Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Деревянное царство (с рисунками И. Латинского)

ModernLib.Net / Алмазов Борис Александрович / Деревянное царство (с рисунками И. Латинского) - Чтение (стр. 3)
Автор: Алмазов Борис Александрович
Жанр:

 

 


      «Му-у-у-у», — вдруг басовито раздалось за дверью, обитой клеёнкой.
      — Ну, наконец-то! — Он побежал к двери. — Сейчас! Еле я тебя нашёл!
 
 
      Корова оглянулась на Петьку и перестала жевать.
      — Сейчас! Сейчас! — говорил он, присаживаясь на корточки и подставляя под вымя ведро. — Коровка, коровка, дай мне молочка!
      Но коровка взяла и отодвинулась.
      — Ты что? — сказал Петька, следуя за ней «гусиным шагом» и волоча ведро.
      Корова отодвинулась ещё раз и закрыла собою дверь.
      — Вот дурная! Ну-ко! Ну-ко! — И он попытался поймать тёплое и голое вымя.
      «Бу-у-у-у!» — сказала корова грозно и обернула к Петьке рога.
      — Ма… ма… мамочка, — похолодел Петька, понимая, что из коровника ему живым не выйти. Огромные острые рога направились прямо в его живот. — Мамочка! — вякнул Петька и закрылся ведром.
      — Эй, Петя! Где вы? — услышал он девчоночий голос. — Ау! Где вы? Это я, Катя!
      — Здесь! — сказал Петька, несказанно обрадовавшись этому голосу. — Вот, понимаешь, хотел корову подоить — бабке помочь!
      — А зачем её доить? — удивилась девочка, открывая дверь. — Разве её утром не доили? Её теперь только часов в шесть доить нужно. Сейчас у неё и молока-то нет. Марусенька моя хорошая! На-ко, я тебе хлебушка припасла! — Корова потянулась к девочке успокоенно и доверчиво, аккуратно взяла хлеб и стала шумно двигать челюстями.
      — Кушай, моя хорошая! — приговаривала Катя, почёсывая её между рогами. Петька бы тоже не отказался от куска хлеба с солью. — А я бабушку с дедом Клавой встретила, они в Староверовку на митинг пошли.
      — На какой митинг? — спросил Петька, рад-радёхонек, что спасён.
      — Памяти погибших партизан. Их каратели к болоту прижали, а они отстреливались до последнего патрона. Все и погибли. Их в Староверовке похоронили. Восемь человек. Пятеро из нашей школы — комсомольцы. Пойдёмте?
      — Обязательно. Только я ещё не завтракал.
      — Ух, как у вас душно! Так и угореть можно! — сказала Катя, когда они вошли в горницу. — Что ж вы заслонку-то не открыли?
      Петька покраснел, но, к счастью, он был так перемазан сажей, что под её слоем ничего не было видно. Пока он умывался, Катя разогрела еду и накрыла стол. Петька ел, а она смотрела на него, подперев щёку рукой, совсем как бабушка Настя.
      — Зайдём к нам? Может, папа приехал — нас на тракторе в Староверовку отвезёт, — сказала она, убирая тарелки.
      Дом, в котором жила Катя, был недалеко, улицу перейти. Когда Петька вошёл в горницу, ему показалось, что он попал в детский сад. Две девчонки-близнецы что-то рисовали. Мальчишка лет семи крутил радиоприёмник. Другой, поменьше, хныкал, стоя в перевёрнутой табуретке. Ещё одного, грудного, качал на руках высокий, широкоплечий и русоголовый мужчина. Полная румяная женщина возилась у печки и ворчала на пацана, который сидел на горшке посреди комнаты.
      — Дай молока! — требовал он.
      — Подой быка! — отвечала мать. — Отлепись от своего горшка! С утра приклеился!
      — Это атомобиль! — сказал мальчишка, загудел и поехал по половице на горшке. — Дай молока! — закричал он опять.
      На Петьку уставилось шесть пар синих глаз. И в избе сразу стало тихо. А тот, что катался на горшке, поехал под стол от греха подальше.
      — Это — Петя! — объяснила Катя. — Ну, на митинг-то поедем?
      — А как же, — сказал отец, — одевай малышей.
      — А ну, быстренько! — захлопотала Катя, и в руках у неё замелькали чулки, валенки, рубашки. Она так ловко одевала малышей, что Петька от удивления рот открыл и пришёл в себя, когда его потянул за штанину малыш и сказал:
      — Дядя! Ну-ко застегни мне лифчик назаду!

Глава десятая
«Сынушка мой горький!»

      — Лайнер! Лайнер! — пищала малышня, проезжая мимо дома деда Клавы. — Поехали с нами!
      Лайнер выскочил на дорогу. Залаял. Завертел хвостом. Сделал вид, что хочет вскочить в сани. Но прыгать не стал, а с деловым видом начал что-то вынюхивать на сугробах и вернулся во двор. Не такой это был пёс, чтобы в стужу куда-то бежать из тёплой конуры.
      Трещал тракторный мотор, крутились огромные колёса «Беларуси», и сани плыли в сугробах, подымая снежные буруны, будто это и не сани были вовсе, а торпедный катер. И уже кто-то из малышей кричал:
      — Плава луля! Лева луля! — и приставлял к глазам кулаки, словно смотрел в бинокль.
      — А к нам на праздники корабли в Неву заходят! — сказал Петька.
      — Ой! — вздохнула Катя. — Да как же они помещаются — на мель не сядут и домов не зацепят?
      — Сказала! Да ты знаешь, какая Нева большущая! Редкая птица долетит до середины! — И тут же Петька спохватился, потому что Гоголя Катя тоже проходила в школе.
      Но она не заметила.
      — А какие они, корабли?
      — Большие! Высокие!
      — Выше вон той сосны?
      — Ха! Раза в три!
      — Да как же они не переворачиваются?
      — А потому что у них остойчивость и балласт… Когда я ходил на корабле в Кронштадт… — Надо сказать, что Петька никогда не был ни на одном корабле, кроме речного трамвайчика. А побывать в Кронштадте было его заветной, но пока ещё несвершившейся мечтой. — Когда мы были на корабле… — И он принялся рассказывать про остойчивость, про парусное вооружение, про броню…
      Катя слушала нахмурившись и думала о том, какие всё-таки в городе умные люди живут! А этот Петя, наверное, умнее всех. Так много знает совершенно непонятных вещей.
      «А она хорошая, — думал Петька. — Сидит, слушает — такой рассказывать интересно! А наши девчонки из класса уже тысячу бы раз перебили».
      «Что ж я-то молчу как дура!» — думала Катя. И ей так захотелось чем-нибудь тоже удивить городского мальчика!
      — А у нас оборотни водились! — сказала она.
      — Как оборотни? — не понял Петька.
      — А так — целое село могло невидимым стать! — сказала Катя отчаянно, потому что сама не очень верила в эту историю.
      «Врёшь», — чуть было не сказал Петька. Но не те у них с Катей были отношения, чтобы сказать такое слово. Кроме того, поскольку Петька сам был врун неисправимый, он как профессионал уважал чужую выдумку.
      — Не может быть! — только и сказал он вежливо.
      — Ещё как может! — На глазах у Кати навернулись слезинки, потому что уж больно неловко было ей отстаивать эту сомнительную версию. — Вот мы сейчас в Староверовку едем, там эти оборотни и жили! Староверами назывались. Они сюда от царя убежали. Послал царь слуг своих и полицейских, они приходят — деревня есть, а людей нету… Уйдут царские слуги — опять староверы появятся, вернутся — нету их! Так вот двести лет и не мог их царь обнаружить…
      — А может, у них подземелье какое было?
      — Да уж какое подземелье! — поправила платок Катя. — Тут копнёшь — вода выступает. А староверы и вовсе на краю болота жили…
      — Так они в болото прятались, как собака Баскервилей!
      — Да болото-то непроходимое! Трясина! Сколь разов мужики пробовали пройти! Да их и царь заставлял. Не пройти! Кабы была через болото дорога, не побили бы в Староверовке партизан — не ехали бы мы сейчас на митинг, — вздохнула девочка. — Партизан-то фашисты в этом месте постреляли… В сорок втором году.
      — А где же оборотни были?
      — А где им быть — обернувшись были. Невидимые. Пустая была в ту пору деревня.
      — Что ж они партизанам-то не помогли?
      — Кто их знает… Не смогли, значит.
      Ребятня в санях затихла и со страхом слушала Катю. Тот, кто просил Петьку застегнуть лифчик, уже совсем надул губу, собираясь зареветь, да всё не было подходящего момента.
      — Ну, а потом-то они появились? — спросил Петька.
      — Появились! Схоронили партизан. А потом и сами погибли!
      — Как погибли? — чуть не подпрыгнул Петька.
      — Какая-то часть эсэсовская на них наскочила. Стали требовать, чтобы староверы их через болото перевели. Фашисты из наших тылов к своим пробивались. Стали, значит, требовать, а староверы ни в какую! Ну они их всех в избу загнали и сожгли.
      — Как сожгли? — не понял Петька.
      — Обыкновенно… огнём.
      — Ы-ы-ы-ы-ы! — наконец заревел карапуз, и за ним сейчас же принялись реветь остальные малыши.
      — Да чего вы! Да что вы! — приговаривала, обнимая их, Катя. — Да я вас не дам никому! Ну, не плачьте…
      — А много их было, староверов?
      — Двадцать семь человек с детишками. Три семьи, в общем. Там на памятнике партизанам и их фамилии написаны. Мы их всех вместе поминаем.
      — Что же они не обернулись?
      — Не знаю… — ответила девочка. — Бабушка Анисья говорит, что они весной и осенью силу теряли, колдовать не могли…
      — И никто не уцелел? Не спасся?
      — Один человек. Егерь Антипа Пророков.
      Петька даже вздрогнул. Опять это имя!
      — Бабка Анисья говорит, что он колдун! Оборотень. Что он в любого зверя может превратиться и по воздуху летает… — Катя утёрла нос успокоившемуся малышу. — А может, врёт! Антипа-то у неё сына на браконьерстве поймал и в тюрьму посадил. Такой у неё сын бандит был — так ужас. Вот бабка и несёт на егеря напраслину. Всё бегает по дворам и кричит: «Мой-то сынок какой стрелок! Из винтовки в гривенник подброшенный попадал, сколько он раз в Антипу стрелял, не может быть, чтобы мимо! Оборотень Антипа — сквозь него пули проходят…» Вообще, она плохая бабка — злая. Не то что твоя!
      «Моя, — подумал Петька, и ему вдруг стало хорошо от этих слов. — Моя бабушка». И он вспомнил и блины, что совала ему бабка сонному, и её взгляд, когда он ел, и руки коричневые, шершавые…
      — Моя бабушка! — прошептал он.
      — А папа бабку Анисью не любит. Говорит, что она всё врёт и напраслину самую нелепую на человека возводит… А Пророков жив остался, потому что его на ту пору в селе не было… Он на охоте был. Первый он по нашим местам охотник.
      «Охотник, охотник! — думал Петька. — Все кричат, что тут места, дичью богатые, а где этой дичи быть?» Он огляделся. Вокруг был заснеженный непролазный лес, и казалось, лес этот совершенно пуст. Голые осины, берёзы, корявые ёлки и кривые сосны. Лес был словно скручен ветрами и морозами, словно корчился от ревматизма, потому что стоял по колено в воде. Даже около станции лес был другим. Там хоть мачтовые сосны попадались. А здесь деревья хоть и большие, да какие-то перекрученные все…
      Трактор остановился. Мотор замолчал. Петька глянул вперёд. У поворота стоял огромный чёрный крест.
      — Вылезай! — сказала Катя. — Дальше пешком пойдём. Дальше ездить нехорошо. Тут тишина должна быть.
      Присмиревшая малышня, косясь на пятиметровый чёрный крест, гуськом потянулась по узкой тропочке за отцом. Они вышли на большую поляну, посреди которой стоял какой-то странный обелиск. Возле него были сложены самодельные венки, и человек в городском пальто, держа шляпу в руках, что-то говорил толпе колхозников.
      Петька подошёл ближе. Ох, да это и не обелиск вовсе! Это — печная труба. Только чёрная вся. И доска на ней: «Здесь была деревня Староверовка». Под доской тянулись двумя столбцами фамилии. «Партизаны», — прочёл Петька. «Заживо сожжённые жители деревни». Здесь было всего три фамилии («Три семьи», — припомнил Петька), и под каждой фамилией — несколько имён. «Пророковы Андрей Ипатьевич, Марфа Кондратьевна, Алексей Андреич, Касьян Андреич, Аграфена Кирилловна, Матвей, Алёна, Марфа, Серёжа…» От этой надписи Столбова по спине продрал мороз.
      — Вопленица приехала… — услышал он Катин шёпот.
      — Что?
      — Вон Александра Ильинична стоит, из райцентра приехала. Вопленица она, ну, плакальщица, значит… Плакать будет.
      — Как это? — не понял Петька. Он что-то туго соображал и всё не мог оторваться от последнего имени в эпитафии — «Серёжа — 3 года». Малыш совсем. «Серёжа…» Чем больше Петька смотрел на обелиск, на толпу у памятника, на алые ленты самодельных венков, тем сильнее становилась у него в груди какая-то странная боль. Похожая на ту, что появилась, когда отец рассказывал о своём детстве. Только теперь она была сильнее. Мешала дышать и думать…
      — Снимите шапку! — прошептала Катя. — Минута молчания.
 
 
 
      Петька оглядел поляну, стариков и старух, склонивших головы, колхозников помоложе, что столпились позади, детишек, прижавшихся к матерям и притихших, и увидел у всех на лицах то же выражение боли.
      Из толпы вышла худая чёрная старуха. Поклонилась людям в пояс, и толпа ответила тем же поклоном. И, повернувшись лицом к памятнику, она вдруг громко сказала-пропела:
 
Ой, взойди ты, заря алая! Растопи снега холодные!
Расступися, мать-сыра земля!
Подымись, мой горький сынушка, партизан мой похороненный!
Разнесчастная моя кровиночка! Расскажи ты своей матушке,
Кто ж тебя убил-застрелил, кто оставил меня одинокою?..
 
      Старуха уже рыдала в голос. Вместе с ней плакали люди в толпе. Многие мужики украдкой утирали глаза шапками. И Петька почувствовал, что и у него слёзы текут сами собой. И от этого становится легче.
      И он вспомнил, что ещё в первом классе, когда мама пошла с ним один раз в театр слушать оперу, ему вот так же было горько и хорошо. Но там были артисты, симфонический оркестр, музыка Чайковского, Ленский, придуманный великим Пушкиным… А здесь — дикий лес, печка на поляне и старуха с фольклором. Он вспомнил это слово: «фольклор» — сказки, былины — народное творчество, в общем. Вспомнил, как с трудом заучивал «Не шуми мати зелёная дубравушка…» и веселился всем словам: «солнце красное», «трава-мурава», «уста сахарные» — эпитеты они назывались. А всё вместе — народное творчество.
      Он раньше бормотал эти слова, как одно: «народноетворчество», и ему казалось, что народ — это что-то далёкое, бывшее в давнем прошлом. Крепостные крестьяне… Матросы и солдаты, бегущие к Зимнему… А тут он смотрел на плачущих людей и понимал, что это и есть народ: и человек в городском пальто, и старая плакальщица, и рабочие-мелиораторы в комбинезонах поверх ватников, и Катин отец с малышом на руках, и Катя, и сам он, Петька Столбов, — это всё народ!..
      И ему захотелось обнять этих людей, сделать для них что-нибудь такое хорошее, пусть даже умереть ради этого. Ему захотелось подойти к старикам и старухам и развеселить их. Увидел деда Клаву, стоявшего прямо, как гвоздь, и бабушку рядом с ним. «У меня есть бабушка и дедушка! — сказал он себе. — Какое счастье — иметь бабушку и дедушку!»
      Совсем растрогался Петька, а когда начал шарить по карманам в поисках платка, чтобы утереть оттаявший нос, то такого предмета в куртке своей не обнаружил. Он тихонечко пошёл в сторонку, чтобы там как-то утереться. У леса он неожиданно обнаружил платок в кармане пиджака. «Нормально!» — обрадовался Петька и замер.
      Прямо перед ним под заиндевевшей елью стоял огромный человек без шапки. Он стоял неподвижно, глядя куда-то поверх Петькиной головы, словно рассматривал что-то только ему одному видимое. Руки в кожаных галицах неподвижно лежали на ружье, перекинутом через грудь, и слёзы блестели на густой кудрявой бороде.
      Петька от неожиданности сел в сугроб. А когда поднялся, никого под елью не было. Только с верхней ветки медленно сыпался иней…
      «Это он! — решил Петька. — Это он — Антипа Пророков!»

Глава одиннадцатая
Матрёшка да расписная ложка

      Вечером раскрашивали дедовы изделия. Дело было весёлое! В глиняных плошках дед развёл приготовленные по своим рецептам густые краски, достал бутылку светлого лака. Рисовать уселись все. Бабушка и Катя взялись расписывать цветами фартуки матрёшкам, дед тоненьким пером обводил рисунок. А Петька выпросил себе на пробу одну корявую матрёшку.
      — Раньше, — рассказывал дед, — мы больше по крупной части промышляли. Бочки там, по плотницкой линии чего… А посуду как вывезем на ярмонку, так пока староверы свою не привезут — покупают, а как они со своим товаром приедут, так на нас никто не глядит! Словно нас и на ярмонке нету. Они, вишь, золотую посуду делали…
      — Как золотую? — подскочил Петька. — А где они золото брали?
      — Да не из золота! Деревянную! Только они её так расписывали да закаливали сколько раз в печи, в жару, да ещё как-то… Она золотой и гляделась. Ну-ка погоди, гдей-то у меня ложечка сохранилась…
      Дед полез в сундук. Достал оттуда шинель, будёновку, какие-то свёртки, пачку книжек.
      — Вот! — Он развернул тряпицу и достал небольшую красивой формы ложку. — Это мне наш артельный подарил, когда я первый самостоятельный заказ сделал. Мастером, значит, когда меня признали.
 
 
      Ложка действительно сияла золотом, а по золоту расцветал диковинный аленький цветочек с чёрными листьями и стеблем. Он был такого глубокого цвета, словно в ложку положили пылающий уголёк. Тонкий черенок завершался головою голубя, который поправлял у себя на груди перышки.
      — Не клади её на стол-то рядом с нашим ремеслом, — сказал дед, передавая ложку, — а то вовсе рисовать расхочется. Пятнадцать годов я этой ложкой ел, а она, вишь, цвета не потеряла…
      Дед пригорюнился.
      — Вот ведь мог научиться! Не скрывали они от меня секретов своих. А теперь — поди, кто расскажет… Нет староверов, погибли и мастерство своё с собой унесли!
      И Петька вспомнил, как горевал реставратор, когда говорил об утраченном, забытом мастерстве. Чем-то напомнил ему дед Николая Александровича.
      — А если у Антипы Пророкова спросить?
      — Да Антипа топора в руках отродясь не держал! — махнул рукой дед. — Антипа — охотник, он с десяти годов ружьём, да силком, да неводом промышлял. У него и отец, и дед охотники. Он деревянного дела вовсе не знал!..
      — А правда, что староверы невидимыми умели делаться? — спросил Петька.
      — Говорят! — сказала бабушка, и Катя, которая замерла от Петькиного вопроса, облегчённо вздохнула. — Говорят, что они глаза отводить умели. Есть такие люди, умеют. Сказывают, ехал раз цыган через Никольское, — неторопливо водя кисточкой, стала рассказывать бабушка. — Попросился с детишками переночевать, а мужик его не пустил: дескать, грязь от вас. А цыган-то и говорит: «Отвожу я глаза твои от скотины…» Встал мужик утром, а дверь в хлев найти не может. Ходит вокруг, в стену тычется, слышит, как скотина голодная мычит, а войти к ней не может…
      У Катьки глаза сделались круглыми от страха, она даже рисовать перестала.
      — Ну и чего потом? — спросила она.
      — Послали за цыганом вдогон, с деньгами. Только тогда дверь-то и оказалася…
      — Да как же у него глаза отведены были? Почему он дверь-то найти не мог?
      — А с перепою! — подмигнул дед. — Я раз в молодые годы напился, вышел на улицу. А дело на свадьбе было, вышел на улицу — да лбом в забор бревенчатый! Думаю: «Когда тут забор поставили?» И всё никак ворота не найду: со всех сторон брёвна — ни взад ни вперёд. Замуровали! Стал людей кричать. А уж утром мне говорят, что я вокруг столба ходил да лбом в него тыкался. И всего-то напротив ворот один столб был… Это всё алкоголизма проклятая! Она так глаза отведёт, что и назад не воротишься. Сколько через неё людей пропало!
      — А как же староверы невидимыми делались? — сказала бабушка. — Никто ведь их сыскать не мог.
      — Да я в этих болотах армию невидимкой сделаю! — сказал дед.
      — Ай, слушать тебя! — махнула старушка рукой. — Сколько искали, а проходу через болота нет.
      — Есть! Не найден! А есть! — вскипятился дед. — Скотина-то вернулась!
      — Заговор кончился — вот и вернулась.
      — Что ж она тощая такая пришла да в грязи по самы рога?
      — Какая скотина? — спросил Петька.
      — Да когда староверы исчезали. Исчезала с ними и скотина ихняя — и коровы, и кони. А когда деревню немцы спалили, недели через три явилась скотина. Вот и Орлик мой прибежал… Утром пошёл я через Староверовку. Смотрю, а на пепелище жеребёнок ходит. Стал я его звать — не даётся! Два дня я его ловил. А уж какой конёк распрекрасный оказался! Мы бы без него пропали. Одна лошадь на весь колхоз! Спаситель наш, кормилец!
      — Смотрите! — ахнула Катя. — Что Петя нарисовал! Ух ты, плясун какой!
      А Петька и сам не знал, как у него получилось. Нарисовал он не матрёшку, а балалаечника в картузе и с усами.
      — Вона! — всплеснула руками бабушка. — Да ты у нас, Петяша, художник.
      Балалаечник и вправду был удачный — весёлый, пузатый, так и казалось, что сейчас он подмигнёт и пустится в пляс.
      — И как же ты придумал такого нарисовать! Мы все матрёшек, а он, поди ж ты!
      Петька покраснел от удовольствия. Его хвалили, наверное, первый раз в жизни.
      — Художник ты, Пётра! Живописец!
      Украдкой Петька глянул на Катю, а та смотрела на него восторженно, потому что открыла в нём ещё один талант.
      — Да ладно, чего там… Я таких в сувенирном магазине видел, — сказал Петька и удивился сам себе: он сказал правду! Ведь можно было рассказать, что он давно учится в художественной школе, или что лично знал художника Репина, или ещё что-нибудь… Что он, например, давно придумал таких балалаечников и их уже отправили на выставку в Монреаль… А он вместо этого сказал правду!
      Петька долго ворочался на своём поющем диване, а когда уснул, то увидел во сне Антипу Пророкова, который варил в расписном горшке какую-то траву и кормил белого жеребёнка.

Глава двенадцатая
Какой же Новый год без ёлки?

      Ночью Петька несколько раз просыпался. Ему всё чудилась печка на полянке и плач, похожий на музыку. Никогда и ни к кому Столбов не испытывал никакой жалости. Случая не было. Если бы Петьку спросили, какой он, добрый или злой, он не ответил бы.
      А сейчас он мучился от нового чувства. Будь он постарше, он бы знал, что это чувство называется состраданием.
      Наутро в избе никого не было. Но светило весёлое солнце. Лазер возился, пытаясь поймать пылинки, плясавшие в солнечном луче.
      Петька выпутался из одеяла. Встал. В комнате было тепло и весело. Петька впервые заметил, как красиво убрана горница, в которой он спал: белые кружевные занавески на окнах, пёстрые половики, ослепительно белый бок печки, резная лавка, расписной сундук. А на полках старинные синие тарелки, на них диковинные леса, охотники в заморских шляпах, олени с человеческими глазами…
      — Лазер! — сказал Петька, глянув в окно. — Это же можно на лыжах побегать.
      Он быстро оделся. На столе на листочке в клеточку было написано: «Ушёл. Ешь. Клавдий». Петька быстро выпил молоко. Хлеб спрятал в карман и, схватив в сенях лыжи, вылетел на улицу. Снег сверкал так ослепительно, что Петька даже скривился.
      Петька ещё издали заметил оранжевый Катин полушубок. Вокруг неё, как медвежата, копошились закутанные малыши. Визг и смех доносились оттуда.
      — Привет!
      — Здрасти… — сказала Катя, но голос у неё был совсем невесёлый.
      — Ты чего? — спросил Петька.
      — Катайтеся! Катайтеся! — сказала девочка насторожившимся малышам. Они покорно влезли в большие санки и покатили с горы.
      — Сегодня же тридцать первое, — сказала Катя, — а ёлки нет! И папа уехал в район, там дорогу замело, он разгребает, и когда приедет — неизвестно. А эти, — она кивнула на малышей, — уже пыхтят: «Где ёлка?» Еле уговорила их, что Новый год послезавтра… Без ёлки какой Новый год?
      — Это точно! — сказал Петька. — Так в чём дело? В лесу живёте. Пошли — срубим!
      — У нас тут близко ёлок нет. Это надо за шесть километров в Касьяновский лес идти.
      — Ерунда! На лыжах — два часа езды! — сказал Петька. — Знаешь, я как на лыжах бегаю? Момент — и там!
      — Вы дорогу не найдёте! Это далеко и через лес.
      — Найду, — загорячился Петька. — По азимуту. Компас есть?
      — Нет уж, — вздохнула Катя, — надо вместе идти. Вот малышню домой загоню — и пойдём. Без ёлки им никак невозможно…
      — Катя за ёлкой идёт! — закричал её братишка, и они все пропищали «ура». Только тот, кто больше, всё волокся сзади и ныл:
      — И я с вами! Меня возьмите!
      — Идите по тропинке! — наказала Катина мать. — От леса не отходите, а то так и в болото попадёте!
      — А на вас волки не нападут? — со страхом спросил один малыш.
      — Да тут волков отродясь не было, — сказала Катя, хотя немножко побледнела.
      Они взяли хлеба. Молока в бутылке. Нашёлся и компас. Петька тихонечко скрал с печи спички: «Мало ли придётся костёр разводить».
      Катя в тёплых вязаных чулках, в пуховом платке крест-накрест стала совсем круглой и похожей на тех матрёшек, что они разрисовали вчера. Лыжи у неё были старенькие, плохонькие и надевались прямо на валенки. Петька рядом с ней выглядел чемпионом.
      — Слушай! — сказал он. — Уж коли мы за ёлкой идём, давай и в каждый дом по ёлке срубим! Всем старикам! А? Пусть у всех будет праздник.
      Катя пошевелила губами.
      — Не дотащим! — сказала она. — Надо двенадцать штук.
      Но не так-то легко было Петьке отказаться от своей идеи. Ему уже виделась деревня, вся убранная ёлками, и сияющие огни ёлок в каждой избе, и как они с Катей ходят из дома в дом и всех поздравляют. И старики смеются, и всем хорошо.
      — Слушай! — вспомнил он. — А Орлик? Давай Орлика возьмём!
      — Нельзя! Дедушка Клавдий не разрешит.
      — Да его нету, деда-то! Он поле своё смотреть ушёл. Когда вернётся он, Орлик уж на месте стоять будет.
      — Старенький он, не надо его мучить…
      — А кто его мучить будет? Наоборот, пусть старичок свежим воздухом подышит!
      Они вывели коня. И задами, чтобы никто не видел, пошли к лесу. Орлик плёлся, понурив голову, и передёргивал шкурой. Они вышли за деревню. Здесь была неширокая, но укатанная дорожка. Петька соорудил петлю, прикрепил к оголовью коня. Орлик, действительно, словно ожил от свежего морозного воздуха. Он вскидывал голову и старался пойти резвее.
      — Но! Но, лошадка! — закричал Столбов.
      Орлик пошёл тяжёлой стариковской рысью. А Петька и Катя, уцепившись за верёвку, покатились за ним.

Глава тринадцатая
«Пропадём!»

      Выбрать хорошие, красивые ёлочки оказалось не так просто, всё попадались какие-то однобокие, да кривые, да тощие. «Надо рубить на открытых местах, там они равномерно ветвями обрастают», — решил Петька.
      Ненадолго выглянуло солнце. Осветило розовым светом старую берёзу.
      — Смотрите! — прошептала Катя. — Глухари!
      На дереве сидели огромные иссиня-чёрные птицы с раздвоенными хвостами и красными бровями. Петька глухарей видел только по телевизору, и у него дух захватило от этой картины. Глухари сидели молча, неподвижно.
      Вдруг Орлик остановился. Поднял голову и запрядал ушами.
      — Что это он? — удивился Петька и потянул коня дальше в лес. Но старик стоял как вкопанный и только недовольно мотал головой и всхрапывал.
      — Устал, наверное, — сказала Катя, почему-то опасливо озираясь. Петьке тоже стало не по себе.
      — Ничего! Ничего! — сказал он преувеличенно громким голосом. — Ленится просто! Не хочет по снегу идти.
      — Не надо его тащить! Он старенький! — заступилась за коня Катя.
      — Не надо так не надо! — согласился Петька. — Пусть тут постоит.
      Он привязал коня к дереву, но Орлик всё переступал, всё прижимал уши и тряс заиндевевшей шкурой.
      Красивые ёлочки попадались реже. Лес как-то заметно стал ниже. Деревья были более корявыми. Между их чёрными стволами по насту стала заметать позёмка.
      — Ну, вот и всё! — сказал, разгибаясь, Петька, когда увязал последнюю ёлку в тюк. — Пошли обратно!
      Но это оказалось совсем не просто. Петька рассчитывал выйти по следам к тому месту, где стоял Орлик. Но на насте следы были неглубокими, и теперь их начисто замело позёмкой.
      Куда ни глянь, меж деревьями струились, шурша, белые снежные флаги.
      Петька заметался, пытаясь разглядеть следы, но следов не было.
      Уже стемнело. И теперь на снегу вообще ничего не было видно. Катя покорно шла за Петькой, то проваливаясь в снег, то взбираясь на сугробы.
      «Заблудились! Заблудились! — смятенно подумал мальчишка. — Нужно как можно дольше не говорить этого Кате». Он совсем задохнулся. Огромный тюк с ёлками мешал ему идти. Но как только они сели отдохнуть, Петьку сразу потянуло в сон.
      «Беда! — подумал Петька. — Замерзаем! Ах я болван! — ругал он себя. — Нужно было зарубки на деревьях оставлять, а на следы не надеяться. Нельзя сидеть! Нельзя, — говорил он себе. Но тёплая усталость заставляла его давать себе отсрочку. — Ну вот ещё минуточку посидим, ещё чуть-чуть…»
      И вдруг из темноты на них двинулось что-то тёмное, мохнатое.
      — Орлик! — вскрикнула Катя. — Нашёл! Нашёл нас! Милый ты мой!
      Старый конь тяжело дышал и фыркал. Оборванная верёвка волочилась за ним.
      Катя целовала его в покрытые сосульками ноздри, а Петька мигом разделил свой тюк с ёлками на два вьюка, перекинул их Орлику через спину, а чтобы поклажа не свалилась, прихватил её верёвкой на манер подпруги. Где-то он видел такую картинку — то ли у Купера, то ли у Майн Рида…
      Неожиданно он вспомнил школу, и ребят из класса, и учителя литературы Бориса Степановича, который говорил когда-то: «Большое твоё достоинство, Столбов, что ты читать любишь! Настанет день — и всё, что ты прочитал, тебе пригодится! Книги — это чужой опыт… И не только жизненный опыт, но и нравственный…»
      Последних слов Петька, конечно, не понял, но сейчас подумал, что учитель был прав.
      Вот и пригодилось! Не читал бы книжек — вообще бы пропал. Он вспомнил, как пытался растопить печку и подоить корову, и засмеялся: теперь это приключение казалось ему совсем не страшным и даже милым.
      Действительно, как дедушка говорит, оставь горожанина в деревне, так он и с голоду помрёт… Ну, не совсем так…
      — Многому можно по книжкам выучиться! — сказал Петька.
      И ему ужасно захотелось домой. В город. Забраться на диван, включить торшер и читать, читать, читать…
      Орлик вдруг храпанул и попятился. Петька удержал его за оголовье, а Катя стала гладить старого коня по дрожавшей шкуре.
      — Орлюшко, милый, чего ты сбаламутился, пойдём, а то темно уже.
      Но старый конь всё прядал ушами, нервно переступал и всё ловил ноздрями что-то одному ему понятное в морозном ветре. Неожиданно порыв донёс дальний замирающий вой. И в ту же минуту конь скакнул и поволок уцепившуюся за вьюки девочку по сугробам.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5