Картофельная яблоня (сборник)

Алёна Дашук

Картофельная яблоня

Картофельная яблоня

С детства робела перед закрытыми дверями. Любыми. Трепет был иррациональным, увещеваниям и аутотренингу не поддавался. Просто казалось, открою, а там…

Однажды так и случилось. Отворила входную дверь и жизнь оборвалась. Точнее, оборвалась прежняя, где всё просчитано и логично. Новая жизнь смотрела раскосыми азиатскими глазами, переминалась с ноги на ногу и бубнила что-то про «познакомиться». Яшар был таким – въехав в девятиэтажку, считал своим долгом представиться всем соседям. Странный. Ко мне его визит затянулся.

Мы отмечали деревянную свадьбу. Я вручила ему расписанную хохломскими завитушками ложку. Ответного презента не получила и дулась. Похоже, Яшар этого не замечал. Он разливал по пиалам зелёный чай и разглагольствовал о каких-то пустяках.

– Всё у тебя не как у людей! – наконец, вскипела я. – Далась тебе эта крыша! Пошли бы в ресторан, посидели.

Яшар улыбнулся.

– Это не крыша, – он похлопал ладонью по ковру, который приволок сюда через чердачное окно. – Это небесный достархан.

– Не иначе, – буркнула я, ёжась от назойливого воя автосигнализации. – А там верблюд орёт?

– Ишак, – уточнил супруг, протягивая пиалу.

Отхлебнув пахнущий мёдом напиток, я пригрозила:

– Вот простыну в твоей тысяче и одной ночи. Октябрь на дворе!

Яшар встал, прошёлся. Остановился неподалёку, глядя в распахнутое навстречу индиговой бесконечности небо.

– Сейчас май, – не оборачиваясь, сказал он. – Неужели не слышишь?

Прозвучало это так веско, что на миг я прислушалась. Из желтевшей фонарями ночи долетал монотонный гуд машин. Где-то в смертельной схватке сцепились два голоса, мужской и женский – семейные разборки. Истерично рыдала сирена. Привычные звуки, которые перестаёшь замечать, живя в бурлящем мегаполисе. Вдруг сквозь белый шум бессонного города пробилось едва слышное иа-иа. Я потрясла головой. Яшар, конечно, непостижим, но получить на годовщину осла…

– Что… это?

– А! Я знал, что услышишь! – Чёрный миндаль глаз радостно сверкнул.

– Ты собой, вижу, доволен, – я закусила губу. – Куда мы его денем? Держать на балконе, выгуливать в наморднике?!

– Кого? – Яшар растерялся.

– Осла! Ты б ещё гюрзу притащил!

Неожиданно мой оригинал расхохотался и, усевшись рядом, обнял меня за плечи.

– А я так старался! Столько всего намалевал! Цикад разве не слышишь? А ручей?

Я вслушалась. Из неуловимых эфиров неслось кудахтанье.

– Куры, – констатировала я, чувствуя, что схожу с ума.

Яшар вздохнул.

– Ясно, даже тут слушаешь только то, что сгодится в хозяйстве. Боишься открыть дверь.

– Какую дверь?

– Какая отделяет рацио от… – он запнулся – от жизни. Иногда дверь, которую мы боимся открыть, это дверь нашей собственной тюрьмы.

Медитации, философия – без меня! Это к Яшару. Он инструктор по восточным боевым техникам, они без этого, как без рук. Мой же мир давно сложился и объяснялся законами физики, химии и физиологии. Заумь Яшара, признаться, пугала – точно с обрыва в пропасть смотришь. И так же, как пропасть, тянула и тревожила… Срочно сменить тему.

– Умствования в подарок, гм. Я-то рассчитывала…

– К тому и веду, – перебил Яшар. – Подарок здесь, но ты упорно не желаешь его видеть. Упростим задачу. – Я с готовностью зажмурилась. Ни хруста фольги, ни шелеста бумаги, в какую пеленают букеты. Только прелый осенний воздух начал наливаться пьянящей свежестью. Духи? Банально. Я разочарованно открыла глаза и… оцепенела. Октябрьское небо, растворённые в темноте хмурые крыши. На одной из них яблоня, окутанная пенной дымкой цветов. Кружево из лепестков и соцветий. – Нравится?

– Очень!

– Она здесь с вечера. Просто не укладывается в привычную схему, поэтому ты её не замечала.

– Почему же сейчас вижу? – Снова казалось – я смотрю с обрыва в бесконечную бездну.

– Мои предки были рисовальщиками миражей. Воспользовался их методикой. Миражи видят все. Но ты-то способна не просто увидеть, ты могла прочувствовать иллюзию в полной мере: видеть, слышать, осязать… – Он осмотрелся и досадливо прищёлкнул языком. – А какие тут чинары! Эх!

Но с меня хватило и яблони.

– Что рисовальщики, говорил, но миражей…

– Да, тысячи лет рисовали в пустынях иллюзии.

– Зачем?!

– Пустыня – это безысходность. Небо белое, песок белый. День идёшь, два – всё то же. Словно на месте стоишь. Белизна и пустота. А человек так устроен – ему в пустоте идти трудно, обязательно видеть надо, к чему идёт. Надежда. Сил прибавляется. Поэтому и рисовали. То оазис, то город…

Я глянула на яблоню.

– Не напьёшься из того оазиса, в городе от жары не спрячешься. Хотя… красиво, конечно.

– Не хлебом единым… – Яшар полюбовался на своё творение. Цветки на яблоне приобрели сиреневатый оттенок и стали напоминать картофельные. Видно, так ему показалось эффектней. – Сила у тебя есть, да разбудить её ты побоялась. Могла бы таких яблонь целый лес натворить.

Вспомнилось – в окно ломится седой от пурги ветер. Я у постели умирающей. В груди – тот самый иррациональный ужас, являвшийся всякий раз, когда требовалось открыть незнакомую дверь. Открыть и войти в погружённое во мрак пространство. Всего-то и требуется прошептать за прабабкой какую-то абракадабру. Сплетням суеверных сельчанок я не верила. Я верила в науку. Но отчего-то повторять бред уходящей родственницы поостереглась. Дверь осталась закрытой.

– Забавно, – пробормотала я. – Чего же раньше молчал?

– Нельзя, если человек сам не спрашивает. И не ради любопытства. Но я понял, ты не спросишь. Боишься. Вот решил подарок сделать, – Яшар невинно моргнул в сторону яблони. – Чтобы видела, чего лишаешься… и других лишаешь.

Я подошла к дереву. Акварельные соцветия туманились в синей ночной взвеси. От тонких, утонувших в белом пару, листьев исходило неуловимое тепло, какое излучает всё живое. Невольно я протянула руку, чтобы коснуться этого майского чуда застывшего посреди октября. Пальцы скользнули сквозь лепестки и ветви.

– Мираж…

– А радость настоящая, – ввернул Яшар.

Внизу стихла так раздражавшая меня перебранка.

– Глянь, яблоня на крыше! – заорал нетрезвый, судя по голосу, мужик и восторженно матюгнулся. Потом почему-то захохотал.

– Допился! – взвизгнула женщина.

Зазвенело открываемое окно. Через мгновение полуночные скандалисты бурно обсуждали увиденное и строили предположения одно другого чудовищней.

Я собралась с духом.

– Попробую…

* * *

Заклинаний, шипящих зелий и чёрных кошек не было. На кухне, как обычно, кастрюли, да поварёшки – ни летучих мышей, ни жабьего яда. Тоска! Зато мы теперь частенько выбирались за город. «Старайся уловить не то, что привыкла, а что действительно видишь и слышишь. Вселенная ничего не скрывает, бери, пользуйся. Мы сами отщипнули крошку знаний, и большего не хотим» – говорил Яшар.

Сначала эти походы казались мне утомительными и бессмысленными. Сколько ни пыталась, деревья и травы молчали. Небо безмолвствовало. Солнце оставалось источником ультрафиолета. Мы часами сидели у ничем не примечательного валуна, не проронив ни слова. Когда вставали, Яшар светился, как ёлочная гирлянда (болтливый попался камень); я же лишь уныло расчёсывала комариные укусы.

– Научи лечить, – ныла я – а иллюзии твои мне ни к чему!

Яшар разводил руками.

– Всё равно к ним придёшь. Пророчество – иллюзия будущего. Врачевание – изгнание иллюзии, что человеческое тело несовершенно. Наше дело – работа с иллюзиями, а сила в том, что мы способны иллюзию создать или развеять.

И я покорно бродила по полям и лесам, медитировала у воды и огня, обнималась с деревьями, пыталась разговорить камни.

Что-то стало получаться. Пока мои яблони напоминали растрёпанные мётлы, а снег сыпался вперемешку с солью, но кривоватые чудеса начались.

Первое полноценное чудо помню до мелочей.

В то утро у двери кабинета я не обнаружила своего верного рыцаря, деда Аркашу. В пансионате (так деликатно величают теперь дома престарелых), где я работала геронтологом, он был старожилом. Когда я, врач-ординатор, здесь только появилась, дедок взял надо мной шефство. Семенил рядом, знакомил с обитателями, рекомендовал, как «всамделишную докторшу». Каждое утро дед Аркаша норовил под благовидным предлогом пробраться в кабинет, чтобы излить на мою голову ушат местных новостей. Старики подтрунивали: «Опять на рандеву попёрся. Нашкандыбает тебе Яшарка! На дуель вызовет!». За всё время деда Аркашу на посту я не застала дважды: три года назад – криз; и второй – визит внучки, не упомню уж когда.

Обеспокоенная, я пошла в комнату, где жил «рыцарь».

– Собирается, – тихо сообщил сосед.

Аркадий Матвеевич лежал на спине, уставив острый нос в потолок. Я тронула сухонькое запястье старика. Тахикардия, наполнение слабое.

– Чего придумали? – ободряюще ворчала я. – Новый год скоро, вся программа на вас, а вы…

Дед Аркаша повернул в мою сторону голову. Склеры красные, слезотечение – конъюнктивит? Вряд ли…

– Помру я, Алёнушка, – сказал негромко, как о чём-то решённом. – Хватит уж.

– Что за идеи! – Сердце ёкнуло. Я уже безошибочно узнавала эту смиренную уверенность. Так говорят те, кто устал и просто уходит.

– Хорошо пожил. Жаль, до осени не дотянул. По осени пшеница… куды там твоим колечкам-сережкам, переливается. Да что ты знать можешь, городская! – он фыркнул. – Видала хоть раз поле-то?

– Видела, Аркадий Матвеевич. Прабабка в деревне жила.

– Тогда ладно, – смягчился дед. – А я сына-то всё просил, свози, мол, на поле в последний раз поглядеть. Плещет ведь, волнится… – Он прижмурился и счастливо вздохнул. – А Колька мой, стало быть, всё занят да занят.

Конверты с корявым почерком деда давно падали в почтовый ящик, как в чёрную дыру. «Пишут!» – кричали ему разносящие почту и прятали глаза.

Что случилось потом, сама не пойму. Навернулись слёзы. Сквозь дрожащую пелену сверкнуло солнце. Заиграло на разлитом до горизонта пшеничном золоте. То в ответ отразилось в солнечном диске, заставив его полыхать в сотни раз ярче. Полные, клонящиеся от щедрот земли колосья пили сияющее марево.

Дед Аркадий открыл глаза.

– Снимать пора, на землю ляжет, не подымешь, – прошептал он.

Наверно, я была ещё очень плохой колдуньей. Чудо выбралось на свет без моего на то позволения. Ну и что! Зато дед Аркаша, приподнявшись на локте, жадно вглядывался в мою золотисто-солнечную иллюзию и, кажется, уходить раздумал.

С того дня к моим прямым обязанностям прибавились и другие. Где только ни побывали мы с моими стариками. Таёжные реки и Невский проспект, вишнёвые сады Молдавии и виноградники Грузии, забытые московские дворики с натянутыми поперёк них бельевыми верёвками и Потёмкинская лестница… Попадало мне нередко.

– Это где ж ты, милая моя, рыло такое у Ришелья видала! – возмущённо вопила бывшая одесситка баба Капа. – Я тебя внимательно спрашиваю! Вдребезги и пополам такое Ришельё!

И я послушно искала в Интернете одесский памятник, чтобы в другой раз угодить дотошной бабе Капе.

Или дед Олег и Сергей Александрович, коренные ленинградцы, цапались на предмет оттенка скамеек в Летнем саду 38-го года. Доходило чуть не до драк. Разбушевавшихся стариков приходилось разводить по разным комнатам и выдавать каждому по иллюзии: с белыми лавками одному, другому – с бежевыми.

Жизнь в пансионате бурлила.

* * *

И всё же я была плохой колдуньей. Не увидела… Но Яшар-то не мог не знать! «Бывают иллюзии, которых мы не вправе касаться» – неужели это правило было ему дороже собственной жизни?

Подтекающий на бензоколонке шланг. Лужица бензина. Искра. Почему Вселенная порой объявляет неприкосновенной случайность? Мне плевать, Вселенная, на тебя и твои правила! Я бы легла поперёк порога, собачонкой вцепилась, не пустила, я бы… я бы…

Единственное спасение от дежурных соболезнований – дверь, замок. Вырвать с мясом телефонный шнур. Потом лежать. Перед глазами на обоях блёклые полоски. Если от них отвернуться, мир напомнит – в нём есть кресло, в котором Яшар любил сидеть, подобрав под себя ноги; его книги; большая щербатая кружка… А зачем они теперь?

На работе я взяла отгулы. Потом ещё. И ещё. Потом уволилась, продала квартиру и купила подальше от города крошечную избушку. Да и полоски на обоях стали лезть не в своё дело – твердили, что Яшар грозился учинить ремонт. В новом жилище обоев не было. Не знаю, что в нём было. Квадратик стены у кровати. Его помню до мельчайшей трещинки. А ещё страх – оторви от стены взгляд, сознание само нарисует мираж. Будет он стоять передо мной большой, неуклюжий, конфузливо улыбаться и… всё.

Зачернённые временем и сыростью жилки на деревянной стене бежали перед глазами и ныряли в мир за пределами моего квадрата. В иллюзию. Когда растворялись там, мне до них не было уже дела. Дерево… Эхо нежности, рождённой очень давно. Где-то за пределом. Дерево – не только стены. Иногда это тёплые, живые цветы. Немного смешные, похожие на картофельные. Яшар тоже был таким – тёплым, немного смешным и…

Я села. Страшно. Но видеть ту яблоню мне было необходимо. Память всколыхнула подобие тепла, а я так замёрзла. Яблоня… цветущая… в октябре… на крыше. Я принялась судорожно вызывать иллюзию прошлого. Перед глазами бежали чёрные прожилки на деревянной стене.

Ещё раз – тусклые полоски на обоях.

Я снова легла. Раз мой дар не желает являть то, что я хочу, шёл бы он!

Но он не шёл. Он бунтовал. Действовал на своё усмотрение. Только, наверно, сломался. Теперь, как заезженная виниловая пластинка, повторял одно и то же – чёрные прожилки, блёклые полоски. Куда ни глянь, перед глазами проклятые стены. Всюду! Да такие – упираешься в иллюзию лбом и идёшь сквозь неё на ощупь.

Впрочем, иногда эти стены мне нравились. Приходили какие-то люди из иллюзорного мира, охали, потом заводили шарманку: «молодая, ещё встретишь», «не последний на свете». Раньше в такие минуты казалось, что Вселенная жестоко поглумилась, забросила в мир, где я единственный представитель своего подвида. Другие жили по каким-то иным правилам. Свои я им не умела растолковать. Как объяснишь, есть-де такие белковые образования, вроде меня, которые не умеют и не хотят заменять одного другим? Поток слов перекрывал доступ кислорода, вскипал, жёг горло, но так и не проливался. Только бессильная ярость и удушье.

Теперь хорошо. Едва кто-то запевал опостылевшую песнь, перед глазами падала стена. И славно. Стены молчат.

Только вот моя картофельная яблоня пробиться сквозь них тоже не могла.

* * *

Погас свет. Я шарила на полке, погрузив руки по локоть в иллюзорную стену. Где-то была керосинка, но чёртовы полоски загородили обзор. Рядом кто-то вздохнул. Я отпрянула.

Яшар сидел у стола, подперев щёку ладонью.

Я стояла с керосинкой в руках, пытаясь вжаться спиной в стену давно проданной квартиры.

– Я, между прочим, давно здесь. Нагородила городушек! – Яшар указал на выцветшие обои. – Опять видишь только то, что привыкла видеть.

– Ты… созданная мной иллюзия?

– Самомнение! Иллюзию души вызвать Вселенная не позволит. Человек сам Вселенная. Что хочет, то и воротит.

Его насмешливый тон немного привёл меня в чувства.

– Выходит, и яблоню я не могла вызвать, потому что…

– …яблоней для тебя был я? – Он пытливо уставился мне в зрачки. Признаваться в попытках надуть Вселенную, наделив дерево душой человека, не хотелось. Муж поднялся. – Пойдём.

Я пошла. Куда и зачем, не спрашивала. Мы ступили за порог. Тут же я увидела её. Яблоню. Ту самую! Только белые цветы ничем не напоминали картофельные.

– Она!

Сколько я билась, чтобы воскресить этот мираж. А пришёл мой джинн – и всё так просто. Вот моя яблоня – тепло в груди, радость и щемящее чувство, какое появляется при виде чего-то прекрасного, но мимолётного.

Яшар взял мою руку – ветерок в ладони – положил на шершавый ствол. Прохладный, жёсткий, со шрамами от резцов оголодавших зимой зайцев.

– Это обычная яблоня, – сказал он. – Невозможно создать иллюзию, если не видишь реальность. – Я стояла и гладила холодными пальцами «всамделишную», как говорил дед Аркаша, кору. Как он там без меня, мой «рыцарь»? Яшар вдохнул сладковатый аромат сада. – Май! – и стал удаляться. Не растворяться в воздухе, как положено призраку, а просто уходить в сиреневый сумрак. Подойдя к калитке, обернулся. – Знаешь что значит моё имя?

– Нет, – призналась я.

– Живущий, – ответил он и подмигнул.

Потом вышел. В ночной тишине я долго ещё слышала, как кто-то насвистывал «Bayramingiz Muborak» – любимую песенку Яшара. Взлаивали сонные собаки. У соседей истошно орал телевизор.

Кого ищут машины

– Простите, но это не мой заказ… – Я с трудом вынырнула из тягуче-сладкого фиолета ночного Майнца.

– Вам передали с того столика, – официант наклонился к самому моему уху, точно сообщил что-то интимное. Непристойно интимное. Я с отвращением отодвинулась от его сладострастно-влажных губ. – Там записка, – он обиженно выпрямился и отправился прочь, виляя бёдрами. На моём столике осталась стоять крошечная чашка эспрессо. На блюдце аккуратно сложенная треугольником салфетка. Полевая почта – я презрительно усмехнулась и обернулась на столик, на который указывал обидчивый официант.

В этом маленьком кафе, спрятавшемся в полуподвальном помещении старого особняка, меня не мог обнаружить ни один из моих знакомых. Они в такие не ходили. Да и знакомых у меня было немного, если честно. Здесь всегда клубилась синеватая тишина с оттенком едва слышного блюза. Наполненный задумчивым сигаретным дымом полумрак. В любом городе можно отыскать такое местечко. Разумеется, если город тебя любит и доверяет.

За столиком в противоположном углу сидел крупный мужчина в толстом свитере. Сквозь облака дыма и сонное освещение его лицо рассмотреть было трудно. Он едва заметно кивнул. Я наклонила голову, благодаря за угощение. Чувствовала я себя глупо. Меньше всего мне хотелось стать объектом полуночного пик-апа. В это забытое Богом и людьми кафе я приходила специально, чтобы весь мир оставил меня в покое. Я брала с собой книгу, садилась всегда за один и тот же столик, спиной к полупустому тесному зальчику, пила кофе, читала и курила. Такие ночи помогали мне смириться с суетой похожих один на другой дней.

Я развернула записку.

«Вы странная» – шепнула мне записка и тут же стыдливо самоликвидировалась, упав в лужицу кофе, разлитого по блюдцу. Тонкая салфетка мгновенно пропиталась влагой, растворив буквы, точно их и не было. Ощущение было инфернальным: мерцающий свет свечи на столике, неясные силуэты людей-теней вокруг, фата-морганы плывущего дыма…

– Рыжая женщина с Кафкой в ночном кафе – это что-то из четвёртого измерения.

Я вздрогнула. Мужчина в свитере присел на стул слева от меня. На расстоянии вытянутой руки мне удалось, наконец, рассмотреть его. Он был неуклюж, бородат, с взлохмаченными иссиня-чёрными волосами.

– Благодарю за кофе, но мне надо идти.

Ночное знакомство в кафе противоречило всем моим понятиям о морали и чести.

– Никуда вам не надо, – он уверенно тряхнул своими лохмами. – Вы просто считаете, что я вас «клею».

– А вы не «клеите»? – я неприязненно глянула на собеседника. Как ни странно, пьян он не был.

– Нет. Просто это, действительно, очень странно – женщина, одна, с книгой в кафе.

– Вы из тех, кто считает, что женщина выходит одна с единственной целью, подцепить кого-то? – меня передёрнуло.

– Чаще бывает так, – деликатностью мой ночной собеседник не отличался. – Но тут что-то другое. Вы недовольны своей жизнью.

Мужчина не расспрашивал, а ставил диагноз. Меня это разозлило.

– Я полностью довольна своей жизнью. То что я читаю Кафку ночью в кафе ещё не говорит, что…

– Не уходите, пожалуйста.

Я оторопела. Передо мной явно был сумасшедший. Что ему от меня нужно? Он закурил и жестом попросил у официанта чашку кофе. На прядь его слипшихся волос упал блик от огня свечи. Почему-то мне расхотелось уходить.

– Я замужем, – на всякий случай буркнула я, чтобы не подумал чего.

– Вам никогда не казалось, что ночью машины едут сами? В них нет водителей. Днём ими управляют люди, а ночью они становятся, наконец, собой. Они едут туда, куда их гонят собственные мысли, и от этой свободы у них светятся глаза. А ещё, когда одинокая машина въезжает ночью во двор, лучи фар начинают бегать по тёмным закоулкам. Кажется, что она кого-то или что-то потеряла. Всюду заглядывает, даже в окна. Лежишь иногда, смотришь в потолок. И вдруг по нему начинают метаться лучи от фар. Тревожно становится. А, может, тебя потеряли?

Точно сумасшедший! Вот только…

– Или сам что-то потерял и забыл уж. А эти лучи напоминают.

– Верно, – мужчина тряхнул лохматой головой.

Мы молча курили и смотрели на огни машин за окном ищущих свою неясную потерю. Почему-то стало их жаль. Мне-то было сейчас спокойно, точно я вошла из колючей пурги в тёплый, пахнущий берёзовыми поленьями в печурке, дом. А они всё ещё там, в холодной промозглости темноты.

По оконному стеклу дождинки прокладывали длинные извилистые дорожки, вспыхивающие оранжевым светом отражённых фар. Капли тоже бежали в судорожном поиске, сталкивались друг с другом, сливались в одну большую каплю и стекали на грязную раму. Там они превращались в бесформенный мутный натёк. Он постепенно вспухал, и, не выдержав собственного веса, проливался вниз. Наверно, под окном уже образовалось безобразное месиво из пыли и воды.

– А вы почему ночью здесь? – Мне хотелось, чтобы глаза мужчины ожили. Сейчас они напоминали мне эти самые дождевые капли. Я чувствовала к нему ту же больно обжигающую жалость.

– Но вы же здесь, – он недоуменно посмотрел на меня. Оказывается, радужки глаз могут быть оранжевыми. Они вобрали в себя тёплый свет догорающей на нашем столике свечи. Дождинки из них, наконец, испарились.

– Вы следили за мной? – я улыбнулась.

– Нет, просто ждал.

– Вы меня пугаете.

– Почему? – в его вопросе я не услышала никакого подтекста. Он спрашивал, как спрашивает ребёнок, почему трава зелёная.

– Но… – я растерялась.

– А вы разве не чувствуете, что нам не нужно друг за другом следить, чтобы знать всё? Я имею в виду, знать главное.

– А что, по-вашему, главное?

– Например, то, что когда я к вам подошёл, ваше одиночество закончилось.

– Забавно. Я понимаю, когда так говорят молоденьким, красивым девушкам, но мне… Вы считаете меня красивой?

– Не знаю, – мужчина пожал сутулыми плечами. – Вот разве возможно точно сказать, добрый человек или злой?

– Наверно, нет. Мы можем быть жестокими и равнодушными, а потом неожиданно для всех отдать за кого-то жизнь. Так?

Он прикрыл глаза, что означало согласие.

– С красотой дела обстоят так же. Не находите? Вот тот официант наверняка скажет, что вы обычная тётка в очках и дурацкой кофте.

Я удивлённо откинулась на спинку стула и расхохоталась.

– Вы просто верх деликатности!

Мужчина усмехнулся в ответ.

– Вы же всё равно знаете, что я думаю.

– Для вас я тоже тётка в кофте?

– По сути, так оно и есть. Такова объективная реальность. Но вам же безразлично, что у меня всклокоченная борода и старый свитер. Или нет?

Я проанализировала свои смутные ощущения.

– Пожалуй.

– И вам очень не хочется идти сейчас домой.

Я машинально положила руку на обложку книги, чтобы скрыть дрожь пробежавшую по лопаткам. Том был тёплым. Словно мистические метаморфозы мира Кафки стали оживать, наполняться кровью и жизнью.

– Не хочется…

– Вы любите фиалки и незабудки. И терпеть не можете гладиолусы и пионы, – подвёл итог мужчина.

– А вы обожаете самолёты и ненавидите цирк, – я не знала, откуда пришла эта мысль. Она всегда жила во мне.

Он спокойно кивнул и встал.

– Подождите здесь пять минут. Я скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, мужчина быстро вышел из кафе. Я знала, что вернётся.

Он поставил на столик небольшой прозрачный стакан. Для лилово-сиреневого марева фиалок никакой другой посуды в кафе не нашлось. Он не вручил их мне торжественно, как делают многие мужчины, страшно гордые своим рыцарским подношением. Просто привнёс в нашу с ним вселенную прохладный туман неброских цветов. На Луне он их что ли добыл? Или синтезировал из ночных туч?

– Здесь недалеко круглосуточный цветочный магазин, – развеял он мои подозрения. – Сегодня четверг?

– С четверга на пятницу, – уточнила я.

– Тогда до следующего четверга на пятницу.

Он поправил взъерошенный под дождём букетик и ушёл, не оглядываясь.

Такси я вызывать не стала. Шла, подставляя струям небесной воды пылающее лицо. Мне хотелось, чтобы одинокие капли падали на мои веки, губы, щёки. Хотелось, чтобы они обрели покой и перестали вить паутинки ненужных, чуждых им тропинок. Хотелось, чтобы они не стекали в пыль и не превращались в бездушную, тоскливую грязь. Пытаясь согреть как можно больше дождинок, я подставила им ладони. Неприкаянные машины всё шарили своими потерянными огнями по тёмным подворотням, всё искали.

Мой муж, как обычно, сидел у компьютера. Он очень хороший человек. Его было жалко, как те капли, которые я пыталась обогреть своим теплом. Наверно, ему тоже было холодно, но он этого не знал. Так был погружён в свои замысловатые программы. Жаль, как те машины, но он никого не искал. Он даже не замечал, что его трясёт от холода и одиночества. Но согревать того, кто не чувствует этого ледяного дыхания – пустое дело. А, может быть, ему нужно просто другое тепло?

– Я ухожу, – сказала я спине.

– Сейчас, сейчас…

Ему что-то нужно было срочно доделать, потому что, если отвлекаться во время такой тонкой работы, можно загубить неделями вынашиваемый проект. Я его понимала. Но согреть не могла. Про него я ничего не знала. Знала только, что сейчас по ночному городу идёт большой, неуклюжий, бородатый мужчина и ему тоже жалко бегущие куда-то безоглядно машины.

Один вечер из жизни вершащего судьбы

Боль является чудодейственным средством, которое пробуждает радость.

Лууле Виилма

В голове гудело, как в трансформаторной будке. Ломило всё: лоб, виски, затылок. В глазницах пожар. Во рту авгиева конюшня. Махорыч страдал. Господи, хоть бы глоточек пивка! Он бессмысленно таращился на дверь пивной и дрожал той мелкой непрекращающейся дрожью, какая знакома всякому горемыке со стажем. Зря он приплёлся сегодня сюда. Сердобольный бармен Колян, выносящий порой страждущим недопитое клиентами пиво, не работал. Не его смена. У барной стойки мельтешился незнакомый парень, которому не было никакого дела до мучений потрепанного жизнью и возлияниями мужика у дверей.

Махорыч тоскливо взирал сквозь стеклянную дверь на пару подвыпивших весельчаков. Они о чём-то громко говорили, хохотали и то и дело похлопывали друг друга по спинам. Перед ними на столе выстроился ряд пустых кружек из-под пива. Прозрачный графинчик лукаво посверкивал оранжевым бликом. За долгие годы Махорыч научился безошибочно определять – нальют-не нальют, если со всей искренностью описать свои муки. Эти точно не нальют. Махорыч примагнитился взглядом к очередной кружке в руке одного из посетителей. Кружка поднялась в воздух, описала дугу и неуклонно двинулась к губам весельчака, сидящего у окна. Махорыч почувствовал, как ноги затряслись сильней. Он сглотнул слюну в унисон с чужим глотком пива.

– Ы-ы-ы-ы, – тихо заскулил Махорыч.

– Тяжко?

Подсматривающий за чужим праздником жизни Махорыч испуганно оглянулся. Это мог быть сердитый мент. А от них добра не жди. Перед ним стоял высокий темноволосый господин в длинном чёрном пальто. Глаза странные – мрачные со смешинкой. Как правило, такие не наливали, но, если у них бывало хорошее настроение, могли ссудить на безвозмездной основе рублей двадцать, а то и пятьдесят. Махорыч снизу вверх заглянул в шоколадные глаза господина и вздохнул.

– Угу…

– Пойдём. – Господин уверенно шагнул к дверям пивной. На Махорыча он не оглядывался. Не сомневался, тот семенит следом.

Господин заказал для Махорыча графин ледяной водки с такими закусками, о существовании которых Махорыч уже давно забыл. Упругие хрусткие груздочки, пахнущая подсолнечным маслом и укропом квашеная капуста, солёные огурчики дислоцировались в боевой готовности перед ошалевшим взором Махорыча. Пока до них дело не дошло. Махорыч залпом осушил первую стопку водки. Вторую. После третьей он обрёл способность изумляться.

– А чё это ты… вот… – он кивнул на изобилие, невиданное им даже в самых сладких снах.

Господин едва заметно улыбнулся. Сам он не пил.

– Людям надо помогать, – сказал господин тихо. Точно тайные знания передал. Махорыч махнул ещё одну стопку и с беспокойством посмотрел на стремительно опустошаемый графин.

– Ты пей, закусывай. – Господин подвинул к Махорычу тарелку с груздями. – Ещё возьму, если надо.

Махорыч поёжился. Приключение не вписывалось ни в какие известные ему рамки. Был бы этот хлыщ пьян в дрибадан, тогда ладно. Пьяных господ иногда пробивает на благотворительность и сентиментальность. Но этот был безобразно трезв.

– А чё сделать-то надо?

Однажды Махорычу поручили разбить в шикарном авто стекло и выудить оттуда какую-то папку. За это ему обещали шесть бутылок «беленькой». Но тогда он был моложе и шустрее. Папку он принёс, за это и роскошный «гонорар» получил. Но там-то всё ясно. Сначала работа, а супер-приз потом. А сейчас что?

– Ничего, – благодетель равнодушно пожал широким плечом и отвернулся.

– То исть, это так, халява? – уточнил Махорыч, подозрительно осматривая непроницаемое лицо своего vis-a-vis. История ему не нравилась. Но остановиться он не мог. Стопки были до обидного маленькие. Он хлопнул уже пятую. По телу разлилось блаженство.

– Ты пей, – незнакомец собственноручно налил очередную рюмку.

– Может, ты того… – Махорыч судорожно пытался найти объяснение происходящему. – В завязке? Небось, знаешь, как «трубы горят». Самому нельзя, так посмотреть хотя бы охота, да?

Господин приподнял широкие чёрные брови и неожиданно рассмеялся. У него были белые крепкие зубы и низкий, бархатистый смех.

– Вероятно, – отсмеявшись, ответил он.

Теперь всё встало на свои места. У «зашитых» там, или у «кодированных» каких, иногда просто смерть, какое желание появляется глянуть, как пьют другие. Тоска по весёлому времени что ли? Трезвенники Махорыча настораживали. Те же, кто завязал, вызывали сочувствие. Господин в пальто стал симпатичен до пушистой теплоты в груди.

– Тяжело в завязке-то? – Махорыч подпёр голову рукой и уставился на собеседника слезящимися от умиления глазами.

– Ничего, справляюсь. – Из глаз незнакомца смешинка никак не улетучивалась.

– Я раньше тоже хотел завязать. Жена уж больно пилила. Приду, бывало, под градусом, а она в крик сразу. А чего особенного-то? На заводе вкалывал в две смены. Уставал же. А тут аванс или получка там… Ну, знамо дело, с мужиками отметим. Не понимала глупая баба, что мужику хлеба-то с картошкой это мало. Ему же общения надо! Так ведь говорю? – Господин молча кивнул. Махорыч погладил его взглядом и снова прослезился. – Это ж только мужик понять может. Вот ты меня, знамо дело, понимаешь. А моя понять не могла. Билась больно, если получку до дома не доносил. А мужик ведь это такое дело, – Махорыч покрутил пальцем в воздухе. – Мужику вот жрать не давай, деньги отыми, а о жизни поговорить требуется. – Господин продолжал молча кивать, а по его губам скользила туманная ухмылка. – Ты того… – Махорыч сконфуженно заёлозил на стуле. – Взял бы пивка чуток. А то водка без пива… Ну, сам понимаешь.

На прощание господин в пальто протянул Махорычу яркий пакет с аляповатой картинкой – голая девица в обнимку с ягуаром на капоте спортивной машины. В пакете сладко позвякивали бутылки и банки. Махорыч принял подношение ослабевшими от неистовой благодарности руками.

– Звать-то тебя как, мил человек?

– Павлов Андрей Семёнович, – официально представился господин.

– Андрюха, значит! – почему-то обрадовался Махорыч. Потом смутно вспомнил, что так звали его сына. Но тут же забыл. – Ты, Андрюха, не сомневайся. Во век не забуду! Вона в том доме я живу. Квартира номер 105. Если надо чё, ты заходи!

Павлов пожал Махорычу руку. Сам, первый протянул большую холёную кисть. По щекам Махорыча стекла ещё одна благодарная слезинка. Андрей Семёнович сел в огромный серебристый автомобиль и махнул через стекло Махорычу. Машина медленно отползла от бордюра, а пьяный и счастливый Махорыч ещё долго стоял на мокром от дождя асфальте, глядя вслед удаляющимся огонькам. Если бы сейчас его попросили ради таинственного Павлова броситься под колёса приближающегося рефрижератора, он сделал бы это, не раздумывая.

Павлов неспешно вёл своего серебристого железного «коня» сквозь вечерние огни. Второй раз встречаться с Махорычем не придётся. Несчастный алкоголик и без того теперь будет вспоминать его до конца своих бесполезных дней. Это люди делят себеподобных на первый сорт, второй и пересортицу. Для Павлова же истина была одна: живая душа – она и есть живая душа.

Сейчас надо было заняться другим. Андрей Семёнович набрал на сотовом номер Ирины. Она с мужем сегодня собиралась в театр. Билеты на спектакли заезжих знаменитостей были раскуплены за несколько месяцев до гастролей. Труппа давала представления на старояпонском языке. Трудно представить, чтобы в городе набралось столько знатоков специфических традиций загадочной Азии. Зато цена билетов была астрономической. Для большей половины зрителей этот факт был решающим. Выложить такие деньги на культурное мероприятие – значило позиционировать себя, как человека не только успешного, но и не лишённого определённой утончённости. Это был некий акт, демонстрирующий свою принадлежность к кругу избранных. И при чём здесь, скажите, душераздирающие, но неясные в силу языкового барьера страсти на сцене?

– Добрый вечер, – пролил в трубку бархатистый баритон Павлов.

– Здравствуйте, Андрей Семёнович! – Голос Ирины Николаевны зазвенел от радостного возбуждения.

– Позвонил узнать, какие у вас новости. Результаты уже известны?

– Просто не знаю, как вас благодарить! Антоша принят на ура. Все от него в восторге! Преподаватель, принимавшая экзамен, сказала, что у него чистейший лондонский выговор. Она не верит, что язык он учил в России! – Ирина засмеялась счастливым смехом. Ей не терпелось вывалить все добрые вести на голову репетитора своего сына. Ведь это его заслуга. Ему, наверняка, будет приятно.

Сын Ирины Николаевны Антон был вялым и ко всему равнодушным семилетним увальнем. Поздний ребёнок, он вызывал в родителях то самое убивающее всё живое, обожание, которое заставляет стареющую одинокую мать ненавидеть всех и вся, что может хотя бы на миг отвлечь внимание её взрослого дитя от неё. Любое мимолётное «Хочу!» сына выполнялось с судорожным благоговением. Любое «Я сам!» пресекалось на корню. С течением времени Антоша перестал проявлять инициативу и полностью отдался убаюкивающей заботе своих родителей.

Мальчик безоговорочно должен был получать всё самое лучшее. Это касалось, разумеется, и образования. Устроить сына в престижную гимназию с углублённым изучением английского – было самой заветной мечтой Ирины Николаевны. Проблема состояла в том, что Антоша был беспросветно глуп. Репетиторы чередой проходили через их дом. Каждый из них безуспешно бился с вселенской тупостью и ленью ученика и рано или поздно складывал оружие. Срок вступительных испытаний приближался, а сонный Антоша так и не освоил хоть что-то сверх хрестоматийного My name is… Мать и отец были в отчаянии.

После позорного бегства очередного репетитора Ирина Николаевна сидела в кафе в полном унынии, граничащим с истерикой. Тогда-то к ней и подошёл высокий красивый мужчина средних лет с тёмными вьющимися волосами и мрачно-насмешливыми глазами.

– Я бы никогда не посмел побеспокоить вас, – вступил он негромким, но сильным голосом – но в заведении катастрофически не хватает мест. Вы позволите выпить в вашем обществе мой кофе?

Ирина Николаевна неприязненно оглядела мужчину и качнула головой. Одет он был прилично. Трезв. Правда, чрезмерно красив, но у каждого свои недостатки. Ей было не до него. Мысль о том, что её Антоше грозит сесть за парту с детьми из типовых многоэтажек приводила её в ужас.

– У вас что-то случилось? – спустя несколько минут вдруг спросил мужчина. Он подловил именно тот момент, когда на Ирину Николаевну внезапно накатило иссушающее желание выплеснуть весь свой страх и боль. Она заговорила. Сначала осторожно, точно пробуя ногой тонкий лёд. Мужчина слушал внимательно. Иногда сочувственно кивал. Ирина Николаевна заговорила уверенней. Мужчина продолжал слушать и молчать тем обволакивающим уютным молчанием, которое говорит о высшей степени соучастия. Неожиданно для себя Ирина Николаевна взахлёб выложила ему не только о беспомощности преподавателей английского, но и о том, каким болезненным был Антоша в младенчестве; как трудно он достался ей, учитывая годы лечения от бесплодия и тяжёлые роды; как она располнела после беременности; каким безразличным стал её муж; как боится она ещё одного дефолта и ещё много чего. Откровения лились горным потоком. Только, когда Ирина Николаевна остановилась, чтобы вдохнуть воздуха для новой порции жалоб, она поняла, что плачет. На них со всех сторон косились гости кафе. Одни с отвращением, другие с укоризной, а кто-то с любопытством. И только мужчина за её столиком продолжал смотреть мягко и участливо. Ирина Николаевна разрыдалась в голос.

Павлов накрыл её руку своей широкой прохладной ладонью и осторожно похлопал, утешая.

– Я помогу вам.

Вот и всё что он сказал тогда.

На другой день он явился в дом к безутешным родителям, очаровал всех, включая ко всему безучастного Антошу, и за свои уроки взял символическую сумму.

Присутствие Павлова в жизни семьи не замедлило сказаться. Спустя уже пару месяцев, Антоша сносно лопотал на языке великого Шекспира. Кроме того, всезнающий Андрей Семёнович дал весьма полезные советы, связанные с ценными бумагами и курсами валют. За год финансовое положение семьи ощутимо упрочилось, а любимый отпрыск свободно мог переводить беглую английскую речь. Но и на этом благодеяния Павлова не закончились. Он свёл Ирину Николаевну с неким диетологом-чародеем, который помог женщине легко избавиться от двадцати семи килограммов. Выяснилось, что под лишним «культурным слоем» пряталась удивительная красавица. С кем ещё свёл новый репетитор Ирину, мужу было лучше не знать. Но факт остаётся фактом – Антоша без сучка, без задоринки поступил в престижнейшую гимназию и слыл там первым учеником; сама Ирина Николаевна в свои сорок три неожиданно превратилась в невероятную красотку; и её, наконец, стали боготворить. И не какой-то там бесцветный и набивший оскомину муж, а… Впрочем, не надо имён.

– Вы ангел! – не унималась трубка с придыханием.

– Да что вы! – Павлов изобразил смущение. – Просто мне приятно помочь вашей семье. В наше время семейные ценности сошли на нет. Ваша любовь к сыну и преданность мужу заслуживают самого глубокого уважения. – В трубке помолчали, видимо обдумывая параметр «преданность мужу». – Разводы в наши дни стали нормой, – помог побороть неловкость Павлов. – При вашей красоте и уме другая женщина уже перебрала бы под марш Мендельсона ни один вариант. А вы остаётесь хранительницей очага, женой и матерью.

Это было правдой. Ирине Николаевне даже в голову не приходила мысль о разводе. Её новое увлечение был молод и чертовски красив, но она привыкла к своей двухуровневой квартире в центре, к тому, что её муж не контролировал расходы и, вообще, ни во что не вмешивался. Молодой же любовник был страстен и ревнив. К тому же имел довольно зыбкую творческую профессию. Нет, о разводе и речи быть не могло. Андрей Семёнович прав, она хранительница очага, мать и жена. На сердце стало ясно и светло. Последняя кошка, нещадно скребущая сердце, покинула своё насиженное место. Захотелось сделать для Павлова что-то очень-очень хорошее.

Он точно почувствовал это.

– А у меня, Ирина Николаевна, к вам разговор личного свойства, – в мягком баритоне послышались просительные нотки.

– Андрей Семёнович, вы же знаете, для вас всё, что в моих силах! – Ирина выдохнула это и даже зарделась от удовольствия. Похоже, она сможет хоть как-то быть полезна своему ангелу-хранителю, так перевернувшему всю её жизнь.

– Племянница моего знакомого попала в весьма неприятную историю. Её компания немного повеселилась и перебрала с алкоголем. Одно слово, дети! Так получилось, что подростки угнали машину и сбили человека. Старик в больнице скончался. Поверьте, не столько от травм, сколько…просто пришло время. Теперь у ребят могут быть серьёзные проблемы. Девочке одной из всей компании исполнилось восемнадцать. Девочка умненькая, талантливая. Ей бы в институт поступать, а тут такое. – Павлов грустно вздохнул. – Вы прекрасный юрист. Может быть, что-то посоветуете? Или… кого-то.

Трубка потрескивала в ответ. Павлов напрягся.

– Удивляюсь вам, Андрей Семёнович, – ожил, наконец, телефонный эфир. – Вы хоть когда-нибудь что-то просите для себя? Сколько вас знаю, всё о других да о других.

Павлов скромно улыбнулся.

– Вероятно, мне это нужно даже больше, чем тем, кому я помогаю.

– Вы, правда, наверно, святой…

– В каждом живая душа, которая хочет радости.

Павлов не лукавил. Живая душа – вот она истинная ценность. И она трепыхается в любом из этих тел: стареющей матери, честолюбивого юноши, больного бомжа или некрасивой девчушки. И все хотят быть счастливыми. Хотя бы на мгновение. На ослепительный миг. Все. И он может дарить эти невероятные мгновения. Так он устроен.

– Мне нужны детали происшествия, – голос Ирины Николаевны стал рассудительным. Она снова превратилась из размякшей от восхищения девочки в деловую женщину, компетентного специалиста, готового весь свой профессионализм и благодарность бросить к ногам того, кто просил сейчас о помощи. Помощи не себе. Помощи другому человеку. От сознания этого у Ирины Николаевны почему-то потеплело внизу живота и перехватило дыхание. Ах, как жаль, что этот непостижимый Павлов ни разу не ответил на её знаки. Он точно не замечал их. Всё улыбался своей благородной и тихой улыбкой сфинкса.

Ради такого человека можно пойти на всё. Даже на то, чтобы немного подвинуть давным-давно установленную границу своих принципов. Да, она судья, о котором ходят самые невероятные слухи: она никогда не берёт взятки, не передёргивает факты и не взирает на чины и регалии. Ирина Николаевна очень гордилась этими слухами, ведь на поверку они оказывались самой что ни на есть правдой. Она была наслышана, что даже на зоне о ней говорили с удивлённым уважением. Ей это льстило. Неподкупная судья. Много ли наберётся таких? Имидж бесстрастной богини правосудия приятно щекотал самолюбие. А деньги… Что деньги! Муж зарабатывает достаточно, чтобы можно было позволить себе быть неподкупной.

Ирина Николаевна не сомневалась – девушку, за которую просил Павлов, она сумеет спасти от печального старта в жизнь. Гуманность Павлова потрясала её. Кому и помогать, как не ему. За год их знакомства он ни разу не попросил ничего для себя. Даже увеличить смешную оплату за уроки английского. А ведь мог. Они с мужем семья состоятельная (кстати, не без помощи всё того же Павлова), а на любимого Антошку ничего не жаль. Он знал всё это, но ни разу… Ни единым словом!

Андрей Семёнович несколько секунд слушал прерывистое дыхание своей собеседницы. В этом дыхании мелькали все мысли женщины: от готовности исполнить любую его просьбу до недвусмысленной тяжести в лоне.

– Если я подъеду прямо сейчас, вы меня примете? – спросил он, проверяя самозабвенную жертвенность женщины на крепость. Он знал, насколько важен был для неё сегодняшний выход в театр. Там её обещали представить директору Антошиной гимназии, дружба с которым могла существенно повлиять на дальнейшую судьбу сына. Безусловно, в положительную сторону.

Трубка недолго била в ухо щелчками и шорохами, выдавая, что на другом её конце колебались. Потом точно в холодную воду нырнули:

– Да, подъезжайте!

– Спасибо!

Павлов удовлетворённо нажал «отбой» и вымарал из списка номер Ирины Николаевны. Больше он ей никогда не позвонит. Ещё одна победа, от которой становится скучно.

До встречи, которая обещала что-то нетривиальное, было ещё пара часов. Их можно было провести с пользой. Павлов остановил машину на автостоянке роскошного ночного клуба. Заведение было закрыто для праздношатающейся бедняцкой публики. Ревностный фейсконтроль отсеивал недостойных с тщательностью мелкого сита. Павлов пробился сквозь толпу разряженных в пух и прах девушек и юношей, не допущенных в святая святых. Они уныло топтались у входа, ожидая неизвестно чего. Иногда стражи у дверей развлекали себя тем, что манили пальцем кого-то из массы. Толпа в полном составе подавалась вперёд, сминая тех, кто стоял ближе к заветному входу. Глаза девочек и мальчиков наполнялись такой подобострастной надеждой, что охранники не могли удержаться от смеха. Призывный жест не был адресован кому-то конкретно. Просто было забавно смотреть на эту волнующуюся, одуревшую от желания быть избранной биомассу.

– Привет! – Павлов пожал руку одному из стражей. – Что тут сегодня?

– Здорово! – Огромный детина бережно ответил на рукопожатие. – Да хрен какой-то закордонный приехал. Вадик на закрытую вечерину выписал. Малолетки, как с цепи посрывались. Их в дверь гонишь, в окно лезут. – Охранник выругался и сплюнул. – Уже троим скорую вызывали. В обмороки от чуйств падают, язви их.

Страж хмыкнул.

Вадик был известным в городе авторитетом. Он любил покутить в этом заведении в обществе самых неприступных «звёзд» шоу-биза. Сами они его мало интересовали. По большей части, он их презирал. Зато имел статус всесильного даже среди ничем не интересующихся тинэйджеров-меломанов. Во-первых, детки подрастут и придут на смену его людям. А «текучка кадров» в сфере криминального бизнеса очень велика. Во-вторых, всё те же пустоглазые подростки неплохо справляются с реализацией мелких партий дури. Что ни говорите, а Вадик в плане воспитания подрастающего поколения в своём духе смотрел далеко вперёд.

Павлов заезжал сюда нечасто. Интересной игры здесь не предвиделось. Скорее, добирал количество. Он придерживался той точки зрения, что всяк человек ценен. Почему бы и не один из этой стонущей изнемогающей биомассы. Любая биомасса – это совокупность уникальных душ, если разобраться.

Он обернулся и наугад протянул руку. Его пальцы коснулись плеча хрупкой сероволосой девушки.

– Пойдём, проведу, – спокойно сказал он, осознавая, что в эту секунду полностью изменяет судьбу неприметной мышки.

Девушка посмотрела на него с ужасом. Ужас был порождён мыслью, что неизвестный зло пошутил. Её сердце рванулось к горлу. Вернуться в положение, в котором она находилась ещё секунду назад, было бы, несомненно, смертельным ударом. Её глаза расширились. Со щёк спал румянец. Неужели… Толпа взвыла. В спину счастливицы полетели сжигающие взгляды и грязные ругательства. У людей так заведено – ненавидеть того, кто проскочил туда, куда тебя не пустили.

– Ну и вкус у тебя, – фыркнул охранник, провожая пару внутрь неприступной пещеры сорока разбойников.

Павлов сидел и потягивал вечный свой кофе. Хозяин заведения был ему многим обязан и всегда оставлял этот столик за Павловым. Алкоголь Андрей Семёнович не пил. От алкоголя раскрепощаются эмоции. Тоска, живущая в нём, может выплеснуться чёрной волной, и тогда берегись. А ещё презрение. Презрение – это гораздо хуже ненависти. Ненависть – сильное чувство. Вроде обратной стороны любви. А презрение рождает только внутреннее одиночество и скуку. Бездонную, беспросветную скуку существа, которому нет ни друга, ни достойного противника.

Павлов смотрел вниз, где перед сценой извивалась ещё одна толпа. Такая же биомасса, что и у входа. Только частицы этой массы искренне считали себя избранными. Их пустили туда, куда большинству был вход заказан. Где-то среди них упивалась своим превосходством и восторгом сероволосая девушка. Её звали Люда. Впрочем, какая разница. Павлов даровал ей ощущение своей исключительности и значимости. Теперь её жизнь сильно изменится. А ещё она будет названивать ему, плакать в трубку, молить о встрече… Люди очень быстро впадают в зависимость от тех, кто дарит им ощущение собственной избранности.

Пока же она счастлива. И это счастье бросил ей он. Как кусок мяса голодной дворняге. За мимолётную тень счастья люди также готовы платить любую цену. Например, жизнь. Но пусть она не боится. Её никчёмная жизнь ему не нужна. У неё, как и у любого представителя биомассы, есть кое-что гораздо более ценное. Бессмертное. Вечное. Надо только, чтобы обладатель этого вечного полностью зависел от воли Павлова и был готов платить за его услуги своей собачьей верностью. А подписание кровью каких-то там купчих – прошлый век. Сказки для любителей дешёвых триллеров. Просто, когда надо будет сделать выбор, преданные ему люди изберут его, не задумываясь.

Сероволосая Люда уже была готова. Осталось только закрепить полученный результат и идти дальше.

Павлов нехотя встал и проследовал за кулисы. Со сцены в полумрак закулисья метнулся молоденький паренёк в широких штанищах и бейсболке. Он тяжело дышал и вращал очумевшими от ударной дозы глазами. Павлова он узнал сразу. Паренёк изъяснялся по-французски, что для Павлова было, впрочем, глубоко безразлично. Не он ли сам способствовал языковому разобщению людей? Давно это было…

– Андрэ, ёу! – выкрикнул паренёк и проделал какой-то ритуальный танец в знак приветствия.

– Как дела? – Павлов строго оглядел старого знакомого.

– Клёво! Как сам? – парень расплылся в бессмысленной улыбке. Его сильно «плющило и корячило». Кажется, именно так называют то состояние, которое является следствием щедрого унавоживания мозгов дурью. – Твоими молитвами!

– Так уж и молитвами, – усмехнулся Павлов.

– Три года в топах! Слыхал?

– Я не меломан, – сдержанно напомнил Павлов.

– Один хрен, ты крут, парень! Если бы не ты… – неожиданно именитый DJ расчувствовался и стиснул Павлова в объятьях. – Подох бы я в своей сраной провинции. На фабрике, бля, пробки бы строгал, мать их!

– Талантам надо содействовать. – Павлов отстранился от благодарного протеже.

– Слышь, перец, а как ты тут, в Раше-то? – «Звезда» вдруг ухватила за кончик хвоста остатки ускользающего интеллекта, сопоставила факты, проанализировала временные и пространственные изменения.

– Считай, что отслеживаю твои успехи, – Андрей Семёнович уселся на стоящий рядом барный табурет и взглядом отогнал вертящихся неподалёку людей, желающих чем-нибудь услужить «суперстар». – За одним, хотел тебя об одной услуге попросить.

DJ метнул в воздух какой-то сверхмодный жест.

– Для тебя, хоть задницей по наждаку!

– Знаю. Тем более, тебя моя просьба, думаю, не обременит. Задница твоя, уж точно, не пострадает.

– Валяй!

Павлов подошёл к черте, отделяющей закулисье от вспыхивающей короткими световыми ударами стробоскопов сцены. Поманил парня пальцем. Тот послушно подошёл, сопя и кривляясь. Его тело не могло зафиксироваться в одном положении ни на секунду.

– Девушку видишь? – Павлов указал на тусклые волосы Люды, затерянные в толпе рыжих, золотистых и иссиня-чёрных шевелюр.

– Вон ту, что ли? Мышь пятицентовая! – «Звезда» поморщилась.

– Надеюсь, тебе несложно будет уделить ей немного твоего внимания?

Парень почесал в паху и заскучал.

– Трахнуть что ли?

– Вульгарный ты, – заметил Павлов. – Подарить человеку радость, о которой она не смела и мечтать.

– Окей, договорились.

Со сцены донеслись оглушительные вопли ведущего программы. Толпа под сценой вспенилась и принялась истошно скандировать псевдоним суперстар. Кто-то сорвался на визг. Кто-то швырнул на сцену пластиковую бутылку. «Звезда» осклабила в улыбке белоснежные виниры и, отсолютовав на прощание, выпрыгнула на залитый ослепительным светом пятачок.

Павлов вышел из клуба и вдохнул полной грудью сырой прохладный воздух. Здесь было хорошо. Здесь не было людей. Позже он позвонит сероволосой Люде и убедится, что теперь она полностью принадлежит ему. Безраздельно и навечно. К сожалению, он в этом не сомневался. Звонок будет только «контрольным выстрелом».

Скучнее всего вербовать людей с унылыми лицами именно в таких местах: возле помпезных клубов; в шикарных, многим недоступных бутиках; у рядов с дорогим тряпьём или побрякушками. С ними партия заканчивалась, не успев начаться. Достаточно было исполнить одно-два их вожделения. Павлов не любил этих людей ещё и за то, что, по сути, его функцию по отношению к ним мог выполнить любой смертный, на чьих банковских счетах каталось чуть больше нулей, чем у среднестатистического представителя рода человеческого. Это Павлова унижало. За это он не упускал случая заполучить в своё пользование побольше душонок тех… которые с нулями. С ними возиться было любопытней. Тряпки, тачки, цацки и прочая мишура их, как правило, не очень занимала. Они вожделели по – крупному. К ним требовался индивидуальный, творческий подход.

Павлов посмотрел на часы. Время клонилось к часу ночи. Андрей Семёнович потёр руки. По его лицу скользнуло что-то вроде удовольствия. Впервые за вечер. Пора. Старик, лет десять как перепутавший день с ночью, уже проснулся. Можно наведаться в гости. Павлов быстро прошёл к машине, вспугнув полами длинного пальто в неоновом свете клубной вывески фейерверк дождевых капель. Потом подумал и не стал открывать дверцу автомобиля. Взметнулся вверх пронзительной бело-голубой стрелой и, расколов небо искрящейся молнией, исчез в пространстве.

Николай Николаевич чувствовал, что Павлов сегодня придёт. Он ждал и страшился его визитов. С одной стороны, кто ещё навестит восьмидесятилетнего старика, поиграет с ним в шахматы и поговорит о делах, отвлечённых от суетного. С другой, Николай Николаевич боялся сдаться.

Старик поставил на конфорку помятый, тусклый от времени чайник, заварил крепкий чай с мелиссой, проверил, есть ли ещё в банке любимый Павловым зерновой кофе. Кофе был на исходе. В эту секунду раздался требовательный звонок.

В дверях стоял Павлов и сжимал в руке вакуумную упаковку с кофейными зёрнами. Николай Николаевич к таким чудесам давно привык. Эффектными, но дешёвыми фокусами, вроде появления в виде адского пламени, Павлов никогда не увлекался. Его действия, которые кто-то мог отнести к паранормальным способностям, всегда носили предельно прагматический характер. Допустим, предвидеть, что у Николая Николаевича заканчивается кофе, было вполне в духе Павлова.

– Как ваше здоровье? – добродушно поинтересовался Павлов, переступая через порог.

– Скриплю помаленьку, – отозвался старик. – Когда приберёте-то уже?

– Не время ещё, – Павлов пожал плечом. – Вы мне интересны. С кем поболтать, как не с вами? Да и кофе у вас всегда отменнейший получается.

– Вы и в другом месте поболтать со мной сможете, – проворчал дед. – Какая вам разница?

– А вам какая? Другие только и просят, продли-и-и дни мои, – Павлов кого-то передразнил противным ноющим голоском – а вы всё норовите вразрез с общественным мнением проскочить. Нехорошо это – обществу себя противопоставлять. Мало вас жизнь учила?

– Жизнь много чему учила, – нехотя согласился старик, жестом приглашая гостя сесть. – Только устал я. Мои все уже там. А я что? Тяжело. Болит всё. Тоскливо одному-то. Жить хорошо, да место пора освобождать. Надо и честь знать.

– Ну, что вы, Николай Николаевич! – Павлов сердечно рассмеялся. – Разве же это проблемы! Только скажите, и мы вашу спину, да ноги так вылечим, марафоны бегать будете. А одиночество… – что-то мелькнуло в чёрных глазах Павлова и провалилось в бездонную пропасть. – Одиночество, Николай Николаевич – понятие философское. Как там Шопенгауэр говаривал?

– Кто не любит одиночество, тот не любит свободу, – задумчиво процитировал старик.

На кухне призывно зашипел чайник. Николай Николаевич зашаркал туда. Павлов откинулся на спинку кресла, с наслаждением закурил. Из кухни слышался звон чашек, жужжание кофемолки и хрипловатое старческое дыхание. Скоро по дому разнёсся умопомрачительный аромат свежемолотого кофе. Павлов втянул кофейный дух ноздрями, и на душе стало покойно. На его собственной, давно не знавшей покоя, душе.

В комнату вошёл старик и поставил перед гостем поднос с дымящейся туркой. Себе налил чашку столь же ароматного чая.

– Честное слово, Николай Николаевич! – воскликнул Павлов. – За один ваш чудный кофе я вас никуда не отпущу. Боюсь я, вдруг при переходе утеряете свой уникальный талант. С талантами я, вообще, предпочитаю не связываться. Тончайшая, поверьте мне, структура. Вот, вроде, всё учтёшь! Всё до микрончика выверишь. А, на поверку глянешь – не то! Возьмите хоть Николо Паганини. Сколько же мне он нервов попортил! И так гений его срисую, и эдак скопирую. Другому отдаю – всё не то. Не так скрипка разговаривает, да и всё тут. Бился, бился, а этот подлец только смеётся. Нет, говорит, второго Николо Паганини! Что ты с ним поделаешь. И, вправду, нет. Приходится признать. В полную силу играть ТАМ не желает. Или не может? Уж и сам теряюсь. Гении, они народ капризный, своевольный. Так что без его музыки сижу. Обидно, но факт. Так, сыграет, бывало, чепушинку какую, да и снова без дела валяется. Книжки читает, вино пьёт, со Страдивари и папами римскими в карты играет. А наказать рука не поднимается. Вдруг талант попорчу. Жаль.

Вот и с вашим даром мало ли как получится. Поверьте, ни в одном ресторане, ни в одной части света не готовят такой кофе! А, знаете, уважаемый мой Николай Николаевич, а ведь вам несказанно повезло, что вы с вашим-то даром в это время по земле ходите. Ей-ей, повезло! – Павлов лукаво погрозил хозяину квартиры пальцем. – Была одна в Испании, помню. Уж какое у неё вино вызревало! И не описать. Право слово, амброзия, а не вино! Секрет ли какой знала или гений у неё такой был, уж и не знаю. Вот и стал люд поговаривать, что не без моей помощи она то вино делает. Особенно, конечно, виноделы о том судачили. Оно и понятно. По сравнению с её-то амброзией их вина уксус уксусом! – Гость прищёлкнул языком и выдержал паузу. – Сожгли бедолажку. Весёлые были времена, знаете ли, святая Инквизиция. Жгли тех, кто в средний уровень не вписывался. Нет, чуть даровитей – это пожалуйста! А на голову возвышаться не смей. Да и лучше было, надо признать. Порядка было больше. Познаниями не искушались, талантов своих побаивались, нос, куда не надо, не совали. А, главное, выделяться не стремились. Тихо жили, по одному для всех лекалу. Сейчас, правда, тоже не любят тех, кто над общей планкой голову высовывает. Ох, как не любят! За сумасшедших, конечно, считают. Лечить или учить пытаются. В крайнем случае, как вот вас, любезнейший друг мой Николай Николаевич, за десять вёрст обходят. Но жечь не жгут. А в те времена непременно бы сожгли! – Павлов насмешливо прищурился и отпил из своей чашки. Блаженно прикрыл глаза.

– Может, и сожгли бы, – согласился старик, опуская в горячий чай баранку. – Только, видите ли, не умею я иначе.

– Учиться надо, – Павлов стал серьёзным. – Вам, Николай Николаевич, радости надо учиться. Не умеете вы радоваться. Отсюда и проблемы ваши.

– Смотря что называть радостью.

– Вы, думаю, не понаслышке знаете, сколько народу ходит за мной, зовёт, помощи просит. А всем одно лишь и нужно – радость. Вы бы у них учились. Сегодня вот только, скольких осчастливил. Каждого по-своему, но радовались все. Кому-то стакана водки хватает, а с кем-то повозиться приходится. По-разному бывает. С кем час, с кем день-другой, а с кем и года мало.

– Ценность-то у всякой души одна. Стоит ли биться с теми, кто столько времени требует? – старик пытливо уставился на гостя.

– Вот тут вы, милый мой, не правы. Ой, как не правы! – Павлов придвинулся поближе к старику. Беседа его захватила. Ещё никому он не рассказывал, почему тратит столько времени на несговорчивых. – Тут не в цене отдельно взятой души дело. Для меня все они на один манер. Эгоизм, милейший. Всё тот же старый, добрый эгоизм! Прежде всего каждый о себе думает. Я ничем не отличаюсь. Я о своих радостях в первую очередь мыслю. Азарт, батенька. Страсть. Волевым усилием я, конечно, кого угодно за секунду сломаю. Но тогда игра будет испорчена. Мы с Ним, – Павлов метнул взгляд куда-то вверх – когда уж условились, свобода волеизъявления и никаких отступлений. Да так оно и веселей. Что за интерес, право, просто отнять деньги у игрока в покер? Нет, ты у него выиграть изволь! – Павлов возбуждённо захохотал. – Сколько часов живого азарта! Сколько удовольствия! Я ведь, милейший, даже когда в шахматы с вами играю, не мухлюю. Интерес – самое ценное, что мы имеем. Особенно, если впереди и позади вечность.

Старик покачал головой.

– И охота вам, голубчик, на такого старого хрыча столько лет силы тратить?

– Не смешите меня, – Павлов холодно посмотрел на собеседника. – Сил у меня достаточно. Мне честно выиграть у вас хочется.

– Понимаю.

– Так вот о радости. – Павлов налил вторую чашку чёрного, как его глаза, напитка. – Не было в вашей жизни радости. Одни туманности, да фата-морганы. А я вам любую предоставлю. Хотите, жизнь верну? Вот прямо сейчас. Встанете с кресла двадцатилетним пацаном. Сколько впереди!

– Не стоит, – Николай Николаевич отрицательно покачал головой. – Зря вы считаете, что радости у меня не было. Была. Много радости было. Да и сегодня есть. Я сам свои радости создаю, мне ваша помощь не требуется.

– Что за радости такие? – скривился Павлов. – Сушки в чае мочить, да беззубым ртом их сосать?

– Отчего же только сушки? – Николай Николаевич спокойно посмотрел на Павлова. – Знаете, Андрей Семёнович, бывает такое – утречком рано на балкон выйду, а там солнце встаёт. И небо огромное. Не передать, какое счастье вдыхаешь с этим утром. Рассвет пьёшь!

– Вот уж радость… – проворчал Павлов и с досадой звякнул чашкой о блюдце. – На всякое хорошо есть ещё лучше. Могу предложить балкон виллы, стоящей на лазурном побережье. Или в горах… Вы же любите горы.

– Горы – это прекрасно, – вздохнул Николай Николаевич и его глаза, пробив временную завесу, воззрились на что-то очень далёкое. На губах заиграла улыбка. – Да только, любезнейший, горы хороши те, которые собственным потом политы. А если кто-то с вертолёта тебя на вершину спустил, гора теряет свой первозданный смысл. Это как с вашим покорением душ. Чем труднее, тем дороже. Кто-то на фуникулёре, конечно, привык горы покорять. Только тот, кто своими ногами на неё взошёл, в сотни раз больше увидит и почувствует.

– Хорошо. С горами разобрались, – Павлов раздражённо потёр лоб. – Крепкий вы орешек, Николай Николаевич. Всё бы вам самому велосипед изобретать. Детскую душу проще заполучить, чем вам угодить.

– А разве вы и с детскими работаете? – удивился старик. – Они же чистые!

– Не чище прочих, – Павлов равнодушно покрутил перед глазами чашкой. – Вот буквально сегодня днём. Мальчонка лет шести. Стащил у приятеля игрушку. Стащил и припрятал. У него такой сроду не будет. Родители всё в бутылку спускают…

– За игрушку детскую душу?! – не выдержал старик. – Да, может быть, за всю жизнь мальчишка больше не возьмёт чужого! Может, жизнь кому спасёт, а вы…

– Не перебивайте! Экий торопыга, – Павлов просиял, довольный тем, что привёл невозмутимого старика в крайнее возбуждение. – Не в игрушке тут дело. Человека его возраста сложно судить за невинную кражу. Не понимает ещё малец. А вот за радость… Мелькнула у него мысль, как увидел приятеля в слезах – верну игрушку и радостно мне станет. И тут же другая – теперь я хозяин игрушки, вот где настоящая радость. На этом перепутье ему и выбирать пришлось. Выбери он первое – не быть ему моим. Только малыш не по годам умненьким оказался, выбрал ту радость, что в руках подержать можно. Покуражиться чем можно перед другими. Радость должна быть осязаема, глазом видна, в кармане звенеть.

– Не те вы радости радостями называете, – старик поджал губы. История про мальчика его потрясла. – Что в руках, не долго радует. Настоящая радость та, что в тебе живёт. Сама выныривает из души твоей. Её никто отнять не сумеет. Не сломается она, не порвётся. Не умрёт даже. И радости эти только мы сами взращиваем. Вы, Андрей Семёнович, не сможете такое ни дать, ни отобрать.

Павлов вскочил и нервно заходил по комнате, заложив руки за спину.

– Чушь вы несёте, милейший! Чем мой восход на вилле хуже того, что вы со своего ветхого балкона наблюдаете?!

– В своём восходе я уверен. Он ко мне сам приходит. Ни от кого не зависит. А виллу вашу я буду чувствовать, как… как серебряники за душу мою уплаченные. Не будет радости от этих мыслей.

– Бред! Другие счастливы тем, что я им даю, никакие мысли их не гложут.

– Нет, гложут, – старик упрямо насупился. – Они от вас зависимы. Уверенности нет. Хотите – даруете, хотите – отберёте, чем пожелаете – тем душу их и наполните. Душа-то им не принадлежит больше. А какая радость, если души нет? Чем радоваться? Телом одним?

– Тело тоже не просто так дано, – парировал Павлов. – Как там у вас? Тело – храм души! Почему им и не порадоваться?

– Пустой храм ничем не лучше конюшни. Истинная радость в душе только и может жить. Нет, я вам, уважаемый Андрей Семёнович, душу не отдам. Я радости хочу. Настоящей, которая не сломается, не умрёт.

Павлов беспомощно посмотрел на нахохлившегося в кресле старика. Очень хотелось грохнуть его молнией. Или заставить слышать только его, Павловский, голос. Видеть только его глаза. Чтобы никаких рассветов! Никаких гор! Даже в памяти. Павлов мог это сделать. Но не решился. Он никогда не нарушал договорённость о свободе волеизъявления. Не было смысла. Всегда можно отыскать дорожку.

– И всё же вы, Николай Николаевич, глупо живёте. Посмотрите на людей вокруг. Всем нужен Happy end. Даже в кино, в книжке! Люди хотят сладкого забытья. Это свойственно любому. А что предлагает вам Он? Муки своего сына на кресте? Предлагает преодолевать гору, прежде чем насладиться видом с неё? Я даю Happy end без всякой платы, без мучений. Люди не хотят страдать. И это нормально. Кто хочет страдать, скорее всего, сумасшедший. Бракованная душа у него.

– Да, – старик понизил голос – страдать никто сознательно не хочет. Но желание жить только в сливках убивает саму душу. Кто не хочет преодолеть муку, теряет способность преодолевать. Кто не желает видеть чужую боль, притупляет чувствительность души. Он и счастье перестаёт ощущать. Душа глохнет для всего.

– Вот как? – Павлов остановился. – Вы находите, что тот, кто хочет видеть только радость, перестаёт её чувствовать?

– Была у меня невестка. Книжки выбирала только со счастливым концом. Спрашивала всегда: «Там никто не умрёт? Поженятся они?». И щебетала всё: «Не хочу о грустном читать! Переживаю очень. В жизни и так печального много. Хочу только о счастье!». Я ей сначала-то помогал грустные книжки от весёлых и счастливых отсортировывать. Действительно, думаю, зачем девочке попусту переживать. И так она привыкла к сладости этой, что другого и знать не хотела. Только книжки книжками, а жизнь жизнью. А она и там сортировать стала. Боли, да страданий избегать. Мать её умерла, на похороны не поехала – не могу, больно. Брата посадили – на свидание не поеду, я его любила, он мне всё маленьким видится. А потом…

– Знаю, ваш сын в Афганистане ноги оставил.

– Да. Так и упорхнула наша пташка. Не могу, говорит, я молодая, мне с инвалидом жить – только печаль множить. Не хочу я. Счастья хочу. А в жизни счастья одного не бывает. Нет-нет, а горе-то и приходит, отворяй ворота. Так всё и порхает девочка наша, от несчастья бегает. А оно за ней по пятам. А ей и страшно, вдруг нагонит, а она разучилась справляться с ним. Так теперь несчастий боится, что страх этот начисто парализовал способность боль чужую чувствовать. Бежит от всякого, у кого этого самого Happy Endа на сию минуту нет. И любить не может. Боится, вдруг полюбит, а у того человека горе какое случится. От того, кого любишь бежать больно. Какая радость без любви? Вот и выходит, к счастью всё бежала, а вышло, что разучилась его чувствовать. А случись что с самой? Кто рядом-то останется?

– Поучительно, – Павлов иронично блеснул радужками глаз. – Только, сколько бы вы тут не философствовали, люди не перестанут от испытаний бегать. Преодоление – работа трудная. Много ли тех, кто будет это делать? У человека жизнь короткая, он её праздновать хочет, а не ляму тянуть. Можно ли его винить за это?

– Винить никого нельзя. Люди сами получают то, к чему бегут. Загородили душу от страдания, от боли своей и чужой – получи душу, которая и радость не чувствует. На душу-то фильтр не поставишь.

Старик задумался. Павлов помолчал, потом поднялся.

– Спасибо, Николай Николаевич, за беседу. Мало у меня собеседников осталось. Просителей много, а вот собеседников… – ночной гость печально посмотрел в окно, где уже начал заниматься рассвет. – Да только… Не приду больше. Вижу, не свалить вас.

Павлов в прихожей надевал пальто. Николай Николаевич беспокойно наблюдал, как гость поправляет у зеркала воротник.

– Значит, не придёте?

– Не приду. Довольно. Сколько лет уж из пустого в порожнее льём.

– Да вы просто так бы заходили, – в глазах старика пытливый взгляд Павлова уловил тревогу.

– Нет, Николай Николаевич. Я умею проигрывать, вынужден признать – вы один из немногих, кто сумел меня обойти. Никто не спорит, я могу легко сломать вас, но это не в моих правилах.

Павлов протянул руку к замку.

– Подождите! – В голосе старика послышалась паника. – Я книгу написал, хотел ваше мнение узнать. Я же один здесь, как… Словом перекинуться не с кем! А уж на такие темы, на какие мы с вами говорим, и подавно. Не бросайте уж старика. Много ли осталось? Привык я к вам.

Павлов просквозил старика рентгеновским взглядом. Николай Николаевич стал маленьким и жалким. Он боялся потерять своего старого знакомого. Своего вечного собеседника и оппонента. Он боялся остаться один.

На лице Павлова снова всплыла скука и плохо скрываемое презрение.

– Хорошо, Николай Николаевич, я приду. Я всё понимаю.

Хозяин квартиры облегчённо вздохнул и засуетился, провожая ночного гостя.

Павлов вышел на лестничную площадку. Замок щёлкнул. Он оглянулся на старенькую беззащитную перед любыми взломщиками деревянную дверь. И вычеркнул её из памяти, как недавно вычеркнул из мобильного телефон неподкупной судьи. Сюда он тоже больше не вернётся. Он снова одержал победу. Победу, от которой веяло вечной тоской, одиночеством и пустотой.

Новый год на Луне

Егорыч накатил по новой. Водка призывно заклокотала в бутыльем горле, засверкала в свете тусклой настольной лампы, заискрилась у самых краёв вымытого в честь праздника стакана. Новый год удался. Егорыч счастливо вздохнул.

Героическим усилием воли он полтора месяца охранял от алчной актёрской братии своё сокровище. Чах над ним Бессмертным Кошем, оберегая от готовых «поправляться» каждое утро рабочих сцены. Да чего греха таить, главные бои во имя новогоднего торжества, ночной сторож заштатного провинциального театришки вёл с собственными демонами. Они искушали, ласково нашёптывая: «Новый год когда ещё! А выпить можно сейчас». Егорыч был так измотан внутренними и внешними борениями, что даже с лица спал. Однако помнил, чем может грозить одинокое новогоднее бдение – чувство выброшенности из вселенского праздника жизни и тоской. Насобирать на пару бутылок недорогой «беленькой» стоило титанических усилий. Наталка с азартом гончей два раза в месяц устраивала дотошный обыск «с пристрастием» дырявых карманов мужа. Любую, случайно закатившуюся за подклад, монету величала «нычкой», а Егорыча – упырём окаянным.

И вот торжественное открытие врат в следующий год можно считать состоявшимся. Егорыч важно чокнулся с президентом, вещающим через запылённый экран старенького телевизора.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.