Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Вокзал Времени - Мошенники времени

ModernLib.Net / Фэнтези / Асприн Роберт Линн / Мошенники времени - Чтение (стр. 2)
Автор: Асприн Роберт Линн
Жанр: Фэнтези
Серия: Вокзал Времени

 

 


      — Котес? Где это, черт побери?
      Маркус только усмехнулся.
      — Я спросил как-то Брайана Хендриксона из библиотеки про свою деревню. Она еще там, только называется чуть иначе. Теперь ее знают как Котерес, и она расположена в стране, которую вы зовете Францией, но она до сих пор знаменита священными горячими источниками, исцеляющими женщин, которые не могут иметь детей.
      Скитер заулыбался, но передумал.
      — Ты, похоже, не шутишь.
      — Конечно, с чего это мне шутить? Разве могу я что-нибудь поделать с тем, что родился на покоренных землях и…
      — Я имею в виду женщин. — На выражение лица Скитера стоило посмотреть: на нем явственно проступал какой-то новый хитроумный замысел.
      — Не знаю наверняка, Скитер, — усмехнулся Маркус. — Меня ведь забрали оттуда, когда я был совсем еще маленьким, так что не могу утверждать этого с уверенностью, но все деревенские так говорили. Римлянки со всей Южной Галлии съезжались туда искупаться в водах этого источника, чтобы зачать ребенка.
      Скитер тоже усмехнулся в ответ, но в глазах его все еще отражалась напряженная умственная работа.
      — Им бы лучше почаще спать со своими мужьями — или хотя бы с чужими, если уж на то пошло.
      — Или пить меньше свинца, — добавил Маркус, явно гордясь тем, как много узнал всего за несколько лет в Ла-ла-ландии. Рэчел Айзенштайн, главврач Вокзала Времени, объясняла ему, что процент содержания свинца в его крови заметно понизился, и только это позволило ему стать отцом маленьких Артемисии и Геласии.
      — Туше! — Скитер поднял стакан и одним глотком осушил его наполовину. — Ты-то свое пиво будешь пить?
      Маркус не забыл совершить подношение богам — всего несколько капель на дощатый пол, — потом пригубил из своего стакана. Позже ему все равно мыть пол, так что этот маленький ритуал вряд ли будет раздражать хозяев. Те гораздо больше ворчали по поводу даровой выпивки, которой Маркус иногда угощал тех, кто отчаянно в ней нуждался, чем по поводу пролитого пива.
      — О’кей, — зашел Скитер с другой стороны, — ты родился во Франции, но большую часть своей жизни прожил в Риме, так?
      — Да. Меня мальчишкой продали торговцу рабами из тех, что приходили по Римской дороге из Аква Тарбелики. — Маркус зябко передернул плечами. — Первое, что он сделал, — это поменял мне имя. Он сказал, с моим язык сломаешь.
      Скитер прищурился.
      — Так тебя по-настоящему зовут не Маркус?
      Тот попытался улыбнуться.
      — Так меня зовут уже больше восемнадцати лет. И скорее всего тебе произнести мое настоящее имя будет не легче, чем римлянам. Я давно уже привык к «Маркусу», так что решил оставить все как есть.
      Скитер уставился на него, словно не верил своим ушам. Маркус пожал плечами.
      — Я пытался объяснить это, правда, Скитер. Но никто здесь не понимает.
      — Нет, я… так, ничего. — Он прокашлялся, и, глядя на выражение его глаз, Маркус попробовал представить себе, что такого вспомнилось Скитеру. — Ладно, ты говорил что-то про Рим…
      — Верно. Меня отвели в город Нарбо на берегу Средиземного моря, посадили на невольничий корабль и отвезли в Рим, а там держали в железной клетке до тех пор, пока не пришла моя очередь быть выставленным на аукционе. — Маркус залпом проглотил свое пиво, чтобы скрыть дрожь в руках. Эти воспоминания до сих пор мучили его в ночных кошмарах, и он просыпался в холодном поту. — Я жил в Риме с восьмилетнего возраста.
      Скитер придвинулся поближе.
      — Отлично. Послушай, Агнес устроила мне бесплатный билет через Римские Врата — она сопровождает группу туристов в двухнедельный тур. Две тихие недели, и только в самый последний день Игры. Поэтому она смогла взять меня в качестве гостя.
      Маркус покачал головой. Бедняжка Агнес. Она в Ла-ла-ландии еще совсем недавно.
      — Постыдился бы, Скитер. Агнес такая славная девушка.
      — Не сомневаюсь. Самому мне никогда не накопить на билет в Рим. Пойми, у меня совершенно гениальная идея, но я же не был там ни разу, так что, может, поможешь мне?
      Маркус повертел в руках пустой стакан.
      — Что за идея? — Он всегда остерегался оказаться впутанным в темные делишки Скитера.
      — Совершенно безупречная, — просиял Скитер. — Я хочу поставить немного…
      — Поставить? На Играх? — Если это все, чего хотел Скитер, это не так уж и страшно. Разумеется, это незаконно, но Маркус не слышал еще, чтобы хоть один турист не пытался сделать этого. Нет, право же, все могло быть гораздо хуже, так что Маркус испытал изрядное облегчение. Может, это Агнес действует на него так благотворно? — Очень хорошо, так что ты хотел у меня спросить? Улыбка Скитера сияла торжеством.
      — Куда мне пойти? В смысле, чтобы сделать ставки.
      — В Большой Цирк, конечно, — усмехнулся Маркус.
      — Угу, но там куда? Эта чертова штуковина длиной в милю! Давай же!..
      — Ну… Лучше всего делать это со стороны Авентина, около того места, откуда гладиаторы выходят на арену. Они проходят через камеры в прямоугольном конце Цирка, ближе к Тибру. Но и ближние к этому месту входы для зрителей тоже ничего. Конечно, есть и ложи профессиональных букмекеров, но я бы держался от них подальше. Любой сочтет своим долгом надуть нездешнего. Ну и, конечно, большинство ставок делаются на зрительских местах. — Он помолчал, пытаясь представить, как будет Скитер реагировать на зрелище убивающих друг друга людей. Многие туристы возвращались из Рима потрясенные до дурноты.
      — Потрясающе, Маркус! Спасибо, дружище! Если я выиграю, возьму тебя в долю.
      Если Скитер Джексон не забудет через две недели этого своего великодушного обещания — и если выполнит его — он сделает для Маркуса гораздо больше, чем полагает. Мысли о вечных финансовых неурядицах быстро завладели Маркусом, и он почти забыл даже о друге, допивавшем за столиком свое пиво. Несмотря на все его протесты, Йанира настояла на том, чтобы он, расплачиваясь со своими долгами, принял и изрядную часть ее сбережений — того, что она заработала, продавая историкам информацию «из первых рук». Помимо этого, она продала подлинные древнегреческие рецепты всевозможных сырных пирогов — знание, которое досталось ей дорогой ценой (поркой, а то и чем похуже) в доме ее первого мужа, в Нижнем Времени.
      Изысканные ароматы сырных пирогов, равно как и прочие их характеристики, — теперь это знал и Маркус — обсуждались в свое время на Афинской агоре с не меньшей серьезностью, чем труды крупнейших философов. Их рецепты были утрачены много веков назад, но, если так можно сказать, благодаря жестокости мужа Йанира помнила их теперь наизусть; собственно, тогда у нее другого выбора и не было, если она хотела выжить. Теперь же ее старые шрамы начали окупаться: она продавала эти рецепты по одному Арли Айзенштайну, исправно платившему ей процент от своих доходов. Немалых, кстати, поскольку пироги имели ошеломительный успех.
      Йанира вообще зарабатывала деньги быстрее, чем Маркус полагал это возможным, — особенно после того, как сделалась гордой владелицей киоска, пользовавшегося большой популярностью у «послушников», буквально совершавших к ней паломничество. Некоторые готовы были оплачивать билет через Главные Врата, чтобы посмотреть на нее, умоляя ее сказать им хоть слово. Некоторые даже давали ей деньги, словно поклонялись ей более всего на свете, а деньги были всем, что они могли принести в жертву.
      Ох уж эти деньги… Когда Маркус попробовал отказаться из гордости от ее жертвы, она взяла его за руку и силой заставила посмотреть ей в лицо.
      — Ты мой единственный избранник, милый! — Темные глаза казались бездонными колодцами, таившими в себе то, что Маркусу так хотелось стереть из ее памяти. Однако ни Маркус, ни деньги не могли стереть прошлого: жестокого мужа, а что еще хуже — ужасающих мистерий Артемиды Эфесской, во всемирно знаменитом храме которой она выросла. Впрочем, даже так эти бездонные глаза таили в себе и еще что-то — возможно, то же самое, что в свое время заставило горячего троянского паренька Париса, забыв про все, удрать с Пелопоннеса к себе в продуваемую всеми ветрами Трою, прихватив с собой ненаглядную Елену.
      Даже одного воспоминания об этих глазах бывало достаточно, чтобы голова у Маркуса начала идти кругом. Разумеется, он растаял от последовавшей за этим взглядом победной улыбки, не говоря уж о нежных прикосновениях рук Йаниры.
      — Я отчаянно ревную тебя, Маркус. Мне не понять этой твоей «гордости», не понять, с какой стати ты так упрямо стараешься выплатить долг, который с тебя требуют незаконно. Но если эти деньги помогут тебе обрести душевный покой, я ни за что не позволю тебе отказаться от моей помощи. — И в редком для нее порыве так явно проявляемых чувств она крепко прижала его к себе, словно боясь потерять. Ее глаза наполнились слезами, которые она отважно пыталась сдержать, опустив длинные ресницы. Так и не отпуская его, она заговорила снова, срывающимся голосом: — Прошу тебя. Я понимаю, что ты горд, и люблю тебя за это. Но если я потеряю тебя…
      Он стиснул ее в объятиях, всеми силами стараясь уверить в том, что он ее навеки, что он с радостью назовет ее своей женой — как только сможет освободиться от ненавистного долга человеку, который привел его сюда и поручил вести тайные записи: он велел узнавать и записывать, кто путешествует через Врата в Рим и Афины и что везет оттуда обратно.
      Он не понимал приказов своего бывшего господина, как не понимал и того, как прекрасная, высокорожденная Йанира может любить человека, почти всю свою жизнь бывшего рабом. Поэтому он просто вел записи, предоставляя ломать над ними голову бывшему хозяину и понемногу копя деньги, чтобы вернуть свой рабский долг. Он брал деньги у Йаниры, по возможности немного, но все-таки брал, ибо почти ничего не желал так страстно, как вырваться из-под этой зависимости, чтобы обрести статус, хоть немного приближающий его к ее уровню.
      Эти горько-сладкие мысли Маркуса были бесцеремонно прерваны голосом, несомненно принадлежащим Голди Морран. От мгновенной неприязни дрожь пробежала по коже, как у коня при виде жирных, истосковавшихся по кровушке мух. Глядя на Голди Морран, Маркус иногда задавал себе вопрос, назвали ли ее Голди за цвет волос, ценившийся у римских матрон так высоко, что они носили парики из кос своих рабынь (впрочем, в настоящий момент определить это было невозможно, ибо шевелюра Голди имела причудливый пурпурный оттенок, не имеющий ничего общего с изначальной окраской), или за то, что эта алчная старая гарпия ничего не любила так сильно, как наличные деньги, предпочтительно в виде золотых монет, песка, слитков — всего, на что она могла наложить свои когтистые лапы.
      А тем временем глаза гарпии смотрели уже на него.
      — Маркус, налей мне пива.
      Она без приглашения плюхнулась на соседний от Скитера стул. Пока Маркус наливал ей пива у стойки, кипя от возмущения, но мужественно стиснув зубы, — Голди Морран была постоянным клиентом — она переключилась на Скитера.
      — Слыхала я, что ты собрался в Нижнее Время. Новенького захотелось?
      Маркус поставил пиво на стол перед Голди. Она жадно припала к нему, ожидая обычных для Скитера уклончивых ответов.
      Скитер, однако, удивил их обоих.
      — Да, я собираюсь в Рим. Тихий двухнедельный отдых — хочу получше познакомиться с Агнес Ферчайлд. Мы с ней за последнюю неделю здорово сблизились, и потом она имеет право брать с собой гостя в несложные туры. — Он развел руками. — А кто я такой, чтобы отказаться от даровой поездки в Древний Рим?
      — А что, — Голди с притворной скромностью подняла на него глаза, — что ты собираешься потырить на этот раз?
      Скитер с облегчением рассмеялся.
      — Я, конечно, негодяй, чего скрывать, и ты это прекрасно знаешь, но красть я не собираюсь ничего. Разве что сердце Агнес. Я бы, возможно, попробовал украсть твое, Голди, если бы только верил, что оно у тебя есть.
      Голди возмущенно фыркнула, смерила его свирепым взглядом, но смолчала, возможно, не найдя слов — впервые в истории «Нижнего Времени». Потом, повернувшись к нему спиной, она залпом проглотила остатки пива и швырнула на стол пригоршню монет. Они со звоном раскатились по столу; одна слетела на пол и задребезжала там, описывая круги по доскам.
      «Серебро», — автоматически отметил про себя Скитер, хорошо ознакомившийся за последние дни с монетами античного Рима.
      — Ты еще пожалеешь об этом, Скитер Джексон, — сказала Голди, перегнувшись через спинку его стула. Теперь она один в один — гарпия, ниспосланная богами, чтобы покарать нечестивых. Голос ее был леденее арктического льда, и за этими ледяными словами Маркус явственно услышал угрозу, терпкую и густую, как неразбавленное римское вино. На мгновение угроза зависла в воздухе. Потом Голди немного отодвинулась. — Вот уж чего не пойму, так это зачем ты водишь дружбу с этими неучами, с этими недоумками из Нижнего Времени, да они и умыться-то толком не умеют. Это тебя точно погубит! — бросила она через плечо и вышла.
      Маркус обнаружил, что его трясет от гнева. Его неприязнь к Голди Морран, ее острому языку и предрассудкам сменилась совсем другим чувством, напугавшим даже его самого. Из неприязни — как огонь из едва тлеющей головешки — взметнулось яркое пламя ненависти, мгновенно охватившее всю его душу. Так недолго и до греха…
      Маркус очень гордился приобретенным образованием: несколько языков, новые чудесные науки, напоминавшие ему магические заклинания, заставлявшие мир нестись среди звезд — а не наоборот, — и даже преподаватели математики объясняли свой предмет достаточно доходчиво, чтобы он смог обучиться новым способам сложения, умножения, деления, ведения бухгалтерских счетов, — что не под силу было бы никому в Древнем Риме.
      Возможно, парня из Галлии Коматы и можно счесть недоумком, но даже когда он был закованным в цепи, насмерть перепуганным восьмилетним мальчишкой, он прекрасно знал, как и зачем умываться. Более того, он забавлял своих хозяев, требуя каждый вечер воды, чтобы смыть грязь и вонючий пот от дневной работы.
      Он даже подпрыгнул, когда Скитер заговорил.
      — Грязная старая гарпия, — произнес тот совершенно спокойно — поведение его оставалось настолько же невозмутимым, насколько внешность неизменно безупречной. — Она готова на все, только бы вывести соперника из формы. — Он усмехнулся. — Знаешь, Маркус… кстати, сядь, успокойся — я с удовольствием бы посмотрел, как кто-нибудь обведет ее вокруг пальца.
      Маркус сел и каким-то образом сумел умерить внезапный приступ смеха до простой улыбки, хотя смех все равно продолжал рваться наружу, играя бесенятами в глазах.
      — На это и впрямь стоило бы посмотреть. Ты только подумай, как, должно быть, интересно наблюдать: вы оба ходите кругами, ищете слабые места в защите, и только потом несутся смертоносные стрелы.
      Скитер молча смотрел на него.
      — Вы оба, Скитер, отличаетесь сильной волей, — добавил Маркус. — Вы, как правило, получаете от жизни все, что хотите, ты и Голди. Но ты погоди, я скажу тебе кое-что важное. — По меньшей мере в данном конкретном случае он мог предвидеть будущее ничуть не хуже Йаниры. Впрочем, это под силу было бы любому, кто умеет наблюдать и делать выводы, а с его-то знанием людей он видел, чем все может кончиться. Одним долгим глотком он расправился с остатками пива, продолжая ощущать на лице пристальный взгляд Скитера.
      — Голди, — негромко сказал Маркус, — объявила тебе, Скитер, войну, хочешь ты того или нет. Она напоминает мне средиземноморских акул, что плывут за невольничьим кораблем, поджидая, пока им сбросят умерших. Да нет… акулы делают всего лишь то, для чего их и создали. Голди так далеко зашла, наслаждаясь своими грязными делами, что нечего и надеяться найти хоть что-нибудь хорошее в ее грязной душе.
      Несколько секунд он в упор смотрел на Скитера, выдерживая его взгляд.
      — Ты хочешь сказать, что я кажусь тебе еще достойным спасения? — произнес Скитер почти таким же ледяным тоном, как Голди. — Да, друг?
      Маркус похолодел.
      — Ты хороший человек, Скитер, — искренне сказал он, подавшись вперед, в надежде, что друг поймет его. — Твое сердце щедро, как и твой смех. Я надеюсь только, что и нравственность твоя будет им под стать. Ты мой добрый друг. Мне не хотелось бы видеть, как ты страдаешь.
      Скитер даже зажмурился.
      — Страдаю? — Он засмеялся. — Нет, Маркус, право же, ты чудо всех веков! — Его улыбка согрела немного сердце Маркуса. — О’кей, обещаю тебе, что постараюсь вести себя в Риме, как подобает маленькому примерному туристу, идет? Я все еще хочу поиграть на Играх, но ничего страшнее этого. Доволен?
      Маркус чуть успокоился.
      — Да, Скитер. — Пожалуй, ни разу за последние месяцы он не надеялся сильнее. — Мне ужасно неудобно, друг мой, но мне надо возвращаться к своим делам, пока менеджер не вернулся с перрона, а то я еще не переделал всего, что он мне поручил. Так пусть боги будут с тобой, когда ты шагнешь через Римские Врата, Скитер. Спасибо тебе за пиво. И за общество.
      Улыбка снова осветила лицо Скитера.
      — Конечно. Тебе спасибо. Увидимся через пару недель, ладно?
      Маркус улыбнулся и снова принялся протирать стойку. Скитер Джексон вышел из бара так, словно весь мир лежал у его ног.
 

Глава 2

      Агнес Ферчайлд была хо-о-орошей девушкой. Не то чтобы красавица, но мила и щедра. А в постели и вовсе бесподобна. По многолетнему опыту Скитер знал, что застенчивые, робкие институточки доставляют больше всего удовольствия: нет ничего занятнее, чем преодолевать их предрассудки и обучить nape-другой безумных штучек. Он часто сожалел, что женщины никогда не остаются с ним надолго, но с другой стороны, черт возьми, недостатка в новых в Ла-ла-ландии тоже никогда не было. И все тот же многолетний опыт научил Скитера не быть слишком требовательным к внешности. Отзывчивость и искренность — вот что гораздо ценнее.
      Поэтому, когда в жизни Скитера появилась Агнес Ферчайлд, он был более чем доволен. А когда она предоставила ему шанс сотворить что-то вне Вокзала Времени, он осыпал ее всеми знаками внимания из своего арсенала. Она даже обучила его азам латыни, достаточным, чтобы продержаться недолго на случай, если они отобьются друг от друга — чего он ни за что не допустил бы… до самого дня Игр. Да и гид из Агнес был что надо. Скитеру нравилось таскаться с их группой почти так же, как проводить со своей страстной возлюбленной душные римские ночи. Оживший древний город напоминал Скитеру голливудскую киношку, поставленную специально для него, но наполненную живыми людьми, живые руки которых он мог освободить от некоторого количества живых денег без риска, что они побегут жаловаться на него — все равно они все давным-давно уже померли.
      Разумеется, Агнес он этого не говорил. Он просто наслаждался ее обществом и видом, как наслаждался огромным форумом Августа или нагромождением торговых рядов у пристаней, где ловкие пальцы помогли ему несколько улучшить свое материальное положение. Впрочем, большую часть времени он занимался очаровыванием всех в группе, от самого богатого из миллионеров — на чей пухлый кошелек Скитер давно уже положил глаз — и до самой маленькой глазастой девчонки, называвшей его не иначе как «дядя Скитер». Ему даже доставляло удовольствие щекотать и щипать ее, когда она щекотала и щипала его. Она была очень мила. К своему удивлению, Скитер обнаружил, что любит детей. А ведь были времена, когда вид другого ребенка — особенно мальчика — леденил ему кровь.
      «Это было давно, Скитер, очень давно. Ты больше не чей-то „богда“».
      И это, пожалуй, было лучше всего. До тех пор, пока он играет в свои плутовские игры, развлекается теми штучками, которым научило его жестокое детство. Скитер Джексон никогда не будет чьим-то духом-во-плоти, одиноким, бессловесным — бессловесной жертвой, не имеющей права ответить, когда другие мальчишки дразнили его, — ну разумеется, ведь божеству не положено скандалить, как бы его ни провоцировали на это. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как набраться терпения и оставаться жертвой — или стянуть что-нибудь из вещей одних своих мучителей и подложить их к вещам других. В этой игре он преуспел, со мстительным наслаждением наблюдая за результатами.
      Все это относилось к тем вещам, которые мало кто может понять из других людей, и Скитер скорее умер бы, чем признался в этом даже тому, кто дошел до этого своим умом.
      Порой он думал, не мучают ли его друга Маркуса воспоминания еще страшнее его собственных. Проведя в Риме две недели, он убедился в этом воочию. Понаглядевшись того, что творится на улицах, он специально попросил Агнес отвести его на невольничий рынок. То, что он там увидел… что ж, если раньше Скитера и могли терзать слабые угрызения совести, то, что он там увидел, избавило его от всяких сомнений.
      Сколько бы он ни украл у любого богатого римского ублюдка, тот все равно еще и не того заслуживал. Он заслуживал гораздо большего. Чем больше, тем лучше. Вот когда слова Маркуса — когда он сравнил его с Голди Морран — были абсолютно справедливы. Порок здесь был возведен на шокирующую высоту. По сравнению со здешними профессионалами порока Скитер — прямо-таки святой. Полуприкрыв глаза, он смотрел на бесконечные дефиле богатых, надменных римлян в шикарных портшезах и вспоминал свирепые ледяные ветры, задувавшие в степях, где он вырос.
      Еще он вспоминал блики зимнего солнца на клинках и тысячи способов лишения человека жизни, которым вырастившие его люди обучают своих детей. И, вспоминая это, Скитер продолжал видеть, как измываются богатые римляне над беспомощной беднотой, остро сожалея, что не может свести этих людей лицом к лицу — римлян и монголов-якка, клинок против клинка.
      Поскольку возможность такого поединка представлялась маловероятной, он назначил себя полномочным представителем рода Якка в этом городе мрамора, денег и нищеты. Ему не терпелось приступить к избавлению римлян от серьезных сумм золота, заработанного на крови, — несколько случайных кошельков не в счет; так, разминка для пальцев. Долгожданный шанс наступил утром последнего дня их пребывания в Риме. Весь их заезд в полном составе вышел из гостиницы еще на рассвете.
      — Все становитесь в свои группы! — командовала Агнес, и эхом ей отзывались гиды остальных групп и даже несколько добровольцев, подрядившихся проводить желающих в места, находящиеся в стороне от основного маршрута, и благополучно вернуть их обратно. Поскольку Скитер стоял рядом с Агнес, он слушал только ее указания. — Наши места будут в верхнем ярусе, отведенном рабам и иностранцам. Проверьте, захватили ли вы мелочь на билеты, и не забудьте цветные платки, чтобы подбадривать ту колесницу, за которую будете болеть. Бои гладиаторов начнутся не раньше полудня, сразу по окончании бегов…
      Скитер слушал вполуха. Он обдумывал свой план и еще раз припоминал инструкции Маркуса. Кошелек его был наполнен наполовину — в основном унциями (один асе — фунт меди — делился на двенадцать унций, если верить Агнес, первых монет, отчеканенных римлянами). К ним примешивалось некоторое количество серебряных денариев и сестерциев, что в сочетании с несколькими брошенными сверху золотыми ауриями придавало содержимому кошелька вполне солидный вид. Агнес снабдила его и серебром, и золотом, чтобы он — если верить его собственному объяснению — производил благоприятное впечатление на местных купцов. Так, дескать, они вряд ли посмеют надуть его.
      — Пойми, Агнес, я не хочу, чтобы они считали меня провинциальным увальнем, недостойным того, чтобы тратить на него время.
      Интересно, подумал он, как долго она сможет еще выносить зрелище того, что римляне проделывают с неримлянами. Двух недель хватило ему по горло, даже без гладиаторских поединков, а ведь он пять лет провел в юртах рода Якка.
      — Скитер!
      Он поднял глаза и увидел адресованную ему нежную улыбку Агнес.
      — Да?
      — Готов?
      — Всегда готов!
      Улыбка ее была столь очаровательна, что он не удержался и поцеловал ее, завоевав восторженные вопли и свист зрителей. Она покраснела до корней своих каштановых волос.
      — Ладно, все готовы? Тогда пошли!
      Скитер беззаботно потянулся за Агнес вместе с первой группой. От гостиницы, которой «Путешествия во времени» владела на Авентинском холме, двинулись они узкими, извилистыми улочками через многолюдный, шумный Рим. День Игр! Это висело в воздухе, и Скитер безошибочно распознавал охватившее весь город напряжение, так отличающее это утро от всех предыдущих дней. Он сбавил ход, отставая от Агнес. Туристы, нетерпеливо ожидавшие своих первых — и для большинства единственных — настоящих римских развлечений, толкаясь, спешили вперед. Никто из них даже не оглянулся. Скитер ухмыльнулся, потом незаметно скользнул в сторону от группы и направился в Большой Цирк по другому, подсказанному ему Маркусом две недели назад маршруту.
      Он знал, что нужный ему вход находится где-то у ворот на арену в милю длиной. Несмотря на ранний час, лавочки, предлагавшие снедь, вино, памятные кружки с изображениями колесниц, корзинки и подушечки для сидения, были уже открыты, и торговля кипела вовсю. Утренний воздух казался чистым и золотым в рассветных лучах, окрасивших горячее латинское небо. Аромат жарящихся бобов с колбасой смешивался с вонью зверей в клетках, запахом вина и пота от нескольких тысяч мужчин и женщин, торопившихся ко входам в Цирк. Еще бойчее шли дела у нескольких букмекерских будок, при виде чего рот у Скитера наполнился слюной от возбуждения.
      «Есугэй, твой бродячий „богда“ попал наконец в настоящий рай!»
      Впрочем, извилистые улицы сбивали его с толку, да и входы в Цирк, похоже, тоже. Арок, ведущих в огромный Цирк, оказалось гораздо больше, чем он ожидал. И толпы валили в каждую из них. Черт, которую имел в виду Маркус? Он прошел весь фасад до спрямленного торца Цирка, до зловонного Тибра — тот нес свои мутные воды мимо въездных ворот и двух небольших храмов, знакомых ему по фотографиям. Визг запертых в клетки львов и леопардов и ржание зебр больно били Скитера по барабанным перепонкам. Обнаженные по пояс мужчины сгружали клетки с пришвартованных к пристани барж на берег. Пугливые лошади рвали поводья из рук владельцев; рабы в железных ошейниках катили маленькие, похожие на чайные чашки колесницы из дерева и ивовой лозы к месту старта первого заезда. Мужчины и мальчишки — судя по цвету туник, возницы — стояли кучкой в стороне и, похоже, с полной серьезностью обсуждали стратегию предстоящей гонки.
      «Ладно, — решил Скитер. — Выберу вход, ближний ко всему этому безобразию, и буду надеяться на удачу. Похоже, Маркус имел в виду именно это».
      Он нашел славное с виду местечко и приготовился к осуществлению своего замысла. Хотя Агнес и обучила его «аварийным» фразам, которых он не знал раньше, несколько недель, предшествующих отправлению, он не потратил зря. Пользуясь компьютерным доступом к библиотеке, он вызубрил как можно больше латинских фраз — как необходимых ему для общения, так и возможных ответов со стороны потенциальных клиентов. И уж на случай, если не хватило бы и этого, с особой тщательностью он вызубрил: «Пожалуйста, я бедный иностранец. Ваша латынь слишком сложна для меня. Не могли бы вы говорить попроще?» Он узнал даже, какие ярлыки положено давать тем, кто делает ставку. То, как положено выплачивать выигрыши, его не интересовало…
      Поскольку бои гладиаторов не должны были начаться раньше полудня, план Скитера не отличался особой сложностью: набрать как можно больше ставок и сделать ноги, не дожидаясь окончания скачек. Он вернется с выручкой в гостиницу, чуть позже, после обеда, извинится перед Агнес, ссылаясь на недомогание, и когда вечером Римские Врата снова отворятся, он вернется в Ла-ла-ландию богатым человеком. И главное, неприкасаемо-богатым человеком — во всяком случае, до тех пор, пока он не будет пытаться отправиться со своим выигрышем куда-нибудь в Верхнее Время.
      Потирая мысленно руки, Скитер Джексон окинул взглядом толпу, изобразил на лице обаятельную улыбку, набрал в легкие побольше воздуха… и закричал:
      — Ставки, делайте ваши ставки, только на бои гладиаторов, лучшая выдача в городе…
      Спустя каких-то полчаса он начал уже сильно сомневаться в том, что у его плана имеются шансы на успех. Большинство из тех, кто подходил к нему, вообще не делали ставок. Те, кто рисковал, были в основном из бедноты, и ставили они не больше медного асса, а чаще одну из тех медных монет, на которые он делился.
      «Отлично. Должно быть, выбрал не тот вход, черт бы его подрал».
      Он как раз собирался было сняться с места и попытать счастья у одной из других арок, когда к нему подошел высокий мускулистый мужчина с коротко стриженными светлыми волосами, лет тридцати — тридцати пяти. За ним следовал раб в ошейнике.
      — Что, принимаем ставки, а? — спросил мужчина, смерив Скитера испытующим взглядом. — На бои?
      — Да, господин, — расплылся в ответной улыбке Скитер, пытаясь скрыть волнение. Судя по обилию золота и вышивки на одежде, этот парень был действительно богат.
      — Тогда скажи-ка мне, любезный, как у тебя котируется Люпус Мортиферус?
      — На выигрыш или проигрыш?
      В темно-янтарных, волчьих глазах мужчины мелькнуло раздражение.
      — На выигрыш, конечно.
      Разумеется, Скитер в первый раз слышал об этом треклятом Люпусе Мортиферусе или его послужном списке. Впрочем, ставки он принимал все утро, так что, быстро прикинув в уме возможные варианты, безмятежно улыбнулся:
      — Три к одному.
      — Три к одному? — Глаза высокого мужчины слегка расширились; в них вспыхнул неподдельный интерес. — Что ж, хорошо. Право же, занятная выдача. Ты, судя по всему, чужестранец?
      — А даже если и так? — ухмыльнулся Скитер. Тот наконец тоже ухмыльнулся.
      — Сделаю-ка я ставку у тебя, чужестранец. Как насчет пятидесяти аурий? Потянет твой кошелек такой проигрыш?
      Скитер совершенно оцепенел. Пятьдесят золотых аурий? Это будет… это будет… пять тысяч серебряных сестерциев! Подумать только, сколько кредиток он получит, обменяв пятьдесят аурий в лавочке Голди Морран, вернувшись на Вокзал Шангри-ла…
      — Нет проблем, дружище! Конечно! Может, я и чужестранец, но не без средств. Ты меня просто обижаешь! — Скитер приготовил ярлык.
      — Стеллио! — окликнул мускулистый римлянин своего раба. — А ну принеси из моего сундука пятьдесят аурий! — Он достал из поясной сумки ключ и протянул рабу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26