закрывала шестичастная японская ширма, а на низком столике с безвкусной резьбой в середине комнаты красовалась под стеклом коллекция монет чеканки времен президентства Франклина. Подойдя к стене против двери, преподобный Уайт приподнял и снял картину Нормана Роквелла.

– Это оригинал. – Кивнув на картину, он прищурился. – Уйму денег стоил.

– Не сомневаюсь.

– Впрочем, я люблю Роквелла, а вы? Он уловил дух, что-то вроде… – Потеряв нить разговора, преподобный стал поворачивать наборный диск скрытого за картиной сейфа. Дверца распахнулась, и он осторожно вынул закутанный в бархат сверток, который бережно положил на край ковра. Развязав ленты в обоих концах, он развернул бархат, в котором лежали две длинные белесые кости, покрытые буграми и черными пятнами. Сами кости, сухие и пористые с виду, как будто осыпались на концах.

– Это те самые, о которых мы говорили? – спросила она, с сомнением поглядев на кости.

– Да. Продаются в комплекте с документами, подробно излагающими их историю на протяжении двух тысяч лет, надо сказать, не слишком запутанную. Достались мне по дешевке, могу вам сказать. Я уже давно торгую реликвиями, а человека, у которого купил эти, знаю лично. Вот сертификат на них. – Он протянул подписанный документ, подтверждающий, что это кости из руки Иосифа Аримафейского, согласно одной легенде о Граале, первого из так называемых Королей-Рыбаков. На развернутом бархате лежали две лучевые кости, извлеченные из-под церкви в Литве.

Миссис Лейми пробежала глазами документ. Внизу имелись четыре различные подписи, но все – неразборчивые и со множеством завитушек, точно документ полагалось вставить в рамку и повесить на стенку рядом с поддельным дипломом доктора наук.

– От этого, разумеется, пользы никакой, – сказала она. – Но впрочем, от чего она вообще бывает? У меня есть относительно надежные методы проверить их подлинность. И я совершенно уверена, что вы не стали бы вводить меня в заблуждение, достопочтенный. Не продали бы мне пару старых обезьяньих рук, да еще за сто тысяч долларов. – Она сделала паузу и сурово на него уставилась, ожидая ответа.

– Нет, – сказал он, будто удивившись, что она могла предположить подобное. – Конечно же, нет. Даю вам слово чести, помимо вот этого сертификата.

На этом она улыбнулась и, встав, прошла к двери.

– Сертификат подлинности оставьте себе, – сказала она. – Подложите его в клетку для канарейки. Кости пока уберите в сейф. Рассчитаемся после моего выздоровления. Есть какие-нибудь новости о скелете Раскина? Мне нужен и он тоже. Целиком.

– Совершенно никаких. Но я прозондировал почву. Если его выставят на продажу, мы его получим. Торжественно вам обещаю. Мой человек в Англии подтвердил, что этих костей в Конистоне нет.

– Мне решительно все равно, что там подтверждает ваш человек в Англии. Если костей нет в Конистоне, они должны быть где-то еще. Господи помилуй, это же Джон Раскин! Не какая-то безвестная личность. Разве не ведут учет телам великих писателей и мыслителей? Поверить не могу, что его по небрежности неизвестно куда закопали.

Преподобный Уайт пожал плечами.

– По-видимому, кости изъяли давным-давно. Возможно, он вообще не был погребен. Однако мой человек может раздобыть его саван с цветочным узором, если он вам зачем-то нужен. Некогда поговаривали, что, когда саван окропили святой водой, из него выросла виноградная лоза. Если мой человек сможет его раздобыть…

– Скажите вашему человеку, пусть мозги себе раздобудет.

– Я велел ему заняться этим делом. Как я и сказал, даю вам торжественное обещание.

Она его оборвала:

– Торжественное обещание. Хорошенькое утешение. Скелет точно никак не может находиться у лица, о котором мы говорили? Он ведь, знаете ли, мог иметь к нему доступ

– Если уж на то пошло, я знаю наверняка. Взял за правило знать такие вещи. Кто-нибудь о таком бы прослышал. Упомянутое вами лицо ведь известный эксцентрик, так?

– Он очень коварен. Внешность обманчива. Трудно сказать, кто он.

– Во всяком случае, скелета Раскина у него нет. Однако, если вы настроены столь серьезно, я наведу дополнительные справки.

– Я серьезна как никогда, уверяю вас. И буду весьма разочарована, если окажется, что вместо меня вы заключили сделку с ним. Не играйте со мной.

– Будьте уверены, я не опускаюсь до игр.

– Тогда покончим с сегодняшним делом, хорошо?

– Счастлив услужить, – сказал он. – Однако тут надобен другой халат.

Убрав кости в стенной сейф, он повесил на место картину и первым поднялся по лестнице туда, где облаченная в зеленый операционный халат сестра уже раскладывала инструменты.

Говард свернул на гравиевую дорогу, которая вдруг нырнула в лесную тьму. Сразу после проливного дождя по ней, наверное, и вовсе не проехать. А так колеса грузовичка немного буксовали на гравии, и трейлер раскачивался из стороны в сторону по глубоким колеям. Говард медленно полз мимо похожих на привидения, поросших мхом эвкалиптов, которые внезапно расступились на краю луга, который ярдов через пятьдесят обрывался в океан.

Вот и сам дом, наполовину укутанный туманом, красивого, чудесной серости плавня, цвета океана, оттененный темно-зеленым мхом меж камней и более светлой зеленью одичавшей лужайки. Говарда поразило, как ясно он его помнит, – и насколько он похож на мельницу из его снов. Жутковатое ощущение, даже мучительное. В последний раз он проезжал по этой гравиевой дороге пятнадцать лет назад, а теперь, оказывается, помнит форму каждого камня в кладке стен, помнит, как стесаны концы выступающих из-под кровли обветрившихся балок крыши.

Пока во сне он карабкался по лестнице, старая мельница превращалась в каменный дом Грэхема. Лестница лепилась к внешней стене башни, обходила ее кругом к площадке у двери второго этажа. Ступени были из неровных бетонных блоков, кувалдой выбитых из дорожки и укрепленных снизу чугунными уголками, которые горелкой нарезали из рамы старой кровати. Вдоль стены, где выступающая из блоков арматура была как шипы вбита в кладку башни, тянулись перила из кусков ржавой трубы. А вот три остальные стороны каждого блока висели над пустотой – сейчас от одного этого у Говарда закружилась голова.

Во сне он карабкался медленно, пристально вглядываясь в выглаженные скребком широкие полосы цемента между камнями. Он как будто что-то искал, но не знал, что именно. Внезапно он сообразил, что когда-то в жидкий еще раствор умело намешали всякой дребедени: лежали плашмя пузырьки цветного стекла из-под дешевых духов, торчали крохотные оловянные игрушки, плотоядной ухмылкой всезнайки ухмылялся поблекший фарфоровый Шалтай-Болтай в рубашке в горошек, в зеленом, заколотом булавой галстуке.

То он был на середине лестницы, а вот уже стоит на площадке лицом к серой от непогоды двери, и сердце у него в груди бешено колотится. Он повернулся и, перепрыгивая через две неровные ступеньки, побежал вниз: ему показалось, будто что-то только-только его заметило, вышло из-за двери и теперь за ним наблюдает. Он выбежал прямо к обрыву, где гравий дороги терялся в сорняках, и едва не налетел на старый грузовичок, с которого двое рабочих сгружали ящики с переложенными соломой Шалтай-Болтаями.

Дурацкий был сон, во всяком случае – эта его часть. При свете дня он это ясно увидел. А вот ночью, в два часа… Темнота имеет свойство придавать снам значительность. После сумерек математика сна обретает собственные законы и логику. А сумерки быстро сгущались. Через двадцать минут дневного света совсем не останется.

Говард еще с минуту смотрел на дом, ожидая, что вот-вот дверь откроется, что кто-нибудь выглянет. Трудно было бы не услышать, как он подъехал. Ежевика и плющ разрослись так густо, что почти закрыли выходящие на запад окна первого этажа, поэтому их проредили, чтобы впустить свет. Вырубленные плети лежали кучей на лугу подле горки полуторафутовых чурок – очевидно, распиленного телефонного столба. Еще там были горы песка и гравия, небрежно прикрытые кусками облупившейся на солнце клеенки, и старая бетономешалка, подсоединенная к ржавому керосиновому генератору на колесах. Возле разросшейся лозы лежали горки подобранных по размеру камней, по большей части уже оплетенные новыми побегами. В открытую дверь длинного низкого сарая среди кипарисов и эвкалиптов виднелась почти скрытая насыпями стружки пилорама.

Все казалось пустым, заброшенным. Прихватив с собой ключи, Говард вылез из грузовичка. В воздухе витал густой запах кедра, гниющей растительности и тумана, хмурую тишину нарушали только слабые жалобы завывавшей где-то на севере корабельной сирены. Он обошел дом, направляясь к обрыву, постоял возле жестяного гаража, вероятно, купленного по каталогу «Сире и Робак». В доме света как будто не зажигали.

Туман на мгновение разошелся, и предсумеречного света хватило, чтобы увидеть черные валуны скалы почти в ста футах под обрывом. На них разбивались, бросались на отвесную скалу и отбегали обратно волны. На одном валуне, сколотом и наполовину укрытом водой, примостилась старая машина – точно бюст на постаменте. Очевидно, упала с обрыва. Какой же она марки? Как странно: он не сразу сумел определить, капот к нему обращен или багажник. Неужели «студебекер»? Океан отодвинулся, чтобы подкормить подходящую приливную волну, и полностью открыл машину. Это действительно был «студебекер», да еще старый, годов пятидесятых. Ну и совпадение! Может, перед ним сама машина привидений?

Говард усмехнулся. Ему чертовски нравилась мысль о привидениях, разъезжающих в эксцентричных авто, попадающих в переделки, может, грабящих винный магазин или поджигающих чьи-нибудь ботинки. А потом он подумал о пустом музее призраков и грустном банкротстве дядюшки Роя, утрате дома и необходимости снимать его у одного кредитора, в собственность которого он перешел как залог с невыплаченного займа. Если взглянуть с такой стороны, да еще ночь наступает, – привидения совсем не повод для смеха.

Океан набежал снова, разошелся вокруг смятого капота «студебекера», с крыльев хлынула вода. Насколько Говард смог разглядеть, машина даже не слишком заржавела. Наверное, рухнула совсем недавно.

На лугу ровнехонько над валуном со «студебекером» находились ворота жестяного гаража. Похоже, кто-то забыл поставить машину на ручник, и она просто покатилась по траве и упала с обрыва. Катиться ей бы пришлось недолго, ведь усеянный голышами и камнями побольше луг довольно круто спускался к обрыву. Футах в двадцати над валуном лепился к скале почти сорванный корявый куст, а зацепившись за него, покачивался задний бампер: куст, очевидно, задержал падение машины, вот почему, наверное, она не превратилась в груду лома.

Из-за мыса вынырнул пеликан, держась над волной, влетел в поле зрения Говарда. Подлетая к полосе камней у воды, он чуть набрал высоту и уселся на переду машины, как украшение на капоте. Говард отступил от обрыва: голова у него вдруг закружилась, шум волн стал тревожно ритмичным, точно вращение мельничного колеса в его сне.

И что же ему теперь делать? Остаться? Довольно бесцеремонно слоняться по затянутому туманом лугу, когда никого нет дома. Он почувствует себя воришкой. И скорее всего бессмысленно. Грэхем вполне мог заночевать у друзей. Придется все же ехать в Мендосино и снять номер в мотеле. Утром он постирает одежду, позвонит в Форт-Брэгг, сообщит о своем приезде дядюшке Рою, объяснит, что оказался в этих краях на несколько дней раньше, чем собирался, и… Малодушно, конечно, но есть то преимущество, что он застанет врасплох Сильвию и, следовательно, не отпугнет. Если в доме дяди дела не слишком хороши, он спокойно поселится в местной гостинице.

Он еще смотрел на океан, когда услышал за спиной шаги. Он повернулся, надеясь все-таки увидеть Грэхема. Но перед ним, нерешительно улыбаясь, стоял незнакомец. Удивившись, но не желая произвести дурное впечатление, Говард протянул руку – точно коммивояжер, – и незнакомец тут же очень сердечно ее пожал: одно крепкое встряхивание – потом отпустил.

– Мистер Джиммерс, – представился он. И с не слишком довольной миной стал ждать, когда Говард объяснит, что он тут делает, зачем рыщет в частных владениях. А впрочем, он как будто и не собирался поднимать шум. Лицо у него было широкое и мясистое, словно сошло с карикатуры, где жаба наряжена под джентльмена, на лоб падали взлохмаченные волосы цвета, который обычно называют «соль с перцем». Одет он был в уютный с виду свитер, старые хлопчатые брюки и шлепанцы, точно только что читал у камина. Был он невысоким и кряжистым, хотя не толстым, и лет ему было шестьдесят или шестьдесят пять.

– Говард Бартон, – сказал Говард. Молчание. – На самом деле мне нужен мистер Грэхем. Я приехал с юга. По поручению музея.

– По поводу восточного предмета?

– Верно. – Говард вздохнул с облегчением. О нем знают. Его ждут. – Рой Бартон из Форт-Брэгга – мой дядя. – Маловероятно, что мистер Джиммерс знает его дядю, но наличие дяди в Форт-Брэгге делало Говарда не столь подозрительным.

– Ну, надо же! Тот, у которого был музей призраков? Бартон, твердивший про автомобили с привидениями?

Говард кивнул. По-видимому, от репутации дяди никуда не скрыться.

Выражение лица мистера Джиммерса подсказало Говарду, что все происходящее представляется ему подозрительным. Он слегка повернул голову и пристально оглядел Говарда одним глазом с головы до пят, точно мерку снимал.

– В гараж не ходили, нет? – Мистер Джиммерс побарабанил костяшками пальцев по красной с белым стене гаража. Машина, наверное, едва его не снесла, когда свалилась с обрыва. По одной стенке и впрямь тянулась огромная вмятина, приблизительно на высоте бампера. У гаража имелись перекосившиеся раздвижные ворота, ржавые от непогоды и запертые на нелепо массивный висячий замок. Хотя вооруженный консервным ножом взломщик справился бы с замком без труда, сама мысль о том, чтобы туда «ходить», показалась Говарду нелепой.

– Нет, конечно, – сказал Говард. – Мистер Грэхем дома?

Мистер Джиммерс явно был с приветом, обычный деревенский чудак. Тем не менее Говард вдруг спросил себя, а что такого было в гараже, что ему не полагается видеть. Стоял гараж опасно близко к осыпающемуся краю обрыва на деревянных полозах с колесами. Да что можно хранить в этой жалкой развалюшке, кроме тяпок и граблей?

По металлической крыше забренчала россыпь капель, пустота внутри откликнулась эхом, и на мгновение Говарду показалось, что оттуда слышатся голоса: может, голоса захваченных врасплох, ссорящихся меж собой привидений. Наверное, обман эха от капель. Мистер Джиммерс вдруг прищурился на Говарда, словно был смутно удивлен и увидел его в новом свете. Потом, прикрывая лицо от дождя, который уже прекратился, повернулся кругом и припустил рысцой к дому, на бегу махнув Говарду, чтобы следовал за ним.

Когда они обогнули дом, Говард увидел, что со стороны пассажирского сиденья дверь грузовичка приоткрыта. Открыв ее совсем, он обнаружил, что бардачок тоже открыт и почти пуст. Пресс-папье исчезло и почти все остальное тоже: коробка «пробок», мелкие монеты, болты и гайки, манометр, карандаши, невскрытая упаковка воска для серфинговых досок и скопившийся за десять лет сор – все совершенно бесполезное для любого, кто бы его ни украл. Его обчистили, хотя, помимо пресс-папье, ничего ценного не взяли. Оставили только коврижку и переводные картинки – во всяком случае, некоторые. Та, что с пеликаном, исчезла.

Мистер Джиммерс придерживал дверь в проеме-арке, и, закрыв грузовичок, Говард поспешил по поворачивающей дорожке к дому.

– Обувь не дозволяется, – сказал мистер Джиммерс. Говард снял ботинки и аккуратно поставил их у двери – рядом с тремя другими парами.

– Кто-то обчистил мой бардачок, – сказал Говард. – Помимо всего прочего, украли пресс-папье, которое обошлось мне почти в двести долларов. Бывает же такое, а?

Только тут ему пришло в голову, что подозревать можно и мистера Джиммерса, но, посмотрев на чудака снова, он отказался от этой мысли.

Впрочем, всматриваясь в вечернее небо, мистер Джиммерс пропустил его слова мимо ушей.

– Я было подумал, что вы привезли с собой дождь, – вздохнул он и снова проницательно искоса глянул на Говарда.

– Мой вам совет – запирайте двери машины. Они вчистую вас оберут – сущие вороны. У них жуткая тяга к любому хламу, особенно мелкому. Дай им волю, пуговицы с пальто срежут. Прочесывают с бумажными мешками местные парки, собирая всякую всячину: крышки от бутылок, осколки цветного стекла, все, что на земле находят. Столовые приборы прямо со стола тащат.

– Кто? – спросил Говард.

– Да вся их треклятая свора, – сказал Джиммерс, протирая очки подолом свитера. – Ко мне они, правда, не суются. Я тертый калач, и они это знают. «Дорогу мистеру Джиммерсу» – вот что они говорят, как меня завидят. «Спуску не давать», – таков мой девиз. И хороший, надо сказать. Весьма вам рекомендую. Вы ведь с юга, да?

– Верно, – сказал Говард, спросив себя, о чем, черт побери, говорит его собеседник и кому ему нельзя давать спуску. – Так кто это?

– Клейщики, вот как их называют. Устроили себе пару коммун подальше в лесах, куда туман не забирается. Поставляют продукцию под маркой «Солнечная ягода», все натуральное. Здоровую пищу. И еще вечно строят. Они половину этого дома построили. – Он махнул на каменные стены и потолок с открытыми балками. – Они… любили Грэхема, можно так сказать. Почти почитали его. Ухаживали за ним, будто он королевского рода. Впрочем, их редко встретишь. В город они заявляются не часто. Но попробуйте оставить машину незапертой, вот увидите, оберут до нитки. Точно вороны, падки на всякие мелочи, даже гайки.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Говард.

– Ну… – Мистер Джиммерс мрачно покачал головой. – Вам надо многому научиться, мой мальчик. Вы южане… У нас тут все совсем не так. Мой вам совет, учитесь побыстрее, потому что те там спуску вам не дадут, не то что я. Клейщики еще не самые худшие. Далеко не самые худшие. Вы, возможно, найдете среди них друзей, пока все не кончится, – зависит от того, кто вы на самом деле. Вот я, например. У меня в мастерской внизу стоит деревянная бочка. Я туда бросаю всякое старье: шуруп какой-нибудь или шайбу, гнутые гвозди, отломанные головы оловянных игрушек. В первое воскресенье каждого месяца, начиная с января, я выставляю ее на луг. А наутро она пуста. Они меня за это уважают. Я суров, но обхожусь с ними по-доброму, если они не шкодят. Говард кивнул.

– Кажется, понимаю, – сказал он, хотя на деле ничего не понял. Головы оловянных игрушек? И что тут у них «совсем не так»?

Мистер Джиммерс отечески положил ему руку на плечо.

– Еще больше поймете, прежде чем все закончится. Под присягой готов заявить. Все свои знания можете сложить в шляпу, и все равно в ней останется место для кролика. А еще не думайте, будто сможете меня надуть. Я вам говорил, что я астроном? Я верю, что есть плоское созвездие – двухмерное: оно состоит из пяти звезд и имеет форму чаши. Никто пока его формы не разглядел, потому что оно повернуто строго перпендикулярно к оси вращения Земли. В основании его собачья звезда Сириус, а четыре остальных указывают истинное расположение лопастей небесного мельничного колеса. Однако есть космический ветер, и он вот-вот подует на один его край, а тогда… – Он покачал головой. – Вы мне верите?

– Конечно, – сказал Говард, подумав, что перед ним, видимо, стопроцентный сумасшедший. Упомянутое Джиммерсом небесное мельничное колесо, возможно, задело бы Говарда за живое, но оно потерялось в нагромождении бредней. Вот что, по всей видимости, хранится в жестяном гараже, – двухмерное созвездие. И все же мистер Джиммерс казался безобидным чудаком.

– Значит, в гараже у вас обсерватория? – Говард улыбнулся, решив потакать чудаку, и запоздало сообразил, что это может быть воспринято как оскорбление.

– Что вы знаете о гараже? – внезапно насторожился мистер Джиммерс. – Вы туда заходили?

– Нет, – сказал Говард. – Я о нем ничего не знаю. Совсем ничего. Я только что приехал. – Разговор грозил зайти в туманные дебри, и он решил сменить тему: – Так где мистер Грэхем? – повторил он свой вопрос.

– Умер, – ответил мистер Джиммерс.

3

– Умер?

Мистер Джиммерс серьезно и печально кивнул, но все еще не без подозрительности, будто подразумевая, что Говарду о происходящем известно больше, чем он признает.

– Упал с обрыва каких-то пару недель назад. Это его машина там на скалах. Никому такого падения не пережить. Тела так и не нашли. По моему глубокому убеждению, его выбросило из машины. Прибрежное течение, наверное, уже утащило его на юг. Вам бы следовало остаться дома и его дождаться.

Говард ошеломленно прошел за мистером Джиммерсом в плохо освещенную комнату, служившую гостиной.

– У вас не найдется чего-нибудь выпить? – спросил Говард. Не время для благовоспитанности. В желудке у него возникла странная сосущая пустота. Все его планы пошли прахом, и почему-то ему казалось, что сама его жизнь ни с того ни с сего вдруг перескочила из одной колеи в другую.

При упоминании о выпивке мистер Джиммерс поглядел на него несколько озадаченно, словно не мог понять, какой от нее прок, но все же кивнул и исчез в соседней комнате. Говард услышал умиротворяющий звон стакана о стакан. Хотя бы это показалось ему разумным: пожалуй, единственный знакомый звук, какой, сколько ему помнилось, он слышал за неделю.

Из-за каменного пола и грубо оштукатуренных стен в доме было холодно. В небольших нишах оплывали свечи, уподобляя гостиную часовне, но давая слишком мало света, чтобы от них был какой-то толк. Камин был сложен из шлакового кирпича и, невзирая на радушный с виду огонь, был холодным, как камень. Говард подошел поближе к огню, спрашивая себя, сможет ли вспомнить, под какими камнями скрывалась полость, где пятнадцать лет назад прятали рисунок. Ничего приметного он не увидел: ни трещин по стыкам, ни осыпавшейся извести.

Ноги у него почти отмерзли, и он, став поближе к огню, принялся двигать пальцами. Надо было не снимать ботинки или хотя бы сходить в трейлер за второй парой носков. Но снаружи было темно и туманно, и трейлер потерялся во мгле, а в лесу затаились загадочные воры.

Он снова вспомнил про украденное из бардачка пресс-папье: болезненный урок, на двести долларов. А теперь еще и Грэхем умер…

Он хлопнул себя по карману куртки, где лежало письмо от Грэхема. Слава богу, что не оставил его в кабине грузовичка. Ему хотелось сразу показать письмо мистеру Джиммерсу, до того, как суд по наследственным делам, или кто там еще, распорядится имуществом Грэхема, и рисунок будет безвозвратно утерян. Но кто такой, черт побери, этот мистер Джиммерс? Похоже, он устроился в доме с полным комфортом. Во всяком случае, расхаживает с видом человека, тут поселившегося. И опять же странная история с жестяным гаражом… Говарду вдруг страшно захотелось заглянуть внутрь – хоть одним глазком.

Но ведь это ребячество, правда? Если Джиммерс его поймает, когда он будет возиться возле гаража или камина, все надежды получить рисунок Хокусаи пойдут прахом, а шансы у него и без того невелики. Тут он заметил, что по стенам развешаны картины, фотографии, различные гобелены. В тусклом свете невозможно было что-либо разглядеть. Говард подошел поближе, чтобы посмотреть внимательнее.

По большей части в висевшем по стенам ничего примечательного не было, так, репродукции охотничьих сценок да портреты женщин с развевающимися волосами и в одеждах, которые, откровенно говоря, не могли носить ни в одну историческую эпоху. Тут были жутковатого вида африканские маски, несколько деревянных кукол и навесная горка, до отказа набитая стеклянными фигурками. Но куда подевался мистер Джиммерс? Или точнее, где выпивка?

Он побрел в соседнюю комнату – в том направлении, куда ушел Джиммерс. Тут было светлее – под потолком висела самая обычная электрическая лампа. Интересно, зачем в гостиной свечи? Может, мистер Джиммерс – любитель создавать таинственную атмосферу? И вдруг он вспомнил эту комнату: восточные ковры, стоящая впритык дубовая мебель, деревянная люстра.

На стене висели одна над другой три коллодиевых фотографии, антикварные, но в плохих рамках. Их он тоже внезапно вспомнил – из лекций по фотографии прерафаэлитов, на которые ходил на последнем курсе. Фотографии были сделаны Джоном Раскином… когда? В 1855-м? 1860-м? Как бы то ни было, они были очень старые, и если это те самые, то, если найти соответствующего коллекционера, они могут стоить целое состояние. Не веря своим глазам, он присмотрелся поближе. Теперь он знал то, чего не знал, увидев их в первый раз: перед ним три сделанные Раскином фотографии Тинтернского аббатства.

Десять лет назад он был без ума от «Братства прерафаэлитов» и даже продрался через «Семь светочей архитектуры» Раскина и его невразумительные лекции о прерафаэлитах. Его увлечение отчасти было вызвано тем, что сам Майкл Грэхем был правнуком фотографа-прерафаэлита Джеймса Грэхема. Но в его тяге было и нечто большее. Раскин был на удивление загадочной фигурой: гений-импотент, окруженный кликой ревнителей-творцов, которые были странно преданны ему и его пылкому, почти экстатическому желанию воплотить природу в искусстве.

Что ж, только логично, если эти фотографии оказались у Майкла Грэхема. Наверное, они достались ему в наследство. Подумать только, что они собирали здесь пыль все эти годы. Дом – истинная сокровищница для коллекционера.

Тут он внезапно осознал, что от двери на него внимательно смотрит мистер Джиммерс. В одной руке он держал стакан, в другой – винную бутылку. Говард предпочел бы увидеть пиво, но в данный момент это как будто не имело и половину такого значения, как письмо у него в кармане.

– Я все думаю про японский рисунок, – начал Говард, решив перейти прямо к делу. Мистер Джиммерс знает, зачем он приехал, так почему бы не сказать все начистоту?

– И я тоже, – отозвался мистер Джиммерс. – Что вам о нем известно?

– Ничего. Только то, что мистер Грэхем предложил его музею. – Вынув из кармана письмо, он протянул его мистеру Джиммерсу.

– И вы приехали за ним, так? Год спустя, что вас побудило? Корысть или что-то иное? Меня всегда интересовали всякие навязчивые идеи, а в вашем взгляде я вижу нечто интригующее.

Говард наградил его совсем не «интригующим» взглядом. Это еще что? Ни с того ни с сего его допрашивают. Да и в чем, собственно, его подозревают?

– Вся эта чушь про воров, – продолжал мистер Джиммерс, – история про воображаемую стекляшку, якобы исчезнувшую из вашего грузовика, это ведь может быть хитрой уловкой, правда? Попыткой отвести от себя подозрение, представить все так, будто и вы тоже жертва воров. – Он с проницательным видом кивнул, а потом снова кивнул – на сей раз на стену. – Его ведь украли, да?

– Что? Мой грузовик? – Говард в панике шагнул к двери, прежде чем сообразил, что мистер Джиммерс говорит не про грузовичок и не про пресс-папье. Он имел в виду рисунок. – Украли? Когда? Я неделю был в дороге… – Говард поймал себя на том, что будто бы все отрицает, приводит объяснения, алиби…

– Неделю? На машине из Лос-Анджелеса? А ведь можно за день доехать. Скажем, часов за одиннадцать. Что, если, мой таинственный незнакомец, вы уже несколько дней тут околачиваетесь? – Мистер Джиммерс театрально поднял брови. – Думается, как раз вы и можете пролить свет на историю с пропажей рисунка и, вероятно, даже на убийство бедного Грэхема.

– Убийство! – едва не вскрикнул Говард.

Секунд двадцать Джиммерс глядел на него во все глаза, давая дойти до него этой мысли. Потом вдруг вслух расхохотался так, что едва не согнулся пополам, и хлопнул себя по коленке. Очевидно, он просто дурачился, водил за нос недотепу-южанина. Он вдруг повеселел. Запустил руку в волосы, взлохматил их, а после сделал несколько шагов к Говарду, отдал ему стакан и тут же растянул губы в жабьей улыбке:

– Да не обижайтесь вы так! Сегодня никому ведь нельзя доверять, а? Дай им шанс, ограбят дочиста. «Хватайте зверя за хвост в его же логове» – вот какая у нас ходит поговорка. А если не сумеете там, хватайте где-нибудь еще. – Заговорщицки подмигнув, он оттянул подтяжку, потом отпустил так, что она щелкнула его по груди.

– Пойдемте наверх, – продолжал он, забирая с собой бутылку и стакан. – Хочу вам кое-что показать.

Говард спросил себя, получит ли когда-нибудь свое вино. И тем не менее испытал огромное облегчение. Значит, рисунок все-таки цел. Опасаясь воров, мистер Джиммерс спрятал его наверху. Сумасбродный шутник, к тому же лукавый. Нет смысла ни злиться на него, ни пытаться предугадать его поступки. Но что такое он говорил про старого Грэхема? Неужели он был убит? И если да, то почему? Кому понадобилось убивать девяностолетнего старика?

Он поднялся по винтовой лестнице, миновал площадку второго этажа, взобрался на третий, где в темноту выходило витражное окно. На витраже была изображена сложенная из лососей стена или, может быть, ложе пересохшей реки, полное дохлой рыбы. Под стеной лежал разбитый Шалтай-Болтай, а с лесистых холмов за ней неслись наперегонки два странных очертаний автомобиля, сконструированных из тоненьких ленточек медной фольги и украшенных кусочками граненого стекла.

«Так вот откуда взялся у меня во сне Шалтай-Болтай», – с некоторым облегчением подумал Говард. Ну, конечно! Много лет назад он видел витраж и с тех пор носил с собой Шалтай-Болтая, спрятавшегося в подсознании. Говард напомнил себе, что даже самым фантастическим аспектам снов всегда найдется здравое, повседневное объяснение. Такой логичный подход утешал его секунд, наверное, пятнадцать, а потом ему пришло в голову, что витраж, возможно, никакое не объяснение, а, напротив, еще одна загадка.

Впрочем, у него не было времени в этом разбираться, потому что мистер Джиммерс открыл дверь на чердак и протянул в темноту руку, чтобы зажечь свет. Он отступил на шаг, давая Говарду пройти в просторную комнату с открытыми стропилами, над которыми были видны обшивка крыши и изнанка кровельной дранки. В крыше были прорезаны два больших освинцованных окна, в стене было еще два – эти выходили на океан. В углу стоял семидюймовый телескоп на колесах, а по стенам вокруг были развешаны карты звездного неба. В середине комнаты помещались дубовый письменный стол и два удобных с виду, массивных старинных кресла с низенькими скамеечками для ног. Вдоль стен тянулись открытые стеллажи, на которых книги лежали вдоль и поперек, грозя в любую минут свалиться с полок. В комнате висел запах трубочного табака.

– Оставьте бутылку себе, – сказал мистер Джиммерс.

– Прошу прощения? – переспросил, поворачиваясь, Говард.

Мистер Джиммерс все еще стоял в коридоре. Бутылку и стакан он поставил на пол сразу за порогом комнаты, потом помахал, покрутив пальцами у уха, и захлопнул дверь. Не успел Говард сделать и шага, как в замке щелкнул ключ. В двери открылось крохотное оконце, и внутрь заглянул мистер Джиммерс. Говарду видны были только глаза и нос.

– Сандвич с ветчиной вас устроит? – осведомился он. Говард никак не отреагировал. Просто стоял взбешенный и озадаченный.

– Считайте это задержанием для проверки документов, – продолжал мистер Джиммерс. – Вообразите, что только-только пересекли границу в Восточную Европу, и власти вас задержали, чтобы изучить ваши бумаги. У него все в порядке, спрашивают себя они, или надо побить его резиновыми дубинками?

Мистер Джиммерс со смехом закрыл оконце, послышался звук спускающихся по лестнице шагов. Потом наступила тишина. Говард подождал, думая, что дверь вот-вот откроется. Ну, конечно, это еще одна шутка. Такое, как у мистера Джиммерса, чувство юмора отточить можно только среди сумасшедших.

Однако, когда десять минут спустя оконце открылось снова, мистер Джиммерс явно не намеревался выпускать Говарда. Он протолкнул в отверстие бутерброд с ветчиной, потом пакет чипсов и перезрелый банан. За ними последовал уголок лоскутного одеяла, и Говард не без благодарности втянул его в комнату, точно фокусник, вытаскивающий огромный платок из горлышка крохотного пузырька.

– Поосторожнее с обогревателем, – предупредил мистер Джиммерс. – Иначе пробки выбьет.

На том оконце закрылось, и он ушел.

Судя по всему, его, Говарда похищают. Нет, уже похитили. Но ему-то что теперь делать? Угрожать? Вопить? Бить в дверь жестяной кружкой? Но у него нет жестяной кружки. И вообще все происходящее – сплошь чудовищное безумие, и он почти уверился, что не видит картины в целом. Мистер Джиммерс замыслил какой-то хитрый трюк. Еще несколько минут и…

Он ждал, но мистер Джиммерс не возвращался. Ушел совсем. Говарда и правда похитили, заперли на чердаке старого каменного дома над богом забытым обрывом. На него вдруг напал страх. Накатил, точно океанская волна. И подойдя к двери, он принялся барабанить в нее кулаком.

– Эй! – закричал он. – Какого черта!

Собственный голос показался ему громким и каким-то чужим, и он тут же замолчал – шум ему не понравился. Он прислушался, но не разобрал ничего, кроме биения волн о рифы. Злясь на Джиммерса, он заметался по комнате, сжимая и разжимая кулаки от совершеннейшей иррациональной беспомощности и всем сердцем желая снова очутиться дома, сидеть у себя в гостиной, слушать проигрыватель. И с какой стати он сюда приехал? Что на него нашло?

Он снова попытался кричать, но это ни к чему не привело, и когда по прошествии получаса мистер Джиммерс так и не появился, Говард смирился со своей участью. Кричать, размахивать руками, чего-то требовать – слишком унизительно. Лучше всего разыгрывать гостя, полностью в себе уверенного, но уже начавшего немного уставать от проказ. Не станет же Джиммерс долго держать его в заключении. Какой в этом толк? Говард уже начал казаться себе Алисой, потерявшейся в Стране Чудес северного побережья.

Вскочив, он подергал обе двери в восточной стене. За одной оказался полупустой шкаф, другая вела в ванную с туалетом и раковиной. Он несколько раз повернул кран, включая и выключая воду. На краю раковины имелись мыло и стакан для питья, а под ней – обогреватель, который Говард выволок в комнату и включил в единственную розетку, какую смог найти. И плевать, что пробки вылетят, зато он не умрет от холода.

В общем и целом, чердак был оборудован неплохо. Тут можно было с комфортом провести не один приятный месяц, если, конечно, мистер Джиммерс станет проталкивать в отверстие еду. Говард поспешно подошел к окну, дернул раму вверх. Потянуло туманным воздухом с запахом мокрых камней и океана. Проскользнуть в окно труда не составит, вот только до камней было сто пятьдесят с лишним футов. Задняя стена дома как будто вырастала из отвесной скалы. Если придется туго, можно разорвать – зубами, что ли? – лоскутное одеяло на полосы и связать из них веревочную лестницу. Он исхитрится украсть ложку, заточит ее о каменную стену и тем самым получит оружие. Конечно, если кормить его будут только бутербродами, ложку ему никогда не заполучить…

Рассмеявшись и закрыв окно, он закутался в одеяло. Слишком все странно, рассказать кому – не поверят. Он пошаркал к двери. Хвала небу за мелкие радости жизни, подумал он, забирая от двери бутылку и разглядывая наклейку. Почти сразу его настроение снова упало. «Вино из дикой ежевики, – гордо значилось на ней. – Ферма солнечной ягоды». Ниже имелся рисунок в стиле Нормана Роквелла, на котором женщина в сшитом из цветных лоскутов платье собирала ягоды со стеблей, растущих из капота «студебекера», превращенного в своего рода садик. На заднем сиденье вились розы, а крыша заросла маргаритками. Крылья проросли лезвиями неостановимого аспарагуса, вылезающего из шин. Крышку багажника приподымало персиковое деревце, ветви которого гнулись под тяжестью плодов. Под рисунком была надпись: «Натурально и полезно для здоровья».

– Все чудесатее и чудесатее, – сказал Говард вслух. Потом собрался с духом и, поднеся бутылку к губам, попробовал вино. Скривившись, он снова поставил бутылку у двери, во рту остался кислый привкус сорняков и неспелых ягод. Очевидно, еще одна шуточка Джиммерса. Никакое это не вино; такой жидкостью только дно сковородок натирать.

Он пошел в ванную напиться воды из-под крана. Потом сел в старинное кресло, чтобы все обдумать. Даже тогда он почти еще верил, что дверь распахнется и Джиммерс его выпустит. Его планы рушились с ошеломляющей быстротой, уступая место странно тревожным совпадениям, недоразумениям и намекам из снов, и он чувствовал себя, как рыба, которая плыла себе по темной реке и только-только с удивлением заметила, как вокруг нее медленно стягивается сеть. Подыскивая объяснение поведению мистера Джиммерса, он вдруг вспомнил океанский «фольксваген» и каким маниакальным он ему показался. Вместе со всем прочим – витражом, наклейкой на винной бутылке, вездесущим «студебекером», кражей вещей из бардачка – «фолькс» как будто подтверждал, что северное побережье – это мир, сокрытый непогодой, изоляцией и туманом и существующий по собственным законам. Сама мысль об этом выбивала из колеи.

Лет десять назад на побережье было немало страшных культов: поговаривали про насаженные на столбики заграждений отрезанные головы, про исчезнувших бесследно автостопщиков, про кровавые ритуалы на заброшенных пляжах. Он нервозно подумал, что сталось с паствой этих культов, нашли ли они работу и трудятся теперь на лесопилках или остались где были, затаились в глубине леса.

И кто все-таки обчистил его бардачок? Как назвал их Джиммерс? Клейщики? Это еще кто такие, черт побери? И если уж на то пошло, кто такой мистер Джиммерс? Может статься, верховный жрец какой-нибудь замшелой религии. Нет, подумал Говард. Это маловероятно. Он, кажется, прочно тут осел – книги, телескоп и все прочее. Он тут уже давно живет, а старый Грэхем не стал бы мириться ни с какими сумасбродствами своих жильцов.

Говард не мог вспомнить, поднимался ли на чердак, когда останавливался в этом доме пятнадцать лет назад. Может, мистер Джиммерс уже тогда здесь жил, окопался наверху, выискивал свое неправдоподобное созвездие. Помимо них с Сильвией, тут были тогда и другие жильцы. Он ясно помнил травника, очень гордившегося своей профессией, и художника из Лос-Анджелеса, рисовавшего андеграундные комиксы – того самого Горноласку, за которого много позже Сильвия едва не вышла замуж.

Этот малый уже тогда, до того, как он сблизился с Сильвией, ему не нравился, так, во всяком случае, Говард себе говорил. Горноласка был дилетантом в худшем смысле слова, но вид у него был в высшей степени артистический. В те времена он носил одну черную перчатку и именовал себя другим, вымышленным именем. Как же, черт побери, оно было? Что-то идиотское. Ах да, Морк. Морк Фоморский. Комиксы Черной Руки. Приключения королей ночи. Он был норвежцем, высоким и светловолосым – арийцем до мозга костей.Кроме него и травника, была еще толпа прибрежных хиппи обычного разбора, которые временами работали у Грэхема, то появлялись, то вдруг снова исчезали среди холмов вдоль Первого шоссе. Постой-ка, разве не была у одного оклеенная чем-то машина? Говард порылся в памяти. Детали часовых механизмов. Вот именно: шестеренки, пружины и стекла. Всевозможные стенные и наручные часы в разборе. А капот украшали бронзовые солнечные часы.

Это навело его на мысли о Сильвии, в основном вспоминалось ее лицо. Говарда тогда мучила застенчивость, которую нередко принимали за неприветливость. Теперь он уже так не стеснялся, не мог себе этого позволить, если хочет, чтобы из его поездки на север вообще хоть что-нибудь вышло. Из ухаживаний за Сильвией уж точно ничего не вышло, хотя в ту ночь, когда он подарил ей лилию, оба они решили, что это к лучшему. С кузиной романы не заводят. Или все же заводят? Строго говоря, законом они не возбраняются.

Говард вдруг осознал, что за прошедшие годы решительно ничего не утряслось, ничего не прояснилось. Он отвлеченно задумался: такая же она хорошенькая, как была тогда, и так же ли поддается мимолетным увлечениям? Она умела находить интересное и ценное в чем и в ком угодно – была одной из тех, кто, по сути, душой так честен и добр, что считает честными и добрыми всех кругом. Говард ничуть не удивился бы, услышав, что она купила ценный земельный участок на флоридских болотах.

Сам Горноласка был своего рода флоридским болотом, думал Говард. Доверчивостью Сильвия пошла в отца. В молодости дядюшка Рой был довольно удачливым коммивояжером, так как всегда свято верил в то, что пытался продать, какие бы ни были у товара недостатки. Людям и вещам дозволялось иметь недостатки.

Может быть, именно поэтому Говарду всегда было легко с Сильвией. Она готова была дать ему ту же поблажку, какую давала всем остальным. А еще она всегда умела самые обыденные вещи превратить в чудесные. Сногсшибательно выглядела в одежде из секонд-хэнда. Он летел с одного побережья на другое, лишь бы съесть запеканку, приготовленную ее руками. Его всегда ждали кружевная скатерть на столе и срезанные цветы в вазе, и во всем этом не было ни тени надуманности, как не было ее в естественной, медово-ласковой манере, благодаря которой любая работа у Сильвии превращалась в подобие танца. Впрочем, он не единственный это замечал и потому тревожился. Больше всего ему хотелось, чтобы она оставалась его тайной, только вот Сильвия не соглашалась, чтобы ее прятали.

Говард вздохнул. Он дал волю мыслям и теперь чувствовал себя немного виноватым, что вытащил на свет былую ревность, и снова рассердился. Все это дело прошлое, ведь так? И не важно, с кем или с чем он столкнется. Он вдруг вскочил и подошел к стене: штукатурка в одном месте выцвела или была испачкана. Это было не просто пятно, здесь что-то замазали свежим раствором, и теперь это что-то сквозь него проступало.

Из любопытства Говард потер это место, и тонкий слой штукатурки осыпался. Под ним оказался выпуклый кусочек металла, выкрашенного красной краской. Говард помедлил, потом решил, что узникам не только позволено, но даже предписано ковырять стены своей тюрьмы. Следуя традиции, он поскреб вокруг металла перочинным ножом, и к собственному удивлению обнаружил, что это крыло игрушечной машинки. Под изгибом крыла притаились другие предметы, словно замурованный хлам замышлялся, как крохотный алтарь.

Бережно, точно археолог в раскопе, он смел штукатурку, и первым на свет вышел японский божок. Говард его узнал: Дай-коку, бог удачи, с инструментами, которыми выкапывает сокровища земли. Еще тут были стальная собачка из игры в «монополию», глиняный шарик и заткнутый пробкой пузырек из-под духов, выцветший до тускло-пурпурного от солнца, а внутри – букетик засушенных фиалок.

Он поспешно перебрал в памяти все, что знал о Майкле Грэхеме, – выходит, немного. Правда, замазанные в штукатурку причудливые миниатюры скорее всего не его рук дело, разве что Говард решительно в нем ошибся. На его взгляд, Грэхема никак нельзя было назвать несерьезным: работал от рассвета до заката, питался простой пищей, читал Библию, ложился спать. Однажды Говард видел, как он рыбачит с валунов в небольшой бухте, но это было, похоже, единственное хобби, какое он себе позволял. Ни за что на свете он не мог бы так дурачиться, наклеивая на стену игрушки.

И не будь они так близко к поверхности, они остались бы скрытыми навсегда или пока не обрушится дом. Им полагалось быть не украшением, им полагалось быть чем-то совершенно иным.

Говард погладил стену, проверяя, не замурованы ли в ней и другие. И действительно нащупал многообещающий выступ. Поднимая облачка пыли, Говард немедленно взялся его ковырять. Из-под развороченной штукатурки показались выкрашенные красным лаком подошвы туфель Шалтай-Болтая.

4

Трудно сказать, что привлекало Элоизу Лейми в лилиях: может, тяжелые, мясистые лепестки, или вылезающие из земли толстые, заостренные, которые почему-то вызывали в памяти особо бурные сцены из романа Д. X. Лоуренса, хотя она никогда бы в этом не призналась. Или то, как легко они поддавались мутации и изменению цвета. Их запах, когда таковой имелся, бывал обычно отталкивающим и сильным, словно в чашечках сгустились гниение, отходы жизнедеятельности и смерть. Ее палисадник был расчерчен на аккуратные дисциплинированные грядки и клумбы. Такие она не стала бы разбивать просто ради удовольствия. Впрочем, она почти ничего не делала просто ради удовольствия. С годами она научилась вести жизнь целеустремленную, лишенную пустых развлечений.

Через улицу напротив сидел, прибитый гвоздями к крыше, фанерный Шалтай-Болтай в человеческий рост. Тихим и безветренным утром он был недвижным и безжизненным – хвала небесам за нечаянную радость. После полудня ветер с моря его всколыхнет, и он примется беспрестанно ей махать – как и другие приводимые в движение ветром деревяшки на лужайке перед домом соседа. Движение ради движения – вот что это такое. У этих деревянных гадин не было иной цели, кроме как действовать ей на нервы. Они были крайне легкомысленными. Но рано или поздно она найдет способ разделаться и с ними, и с самим соседом.

Пока же она сосредоточилась на садике, который был – клумба за клумбой – геометрической копией огорода, разбитого где-то ее сводным братом Майклом Грэхемом, вот уж у кого сердце к земле лежит. Одному богу известно, где этот огородишко. Она ни разу не видела его воочию, как не видела его огорода у дома на утесах. Но главное – она понимала план обоих. Нутром чувствовала, как больной артритом чувствует суставами приближение дождя. Но с тех пор как она недавно вернулась из Сан-Франциско, она ощущала его как никогда прежде отчетливо.

Она посадила восемь грядок цветов, сплошь гибридные сорта клубней и луковичных. И это еще не все. На веранде стояло с полдюжины горшочков с красителями, исключительно из даров земли – корней и ягод, осенних листьев, железных опилок и крови. В стенки жестяного ведра с прозрачной океанской водой тыкались носами две каракатицы. Полчаса назад она вытащила их из приливной заводи. Осторожно вынув одну, она перехватила ее за голову над чистой стеклянной миской и начала сдавливать, сперва едва-едва, потом сильнее, когда тварь отказалась пускать чернила. В миску хлынул поток гадкой ярко-пурпурной жидкости. Дав ей стечь, она бросила тварь в чистую керамическую банку. Поймав вторую каракатицу, она выдоила и ее тоже и швырнула в банку к первой.

Потом очень осторожно откупорила бутыль с соляной кислотой и полила ею тут же зашипевших заизвивавшихся каракатиц. Через несколько секунд они замерли, мягкая податливая плоть разложилась в лужице кислоты. Миссис Лейми понятия не имела, что получится, если сварить каракатиц, но кислота уже приобретала любопытный зеленовато-коричневый оттенок. Из комков плоти тянулись пурпурные завитки, придавая цвету приятную глубину.

Неподалеку лежали две привезенные из Сан-Франциско лучевые кости. Когда она – совершенно правдиво – сказала Уайту, что собирается превратить их в кладоискательную лозу, преподобный пожал плечами. Разумеется, не понял ее слов, но слишком ее хорошо знал, чтобы усомниться. Сейчас кости были связаны со стороны локтя ремешками из звериной шкуры и плюща. Шкуру – наиболее интересные фрагменты – тоже раздобыл Уайт, хотя в силу необходимости полоски были слишком малы, чтобы ими что-то связывать. И все же она исхитрилась вплести в веревку и их, и еще многое другое. Результат выглядел не слишком привлекательно, а от чего бы мог идти более гадостный запах, ей даже на ум не шло, но когда через неделю «лоза» высохла, развеялась и ужасная вонь.

Взяв в каждую руку по концу кости и опустив связанный конец вниз, она похромала к расчищенному участку садика, всем своим существом сосредоточившись на земле, на грязи и перегное, дождевых червях и сочащейся воде. Закрыв глаза, она вообразила себе симфонию движения в почве: разворачиваются и ползут вниз корни, смещаются, оседают миллиарды песчинок; крошится камень; гниют листья и старые корни; раскрываются и пробиваются к земле семена; пробираются в темноте по узким ходам муравьи и кроты, землеройки и дождевые черви; вся поверхность суши шевелится, колышется, вздымается так же мерно и верно, как морская гладь.

Конец «лозы» выгнулся вниз, притянутый почвой, извернулся у нее руках, так что она едва-едва его удержала. «Капуста» – произнесла она вслух. Она словно видела ее своими глазами, будто один за другим сменялись на экране ее век слайды. Он посадил капусту. Она открыла глаза и пошатнулась, едва не потеряв равновесие, ослепленная солнечным светом. Усилием воли она опустошила сознание, снова сосредоточилась на собственном садике. Отметив нужное место воткнутой палкой, она опять пустила в ход «лозу» и проследила всю грядку – футов на двенадцать, – размышляя, что. бы тут посадить, какое зловредное растение может погубить его капусту.

Она полагалась на инстинкт. Скоро настанет день, когда она узнает, где притаился его огород, где спрятался он сам, и пойдет посмотреть на плоды своих трудов. Ей показалось забавным, что она ведет овощную войну, возможно, первую овощную войну в истории мироздания. И в этой войне она в конечном итоге победит. Он немощен и стар, он умирает, а с ним умирает его сила.

Принеся с веранды лопату, она, мурлыча себе под нос, начала рыть лунки в земле и на дно каждой клала по клубню. Бриз с океана разлохматил ей волосы, и она нахмурилась, помимо воли поглядев на чудище на крыше через улицу. Под действием ветра фанерная рука медленно распрямилась в издевательском приветствии, потом взметнулась вверх, чтобы повторить жест – и так раз за разом, вероятно, до вечера. Она замурлыкала громче, заглушая окружающий мир, останавливаясь у каждой лунки, чтобы полить клубни чернилами каракатицы, а потом засыпать землей.

Говард проснулся совсем разбитым. Чтобы заснуть в антикварном кресле, требуется немалая доля усталости, и у него ушло почти полночи, чтобы ее достичь. Но в утренние часы он провалился в сон, и теперь чувствовал себя встрепанным и помятым, шея у него затекла.

Внезапно он понял, что его разбудило – его окликали по имени. В замке забренчал ключ, дверь распахнулась, и на пороге возникли мистер Джиммерс и – слава тебе Господи! – Сильвия. Подтянувшись за подлокотники, чтобы сесть, Говард поспешно вытер лицо и провел руками по волосам. Он выпутался из пледа, встал и едва не выгнулся назад от боли в позвоночнике. «Сильвия», – попытался сказать он весело и ясно, но вышло у него только карканье. Он постарался прочистить горло. Глядя на Сильвию, мистер Джиммерс сиял, точно гордый отец, весь его вид, казалось, заверял Говарда, что хотя он долго ждал этого момента, ожидание явно того стоило.

Он не ошибся. Время Сильвию как будто не изменило. Кожа была такой же бледной, словно прозрачной, волосы – пышными и темными, словно застывший шедевр скульптора ветра. Губы накрашены красной помадой, пожалуй, слишком яркой, но данный момент был точно специально создан для яркого, пусть Говард совсем не того ожидал и совсем не такой ее помнил. И глаза у нее были больше, чем ему помнилось. Она показалась ему женщиной с картины Россетти, осовремененной макияжем двадцатого века и естественной, по виду не фабричного покроя одеждой. Впрочем, она выглядела бы красавицей даже в мешке из-под муки или в запашном халате.

– Ужасно выглядишь, – почти посмеиваясь над ним, сказала она.

– Да? – выдавил он. Почему-то ему польстило, что она так себя ведет, что готова шутить, хотя много лет они не виделись, даже не разговаривали по телефону. Он попытался придумать, как бы перестать «выглядеть ужасно», и не нашел.

– Просто ужасно. Это моя вина, что тебе пришлось провести всю ночь в кресле. Мистер Джиммерс только сегодня утром до меня дозвонился, меня допоздна не было дома. Он сказал, что запер у себя на чердаке мужчину, который скорее всего вор и убийца, но выдает себя за моего кузена. Честно говоря, мы тебя только в конце недели ждали.

– Мне не терпелось. Со временем начинаешь уставать от одиночества.

– А у тебя были его годы, да? Неудивительно, что ты так выглядишь. – Она улыбнулась, явно предположив, что чувство юмора у него не иссякло. Как будто виделась с ним всего на прошлой неделе. Как она все-все про него помнила? Это могло быть хорошо, а могло быть и плохо, – Говард еще не настолько проснулся, чтобы определить. А потом вспомнил: это еще одна причина, почему его никак не отпускали воспоминания о ней.

Уронив одеяло, он выдавил улыбку. Вид у него и вправду довольно нелепый. Все приключение на чердаке было чертовски смешным, если правильно на него посмотреть, глазами Сильвии, так сказать. Он сообразил, что пристально на нее уставился, и отвел взгляд, потом вдруг нагнулся подобрать с пола одеяло, которое аккуратно свернул.

– Мне страшно жаль, что так вышло, – извинился мистер Джиммерс. – Но у нас много чего дурного случилось: мистер Грэхем упал с обрыва и так далее. Все северное побережье… так сказать, взбаламучено, и, боюсь, ваше внезапное появление не могло не вызвать подозрений. Надеюсь, вы меня простите?

– Конечно, – сказал Говард. – Вовсе нет. Разумеется, прощу. – Простить старика вдруг оказалось совсем нетрудно. Он ведь дружит с Сильвией. Говард задумался, в чем именно заключается эта дружба и нельзя ли ею воспользоваться, чтобы выманить у Джиммерса рисунок. Впрочем, сейчас не время для своекорыстных мыслей. Он поговорит с мистером Джиммерсом в другой раз. А пока с него этого сумасброда хватит.

Тут мистер Джиммерс метнулся через всю комнату и, выдернув из розетки обогреватель, скептически осмотрел потертый шнур. Он распахнул одно из окон.I

– Душно тут, – сказал он и весь сморщился.

Потом увидел выбоину в стене, удивленно моргнул, начал было что-то говорить, но передумал. Он взял перочинный нож Говарда, который открытым все еще лежал на столе. – Пытались стену продолбить, а? – спросил он, указывая на развороченную штукатурку. Сильвия с некоторым удивлением тоже перевела туда взгляд.

– Наш друг любопытен, – сказал мистер Джиммерс Сильвии. – С тем, кто подозревает, будто в стене что-то спрятано, бдительность не повредит. – Сложив нож, он осторожно вернул его Говарду.

Сильвия теперь всмотрелась в штукатурку внимательнее.

– А в стене и впрямь кое-что спрятано, – сказала она мистеру Джиммерсу.

– Интересно, не он ли его туда положил, – протянул задумчиво мистер Джиммерс.

– Я… Конечно же, это был не я, – снова ошарашенно забормотал Говард. Похоже, мистер Джиммерс не уймется, так и будет выстреливать в него бессмыслицами.

Джиммерс пожал плечами, словно верит Говарду только из вежливости.

– Ну, я почти уверен, что, дай вам шанс, вы бы обязательно их туда вмуровали. Как по-твоему, Сильвия?

– Конечно, вмуровал бы. И я тоже. Но, думаю, сейчас мне нужно возвращаться в магазин. Кое-кому приходится еще и работать. Ты куда едешь? – спросила она Говарда.

– Ну… Думал, поехать к дядюшке Рою, – сказал он. – К вам домой. Ты ведь, наверное, еще там живешь.

Она кивнула. Он почувствовал себя неловко, будто набивается в гости, а ведь месяц назад послал письмо, где говорил, что приезжает – иными словами, сам себя пригласил.

– У нас не дворец, – сказала она.

– А зачем мне дворец? Я не любитель дворцов.

– И никогда не любил, – сказала она и по-сестрински поцеловала его в щеку. – Отец сейчас немного на мели. Платежеспособным его не назовешь. Но думаю, вы поладите.

Говард не мог припомнить времени, когда дядюшка Рой был бы не «на мели». Он с гордостью называл себя «бизнесменом, и в его устах это слово звучало много конкретнее, чем когда читаешь его значение в словаре. Но как бизнесмен он был феерически неудачлив. В молодости он неплохо зарабатывал как коммивояжер, потом несколько лет сводил концы с концами, держа зоомагазинчик. Но продал свое дело и по уши залез в долги, чтобы открыть музей привидений, который привел его к окончательному финансовому краху.

– Я хотел бы помочь, – сказал Говард. – Последние два года я только и делал, что деньги копил.

– Отец благотворительности не любит, – отрезала Сильвия. – На твоем месте я бы при нем об этом не заикалась.

– Я не об этом говорил. Только о том, что не хочу жить за его счет.

Мистеру Джиммерсу было как будто неловко слушать этот разговор, и он бочком стал пробираться к двери, словно чтобы подстегнуть их уходить. Пора Говарду выписываться с этого постоялого двора.

Сильвия снова солнечно ему улыбнулась и потеребила кристалл кварца на медной цепочке, которая висела у нее на шее.

– Долг зовет. – Она повернулась, собираясь уходить. – Сможешь сам найти дом?

– Конечно, – ответил Говард. – Нет проблем. У меня есть адрес. – Внезапно ему больше всего на свете захотелось отсюда выбраться – и с чердака, и из самого дома. Ему требовались простор и свобода, чтобы подумать, переосмыслить то, что ему известно о мире. Он сообразил, что одна пола рубашки вылезла у него из-за пояса брюк, поэтому поспешно затолкал ее назад и, извинившись, направился к двери ванной. Мистер Джиммерс вышел вслед за Сильвией, а когда несколько минут спустя Говард спустился, спросил его, не хочет ли он позавтракать.

– Хозяином я себя показал никудышным, – сказал он, вдруг поникнув. – Я – ученый, своего рода, изобретатель, и, боюсь, иногда упускаю из виду мелочи. Живу я без комфорта, понимаете, и заботиться, кроме себя самого, мне не о ком…

Это был совершенно новый мистер Джиммерс. Говарду такое и в голову не приходило. Наверное, ужасно одиноко жить вот так на заброшенных утесах. А теперь, когда Грэхем мертв – вполне возможно, убит, – мистер Джиммерс одинок и явно боится чужаков – и не без причины.

– Боюсь, у меня есть только консервы из тушеных овощей, – продолжал мистер Джиммерс, доставая из кухонного шкафчика банку. – Их можно есть с яичницей-болтушкой. И на тосте не так уж плохо. Жаль, что у нас нет тостов. Остаток хлеба пошел на вчерашние бутерброды. Но у меня есть соль. Сам я не завтракаю. От них у меня метаболизм к чертям летит, завтраки они такие. Чтобы промыть организм, я по утрам пью чашку «Постума» – ну, знаете, кофейный напиток без кофеина? И обязательно с горячей водой из-под крана.

– Спасибо. – Говард попытался вложить в свои слова как можно больше искренности. – Но мне надо добраться в Форт-Брэгг. Я тоже не любитель завтракать.

Джиммерс убрал назад консервы.

– Тогда, может, чашку «Постума»? Говард останавливающе поднял руку.

– У меня организм в порядке. Наверное, я просто побегу. А вот бутерброд вчера был первостатейный.

– Вы слишком добры, – сказал Джиммерс, провожая его через комнату с камином к входной двери, где Говард подобрал свои ботинки. Простояв на улице всю туманную ночь, они отсырели и стали липкими на ощупь. Не беда, обогреватель в грузовичке их высушит. – Тогда до свидания, – сказал мистер Джиммерс, начав закрывать дверь, как только Говард переступил порог. – Очень мило, что вы заглянули.

Небо было голубым и ясным, воздух холодным. Туман лежал над океаном серым одеялом, но был далеко. Днем потеплеет, и Говард почти развеселился, предвкушая завтрак в Форт-Брэгг. Он подошел к дверце трейлера, решив забросить внутрь куртку. На окне, строго посередине, был наклеен пеликан. Да уж, точно клейщики, совсем как сказал Джиммерс. Украли чертову переводилку, а потом налепили на первое попавшееся стекло. Ну и ладно, подумал Говард. Он и сам сюда бы ее наклеил. Они просто избавили его от трудов.

Минуту спустя он уже ехал на север, прокручивая в голове события последних суток. Мистер Джиммерс ничего толком ему не объяснил. Был ли рисунок украден? Или мистер Джиммерс куда-то его убрал для сохранности? Может, рисунок в его загадочном жестяном гараже? Говард очень наделялся, что нет. Через неделю на открытом воздухе, да еще в таком сыром климате его не повесишь и в мусоросжигателе. С тем же успехом можно бросить в океан. Скоро придется поехать к мистеру Джиммерсу снова. Надо будет уговорить дядюшку Роя ему помочь. Может, удастся придумать какую-то историю, мол, музей платит комиссионные, и тогда он сумеет подсунуть дядюшке Рою пару сотен долларов. Но только нужно провернуть все похитрее.

Ему на мгновение вспомнилось, что ночь он провел запертым на чердаке, как был напуган до полусмерти, как потом злился на Джиммерса. Ему все еще не хотелось смеяться. Чего тут смешного? Но и в полицию обращаться ни к чему. Слишком многое в происходящем он не понимает, слишком много таинственного скрывается в тумане. Может, он покончил с загадками, может, нет. Надо будет расспросить Сильвию, воззвать к ее врожденной честности. Сильвия была все же проще, понятнее мистера Джиммерса.

Сильвия. Как-то не с той ноты у них началось. Ему вдруг показалось, что он произвел на Сильвию не то впечатление, ну впрямь красноносый клоун в огромных ботинках. Он непроизвольно втянул живот и, сев прямее, глянул на себя в зеркальце. Хотя бы он небезнадежен. Лицо все еще довольно худощавое. Кое-кто, набрав вес, наедает щеки, но у него тут никогда проблем не было. У него был скоропалительный метаболизм, позволявший ему без сожалений есть что захочется, и он считал это признаком здоровья. Временами, когда особенно перебарщивал, он обзаводился «спасательным кругом», который, пока не отбивался от рук, было нетрудно спрятать. По крайней мере пляжи северного побережья не располагают к загоранию. Можно не расстегивать рубашку и втягивать живот.

А еще нужно снова начать бегать. И поменьше калорий – никаких больше пончиков или «Твинки». Итак: новый режим, подход в духе «Фермы солнечной ягоды», и в силу это решение вступит сразу после завтрака, который Говард съест в Форт-Брэгге и который будет состоять из высоченной стопки оладий. И порубить пару часов дрова у дядюшки Роя тоже не помешает. Он будет отрабатывать кров, вот именно: отрабатывать свой кров. Опустив окно, Говард глубоко вдохнул воздух, полный запаха соли и прелой осенней растительности. Говард даже удивился, как ему хорошо, и бог с ней, с пыткой на чердаке. Начинался новый, с иголочки, день.

Может, и к лучшему, если рисунок Хокусаи и вправду исчез. Это почти обрубит его связи с музеем. За последнюю неделю рисунок стал этакой морковкой на палке. Его исчезновение Говарда освободит, так ведь? Если удастся его заполучить, то из чувства долга придется везти назад на юг, потом в самом деле подбирать и монтировать японскую экспозицию, которую он так расхваливал. Пришлось потрудиться, чтобы склонить на эту идею миссис Глисон, а теперь он не знал, зачем это делал. Музей казался бесконечно далеким. Если он сегодня войдет в здание, залы покажутся ему совершенно чужими. Скоро он забудет, где хранятся вырезки из газет и как работает кофеварка. Что, если он приехал на север навсегда и только сейчас это осознал?

Он смахнул песчинку из угла глаза, показавшегося ему неестественно голубым – наверное, из-за неба, отражающегося в зеркальце заднего вида. Волосы тоже слушались, торчком не стояли, вероятно, слишком отросли, ну и черт с ними. Но побриться надо. Борода, когда он попытался отпустить ее несколько лет назад, напоминала мочалку, купленную по дешевке на блошином рынке. К тому же она начинала седеть – неизменный удар по тщеславию и напоминание о том, что годы летят, и моложе он не становится. Эта мысль несколько его отрезвила, и он внезапно замерз под залетавшим в открытое окно ветром с океана.

Он проехал первый поворот на Мендосино и, оглянувшись на указатель, увидел вдруг Сильвию – она стояла подле желтой «тойоты», припаркованной на автозаправке. Мгновение спустя он потерял ее из виду. Здесь же ее магазинчик, на Главной улице Мендосино! Он слышал, что она начала с малого и едва-едва сводит концы с концами, половина товара у нее взята на комиссию. Бездумно развернувшись на Копейной, он поехал назад к Главной.

На автозаправке теперь было пусто, что, пожалуй, и к лучшему. Правду сказать, ему не хотелось, чтобы она его увидела и подумала, будто он слоняется поблизости, следит за ней. Ему просто было интересно посмотреть на ее магазин, интересно узнать, какой стала ее жизнь за те годы, что он ее не видел. Он медленно ехал по Главной, удивляясь количеству машин. Мендосино словно бы превратился в развлекательный городок для покупателей. А вот и желтая «тойота», припаркованная у обочины. Он сбавил скорость, размышляя, который из магазинчиков ее. Слишком многие здесь могли величаться «бутиками».

Вдруг он увидел ее саму: Сильвия стояла на тротуаре перед кафе-мороженым. Она тоже его заметила: удивленно распахнула глаза и начала махать – и впрямь не ожидала и была счастлива его видеть. Говард усмехнулся, помахал в ответ, а потом глупо отвел взгляд, делая вид, что просто проезжает мимо. Ему хотелось остановиться, объяснить, что ему интересно посмотреть, чем она занимается, поблагодарить, что приехала спасти его из когтей мистера Джиммерса. Но он не мог. Рядом с ней, качая головой и жестикулируя, стоял высокий светловолосый подтянутый мужчина в деловом костюме. Он больше не носил одной черной перчатки, но Говард знал, кто это.

– Черт, – сказал Говард вслух, злясь, что решительно не способен с собой справиться. Надумав кружным путем вернуться на шоссе, он свернул вправо на Альбион и едва не врезался во встречную машину. Водитель нажал на клаксон, крикнул что-то неразборчивое в окно. Говарда начала бить дрожь, и он съехал на обочину, где, не веря своим глазам, уставился на крышу дома напротив. Прибитый к кровле, на него смотрел оттуда потрясающий гигантский деревянный человек-яйцо с теперь уже знакомым лицом. Мгновение спустя человечек ему помахал. Говард медленно поехал прочь, поглядев еще раз в зеркальце заднего вида, просто чтобы убедиться, что Шалтай-Болтай ему не привиделся.

Руки дрожали на руле и вовсе не потому, что он чудом избежал аварии. Он никогда раньше не чувствовал себя настолько выбитым из колеи, настолько оторванным от всего привычного. Он точно на другую планету попал. Еще вчера он, насвистывая песенку, скармливал остатки наживки пеликану, а потом невинно в неведении следовал за птицей на север. У него были надежные дорожные карты «Американской ассоциацией автомобилистов». В кармане – как верительная грамота – лежало сложенное письмо Майкла Грэхема. Фары на грузовичке были новые, и аккумулятор тоже. Он может это доказать: у него есть квитанция из автомастерской.

Так что же, черт побери, стряслось? Он, наверное, по ошибке свернул в Безумновиль, потому что следил за пеликаном, а не за картой. Выходит, его тревоги и заботы все же не канули в никуда, а просто обрели новые лица, и после нескольких счастливо праздных дней распознать их на фоне пляшущих теней северного побережья было куда как труднее. Он смотрел, как проносятся мимо по шоссе машины, и думал, что достаточно одного движения запястья, и он включит мигалку не правого, а левого поворота и просто поедет домой.

Открыв опустевший бардачок, он достал коврижку «Солнечной ягоды», развернул ее и откусил угол – и оказался совсем не готов к вкусу растертых сорняков с грязью. Ни вкусом, ни запахом коврижка еду не напоминала. Даже пеликан не стал бы есть такую гадость! Снова завернув коврижку в пластиковую обертку, он уронил ее на пол. Это… это… больше оскорблений он не потерпит. Он почти уже решил вернуться в город и швырнуть коврижкой в Горноласку, сразу вызвав его на поединок.

Вдруг ему совершенно ясно представилось то, что произошло в Мендосино. Неделю назад Майкл Грэхем услышал, как заработал – еще в округе Ориндж – мотор Говарда. «Пора, – сказал он Джиммерсу. – Выводите Шалтай-Болтаев». Опираясь на палку, он проковылял до двери, оттуда добрался до гаража, забрался в старый «студебекер», снял его с ручника и скатился с обрыва прямо в океан. Джиммерс, как верный вассал, дождался Говарда, поглядывая в окно и хихикая от мысли, что подаст знак клейщикам, а потом запрет Говарда на чердаке, станет пичкать его перезрелыми бананами и вином, сброженным из мульчи теми самыми чокнутыми хиппи, которые его обокрали, и под конец подстроит его спасение Сильвией в точности в тот момент, когда Говард, задремавший в дряхлом кресле, захрапит и пустит слюни. Но и это еще не все! Невзирая ни на что, Говард уехал вполне счастливым, и что сделал тогда Джиммерс? Позвонил Горноласке – в машину, наверное. «Он едет, – сказал Джиммерс. – Причешись, бога ради, и отправляйся на тротуар».

Тут творится что-то серьезное. Это-то Говард понимал, хотя пока не мог сообразить, что именно. Он смотрел, как подобно грузным призракам-обжорам выползают из труб целлулоидного комбината «Джорджия-пасифик» на окраине Форт-Брэгга клубы дыма, и тут понял, что голоден. Может, в этом причина, сказал он себе. Надо испробовать патентованное лечение оладьями.

И тут, взмахивая широкими судьбоносными крыльями, перпендикулярно шоссе пролетел пеликан, и Говард сразу же свернул на Пригаванную улицу, чтобы следовать за ним, а вслух признался:

– Я прирожденный простофиля!

Говард свернул на стоянку при ресторанчике под названием «Чаша и Англия», припарковался рядом со старым грузовиком с решетчатым кузовом и, уже выйдя, вздрогнул от удивления: в грузовике, устало откинувшись на блоки прессованной окалины, красовался восковой манекен, голова у него сидела над туловищем на штыре. «Ага, и я тоже», – как будто сказало ему лицо манекена, печально глядевшее на Говарда сквозь решетку. Волосы у манекена слиплись от поддельной крови, один глаз болтался на длинной восковой сопле. Говард постоял, глядя на него отрыв рот, и с удивлением понял, что вовсе не удивлен. «Ну конечно, – сказал он самому себе. – Как раз такого и ожидаешь, проведя день на побережье». Он запер грузовичок и пошел завтракать.

5

Дом дядюшки Роя стоял в конце Барнетт-роуд, притулившись к самому пихтовому лесу, который, казалось, взбираясь на холмы, тянулся вечно. Викторианского вида ветхая постройка нуждалась в покраске. Пряничные завитушки потрескались, местами развалились и висели теперь на ржавых гвоздях. Кто-то начал подлатывать дом, ошкурил и местами восстановил деревянную резьбу, но делал это наспех и, судя по всему, давно; шаткие леса у западной стены, где кто-то когда-то зачищал свесы крыши, поблекли от дождя и ветра. Двор был заросшим и бурым от сорняков, среди которых валялись пожелтевшие газеты – с них даже не сняли почтовую резинку.

Говард заглушил мотор, но остался сидеть в кабине. Он еще был сыт оладьями с беконом и успел за утро постирать и высушить охапку одежды. Все мелкие дела переделаны. Он прибыл в конечную точку своего пути, готов постучать в дверь дядюшки Роя и представиться: блудный племянник с юга. Наконец он испытал облегчение. Он снова с семьей, и каким бы запущенным ни выглядел дом, было что-то утешительное в самой мысли о том, что перед ним убежище от напастей, обрушивавшихся на него со вчерашнего вечера.

Он еще порассматривал дом, и первое впечатление понемногу изменилось. Вид у дома не просто запущенный, решил Говард, скорее уж он населен призраками. Открой кто-нибудь музей духов в таком вот месте, его никто бы не поднял на смех. В открытом окне наверху колыхалась рваная кружевная занавеска, а на веранде медленно-медленно качались взад-вперед качели. Где-то – в задней части дома, наверное, – хлопнула на ветру дверь. В остальном здесь было тихо, и кругом ни души.

Выбравшись из грузовичка и оставив пока чемодан, Говард, пройдя по дорожке, поднялся на деревянную веранду. Краска с досок перед входной дверью давно уже стерлась. Он громко постучал. Нет, наверное, смысла стесняться. Дверь медленно скрипнула и отворилась сама собой, за ней никого не было. Перед ним открылась темная комната с тяжелой, прикорнувшей в тени мебелью. В конце коридора тускло блестели балясины винтовой лестницы. На верхушке нижнего столбика – медная лампа: собачья голова со стеклянными светящимися глазами.

Говард подождал, недоумевая, кто же открыл ему дверь. Никто не появился. Он снова постучал по косяку. Может, дверь была не заперта, и сама открылась от стука? Нет, едва ли – слишком уж она тяжелая. Рядом поскрипывали на ветру качели.

– Эй! – позвал он снова, но вполголоса.

Было что-то застывшее и таинственно примолкшее в доме, словно никто тут не жил. В таком месте кричать не положено.

Откуда-то сверху донеслись первые ноты органной музыки, за ними последовал внезапный вой баньши, отдаленный и мучительный, будто его издало существо, запертое в стенном шкафу. На лестнице возникло тусклое просвечивающее пятно, и на мгновение кто-то будто бы показался на ступеньках. Женщина. Облаченная в кружевное платье или саван незнакомка стояла, протянув с мольбой руки и выкатив в страшной муке глаза.

Говарда ветром вынесло на веранду. Сердце у него пыхтело точно старый мотор. Дверь дома с грохотом хлопнула, и откуда-то сверху эхом докатился смех – низкий, с хрипотцой, сценический хохоток, какой обычно слышишь от очень ехидных привидений. Загремели цепи, и смех перешел в мучительный стон. Затем раздался усиленный динамиком звук царапающей по пластинке иглы, потом невнятное ругательство.

– Черт! – сказал голос.

Тут в прорехе занавески возникла голова. Круглое, как дыня, лицо дядюшки Роя. Как же он растолстел по сравнению с тем, каким его помнил Говард!

– Племянник! – крикнул он и тут же ударился макушкой об оконную раму. – Черт! – повторил он. – Не торчи во дворе! Заходи!

Он исчез в окне, и Говард снова поднялся по ступенькам веранды, счастливый и озадаченный. По всей видимости, дядюшка Рой его ждал. Наконец-то дома, сказал он самому себе и едва не рассмеялся вслух. Дверь снова открылась, но на сей раз за ней стоял, потирая макушку, его дядя. Он энергично затряс Говарду руку, потом потащил его в дом и включил свет, от чего все кругом показалось намного веселее.

– Ну и как тебе? – спросил дядюшка Рой.

– Впечатляет, – ответил Говард. – Женщина на лестнице свое сделала. Меня аж во двор выбросило.

– Марля. Растягиваешь ее в несколько слоев на лестнице, потом проецируешь на нее кино. Изображение не слишком четкое, но слишком четкого и не нужно, правда?

– Какое же привидение бывает четким? В самый раз получилось.

– Главное тут эффект. Или есть эффект, или ничего не получится. Я это уразумел, когда учился бизнесу. У меня есть еще резиновые летучие мыши на шкивах и скелет из медучилища в Сономе. А еще… Только посмотри на это! – Говард последовал за ним на кухню. Став на скамеечку, дядюшка Рой открыл высокий буфет и с верхней полки вытащил банку. – Глазные яблоки, – объяснил он. – Самые настоящие заспиртованные глазные яблоки.

– Правда? – Говард поглядел на жутковатые кругляши. Это действительно были глазные яблоки – разного размера и явно принадлежавшие когда-то разным существам. – А к чему вы их приспособите?

– К игре в шары для привидений. У меня есть парочка восковых фигур, сидящих на четвереньках. Издали ни дать ни взять трупы: отросшие спутанные волосы, кожа как у жертв пожара, одеты в лохмотья…

– Да? Кажется, я одного такого встретил сегодня утром. Дядя кивнул: по всей видимости, ему эта мысль ни в коей мере безумной не казалась.

– Загвоздка в том, чтобы заставить их бросать глазные яблоки в очерченный кровью круг. Опять же очень милый эффект. И отвратительный к тому же. Говорю тебе, посетители просто с катушек съедут и вернутся заплатить еще и еще раз. Нет ничего, за что бы они не заплатили, если сумеешь вытащить пресловутого зайца из подходящей шляпы.

Убрав банку в шкаф, он закрыл дверцу.

Говард изменил свое мнение о музее привидений как о «центре изучения паранормальных явлений». Ему дали понять, что привидениями его дядя занимается серьезно, что с музеем у него не вышло потому, что он отказался забить его восковым фигурами и спроецированными мертвыми женщинами. Он поставил на «студебекер», потому что это была истинная правда. И вот вам пожалуйста: дядюшка Рой мухлюет с марлей, а в буфете держит банку глазных яблок.

– Мальчик мой, – сказал, внезапно повернувшись к нему дядюшка Рой, и снова схватил его за руку. Говард показался самому себе блудным сыном, виновным в том, что странствовал так долго. – Как твоя бедная мама?

– Правду сказать, совсем неплохо. Чувствует себя просто прекрасно. Думаю, она счастлива.

Дядюшка Рой покачал головой, будто Говард сказал, что она живет на улице – в картонном ящике, быть может, – а немногие пожитки носит с собой в мешке.

– Уверен, после смерти твоего отца она так и не оправилась. Никто из нас не оправился. Он ведь мне братом был, в конце концов. У него были свои недостатки, но… – Он внезапно глянул на Говарда, словно читая по его лицу. – Тебе в некотором смысле повезло, ты ведь был так мал. Нет, я не говорю, что расти без отца легко, но иногда ребенку постарше, тому, кто уже знал отца, приходится тяжелее. Я по мере сил пытался тебе его заменить, во всяком случае – пока мы не переехали сюда. Но ведь никогда не удается сделать достаточно, правда?

Говард кивнул, удивленный такими словами. Дядюшка Рой явно говорил искренне, и Говарда это тронуло. Он такого не ожидал.

– Знаю, – сказал он. И это была правда. Именно дядюшка Рой водил его на футбол и возил на пляж, рассказывал анекдоты и подмигивал тайком в серьезных ситуациях. А теперь Говард угадал, что в душе дядя сомневается. Он явно беспокоился, может быть, уже много лет беспокоился, что мог бы сделать для Говарда больше. Говард импульсивно приобнял дядю за плечи, и после неловкой паузы дядюшка Рой обнял его в ответ, а потом, вытирая глаза, тяжело вздохнул.

– Как время бежит, – сказал и..

– Истинная правда. – Говард сел в кресло. – Но вы не слишком изменились.

– Я теперь толстый, – сказал дядюшка Рой. – А был когда-то подтянутым. Было время, я мог трудиться весь день напролет, а наутро встать и начать заново. Помнишь те дни?

Говард кивнул.

– Так вот. Твоя мать, как она? Письма от нее приходят иногда грустные… Если читать между строк, сам понимаешь, о чем я.

– Да нет, пожалуй, – ответил Говард. – У нее все в порядке. Работает в своей библиотеке, собирает фонд для новой передвижной выставки.

Дядюшка Рой положил ему руку на локоть, – утешая, быть может. Разговор не клеился.

– Простите, что вот так на вас свалился, – сказал после минутного молчания Говард, меняя тему. – Я не хотел никого огорошить, но…

– Да вовсе нет. Мы получили твое письмо. Никакого сюрприза. Сильвия позвонила сегодня утром, сказала, что нашла тебя на чердаке у Джиммерса привязанным к креслу. Этот чертов Джиммерс… Зато у меня было достаточно времени смонтировать женщину на лестнице. Ты надолго приехал?

Говард пожал плечами.

– Планы у меня пока не определились. Мне не хочется вас затруднять…

От самой этой мысли дядюшка Рой отмахнулся.

– Вы этого мистера Джиммерса знаете? – спросил Говард, которому не терпелось о нем поговорить. – Боюсь, что я его не раскусил. Сильвия сказала, я был привязан к креслу?

– Джиммерс чудак. Мозги совсем набекрень, если понимаешь, о чем я. Вечно колесо изобретает. Он тебе рассказал про свой жестяной гараж?

– Немного, – неуверенно сказал Говард.

– Как тебе понравилась открывающаяся сама собой дверь? – Дядюшка Рой опять расплылся в улыбке.

Говард попытался сообразить, о чем речь, стараясь вспомнить в доме на утесах дверь, которая открывалась бы сама собой. Может, дядя говорит о двери гаража?

– Извините… – начал он, а потом сообразил, что тот говорит о двери своего дома, открывшейся всего пять минут назад. – Сдаюсь. Как вы это проделали?

Открыв холодильник, дядюшка Рой нагнулся, чтобы что-то оттуда достать – банку с замаринованными отрезанными пальцами, к примеру.

– Механика. И не будем больше про это. Тебя что, ничему в колледже не научили?

– Истории в основном. Немного литературе.

– Ни от той, ни от другой проку никакого. На хлеб ими не заработаешь. Ничего ведь не знаешь о магнетизме, а? «Страна, которая контролирует магнетизм, контролирует весь мир». Кто это сказал?

Говард снова покачал головой.

– Не знаю.

– Дайет Смит. Я думал, ты читал литературу. Сандвич?

– Нет, пожалуй. Но все равно спасибо. Я только что позавтракал.

– Надеюсь, не в закусочной Джерси?

– Нет, в гавани. В какой-то «Чаше».

– А, значит, в «Чаше и Англии». Владелец – мой друг. Недурно для завтрака. Но бросай эти закусочные. Там жарят на прошлогодней смазке. Мне там однажды дали тухлое яйцо вкрутую, я от него едва не помер. И место тоже неудачное. Не пройдет и года, как они разорятся, в точности как последние девять болванов, кто открывал там дело. Это же любому видно. Правильный выбор места превыше всего. – Дядюшка Рой плюхнул майонезу на два куска белого хлеба, наложил сверху шесть или восемь слоев нарезанной колбасы из упаковки. – Остренького? – спросил он, отворачивая крышку с банки соленого укропа.

Но в памяти Говарда почему-то были еще слишком свежи глазные яблоки.

– Нет, спасибо. Значит, вы все же выбираетесь в город?

– Для ленча еще слишком рано, хотя я живу без каких-то там распорядков, если ты понимаешь, о чем я. Но до четырех никакого спиртного. Нельзя, чтобы слабости тебя измотали. Их нужно держать в узде, под контролем. «Любое излишество несет в себе зародыш собственного разрушения». Зигмунд Фрейд это сказал – в минуту трезвости. Остальное, что он говорил, сплошь винные пары. Ты по психологии что-нибудь читал?

– Боюсь, немного.

– Вот и молодец. – Дядюшка вернулся в гостиную и с глубоким вздохом рухнул в кресло, словно с рассвета трудился и только сейчас решил передохнуть. Поношенный твидовый пиджак, бывший ему, возможно, когда-то впору, теперь сидел в обтяжку: пиджак сбился под мышками, а пуговицы – так просто оказались на противоположных полушариях живота. Еще на нем были хлопчатые брюки и потертые грошовые туфли, в которых под кожаные шнурки были заткнуты монетки по пени. Над бутербродом он трудился молча.

– Эй! – воскликнул, вспомнив вдруг, Говард. – Я наткнулся еще на одного вашего друга. В Альбионе. Подождите секундочку. – Он выскочил за дверь и поспешил к грузовичку. Разговор дядюшки Роя о трезвости напомнил ему про пиво, которое он охладил в прачечной самообслуживания. Достав из переносного холодильника упаковку, он закрыл дверь трейлера и вернулся в дом. – Подарок от Кола из бакалейной лавки в Альбионе. Он просил передать, чтобы вы как-нибудь к нему заглянули.

– Ах он старый конокрад, – покачиваясь от смеха, прокаркал дядюшка Рой. – Рассказывал преглупейшие шутки. – И подумав минуту, добавил: – Что получится, если скрестить обезьяну с норкой?

Говард покачал головой.

– Отличная шуба, только рукава слишком длинные. – Дядюшка Рой дважды хохотнул, с силой ударяя себя по коленям. Потом вдруг замолк, едва не подавившись бутербродом. – Пива? – предложил он, выхватывая из упаковки банку «Курс». Дернув за кольцо, он ее открыл и сделал предолгий глоток.

– Нет, спасибо, – отказался Говард. – У меня еще оладьи с кофе в горле стоят.

– Как я и говорил, обычно я до четырех не пью. Но ведь и дареному коню в зубы не смотрят. Неудачи приносит.

Говард согласился, что приносит. Дядя прикончил первую банку, согнул ее пополам, растоптал в лепешку на ковре и открыл вторую.

– Да, немало времени прошло, – сказал он наконец, приглаживая волосы, хотя они и так уже лежали прямо и ровно, зачесанные на макушку, где начинали редеть. Полнота придала ему веселый и добродушный вид человека не от мира сего, который прекрасно ему подходил.

Говард кивнул.

– Почти пятнадцать лет.

– Так много? Нет! Правда? Я всегда недоумевал насчет вас с Сильвией. Может, тогда что-то случилось? Может, поэтому ты и держался подальше?

– Нет, ничего особенного. – Он невольно покраснел. В конце концов, он же разговаривает с отцом Сильвии и собственным дядей в придачу. Не важно, что он думает о Сильвии, правда всегда выходит наружу. – Сами знаете, как это, – сказал он. – Четыре-пять тысяч миль все равно что миллион. Пишешь-пишешь, потом перестаешь. Честно говоря, оправданий нет, да и причины тоже. – Он неловко махнул рукой.

Дядюшка Рой и тетя Эдита поселились в Лос-Анджелесе после смерти отца Говарда. Говард и Сильвия тогда едва начали ходить и следующие восемнадцать лет жили на одной улице. Потом тетя с дядей переехали на север в Форт-Брэгг, где жизнь была дешевле и где, как любил говорить дядя, человек может «выдолбить себе нишу». Дядюшка Рой так и поступил, хотя, надо признать, ниша вышла довольно странной формы.

– Ну а вы как? – спросил Говард. – Как тетя Эдита?

– В добром здравии. – Дядюшка Рой ткнул большим пальцев в сторону двери. – Она сейчас в городе. Провиант закупает. Чертова корка, – сказал он, махнув над тарелкой недоеденным сандвичем. Он оторвал обе корки, спас прилипший к майонезу кусочек колбасы, потом подошел к входной двери, открыл ее и швырнул остатки на газон. – Белкам, – пояснил он. – Они корки любят.

Почти сразу же дверь снова открылась, и на пороге возникла тетя Эдита, неуверенно глядя поверх картонной коробки с продуктами.

– Это ты сейчас выбросил что-то на газон? – спросила она. Дядюшка Рой подмигнул Говарду.

– Наш мальчик, – сказал он, заталкивая смятую пивную банку под подушку кресла, кивая на банку, наполовину выпитую, потом снова подмигнул Говарду. Говард все понял и забрал ее как раз тогда, когда тетя Эдита повернулась закрыть дверь. Дядюшка Рой тайком подтолкнул упаковку ногой, так что она оказалась возле кресла Говарда, одновременно забирая картонку из рук жены, чтобы она могла обнять племянника.

– Только посмотрите на него! – воскликнула она, отступая на шаг.

Говард поставил пиво.

– Надо же, какой ты вымахал! Сколько в тебе росту?

– Шесть футов три, – сказал Говард.

– А я тебя помню вот таким. – Она подняла руку к поясу, потом покачала головой. – Но мяса ты не наел. Всегда был худышкой.

– Поели бы вы моей стряпни, тоже бы похудели, – улыбнулся Говард.

Дядюшка Рой удалился на кухню, где поставил картонку с продуктами на пластиковый стол. Потом прилежно взялся раскладывать по местам покупки.

– Остальное в машине, – сказала тетя Эдита и еще раз крепко обняла Говарда. – Пусть у нас Говард поготовит, Рой. Может, он сумеет нас кормить так, что мы оба похудеем.

– Давайте я принесу, что осталось в машине, – сказал Говард, желая помочь. Он снова вышел в садик, прошел мимо валяющихся в сорняках корок и увидел на подъездной дорожке семейный пикап. На заднем сиденье лежали еще две коробки, и он неловко поставил одну на другую.

Вдоль бока картонки, мимо батона скользнуло вниз несколько книжиц с талонами на льготную покупку товаров. Так вот до чего дошло, печально подумал он. И преисполнился решимости что-то сделать, добиться, чтобы дядюшка Рой помог ему вырвать у мистера Джиммерса рисунок. Прямо сегодня об этом и заговорит. Подхватив коробки и прижав их к боку одной рукой, он захлопнул дверцу и вернулся в дом. Тетя Эдита как раз поспешно выходила через заднюю дверь с сандвичем на тарелке. Говард был уверен, что дверь она закрыла слишком быстро, словно что-то скрывая.

Дядюшка Рой убрал в холодильник колбасу и нарезку, вытер стол посудным полотенцем, которое повесил на крючок у буфета.

– Мне нравится помогать на кухне, – сказал он. – Есть мужчины, которые работы по дому терпеть не могут, а по мне ничего. Любая работа хороша, вот какая у нас тут поговорка. Когда у меня дела наладятся, наймем прислугу. – Он начал разбирать остальные покупки, вытащил было хлеб, потом снова уронил его в картонку. – А это еще что? – спросил он вдруг, выглядывая в окно.

Говард тоже выглянул, решив, что, возможно, с тетей Эдитой что-то случилось. Но ее там не было – наверное, скрылась из виду, обойдя дом. За окном вообще ничего не было, кроме пихтового леса, заросшего понизу ежевикой, лимонником и ядовитым сумахом. Острые листья ирисов кучками жались к стволам деревьев вдоль уводящей в чащу тропки. На мгновение Говарду даже показалось, что он видит, как вдалеке среди деревьев мелькает красная кофта тети. Но ему могло и померещиться.

Когда он повернулся снова, дядюшка Рой убирал хлеб. Книжица с талонами из картонки исчезла. Зато один высовывался из кармана дядиного пиджака, куда его поспешно запихнули. Говард отвел взгляд, включая воду в раковине, словно собирался помыть руки, и краем глаза увидел, как дядюшка Рой заталкивает талон в карман поглубже, а остальные торопливо убирает в ящик буфета, который потом так же поспешно закрыл.

– Просто вытри руки посудным полотенцем, – сказал он. Кивнув, Говард потянул с крючка полотенце. Они еще немного поболтали: Говард рассказывал о своем путешествии на север, старательно обходя события последних суток. Какой смысл изображать из себя сбрендившего параноика? Дядюшка Рой слушал, кивая. Он взял тряпку и начал протирать буфет, подтирать с полу капли. Потом вдруг стрельнул глазами на окно гостиной, словно увидел там нечто страшное или удивительное. Говард невольно проследил его взгляд, хотя и заподозрил, что его опять дурачат. Дядюшка Рой направился в гостиную, жестом предложив Говарду пройти с ним до двери. Однако, когда он ее открыл, за ней никого не было. Даже не постучал никто, Говард был в этом уверен.

– Ветер, наверное, – сказал дядюшка Рой, и тут же, будто доказывая его правоту, где-то хлопнула дверь – та самая, которую Говард услышал, только-только приехав. – Это в сарае.

Дядюшка Рой вышел на веранду и, спустившись по ступенькам, обогнул заброшенные леса и удалился за дом. Говард пошел следом. К задней стене гаража притулился сарайчик с фанерной дверью, качавшейся на ветру, который дул с океана. Дверь повисела на месте, словно бы в нерешительности, и с грохотом захлопнулась.

– Чертова задвижка, – сказал дядюшка Рой, задвигая засов и заткнув в петли для верности щепку. – Это мой нынешний проект. – Он махнул на гигантскую кучу старых, серых от времени досок, утыканных гвоздями, будто сорванных со стен обветшалых домов. – Обшивочные доски со старых амбаров. На этом можно состояние сделать, если сметки хватит. У нас тут практическая сметка первостепенна, понимаешь? Совсем как на Диком Западе.

– И что вы с ними делаете? – спросил Говард.

– Очищаю. Продаю. Яппи скупают их за две цены против обычных, лишь бы их новые дома смотрелись старыми. Сплошь подделка, разумеется. Обманывают самих себя и себе подобных. Тем не менее дерево хорошее. Тут исследование проводили, пришли к выводу, что столетние доски из мамонтового дерева, снятые с крыши дома, потеряли не более двух процентов предела прочности.

– Вот как? – Нагнувшись, Говард потянул за конец доски. Из-под нее выскочил жутковатый с виду паук, который поспешно исчез в сорняках, когда доска упала на место. – Все же лучше, чем сгребать их бульдозером, а?

– Вот-вот, – откликнулся дядюшка Рой. – Все дело в консервации. Переработке. Выдернуть гвозди, подровнять края, сложить штабелями и ждать, когда приедут грузовики. Я только-только с этим начал. Правда, у меня спина пошаливает, поэтому главное не переусердствовать.

Говард поглядел на вьющийся меж сваленных досок бурый свинорой. Несколько месяцев, а то и лет к доскам явно никто не притрагивался.

– Может, я вам с этим помогу? Вытащить гвозди и подровнять концы труда не составит. Мне бы хотелось это сделать.

Дядюшка Рой помедлил, обдумывая предложение, будто сказал слишком многое и зашел чересчур далеко.

– Купим еще упаковку пива и обмозгуем планы, – сказал он, подмигнув. – Сегодня. После четырех.

Зазвонил телефон.

– Рой! – закричали из кухни.

– Это Эдита. Пошли.

Он поспешил мимо гаража, на заднее крыльцо, оттуда на верандочку. Здесь стояли старая стиральная машина и сушилка выпуска эдак двадцатилетней давности и висели сворачивающиеся на шпунтах бельевые веревки, на которых сейчас сушилось нижнее белье. Дверь отсюда вела на кухню, где тетя Эдита как раз опускала на рычаг телефонную трубку.

– В чем дело? – спросил дядюшка Рой. – Кто это был?

– Сил.

– Тогда чего ты кричала? Она хотела со мной поговорить?

– Нет. Но могла. Я хотела, чтобы ты был под рукой.

– Чего ей было нужно? У нее все в порядке?

– Господи, да все с ней в порядке. Что, скажи на милость, могло с ней случиться?

– Тогда зачем, скажи на милость, она звонила? Мы обсуждали проблему амбарных досок. Говарду пришло в голову попытаться продать их на юг. Там, где на такое есть спрос. Мы как раз за них взялись.

– В такой одежде? Говард же только что приехал. Не заставляй его работать, дай сперва хоть чуть-чуть посидеть спокойно. Эти доски тут уже бог знает сколько валяются. Так пусть полежат еще хотя бы пару часов. Дай мальчику передохнуть. К ленчу приедет Сильвия. Кажется, она чем-то расстроена.

Тетушка Эдита еще несколько минут говорила о Сильвии, о ее магазинчике, о том, как она сама изготавливает вещи на продажу. Как местные зависят от приезжающих в Мендосино туристов. Магазинчику так легко потерпеть крах и разориться. Чтобы выжить, нужно расширяться в другие области. Туристы любят безделушки и свято верят, что северное побережье – просто кладезь ремесел и творчества. Им не нужна рубашка, которую можно купить в универмаге на юге. Им подавай китовый ус и шерсть, плавник и натуральные здоровые продукты.

– А вот и она, – сказал дядюшка Рой, когда послышался шум машины, сворачивающей к дому с улицы.

Эдита кивнула.

– Она звонила из автомата у супермаркета. Привезет лосося к обеду в честь приезда Говарда. Я ей сказала…

– Хорошо, хорошо, – прервал ее дядюшка Рой. – Пора нам пообедать чем-нибудь благородным. Я сам приготовлю. Немного укропа, немного белого вина. У нас есть вино?

– Нет, – ответила Эдита.

– Ну, это мы поправим. Всегда готовь на вине, которое собираешься пить, – серьезно посоветовал он Говарду.

Входная дверь открылась, вошла Сильвия. Она как будто недавно плакала. Говард внезапно пришел в ярость, он готов был убить кого-нибудь – Горноласку, эту грязную свинью. Он выдавил улыбку, подумав, что если сейчас взорвется, пусть даже ради защиты Сильвии, это обернется истинной катастрофой.

– Что, черт побери, стряслось? – спросил дядюшка Рой, увидев в ее лице то же, что и Говард.

– Кажется, мне не собираются возобновлять аренду. Придется искать другое помещение, скорее всего вообще уйти с Главной.

– Сукины дети! – Дядюшка Рой ударил по кухонному столу кулаком.

– Рой! – воскликнула тетя Эдита, глянув на Говарда и явно его стесняясь.

– Поговаривают о том, чтобы перестроить Главную, – сказала Сильвия.

– «Перестроить»? Это еще что за черт? – скривился от отвращения дядюшка Рой. – Из всех треклятых…

– Это когда сносят все, что есть интересного, а потом строят что-нибудь новое поплоше, – вставил Говард. – У нас в городке то и дело нечто подобное вытворяют.

– Это правда? – Дядюшка Рой прищурился на дочь. Выражение его лица говорило о том, что в самой этой мысли он видит целый заговор. – Кто это тебе сказал? Старуха?

– Нет, Горноласка. Сегодня утром. Я видела, как ты проехал, – сказала она Говарду. – Впрочем, пожалуй, к лучшему, что ты не остановился. Мне было не до разговоров.

Выходит, Горноласка каким-то образом стал… кем? Ее домовладельцем? Агентом домовладельца? Говард испытал такое облегчение, что даже почувствовал себя виноватым. И одновременно счастливым. Это объясняло разговор на тротуаре. Горноласка был захолустным Саймоном Легри[2], покручивающим свой блондинистый ус.

Дядюшка Рой принялся с мрачным видом расхаживать взад-вперед.

– Они наносят удар, – сказал он.

– Ах, Рой. – Тетя Эдита начала готовить сандвичи. Говард про себя удивился, о чем это говорил его дядя. Кто наносит удар? И какой, собственно, удар он – или они – наносит?

Рой остановился. Уставившись на Говарда в упор, он вдруг ни к селу ни к городу – в загадочной манере мистера Джим-мерса – спросил:

– Ты тот, кто любит рыбачить?

6

Пока Сильвия и Эдита ели свои сандвичи, дядюшка Рой мрачно хандрил. С нервозным видом, будто не зная, куда девать руки, он наконец встал и, распахнув дверцу холодильника, заглянул во все пластиковые контейнеры с остатками вчерашнего ужина, достал открытую консервную банку и, подняв ее повыше, вопросительно посмотрел на Говарда.

– Хочешь персиков? Говард помотал головой.

– Еще завтрак не переварил.

– Еще кто-нибудь будет? – Сильвия и Эдита покачали головами. – Никто не против?

Никто не возражал. Дядюшка Рой налил в банку молока и выудил из ящика чистую вилку. Махнув Говарду, чтобы шел за ним, он направился в гостиную, где сел в свое кресло, прихлебывая сироп с молоком прямо из банки. Говарду было слышно, как Сильвия и тетя Эдита заговорили о чем-то, как только мужчины ушли.

– Скользкий подлюка, – сказал дядюшка Рой, впиваясь в насаженный на вилку персик. Говард ждал, что снова всплывет тема не возобновляемой аренды, но тема не всплыла, и он догадался, что дядюшка Рой намеренно ее избегает. Через несколько минут Сильвия уехала назад в Мендосино. Дядюшка Рой заверил ее, что ничего не случится, что он со всем разберется.

– Не волнуйся, – велел он, но прозвучало это неубедительно.

Потом прошла, вытирая глаза носовым платком, тетя Эдита и тут же поднялась наверх. Говарду было не по себе. Дядюшка сполз в кресле. Сидел, втянув голову в складки на шее и подбородке, словно превратился в пудинг. В лице его были не только грусть или горесть. Он напряженно о чем-то размышлял, строил планы. Он уже собрался заговорить, но помешал звук шагов на веранде, за которым последовал тяжелый стук в дверь.

Дядюшка Рой помотал головой, приказывая Говарду оставаться в кресле.

Мгновение спустя снаружи раздался женский голос, очень громкий, точно его обладательница говорила в мегафон. Поначалу Говард решил, что это вернулась Сильвия, которая, по всей видимости, на кого-то злится.

– Я знаю, что ты там! – прокричала женщина и снова ударила в дверь. Голос, однако, был старушечий, пронзительный и громкий, как у Гуингремы из «Страны Оз».

– Ш-ш-ш! – Дядюшка Рой приложил к губам палец. Неожиданно в доме воцарилась тишина. Даже наверху ничто не шевелилось.

– Открывай! – раздалось с веранды, за криком послышался дробный стук в окно. – Твоя машина здесь! Не прикидывайся! А не то окажешься под забором!

Говард застыл в кресле. Он услышал, как что-то скребет по веранде – оттаскивают в сторону качели, – а потом чье-то лицо, точнее его кусочек, появилось за окном в дюймовой щели меж занавесками.

– Я вижу твой затылок, Рой Бартон!

– Это не я! – крикнул дядюшка Рой. – У меня мой адвокат сидит! Сущий бульдог, если его раздразнить! Приехал из Сан-Франциско и всерьез возьмется!

Женщина тонко и визгливо рассмеялась.

– Так пошли его сюда! – крикнула она и снова забарабанила в окно. Говард увидел, как с кошельком в руках спускается по лестнице тетя Эдит.

– Убери чертов кошелек! – прошипел дядюшка Рой, а потом сказал Говарду: – Никогда не показывай им денег. Они от этого дуреют, все равно как акулы от запаха крови. Не успокоятся, пока кишки у тебя не вырвут! – Он кивнул в сторону веранды. – Это домовладелица.

Говард все понял.

– Подождите здесь, – сказал он, вставая и направляясь к двери.

Дядюшка Рой схватил его за штанину.

– Пусть повопит, – сказал он. – Устанет и уйдет. Нужно продержаться до Хэллоуина, а там я заработаю кучу денег на доме с привидениями и с ней расплачусь.

– Понятно, – кивнул Говард, хотя, в сущности, ничего не понял. Какой дом с привидениями? Он вдруг подумал, что совсем не верит, что дядя может заработать кучу денег, будь то на доме с привидениями или на чем-то еще. – Позвольте, я с ней поговорю. Я с такими уже имел дело.

– Она истинная троллиха…

– Вот увидите.

– Тогда к бою, – сказал дядюшка Рой, выпустил штанину Говарда и сел прямее. – Все путем, – сообщил он тете Эдите, которая еще медлила на ступенях. – Говард умеет с такими сладить. Как раз об этом мне рассказывал. Он мигом от нее отделается.

Говард с улыбкой кивнул тете, сказал беззвучно: «Нет проблем» и толкнул дверь.

На веранде стояла высокая худая женщина в красном платье. Лицом она напоминала соленый огурец с орлиным носом и сейчас сердито уставилась на него из-за очков с уходящей на виски, украшенной стразами оправой. Она тут же попыталась его оттолкнуть, чтобы прорваться в дом. Говард ее оттеснил, покачиваясь у нее перед носом и захлопывая дверь так, словно с радостью бы ее прищемил, если она не поспешит подвинуться. Тогда она сложила на груди руки и, казалось, стала раздуваться вширь на ветхой, проседающей веранде.

– Если вы адвокат, – заявила она, смерив его взглядом, – то я китайский судья.

– Мистер Бартон готов внести частичную оплату, – вполголоса сказал Говард. – Я посоветовал ему не доводить дело до суда.

– Разумно. – Она продолжала пристально его рассматривать. – Частичную оплату чего?

Говард помедлил. Тут и впросак попасть недолго. Дядюшка Рой назвал эту женщину домовладелицей – но что это значило? Речь идет о магазине Сильвии или о самом доме? А, не важно.

– Постарайтесь вспомнить, какой, по вашим расчетам, могла бы быть полная сумма?

– Вспомнить! Тут платеж в четыреста с чем-то долларов в месяц с капитала в сорок две тысячи под двенадцать процентов, погашаемых за тридцать лет. Этот дом мой, уважаемый остряк-самоучка, разве что он вывернет карманы, а этого он и не может, потому что в них полно моли.

– Успокойтесь, – мягко сказал Говард, кладя ей руку на локоть. – Постарайтесь расслабиться.

Она отпрянула, словно от змеи. Говард благожелательно улыбнулся, стараясь изобразить во взгляде тень недоумения, будто он растерян и сожалеет, что ее так занесло.

– Дышите ровнее, – посоветовал он мягким голосом психиатра в клинике. Такой голос словно специально создан для того, чтобы доводить до помешательства здоровых людей.

Говард подтащил на прежнее место сдвинутые ею качели, оглядел оценивающе, тщательно их выровнял, спрашивая себя, что бы еще, черт побери, ей сказать. Он указал на качели, будто ей неможется посидеть, чтобы дать отдых ногам, снять тяжесть с души, и широко раскрыл глаза, как веселый стоматолог, заманивающий ребенка в зубоврачебное кресло. Насколько он мог заметить, дядюшка Рой наблюдал в щель между гардинами. Гардины шевельнулись, раздвинувшись еще на пару дюймов. Приставив большой палец к уху, дядя усмехнулся и помахал пальцами.

Женщина сделала еще шаг назад, почти к самому краю веранды. Было очевидно, что она и близко к качелям не подойдет и садиться тоже не желает. Наигранная терпеливость Говарда привела ее в ярость. Брови у нее выгнулись, лоб собрался складками, будто она проглотила слизняка.

Потом она внезапно опомнилась, и ее лицо мгновенно сложилось в холодно-сдержанную маску. Но, кажется, ей потребовалось немало усилий.

– Я послала мистеру Бартону уведомление, что больше не потерплю просрочки платежей. В том письме я не шутила. Это не подлежит обсуждению. Закон есть закон.

– Но неужели две-три недели… – начал Говард, прикидывая, сколько осталось до Хэллоуина.

– Через две недели мистер Бартон будет жить на заднем сиденье своего автомобиля, – оборвала она. – Жаль его бедную жену, но она сама это на себя навлекла, выйдя за такого, как он.

Тут входная дверь со скрипом распахнулась и оттуда, махая крыльями на конце черной веревки, вылетела резиновая летучая мышь размером с голубя. Дядюшки Роя не было видно, вероятно, он орудовал шкивами. Говарду было слышно, как он давится от смеха. Женщина снова метнулась к открытой двери, но Говард поспел первым и захлопнул ее. Летучая мышь осталась снаружи и повисла перед закрытой дверью, ткнувшись носом в филенку, – точь-в-точь резиновый дверной молоток.

Женщина слабо усмехнулась Говарду и устало тряхнула головой, будто фокус с летучей мышью – прекрасная иллюстрация тому, что собой представляет Рой Бартон. И иллюстрация – на взгляд Говарда – совершенно точная.

– Мой клиент готов предложить вам десять центов на доллар, – сказал он. – Сию минуту. Немедленно. – Вынув из кармана куртки чековую книжку и ручку, он открыл книжку, словно готов был подписать.

– Передайте мистеру Бартону, пусть отгонит свою машину на стоянку за заправкой Тексако, где обитают все прочие неудачники. Так он сможет пользоваться туалетом при бензоколонке. – Развернувшись, она спустилась с веранды и зашагала к подъездной дорожке. Звон цепей и магнитофонный смех эхом выкатились из окна наверху, но на сей раз очень медленные и гортанные, будто запись пустили со слишком маленькой скоростью. Говард увидел, как порозовела у нее сзади шея, но она не обернулась.

Он нагнал ее на улице, как раз когда она садилась в машину. Держась спиной к дому, он заговорил через опущенное окно. Она же сразу завела мотор, будто собиралась немедленно тронуться.

– Четыре сотни? – спросил он.

Она оценивающе прищурилась, ее взгляд прошелся по его рукам до чековой книжки, будто сам вид этого предмета домовладелицу разочаровал.

– Четыреста сорок два. Уже опоздание на три недели. Следующий платеж через восемь дней. Ровно. Или я приму меры.

– Вот, пожалуйста. – Оторвав чек, он протянул его в открытое окно.

Она помешкала, но потом все же взяла, словно ей непереносимо было поступить иначе.

– Вы очень маленький мальчик, – сказала она. – И сейчас пытаетесь заткнуть очень большую и плохо спроектированную плотину.

Она быстро моргала, но голос у нее теперь был медленный и ломкий, будто у пожилой и слегка выжившей из ума сельской учительницы, в стотысячный раз читающей стандартную нотацию о поведении. Внезапно она сменила тон и посмотрела ему прямо в глаза. Говард уже решил, что она впала в транс, когда она вдруг отвела взгляд, глянула на него искоса и спросила:

– Кто вы на самом деле?

Она как будто впервые ясно увидела его, и на мгновение он совершенно растерялся, словно был пойман за мелкой кражей.

Говард не сразу нашел что сказать. По всей видимости, на ложь про адвоката она не купилась.

– Просто друг с юга, – ответил он. – У Роя сейчас туговато с деньгами, но он выкарабкается. У него назревает несколько сделок.

Слабо улыбаясь, она поглядела на Говарда пристально, будто он сказал, что дядюшка Рой на самом деле сын персидского владыки, который вот-вот унаследует царство.

– Воды, в которых вы плаваете, много темнее и глубже, чем вы можете себе представить, – сказала она. – И когда вы устанете, то не найдете под ногами дна, а устанете вы скоро, очень скоро. Я не знаю, кто вы, но если вы приехали, чтобы бросить мне вызов, то совершили смертельную ошибку. Я еще выставлю старого мошенника на улицу. Он не станет у меня на пути, и вы тоже. – Тут она поглядела на него с жалостью, точно все сказанное говорилось исключительно ради его же блага. – Помяните мои слова, он и вас тоже выдоит досуха, если вы ему позволите. Возвращайтесь домой. Не упорствуйте попусту. Вам тут нечего искать. Вы ничего не понимаете.

На этом она тронулась с места, и Говарду пришлось поспешно отступить, чтобы его не задело крылом. Бросив чековую книжку в карман и вытащив из трейлера сумки, он направился к дому, размышляя над ее странной речью. Говорила она как будто не только о финансах.

– Ну и что, получилось? – спросил дядюшка Рой. – Среагировала она на реквизит?

– В ярость пришла.

– Хорошо, хорошо. Лучше не бывает. Она до конца месяца не придет?

– Да, но мне пришлось ей пригрозить, – сказал Говард. – Наверное, ложь про адвоката на нее подействовала. – Говарду было неприятно лгать, вот только дядюшка Рой порадуется, что уловка сработала, а это чего-нибудь да стоит, а еще объяснит, почему старуха уехала без денег. – Знаю я этих типов, всем им подавай чек, – продолжал Говард. – Лишить вас прав выкупить имущество они не хотят. Не выгодно. Они же зарабатывают тем, что им платят, а не тем, чтобы самим дома ремонтировать. Я ей пообещал, что деньги будут в ноябре. Проще простого.

– Ну, к ноябрю-то мы их достанем. Дом с привидениями не может провалиться. Ты видел, что я тут напридумывал: трупы, женщина-призрак, летучие мыши

Говард кивнул.

– Глазные яблоки, – сказал он, завершая перечень. Тут он поймал себя на том, что у него дрожат руки. Стычка с домовладелицей основательно его вымотала. А теперь он еще и солгал, и в конце концов ложь выйдет наружу, а дядюшка Рой, каким бы он ни был легкомысленным разгильдяем, не станет мириться с тем, что Говард платит по его счетам. Эту часть Сильвия не выдумала.

– Кто это такая? – спросил Говард.

– Некая Элоиза Лейми. Ей принадлежит полпобережья. Одна из совладелиц какого-то консорциума. И этот малый, Горноласка, тоже оттуда. Они – самый настоящий спрут, запустили пальцы в каждый, черт бы его побрал, пирог.

– Так она домовладелица и Сильвии тоже? Ее магазина?

– Она самая. Раньше Горноласка таким мерзавцем не был. А виной всему деньги. И не позволяй никому говорить тебе, что это не так. Деньги – вонючий корень всех бед.

– А у них в чем проблема?

– Они миллионеры, так? Тяжелый это народ, миллионеры. Все эти разговоры о перезастройке… Тут все дело в нефти с прибрежных шельфов. Они бы океан в асфальт закатали, если б смогли на этом нажиться. Возьмем Горноласку. Пил мое пиво, встречался с моей дочкой. Всегда, конечно, надо думать, малость любил шик. Но я за это ближних не виню. Это все внешнее, а мы знаем, чего стоит видимость. Но потом он стакнулся со старухой и заработал пару сотен баксов. И все – пиши пропало. Превратился в чертова хамелеона, поменял цвет чешуи. Жить начал ради счета в банке.

Говарду эта антигорноласковая тирада была очень приятна, и он пожалел, что слишком мало знает про этого парня и не может поругать его за компанию. Но во рту у него пересохло… вероятно, нервная реакция на стычку с домовладелицей.

– Схожу воды себе налью, – сказал он и вышел, оставив дядю в гостиной. Тетя Эдита вернулась наверх.

Он обошел кухню, прокручивая в уме происшедшее. Он тут всего часа полтора, а сколько проблем на него уже свалилось. Чего и следовало ожидать. Никто не говорил ему, что будет легко. Никогда нет никаких гарантий. Стакан воды он выпил у раковины, глядя в окно на лес и погрузившись в размышления. Заслышав позади себя чей-то голос, он едва не подпрыгнул.

– Наши леса не слишком приятное место. – Это был дядюшка Рой, тихонько проскользнувший на кухню. Он кивнул на окно, на лес. Лицо у него было серьезное, почти испуганное. – Там медведи водятся. Можешь в такое поверить? И кугуары. По этим лесам рыщут разные хищники.

– Правда? – переспросил Говард. – Прямо за домом?

– По виду не скажешь, а? Деревья стоят слишком тесно. Звери могут следить за нами прямо сейчас, прятаться в тени. Они плохо уживаются с цивилизацией. Она их губит. С годами у них развивается тяга к отбросам. К тому же готовы человеку голову оторвать и сожрать его кишки.

– Надеюсь, не слишком часто.

– Ну, тут и одного раза достаточно, а? – Дядюшка Рой улыбнулся, намеренно неверно поняв. – Нет, это неприветливые леса, сплошь сумахом поросли. Ядовитые испарения рано или поздно попадают в легкие. Горло сжимается. И хрррр – смерть от удушья, как говорят санитары. – Он мрачно покачал головой, совсем не радуясь самим же нарисованной картине: как у человека сжимается горло. – А еще разные культы. У нас здесь всякой твари по паре, но в сравнении с некоторыми те, кто растит тут травку, сущие овечки.

– Я слышал, они опасный сброд, – сказал Говард. – Это я хотя бы понимаю: цена на траву и так далее. Наверное, доходное дело.

– Ну, деньги на чем угодно сделать можно. Что да, то да. Деньги в такой глуши, как наша, первостепенны. Ружья, собаки, колючая проволока, мины-«клеймор» [3], западни с кольями, медвежьи ямы, чего душе угодно; у фермеров конопельки всякого снаряжения вдоволь, от большого до малого. Я бы ни за какие коврижки туда не пошел.

Говард покачал головой, словно и он не пошел бы тоже, во всяком случае – сейчас. Но ведь тетя-то Эдита не то что пошла – побежала, и к тому же с сандвичем.

– А потом есть еще просеки с лесозаготовок. Лесорубы человека переедут и не задумаются. Скажем, сочтут тебя защитником окружающей среды. Их они ненавидят больше всех. Как увидят, пристрелят. Одни только культисты по тебе палить не будут. Им ты нужен живым.

Дядюшка Рой как будто рассудка лишился, тарабаня свой список лесных ужасов. Он снова заглянул в холодильник, попереставлял там контейнеры в поисках чего-нибудь вкусненького.

– Колы хочешь? – спросил он.

– Спасибо. Может, спросим тетю Эдиту?

– Разрешения? Или хочет ли и она тоже? – Вид у дядюшки ни с того ни с сего стал разгневанный, будто он завелся от вопроса. – Она ведь сейчас отдыхает. Спит. Пока не придет время готовить обед, ты ее не увидишь. – Тут его лицо немного прояснилось. – Правду сказать, она волнуется из-за Сильвии. Веры, вот чего ей не хватает. Все уладится само собой. Но у нее ведь обычные материнские инстинкты, и они совсем ее извели. Выживание в таком бизнесе, как у Сильвии, первостепенно. Если продержится зиму… – Он пожал плечами и внезапно ухмыльнулся, словно в голову ему пришло кое-что повеселее. – Если уж на то пошло, Эдите не по душе резиновая летучая мышь. И от записи со смехом она тоже не в восторге. Слишком серьезно относится к нашей старухе.

Говард хотел было сказать, что на самом деле все и впрямь очень серьезно, но не смог подыскать слов, которые не вывели бы дядю из себя, поэтому резко сменил тему, пытаясь подловить дядюшку Роя и заставить его ради разнообразия поговорить начистоту.

– А кто такие клейщики, о которых мне все время твердят? Мистер Джиммерс о них упоминал. Кучу всякого хлама из моего бардачка в машине украли, кажется, они. Это какой-то культ?

– По правде сказать, никто не знает. Почти никто. Живут обособленно, в лесу. Анархисты все до последнего. Одинаковых носков ради спасения души не наденут. Стричься отказываются. Дни напролет клеят и клеят, слой за слоем – обычно на свои машины. Синдром кораллового рифа – вот как я это называю. Детишки у них все как один на скейтбордах, прямо на них в церкви и в школы въезжают. Работать не хотят. Кое-кто считает, что это примитивизм, упадок цивилизации. Но, строго между нами, виски они гонят отменное.

– Могу сказать лишь, что вино у них полная дрянь. Я его вчера вечером пробовал. Пришлось в результате воду пить.

– Настолько скверно? – Дядюшка Рой поморщился, словно ему и представить такое трудно. – Сами они его не пьют, вот почему. Ни черта о вине не знают, только что все эти фруктовые вина с естественными названиями туристы расхватывают, как горячие пирожки. Яппи привозят домой бутылочку вина на лекарственных травах и потчуют им в шутку гостей. Вроде как лекарство принимаешь. Ну а старейшины клейщиков пьют виски. Клейщики коптят солод над костром, как это делают шотландцы, только без торфа. Вместо торфа жгут зеленое, еще свежее мамонтовое дерево, с которого сперва стесывают прикорневые яйца.

– Прикорневые яйца?

– Ну да. Такие, знаешь, крупные наросты на корнях. Подай мне вон те бокалы.

Потянувшись, Говард достал с полки два зеленых бокала. За ними, в дальнем углу буфета притаилась коллекция солонок и перечниц – десять или двенадцать пар. А среди них сидел и самодовольно ухмылялся фарфоровый Шалтай-Болтай. Говард утратил дар речи. И здесь тоже, подумал он.

– Знаешь, какое самое древнее живое существо в лесу? – спросил дядя.

Говард покачал головой.

– Прикорневые яйца есть в любой роще мамонтового дерева. Там встречаются деревья, которым все две тысячи лет будет. Откуда они взялись, спросишь ты. По большей части не из семян – из прикорневого яйца. Одно дерево пускает корни, а потом в один прекрасный день из его корней вырастает другое. Потом появляется третье, и все пускают новые корни. Первое дерево стареет, умирает и, наконец, падает. Может, ему тысяча лет, может, две. И так происходит двадцать тысяч лет на протяжении бог знает скольких поколений, и каждое следующее прибавляет свои корни к этому яйцу. А вот яйцо не умирает. От пожаров оно защищено. Жукам к нему не пробраться. Сколько ему лет? Насколько оно велико? Попробуй скажи. Никому не догадаться. Старше пирамид, больше косматых мамонтов.

Он прищурился на неоткрытую банку кока-колы.

– Как бы то ни было, на нем и гонят виски. Чем старше корни, тем лучше спиртное. Это первостепенно. Ты человек ученый. Читал эссе Морриса о возрасте?

Говарду казалось, что вроде бы читал, но сейчас он никак не мог вспомнить, о чем там говорилось. Из головы не шел Шалтай-Болтай. Достав его из буфета, он помахал им перед носом у дяди.

– А это-то что такое? – вопросил Говард. – Последние дни я сплошь и рядом на них натыкаюсь.

Дядя уставился на него, словно прикидывая, как отвечать на этот вопрос или же – что можно рассказать без опаски.

– Это Шалтай-Болтай, – пробормотал он. – Безделушка Эдиты, только пыль собирает. Не бери в голову.

– Как бы не так! Ведь они, кажется, что-то да значат, правда? Может, все дело в выражении физиономии? Эдакий всезнайка.

– Что-то значат? Ну, не знаю… За ними как будто удивительная легенда стоит. Невероятно древний символ, что-то там про плодородие и возрождение. Своего рода прикорневое яйцо, а? Никто не знает, когда они появились. Этот малый – один из королей растительности, я, во всяком случае, так думаю. Какая-нибудь ранняя инкарнация. Твои друзья клейщики его любят. Почитают толстяка. Называют себя королевской ратью, если знаешь, о чем я.

– Не уверен, – сказал Говард, ставя фарфоровое яйцо на место в буфет. – И кто тогда король?

Дядюшка Рой ответил не сразу.

– Возможно, ты придаешь этому слишком большое значение, – наконец проговорил он. – Гораздо безопаснее считать это просто мифом. В нашем климате легко поддаться ветру, дождю, лесу, начать думать по логике погоды. У нас тут сверхъестественно зелено бывает, и было бы, если бы не засуха. Туристы стекаются на север, говорят о «возвращении к земле». Но они не знают, что это значит. Совсем не знают. Про это я тебе минуту назад и толковал… ну, про леса. Это опасное место. Сечешь?

Говард покачал головой. Он ничего не «сек», кроме того, что из-за простого, почти невинного вопроса о Шалтай-Болтае разговор зашел прямо в дебри мистики. Да что такое с местными людьми? Все как один головоломка, которая только и ждет, чтобы ее решили. Сначала мистер Джиммерс, потом домовладелица. Теперь дядюшка Рой. И что, черт побери, делала тетя Эдита в лесу с сандвичем на тарелке?

– Смотри-ка, – внезапно оживился дядюшка Рой. – Почти пять. Забудь про колу. Давай заглянем ненадолго к Сэмми. Я обычно в это время туда заваливаю. Нам еще пару часов надо убить до обеда. Сможем обмозговать наш проект с амбарными досками.

«Какой проект?» – удивился Говард, выходя за дядей. Теперь очистка досок ни с того ни с сего превратилась в «проект», хотя никто на свете не мог бы изложить его последовательно. В своем воображении дядюшка Рой, несомненно, был уверен, что Говард серьезно обдумал, как взяться за амбарные доски. Хотелось бы надеяться, что планы дома с привидениями не столь эфемерны.

– Поедем в твоем грузовичке, – сказал дядюшка Рой, тяжело забираясь на пассажирское сиденье, и украдкой заглянул в правый карман своего пиджака.

Говард сел с другой стороны, завел мотор и, выехав на Дубовую в сторону трассы, свернул на юг, а потом назад на Кипарисовую.

– Тут, через улицу, – сказал дядюшка Рой. – Возле складов.

Заведение Сэмми оказалось длинным строением без окон, стены у него были обшиты красным мамонтовым деревом, а поверх выведено краской «У Сэмми». Крыша… проще называть ее буйством разномастной черепицы, положенной неровными слоями. Отдельные черепицы и целые их полосы за давностью лет успели попадать или были сброшены ветром. На вкопанной у входа ржавой трубе высился неоновый коктейльный стакан, несмотря на дневное время, тускло светящийся. Когда они подъехали, на посыпанной гравием стоянке стояли только две машины, одна из них – нечто, когда-то, возможно, бывшее старым «шеви» модели этак 1965 года. Теперь уж и не определить, потому что он совершенно скрылся под слоями копеечных картинок: черепа Дня поминовения, истекающий кровью Христос, Пресвятые Девы в длинных одеждах из раскрашенной пластмассы или гипса.

– Клейщики, – прошептал дядюшка Рой.

7

– Неприятности? – спросил Говард и почти сразу почувствовал себя немного глупо, почти по-детски. Он поймал себя на том, что испытывает острый приступ непонятного беспокойства. На город будто бы пала тень, и он подозревал, что в ней притаилось зловещее нечто, которое он вот-вот разглядит. Вот еще один клочок, подумал он, глядя на припаркованную под неоновой вывеской машину.

Дядюшка Рой покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Это в голову не бери. От них тебе никак неприятностей не будет. Скорее наоборот. Но положись на меня, делай все, как я скажу. Тут можно кое-что выгадать. Только ты держи рот на замке.

Говард вошел за ним в бар и вдруг почти ослеп из-за темноты. По стенам висели подсвеченные неоновые вывески с рекламой пива, горела одинокая лампа, только сгущавшая полумрак, было прохладно и пахло пролитым пивом. Он постоял немного на пороге, давая привыкнуть глазам. Дядюшка Рой прошел вперед, легко лавируя между мебелью – благодаря долгой практике, вероятно. Минуту спустя Говард различил большую часть теней-столов и стульев и длинную стойку у дальней стены.

Бар был почти пуст, если не считать двух мужчин, сгорбившихся над пивом у стойки и разговаривавших, по-видимому, о баскетболе. Один повернулся и, увидев дядюшку Роя, поднял «пять», сказав:

– Что новенького?

– Живем понемножку, – отозвался дядюшка Рой, и завсегдатай, рассмеявшись, вернулся к пиву и баскетболу. В дальнем углу некто – по виду, клейщик – беседовал за столиком с мужчиной в рубашке и галстуке и с лицом управляющего бакалейной лавкой. Этот второй, когда дядюшка Рой направился к их столику, встал. Взяв с соседнего стула коробку с бутылками, он понес ее к бару, а поравнявшись с дядюшкой Роем, кивнул.

Клейщик походил на старого хиппи, ни дать ни взять – брат Страшилы из Страны Оз. Его одежа напоминала сшитое пьянчугой лоскутное одеяло, а седеющие спутанные волосы свисали до середины спины. Говард постоял с минуту, размышляя, что лучше – присоединиться к дяде или заказать что-нибудь у стойки. Вид у клейщика, однако, был мало располагающий, скорее он напоминал фанатика, скажем, моави-тянина, поэтому Говард решил, что лучше будет заказать выпивку. Он не станет вмешиваться в дядины дела больше, чем необходимо, – во всяком случае, пока. Пристроившись у стойки, он попросил бармена налить пару кружек бочкового пива.

Когда бармен отвернулся, чтобы открыть кран, Говард осторожно поднял одну бутылку из коробки и посмотрел на нее. Этикетки на ней не было, но внутри плескалась янтарного цвета жидкость, а так как ее привез лоскутный человек, очевидно, что в бутылке прославленное виски «Фермы солнечной ягоды», о котором говорил дядя. Без сомнения, оно.

– А вам до этого какое дело? – Внезапный вопрос бармена застал Говарда врасплох.

– Что? – переспросил Говард. – Ничего. Просто смотрю. Интересно, что там. Могу я заказать стаканчик?

– Не знаю, о чем вы говорите, – откликнулся бармен. – И почему вы хотите стаканчик отсюда, если не знаете, что это? Это принадлежит вон тому человеку. – Он ткнул подбородком в угол. – В бутылках образцы мочи, которую он везет в лабораторию. У нас тут ужасная вспышка гепатита. Какой-то новый вирус из Сан-Франциско. Сами знаете, как это бывает – мировая столица заболеваний. Департамент здравоохранения нанял этих бедолаг собирать образцы.