Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Взрыв

ModernLib.Net / Социально-философская фантастика / Амнуэль Песах / Взрыв - Чтение (стр. 6)
Автор: Амнуэль Песах
Жанр: Социально-философская фантастика

 

 


— Я вообще не представляю, что делать! — воскликнул Вудворт. — Кирмана слышали, похоже, десятки тысяч людей. Завтра слухи дойдут до Аляски!

— Слухи можно пресечь, — отмахнулся Сьюард. — Хуже, если кому-то, как Рихтеру, удалось записать. Впрочем, это не наша забота. Думаю, что такого рода записи удастся обнаружить. Давайте, господа, решать с Кирманом.

— Можно ли без него восстановить работу? — поинтересовался Вудворт.

— А нужно ли? — вмешался Викланд. — Вам нужна раса идеальных людей в собственной стране?

— Ну, я бы не стал так уж слепо верить всему, что он сказал о собственном характере, — поморщился Вудворт. — Я ведь знал Кирмана раньше… Думаю, что исследования нужны обязательно.

— Они продолжаются, — подтвердил Сьюард. — На базе работают. Может быть, эксперты так и не разберутся в системе кодировки и распыления результатов, которые использовал Кирман, но результат его со временем повторят, это очевидно. Черт подери, уже двадцать первый век, и то, что сделал один, можно повторить, если это наука, а не мистика. Я скажу свое мнение: Кирмана нужно найти и уничтожить без предупреждения. Я уверен, что он не лжет. Сеть прочесывания в районе Карсон-Сити была настолько плотной, что ускользнуть мог только мышонок или невидимка. Кирман прошел. Судя по всему, он направляется к базе, и допускать его туда нельзя. Как это сделать, я не знаю. Если он что-то внушит охране…

— Согласен, — сказал Вард. — Полагаю, вы не ждали нашего согласия и уже отдали соответствующие распоряжения.

— Не ждал, — кивнул Сьюард. — Не убежден, однако, что на этот раз наша сеть сработает так же эффективно, как обычно. Есть, господа, еще один аспект проблемы. Пресса. Нужно учесть резонанс, который, без сомнения, возникнет.

Сьюарда беспокоила не столько армия газетчиков, сколько исчезновение Крафта, посланного им самим в Неваду, когда ситуация выглядела совершенно иначе. Крафт — очень опытный журналист, и если он находился в зоне внушения Кирмана, то прекрасно понял смысл речи и ее сенсационность. Слава Богу, Крафт не Кирман и не обладает неизвестными способностями. Однако его тоже пока не нашли. Известно лишь, что он выехал из Сакраменто в направлении Карсон-Сити.

— Итак, — сказал Вард, беспокойно сцепляя и расцепляя пальцы, — вам, господа, предстоит работа, а мне — доклад президенту… Жаль. Такая блестящая проблема. Новый человек! Делайте со мной что хотите, господа, но я считаю: слова Кирмана о непременном перерождении психики — блеф. Возможно, у прежнего Кирмана было в характере нечто такое, и ваши люди это упустили. А сейчас проявилось. Организм перерождается, но чтобы от этого менялась психика, убеждения…

— Может, вы и правы, — сказал Сьюард, — но вряд ли нужно исходить из такой посылки.

— С трупом осторожнее, — сказал Вудворт. — Мало ли что.

x x x

В полдень Кирман остановил поезд и спрыгнул с подножки. Дальше предстояло идти пешком — до базы отсюда ближе всего, колея изгибалась к юго-востоку, мимо озера Уолкер, а Кирман должен был пройти миль двадцать на юго-запад. Он помахал рукой машинисту и пожелал ему — вслух — счастливого пути.

Такого душевного подъема Кирман никогда еще не испытывал. Все ему нравилось — и небо, удивительно синее и глубокое, без единого облачка, со слепящим почти по-летнему солнцем, и пригретые, какие-то «домашние» скалы, и насекомые, бегавшие, прыгавшие и летавшие кругом. Раньше Кирман не замечал их: ему казалось, что найти в Неваде живность труднее, чем на Северном полюсе. Прошло почти двое суток с тех пор, как он последний раз ел, если можно назвать едой питательный раствор, который ему вводили в клинике, но ощущения голода он не испытывал. Кирман решил найти по пути какой-нибудь не очень колючий эхинокактус и попробовать его на вкус — для эксперимента. Теперь все, что он делал, являлось экспериментом. Сеанс телепатии с населением целого штата тоже был экспериментом, и Кирман вовсе не был уверен, что его на самом деле слышали хотя бы десять человек. Рассчитывал он в основном на майора Рихтера и его коллег, на журналистов, на политических деятелей.

Беспокоила судьба Бет, но эту проблему он пока обошел — приказал майору оставить девушку в покое. Отдавая мысленные распоряжения, он испытывал внутреннее неудобство, будто голым появлялся на людях. Ему трудно было внушить, чтобы человек совершил противоестественный поступок. Трудно не физически, трудно морально. Он не знал, что ему еще придется делать — такого, что будет противоречить новым моральным установкам. Нам нужен весь мир, думал он. Для нового человека нужна новая планета, свободная от лжи. И неужели для того, чтобы научиться не лгать, нужно лгать?

Кирман поднялся на пригорок и остановился. Милях в трех лежало озеро Уолкер, играя зелеными о голубыми бликами. Здесь, в камышовой заросли, водилась рыба, сюда слетались птицы со всего штата и даже из Калифорнии. В камыше на берегу впадавшей в озеро реки Ист-Уолкер можно было бы скрыться на время, если бы не военные патрули — даже отсюда Кирман видел армейские грузовики и солдат, расположившихся цепью вдоль берега. Цепь тянулась на север и, надо полагать, опоясывала базу кордоном, проникнуть сквозь который действительно было трудновато.

Со стороны базы появились вертолеты, а значительно выше, милях в четырех над землей, шел самолет сопровождения, наверняка оснащенный системой дальнего обнаружения. Хорошо взялись, подумал Кирман. Он и теперь не чувствовал беспокойства. Он еще не решил: миновать цепь незаметно или позволить солдатам обнаружить себя. В прямом противостоянии он мог проверить свои реальные возможности, но сам факт драки без четкого представления о последствиях вызывал внутреннее сопротивление. Непременно будут ушибы, ранения, а может и похуже… Этого нельзя было допустить, и Кирман выбрал скрытный вариант — вполне, как он думал, опробованный.

А хорошо бы полететь отсюда напрямик через озеро над стаями птиц, над голубой водой, над прелыми запахами осени. И — на базу, спикировать над поселком, Бет сейчас стоит у окна, в глазах слезы, она еще не пришла в себя после допросов Рихтера, в лаборатории ее не ждут, а те несколько типов, что топчутся под окном, — не помеха.

Почему, подумал Кирман, мне пришла в голову идея о полете? Неужели я смогу?.. Почему бы… Ведь все мы летаем в детских снах. Значит, в организме есть память о прошлом, а скорее — о будущем, о потенциальной способности, спрятанной в генетической памяти, как и телепатия, телекинез, и прочие странные возможности, но если способность к телепатии все же изредка прочитывается, то умение левитировать не читалось, скорее всего, ни разу, были только попытки и тогда — сны. Хорошо бы… Кирман понимал, что это игра воображения, у снов должно быть иное объяснение, левитация противоречит законам природы.

Размышляя, Кирман внимательно следил за вертолетами. Его еще не увидели, но машины приближались, и сейчас… через три секунды… через одну…

Меня здесь нет, подумал он, четко представляя, что видят сейчас экипажи вертолетов: скалы, песок, эхинокактусы, зеленую кайму озера и покрытые камышом берега реки. Никого. Конечно, приборы показывают, что внизу стоит человек. Но то приборы, техника, как всегда, ошибается. Никого там нет.

Самолет сопровождения слишком высоко, хотя что значит «высоко», на какое расстояние он способен внушать? С майором Рихтером у него был контакт — это около семидесяти миль, а здесь всего четыре или около того. Ерунда. Пилоты самолета тоже ничего не видят на своих экранах.

Кирман представил лица летчиков, когда они вернутся на базу и займутся записывающей аппаратурой. Там-то все останется. Можно внушить что-то людям, но не электронике. Или и ей можно? Не отвлекаться. Излишняя вера в собственные силы — опасный враг. Меня нет. А лучше, если бы не было их. Чистое небо.

Что-то изменилось. Для солдат, офицеров, следивших за воздухом, пока не изменилось ничего. Но Кирман видел: курс самолета изменился, и неожиданно машина свалилась в пике, ринулась к земле. Кирман ощутил холодное спокойствие пилота, которое сродни безотчетному ужасу и отличается лишь не утерянной пока способностью владеть собой. Срыв машины в пике был для него внезапен, как удар молнии, хотя, если бы у него было время поразмышлять, он вспомнил бы, что сам только что передвинул сектор газа и подал вперед штурвал. Самолет падал почти отвесно, крылья не находили опоры в воздухе. До земли оставалось мили две, и ничего не удавалось сделать. Командир отдал экипажу приказ катапультироваться, услышал три хлопка, сообщил на базу о катастрофе, все это заняло секунды, в течение которых он безуспешно пытался вывести машину.

Кирман смотрел вверх, время для него остановилось. Самолет падал почти неподвижно, три отделившихся предмета падали рядом, их вертело, один парашют раскрылся, но повис длинной струей, второй был сразу смят ударной волной от падавшего самолета, третий не раскрылся вовсе. Кирман не мог остановить падение, но, сам еще не осознавая своих действий, попытался подхватить человека, у которого не раскрылся парашют. Тот будто повис на мгновение, отставая от самолета. Самолет врезался в скалы примерно в миле к северу, взрыв поднял в воздух тучу камней в бурой обертке пламени. Трое летчиков упали в этот огненный цветок.

Господи, подумал Кирман, я не хотел этого! Но он знал, что именно этого хотел. Он хотел, чтобы его не нашли, и именно это желание заставило пилота свалить машину в пике.

И еще Кирман понял то, что и раньше жило в нем подспудно, сдерживаемое не страхом, хотя, может, и им отчасти, но, скорее, неспособностью понять до конца собственные силы. Это было знание того, что Уолтон покончил с собой из-за его, Кирмана, неосторожного проклятия. Импульс ненависти, свойственный Кирману из ушедшего навсегда прошлого, достиг Уолтона и бросил в пучину бессознательного — не мог Джо, будучи в здравом уме и твердой памяти, сунуть голову в петлю.

Стоя на вершине холма и глядя на бушующее пламя, Кирман думал о том, что никто не подскажет ему правильной линии поведения, потому что он — это все будущее человечество, все, что еще не выросло, что еще только пытается пробить себе путь через наслоения генетической информации. Весь мир будущего — в нем. И каждый свой шаг, каждый поступок, любую мысль, самую сокровенную, скрытую в глубине его огромного и нераскрытого еще подсознания, он обязан контролировать, подчинять законам морали, той морали, которую он должен сам для себя установить, потому что нет морали вне общества, а общества ему подобных еще не существует.

Лицо Уолтона было перед ним и лица четверых пилотов. Он видел лица ясно, хотя и не мог знать этих людей. У командира экипажа были русые волосы ежиком, нос покрыт почти незаметными, но очень частыми веснушками, а второй пилот был черным и очень гордился своей службой в разведывательной авиации. Сейчас их нет, оба они и еще двое стали пеплом только потому, что собирались пойти против Кирмана. Пытались уничтожить все будущее человечество… Впрочем, это только слова, а в миле от Кирмана люди превратились в пепел.

Хватит, решил Кирман. Мучительные эти мысли не заняли и секунды, вспухли как неожиданная болезненная опухоль и были вырезаны скальпелем сознания. Не о том нужно думать. Прошлые ошибки не оправдывают будущих.

Кирман, не скрываясь, пошел к берегу. Вертолеты опустились вблизи от места катастрофы. Никто, судя по обрывкам мыслей и настроений, не связал гибель самолета с Кирманом. Нелепая, бессмысленная гибель.

Кирман миновал первую цепь солдат — это были десантники, — успел отразить их мгновенную настороженность, успокоил кивком, даже не мыслью, а тенью ее, с разбега плюхнулся в холодную воду Ист-Уолкер и побежал по скользкому дну, все больше погружаясь, и удивился, что бег его не замедлился, напротив, возросшее сопротивление будто придало ему упругость, вода приятно холодила разгоряченное тело. Шарахались прочь обезумевшие птицы, заросли камыша остались в стороне, а потом вода сомкнулась над головой, и перед глазами замелькали рыбешки. Никаких признаков удушья Кирман не испытал и только теперь обнаружил, что, собственно, и не дышит вовсе. И давно это? — изумленно подумал он. Память отозвалась, он вспомнил, что последний вздох сделал ночью, засыпая странным сном на тропе в пустыне.

Он шел вперед, вокруг становилось темнее, но Кирман видел все. Он видел тепло, тянувшееся откуда-то слева, и, приглядевшись, различил контуры большого ящика, который тускло светился, потому что был на полтора градуса теплее воды. Отходы, понял Кирман.

Через три минуты он достиг противоположного берега, начались заросли камыша, которые пришлось обогнуть, и наконец голова Кирмана показалась над водой. Берег — он понял это еще раньше — был пустынным, только птицы с клекотом носились над мелководьем. Десантников здесь не было, Кирман оказался внутри оцепления.

Господи, думал Кирман, ноги несли его со скоростью велосипедиста, мысль в этом не участвовала, на свете нет ничего дороже человеческой жизни, а я отнял ее у пятерых. Я обязан сделать так, чтобы никто на Земле никого больше не убивал. Если я не сделаю этого, значит, все напрасно. Я должен сделать так. Должен, думал он. Должен…

x x x

Первым делом Крафт проверил запись. Все оказалось в порядке, только темп необычный — он никогда не говорил так быстро. Впрочем, несмотря на скороговорку, он по профессиональной привычке не глотал окончаний и нарочито усиливал трудные для восприятия на слух места.

На развилке все еще была суматоха, но за прошедшие минуты число машин уменьшилось. Может быть, не все поддались гипнозу? Может, лишь он один стал жертвой этого… гм… вмешательства?

Материал был бомбой, его совершенно необходимо использовать. Вопрос — когда. Возвращаться ли на заправочную станцию, где есть телефон, и звонить в редакцию, в Нью-Йорк, или продолжить путь, надеясь на дополнительный материал? Очевидно, что Кирман где-то в районе базы. Мчаться к телефону смысла не имело — скорее всего, телефон редакции прослушивают, тогда начнется охота и на него. Даже если этого не произойдет, одна лишь речь Кирмана не произведет нужного эффекта, если там же не будет информации о судьбе лауреата и других подробностей этой невероятной истории.

Только сейчас Крафт вдумался в смысл того, что услышал.

Новый Кирман ненавидел смерть. Ненавидел ее и Крафт — в любом проявлении, даже если это была естественная смерть от старости. Гибель на войне он ненавидел втройне — слишком многое пришлось повидать ему в молодости. Репортером армейской хроники он прибыл в 1972 году во Вьетнам и два года писал о трупах — о трупах вьетконговцев, сожженных напалмом, и трупах американских морских пехотинцев, погибших в засадах, ночных стычках, а то и на собственных базах, атакованных внезапным ракетным ударом. Говорят, что к крови привыкаешь. Крафт не привык.

После окончания войны он вернулся домой, едва успел на похороны отца — тот сгорел от рака за считанные недели, не успев попрощаться с сыновьями. А год спустя, и тоже от рака, умерла мать. От рака, который, оказывается, вовсе и не болезнь…

В 1983 году погиб брат — он был кадровым военым и тоже ненавидел войну, но служил ей, потому что не умел ничего другого. Он погиб в Бейруте под развалинами американского штаба, взорванного ливанцами… Крафт работал тогда в «Чикаго дейли ньюс», вел политическую хронику. Он писал о взрыве, сдерживая эмоции, прекрасно понимая, что проклятиями не вернуть Майка. В наши дни — он имел возможность убедиться в этом — эмоции не ценятся. Нужны факты, причем даже и не всякий факт действует так, как того хочется. Крафт был очень разборчив в выборе тем, писал всегда точно и образно — если факт надежен и интересен, то не помешают и эмоции.

Его репортажи имели успех, он перешел в «Нью-Йорк таймс», но карьеры так и не сделал. В свои годы он мог руководить отделом, но это не было его призванием. Его призванием было давать информацию.

Что делать? — подумал Крафт. Он вник наконец в смысл того, что сказал Кирман. Человек будущего. Существо с неограниченными, по-видимому, возможностями. Такого репортажа он никогда не делал. О таком не писал никто. И не напишет, подумал Крафт. Хотя…

Многое зависит от того, сколько человек слышали речь. Вся страна? Штат? Во всяком случае, со стороны служб безопасности было бы проявлением беспечности позволить журналисту уйти или дать информацию в свою газету. Может, позвонить Симпсону в Сакраменто и продать материал ему? Не получится. Наверняка они уже вышли на Симпсона. Звонить куда-то еще, рискуя потерять репортаж вовсе? Да и нет у него больше надежных знакомых. Итак, возвращаться бессмысленно. Ему не оставили выбора — они хотели, чтобы он стал свидетелем поимки Кирмана, и он им станет.

Крафт увеличил громкость в приемнике. Радиостанция Карсон-Сити передавала новости, это была местная хроника, и Крафт не дослушал ее до конца. Значительно ближе к базе расположен Хоторн, но частоту, на которой там ведутся передачи, Крафт не знал. Из Сан-Франциско передавали музыку. Крафт посмотрел на часы. В Нью-Йорке вечер, станция CBS начнет программу новостей через пять минут. Подождем.

Крафт вытащил из диктофона кассету с пленкой, тщательно запаковал ее в полиэтилен, внимательно осмотрев все возможные щели, а потом, выйдя из машины, отвинтил крышку бензобака и бросил туда пакет. Горючего было много, пакет погрузился без хлопка.

Программа CBS была короткой, вел ее Билл Харди, которого Крафт неплохо знал. Харди присутствовал вчера на брифинге, говорил о Кирмане в вечерней программе, значит, обязательно скажет и сегодня.

В клинике Рокфеллеровского университета рано утром скончался лауреат Нобелевской премии биолог Ричард Кирман. Американская наука потеряла… Любопытным оказался краткий комментарий. Оказывается, Билл сам посетил морг клиники, где журналистам показали тело Кирмана, совершенно истощенного болезнью. Харди взял интервью у вдовы ученого, оно будет передано в вечерней программе для женщин. Через полтора часа, отметил Крафт. Программа новостей кончилась, пошла музыка.

Что ж, ясно. Если они решились на фальсификацию трупа и даже сговорились с Лиз Кирман, то реальному Кирману не жить. Идея человека будущего никого не вдохновила. Охота продолжается.

Крафт включил мотор, решив разыграть неведение. Он едет в Шеррард, чтобы увидеть, как поймают полумертвого от страшной болезни биолога. За сутки он проделал длинный путь, радио Нью-Йорка не слушал, а местные программы ничего о судьбе Кирмана не говорили.

Когда Крафт доехал до развилки, там уже не осталось ни одной машины. Он предъявил водительские права и журналистскую карточку. Пока инспектор изучал документы, сравнивая фотографию с личностью предъявившего, трое в штатском быстро осмотрели автомобиль.

— Мистер Крафт, — сказал один из них, — мы вас ждали.

— Меня? — искренне удивился Крафт. — Вы хотите сказать, что этот заслон поставили ради моей персоны?

— Моя фамилия Додж, я лейтенант службы безопасности, вот мое удостоверение. Ищем мы, конечно, не вас лично, но и относительно вас у меня имеется четкая инструкция.

— Я работаю в «Нью-Йорк таймс», — сказал Крафт, — что выехал я именно сюда, известно в…

— Мистер Крафт, этот район небезопасен, и поэтому — только, повторяю, поэтому — мне приказано лично проводить вас. Подвиньтесь, пожалуйста, я поеду с вами.

— Точнее, я с вами, — усмехнулся Крафт, пересаживаясь с водительского места. Лейтенант сразу включил двигатель. Додж не сказал никому ни слова, и Крафт понял, что сценарий был разработан заранее. Сейчас кто-нибудь свяжется в начальством и доложит: «Мы его взяли, сэр…»

— Так вам известно, — начал Крафт, — куда я направляюсь? Я ведь репортер, а не вице-президент.

— Встречать вице-президента, — отозвался Додж, — выслали бы почетный эскорт и не со мной во главе.

— Куда мы направляемся? — настойчиво спросил Крафт.

Додж промолчал. Судя по направлению, ехали они в сторону базы Шеррард.

— Откровенность за откровенность, — сказал Додж минут через пять. — Я вам скажу, куда мы едем, а вы расскажете, что успели со вчерашнего дня дать в газету или кому бы то ни было.

— Вам прекрасно известно, — Крафт пожал плечами, — что ничего я в газету не давал. Мои репортажи всегда надежны, а я пока ничего надежного о Кирмане не знаю. Речь ведь идет о Кирмане, верно, лейтенант?

— Вот мы и направляемся туда, где работал покойный Кирман, чтобы вы могли получить надежную информацию. Вас это устраивает?

— Вполне, — сказал Крафт, потеряв интерес к разговору. Покойный Кирман… Если лейтенант намерен играть в эти игры, пусть играет с собой. Почему, однако, он не интересуется, что делал Крафт полчаса назад, во время этой гипнотической речи Кирмана? Думает, что Крафт ничего не слышал? Или не слышал сам? Или у него указание не касаться этой темы?

А ведь он боится, отметил Крафт, искоса глядя на напряженное лицо Доджа. Лейтенант вел «форд» по совершенно пустому шоссе, не выжимая и сорока миль в час.

— Вы не торопитесь? — вежливо осведомился Крафт.

— Здесь опасный район, я же вам говорил, — усмехнулся Додж и неожиданно спросил: — Скажите, Крафт, вы ничего не чувствуете?

Крафт устал, у него ломило в затылке, но это было все, никакого постороннего влияния на свою личность он не ощущал, если именно это имел в виду Додж. Однако вопрос навел Крафта на мысль, за которую он сразу ухватился, поверив интуиции и не продумав последствий.

— Да, — сказал он, изобразив на лице испуг. — Вы правы. Я давно чувствую, но не могу понять. Будто кто-то копошится в голове. Подсказывает. У вас тоже так, да? Очень неприятно…

Он помолчал секунду и заговорил монотонным голосом:

— Леди и джентльмены! Я, Ричард Кирман, обращаюсь к вам! За мной охотятся. Люди, помогите мне, спасите от врагов…

Додж остановил машину. Судя по всему, он раздумывал, скрутить ему Крафта немедленно или подождать, когда журналист начнет буянить. Удовлетворенный эффектом, Крафт полез в аптечку за таблетками.

— У меня нет желания на вас бросаться, — сообщил он. — И вообще, черт возьми, что это значит? Я сам не понимаю, что со мной.

— Ничего, — деланно бодрым тоном сказал Додж. — Возьмите себя в руки.

— Но что…

— Вам объяснят потом, — уверил его Додж, включил двигатель, и они опять поехали с черепашьей скоростью. Крафт надеялся, что хотя бы через три часа при такой езде они все же доберутся до базы. Своей выходкой он, кажется, убедил Доджа в том, что с мысленными воззваниями Кирмана сталкивается впервые.

Не мешало бы отдохнуть, подумал Крафт. И действительно задремал.

x x x

С мышью удалось расправиться, и лишь после этого люди немного успокоились.

Последние два часа были ужасны. Хотелось одного — бежать в пустыню, на запад, на восток, к черту в пасть, только подальше от отупляющего, до икоты отвратительного страха перед каждым движущимся предметом. Рихтер, больше других знавший о причине охватившей всех паники, понимал, что поймать мышь не удастся. Она пряталась в одном из заброшенных пакгаузов, среди груды ящиков и картонных коробок, заготовленных к вывозу с базы и уничтожению. С дальней оконечности поселка, где ощущение страха, хотя и было сильным, но все же оставляло возможность контролировать поступки, пакгауз был расстрелян из миномета. Мина разнесла ящики и коробки на множество обломков, и все кончилось.

Несколько минут никто ничего не соображал — сказалась реакция. Люди бродили как лунатики. Потом по трансляции выступил начальник базы генерал Йорк и объяснил происшествие нелепой случайностью — утечкой отравляющего газа, приготовленного для опытов над животными. Виновные будут строго наказаны.

Бет перенесла волну ужаса легче, чем остальные. После обеда она пришла в лабораторию, где доктор Кин с дотошностью инквизитора принялся расспрашивать ее о деталях работы с Кирманом.

Бет едва цедила слова, отвечая только на прямо поставленные вопросы, реакции ее были заторможены, она прислушивалась к чему-то внутри себя, и Кин, конечно, не мог догадаться, что Бет ведет нескончаемый диалог с Диком. После странной лекции, которую, судя по всему, слышали многие на базе, Бет не могла определить, где кончаются ее собственные мысли и где начинаются мысли Дика. Не разумом, а интуитивно — и скорее всего Дик здесь был ни при чем — Бет понимала, что опыт не удался. Не потому, что Дику не удалось стать иным, напротив, это ему удалось блестяще. Он хотел, чтобы они с Бет были счастливы вдвоем, и для этого ему нужны были власть и деньги. Бет его вполне понимала. Но, став другим физически, Дик изменился и характером. Он говорил с ней, учил ее, как нужно поступать, и Бет поняла: это не Дик.

— Скажите, Бет, — голос доктора Кина едва достигал ее сознания, — неужели Ричард помнил наизусть всю систему кодирования? Как вы полагаете?

Бет кивнула головой, слабо улыбнулась.

— Я ведь ничего не понимаю в этом, — сказала она. — Скажите, доктор Кин…

— Да, Бет?

— Вы сами… Верите во все это?

— Все мы, девочка, натерпелись за эти часы, поэтому сомневаться не приходится. Господи, да большего ужаса я в своей жизни не испытывал! Эта мышь… Я все думаю, что если бы она спряталась где-нибудь здесь, в лаборатории… Мы дрожали бы от страха до сих пор? Или генерал Йорк приказал бы разнести весь лабораторный корпус?

— Не знаю, — тихо сказала Бет, — я не о том. Не всегда ведь то, что получается на мышах, можно сделать с людьми, верно?

Кин помолчал.

— У нас есть доказательство, — сказал он наконец. — Лекцию Дика вы слышали, как и я. Даже если он чудовищно все преувеличил, факт телепатического внушения не вызывает сомнений. И еще одно, Бет. Его до сих пор не могут найти.

— Я знаю, — кивнула Бет.

— Знаете? Кто вас сказал?

— Никто… То есть, Дик.

— Что вы, Бет…

— Я все время слышу его, понимаете? Иногда очень ясно, иногда почти неощутимо, но его голос никогда не исчезает совсем.

— Это трудно понять, — хмуро сказал Кин. — Бет, в этом шкафу биопсии с номера пять тысяч семьсот до девятисотой. Это не из тех, что шли по «Зениту»?

— Нет, — ответила Бет. — Это по проблеме семь.

— Пропустим, — сказал Кин. Проблема семь заключалась в выделении онковируса рака легких.

Они перешли к другому столу. Кин молча просматривал препараты, размышляя над тем, что услышал от Бет. У Бет подкашивались ноги, в голове стоял гул, будто после бессонной ночи, впрочем, ночь была действительно почти бессонной, но причина слабости заключалась в другом — она не могла больше выдерживать нервное напряжение. Бет продолжала слышать Дика, и вместо радости, которую это доставляло вчера — Дик жив, он думает о ней! — она все больше раздражалась. Новый Дик ее ужасал. Мысль еще не была продумана до конца, но женская интуиция не могла обмануть — Бет любила прежнего Дика, а не нового. И если прежнего нет, то зачем все?.. Стремление Дика к всеобщей справедливости, желание одарить счастьем все человечество были Бет чужды. Господи, кому это нужно и зачем? Зачем? — кричала она в пустоту и знала, что Дик слышит ее немой вопль. И знала, что он не хочет понять ее. Как легко они понимали друг друга прежде!

— Доктор Кин, — сказала Бет, — извините, я больше не могу…

— Да, да, — сказал Кин. — У вас очень усталый вид, Бет. Но понимаете, я не могу отпустить вас сейчас. Командую ведь не я… В общем, вы посидите тихонько, я попробую разобраться сам.

Бет опустила голову на руки, лицо в ладонях, глаза закрыты. Но она все равно видела. Стало еще хуже. Когда разговариваешь, что-то делаешь — отвлекаешься. А сейчас она и с закрытыми глазами — с закрытыми даже лучше — видела уходившую во все стороны пустыню, столб дыма за холмом, фигурки солдат, и она знала: дым — потому что погибли люди, и убил их Дик.

Он не хотел этого, видит Бог! Бет, ты должна понять, что я не хотел. Почему все происходит так нелепо? Я знаю, что должен предвидеть все следствия своих поступков — и не могу. Может быть, пока не могу. Ясновидением я не обладаю и по-прежнему должен полагаться на собственные оценки, собственное понимание ситуации, свой жизненный опыт. А если этого опыта еще попросту нет? Бет, я чувствую — тебе не нужно то, чего хочу я. И я не в силах внушить тебе то, что понимаю сам. Нет, могу. Но не стану. Это все равно что убить. Убить тебя прежнюю и создать другую — для себя. Но это будешь не ты, и ты не простишь мне, верно?

Кто-то тронул ее за плечо. Бет очнулась. Рядом стоял майор Рихтер и еще двое мужчин. Бет с трудом поднялась на ноги, мысли Дика смешались, она отогнала их и вместе с ними — самого Дика, закрыла перед ним свое сознание, крикнула: «Не люблю!»

— Мисс Тинсли, — сказал майор, — это профессора Сточерз и Корнуэлл, биохимики. Они будут вести экспертизу по программе «Зенит». Введите их в курс дела, прошу вас.

Он повернулся и вышел. Бет показалось, что майор боится ее, будто в ней осталась какая-то частичка от Дика, будто и она может… Или ей только показалось?

Эксперты отошли в сторону и о чем-то тихо переговаривались с Кином. Почти неслышная речь вдруг привела Бет в состояние исступления. Она уже не понимала, что делает, как не понимает своих поступков наркоман, отлученный от наркотика. Что-то попалось ей под руку, но бросить она не успела.

Все представлялось ей в замедленном темпе. Вот трое мужчин медленно оборачиваются, лица их начинают искажаться гримасами удивления, растерянности, Кин идет к ней, будто преодолевая плотную преграду, раздвигает грудью воздух, а она поднимает руку и все же не успевает, хватка Кина оказывается неожиданно крепкой, ей кажется, что он не просто хватает ее за руку, но выворачивает из плеча, и вся она распадается на части, на атомы, и гулко падает куда-то — не на пол, а глубже, в землю, где чернота и тишина.

x x x

Из-за горизонта медленно вырастали серые и нереально четкие контуры хребта Уоссек, изменился рельеф, начали появляться глыбы в рост человека, яркая белая точка блеснула в солнечных лучах далеко слева — это была покрытая снегом вершина горы Гранта. Кирман взял южнее, по его мнению база должна была вот-вот появиться.

Мысли текли в трех измерениях, и окружающее он воспринимал смутно. Глаза внимательно следили за окрестностями, уши слушали, ноги передвигались, и мозг при любом изменении обстановки принимал мгновенные и правильные решения. Но мысль в этом не участвовала. За несколько часов Кирман решил проблему репликации мутантных генов — он знал теперь, как проводить эксперимент, чтобы создать человека будущего без мучительного процесса умирания от рака.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8