Московский художественный театр

А. И. Богдановичъ

Московскій художественный театръ

"Кто не любитъ театра, кто не видитъ въ немъ одного изъ жив?йшихъ наслажденій жизни, чье сердце не волнуется сладостнымъ, трепетнымъ предчувствіемъ предстоящаго удовольствія при объявленіи о бенефис? знаменитаго артиста или о постановк? на сцену произведенія великаго поэта? На этотъ вопросъ можно см?ло отв?чать: всякій и у всякаго, кром? нев?ждъ и т?хъ грубыхъ, черствыхъ душъ, недоступныхъ для впечатл?ній искусства, для которыхъ жизнь есть безпрерывный рядъ счетовъ, разсчетовъ и об?довъ".

Такъ восклицалъ Б?линскій въ конц? тридцатыхъ годовъ, прив?тствуя постановку новыхъ произведеній Шиллера на московской сцен?. Страстный любитель театра, онъ посвятилъ ему рядъ лучшихъ статей, въ которыхъ явился выразителемъ того увлеченія театромъ, какое было такъ характерно для русскаго общества тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ. Театръ зам?нялъ тогда общественную жизнь, которой не было, и въ немъ лучшіе люди того времени искали не развлеченія или отдыха, а высшихъ интересовъ для ума и души, интересовъ, которыхъ такъ недоставало въ окружающей д?ятельности. И какъ ни искусственна была такая зам?на, все же театръ служилъ н?которымъ суррогатомъ жизни и помогъ сохранить "душу живу" среди мертвящей "мерзости запуст?нія" того времени. Съ оживленіемъ общества посл? реформы театръ отступилъ на задній планъ, отт?сненный живыми впечатл?ніями и подлинными жизненными интересами. Только въ посл?дніе годы прошлаго стол?тія снова зам?чается увлеченіе театромъ, вызванное отчасти т?мъ же унылымъ настроеніемъ общества, отсутствіемъ живой общественной д?ятельности, сдавленной и ур?занной со вс?хъ сторонъ, но главнымъ образомъ это увлеченіе было обусловлено оживленіемъ самого театра, новыми теченіями въ драм? и сценическомъ искусств?. Если "казенная" сцена оставалась по-прежнему мертва, то рядомъ начали появляться попытки дать что-то новое, бол?е глубокое, яркое, захватывающее. Въ Петербург? выступилъ "Малый театръ", первое время привлекшій къ себ? вниманіе именно подобными попытками. Вскор?, однако, та подкладка "чего изволите", которая лежитъ въ основ? всей растл?нной и растл?вающей д?ятельности г. г. нововременцевъ, выступила въ "Маломъ театр?" на первый планъ и убила то живое, что какъ-будто проявлялось вначал?. Гнилое болото могло дать только гнилыя испаренія, и якобы новыя теченія завершились на нововременской сцен?… "Контрабандистами". Театръ г. Суворина сд?лался продолженіемъ "Новаго Времени", иллюстрируя на сцен? его передовицы и тенденціи. Въ краткой исторіи этого театра сжато повторилась исторія газеты этого преусп?вающаго россіянина: стремленіе угодить на вс? вкусы и въ заключеніе травля инородцевъ. И лавочка г. Суворина заторговала… искусствомъ "распивочно и на выносъ", но ни новаго направленія, ни т?мъ бол?е – школы не создала.

И одно, и другую создаютъ только высокое пониманіе искусства и любовь къ нему, что еще разъ доказалъ прим?ръ московскаго художественнаго театра, въ которомъ удивительно счастливо сочетались и р?дкій талантъ главнаго руководителя, г. Станиславскаго, и любовь къ искусству всей труппы, и глубокое пониманіе ею требованій и задачъ художественнаго творчества. Именно художественнаго творчества, такъ какъ каждая постановка новой пьесы является для этой на р?дкость подобранной труппы не просто исполненіемъ даннаго произведенія, согласно указаніямъ автора и режиссера, но творческимъ актомъ, въ который каждый участникъ вноситъ свою черту, свою индивидуальность и свое пониманіе. Въ результат? получается такое одухотворенное воспроизведеніе пьесы, такое ц?льное и выдержанное олицетвореніе данныхъ авторомъ типовъ, что возникаетъ не только иллюзія живой д?йствительности, но художественная картина жизни,– картина, настроеніе которой властно и всец?ло захватываетъ зрителя. И достигается это не рабскимъ воспроизведеніемъ на сцен? разныхъ житейскихъ мелочей, что было бы въ сущности только грубымъ натурализмомъ на сцен?, а именно художественнымъ осв?щеніемъ этихъ незам?тныхъ, но въ общемъ необходимыхъ для полноты представленія жизненныхъ условій, въ которыхъ вращается данная жизнь. Когда мы присутствуемъ на сходк? въ четвертомъ акт? "Доктора Штокмана" или при посл?дней сцен? въ "Дяд? Ван?", насъ привлекаетъ не то или иное отд?льное лицо, не та или иная отд?льная черта въ обстановк?, а общее настроеніе картины, развернутой передъ нами. Какъ будто великій мастеръ нарисовалъ ее въ порыв? вдохновенія, запечатл?въ въ ней охватившее его настроеніе. Пьеса является только матеріаломъ, изъ котораго труппа художественнаго театра творитъ картину.

Эта творческая черта въ д?ятельности труппы особенно ярко проявляется въ постановк? пьесъ Чехова, которыя въ чтеніи производятъ совершенно иное впечатл?ніе, ч?мъ въ исполненіи московской труппы. Когда читаешь и "Дядю Ваню", и "Трехъ сестеръ", все время испытываешь скор?е недоум?ніе, ч?мъ художественное наслажденіе, какъ отъ в?рнаго воспроизведенія жизни. Не чувствуется непосредственной правды, а что-то надуманное и тяжелое, какъ мысли въ конецъ изстрадавшагося челов?ка. Общее ощущеніе безъисходной тоски, которая въ конц? "Дяди Ван?" охватываетъ читателя, получается какъ логическій выводъ изъ ряда посылокъ, данныхъ авторомъ, но отнюдь не какъ непосредственное впечатл?ніе созданной авторомъ картины. Разобравшись въ впечатл?ніи пьесы, начинаешь понимать, что зависитъ это отъ недостатка въ ней художественной правды: вс? главныя лица не живые люди, а аллегоріи, которыя должны выяснять основную мысль автора. Въ особенности это зам?тно въ центральномъ лиц? пьесы, дяд? Вани, и въ профессор?, которые не им?ютъ ни одной живой черты. Что такое, въ самомъ д?л?, дядя Ваня у г. Чехова? Странный челов?къ, который всю жизнь прожилъ съ закрытыми глазами, не отдавая себ? отчета ни въ томъ, что онъ видитъ, ни въ томъ, что д?лаетъ. Всю жизнь онъ работаетъ для удовлетворенія требованій какого-то профессора, который съ перваго появленія на сцен? ясенъ и простъ, какъ пошл?йшій дуракъ, сухой эгоистъ, неспособный ни на какое увлеченіе или живое д?ло. И самъ дядя Ваня съ первой же сцены заявляетъ, что ненавидитъ и презираетъ эту мертвую куклу. Но какъ же онъ раньше этого не зам?чалъ? В?дь профессоръ – мужъ его покойной сестры, онъ его отлично зналъ, вид?лъ и могъ еще двадцать пять л?тъ назадъ сразу раскусить такую примитивную до нел?пости фигуру. Но въ томъ и д?ло, что профессоръ лицо аллегорическое, какъ и дядя Ваня, который сл?дующимъ образомъ аттестуетъ того, на котораго онъ двадцать пять л?тъ смотр?лъ, какъ на полубога.

"Отставной профессоръ, понимаешь ли, старый сухарь, ученая вобла… Подагра, ревматизмъ, мигрень, отъ ревности и зависти вспухла печенка… Живетъ эта вобла въ им?нь? своей первой жены, живетъ поневол?, потому что жить въ город? ему не по карману. В?чно жалуется на свои несчастья, хотя, въ сущности, самъ необыкновенно счастливъ. Ты только подумай, какое счастье! Сынъ простого дьячка, бурсакъ, добился ученыхъ степеней и ка?едры, сталъ превосходительствомъ, зятемъ сенатора и проч., и проч. Все это неважно, впрочемъ. Но ты возьми вотъ что. Челов?къ ровно двадцать пять л?тъ читаетъ и пишетъ объ искусств?, ровно ничего не понимая въ искусств?. Двадцать пять л?тъ онъ пережевываетъ чужія мысли о реализм?, натурализм? и всякомъ другомъ вздор?; двадцать пять л?тъ читаетъ и пишетъ о томъ, что умнымъ давно изв?стно, а для глупыхъ не интересно,– значитъ, двадцать пять л?тъ переливаетъ изъ пустого въ порожнее. И въ то же время какое самомн?ніе! Какія претензіи! Онъ вышедъ въ отставку, и его не знаетъ ни одна живая душа, онъ совершенно неизв?стенъ; значитъ, двадцать пять л?тъ онъ занималъ чужое м?сто".

Трудно придумать бол?е жестокую характеристику для "профессора", какимъ онъ изображенъ въ пьес?, но т?мъ непонятн?е, какъ могъ дядя Ваня, такой, повидимому, и вдумчивый, и любящій, полный высшихъ стремленій челов?къ, ничего этого не понимать раньше, мало того – всю жизнь, по его словамъ, убить на работу для этого ничтожества. "Двадцать пять л?тъ я, какъ кротъ, сид?лъ въ четырехъ ст?нахъ. Вс? наши мысли и чувства принадлежали теб? одному. Днемъ мы говорили о теб?, о твоихъ работахъ, гордились тобою, съ благогов?ніемъ произносили твое имя; ночи мы губили на то, что читали журналы и книги, которыя я теперь глубоко презираю! Ты для насъ былъ существомъ высшаго порядка, а твои статьи мы знали наизусть"… Читая эти изліянія вдругъ прозр?вшаго дяди Вани, невольно недоум?ваешь, да гд? же были его глаза, гд? была его вдумчивость, все то, что такъ внезапно раскрыло ему глаза? Одно изъ двухъ: или профессоръ не то, за кого его принимаетъ теперь дядя Ваня, или онъ самъ спалъ двадцать пять л?тъ и вдругъ проснулся. И то, и другое равно неестественно, а потому и нехудожественно. Оба они не живые люди, выхваченные авторомъ изъ жизни, а только схематическія фигуры, нужныя автору для иллюстраціи его мысли.

Еще ярче недостатокъ художественности въ "Трехъ сестрахъ", гд? и тоскущія сестры, и подполковникъ Вершининъ, всю время твердящій, какъ попугай, свою тираду о будущемъ счасть? челов?чества, и баронъ, все призывающій на работу, и врачъ, все перезабывшій, и другіе,– мертвыя фигуры. Растянутость пьесы, отсутствіе д?йствія и безконечные разговоры все на одну и ту же тему о скук? провинціи и прелестяхъ Москвы д?лаютъ чтеніе ея невыносимо скучнымъ. М?стами только эта скука разс?евается оживленными сценами, въ которыхъ глуповатый, всегда довольный учитель, одно изъ немногихъ типичныхъ лицъ пьесы,– и пошлая Наташа вносятъ н?которое разнообразіе и жизнь въ ноющую и тоскующую атмосферу, окружающую злополучныхъ трехъ сестеръ.

И надо вид?ть, что д?лаетъ изъ этого страннаго матеріала московская труппа! Въ своемъ исполненіи она создаетъ удручающую картину жизни, въ которой вся неестественность и безжизненность героевъ Чехова гармонично сливается съ общимъ фономъ мертвящей д?йствительности, гд? и профессоръ можетъ казаться издали "полубогомъ", и дядя Ваня можетъ всю жизнь незам?тно для себя убить на пустяки, и три сестры заживо похоронить себя, и подполковникъ Вершининъ выступитъ героемъ именно благодаря нехитрой тирад? о будущемъ счастьи челов?чества. Трудно уловить, ч?мъ достигается та правда, которая такъ всец?ло охватываетъ зрителя. Все зд?сь им?етъ свое значеніе и глубокій смыслъ, какъ тотъ ничтожный, повидимому, штрихъ, которымъ художникъ придаетъ жизнь своему произведенію и который отличаетъ его отъ бездарнаго мазилки, можетъ быть, и знающаго, и трудолюбиваго, но лишеннаго того "н?что", что, по словамъ Брюлова, является въ искусств? вс?мъ.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.