Пугачёвочка. Концерт в четырёх частях

Ушла она со сцены под аплодисменты зала. Но за кулисами генералы, устроители приема, вылили на Пугачеву ушат грязи: «Ты кто такая? Что себе позволяешь? Тебя привезли сюда, чтобы ты пела и обслуживала банкет! Вот и пой! Вот и обслуживай! Поздравлять иностранцев может только министр обороны, лично! Ты что о себе возомнила?», – и так далее, и тому подобное. Проорав, они убежали писать докладные записки.

Пугачева была на грани истерики. Ситуацию спас какой-то моряк, капитан первого ранга. Он поцеловал артистке руку, подарил цветы и сказал: «Алла Борисовна, я хочу, чтобы вы знали – не все военные такие. Запомните, моряки к этому инциденту никакого отношения не имеют. Но я все равно приношу вам извинения…»

На этом дело не кончилось. В Министерство культуры пришла «телега» из Министерства обороны – Пугачева на банкете для иностранцев, со сцены произносила «незалитованный» текст и много чего себе позволяла.

Несколько месяцев я наблюдал за тем, что и как делала Алла, а однажды напечатал на пишущей машинке несколько строчек и повесил листок над столом в кухне.

«Это еще что?» – поинтересовалась она. Понять содержание бумажки можно было не сразу. Текст был шутливо зашифрован. Вот что там было:

1. Театр.

2. Исповедь.

3. Одинокая женщина.

4. Русская ниша.

5. Пугачевский бунт.

Человек я педантичный. Должен обязательно все систематизировать, выработать план действий. Вот и составил для Аллы «меморандум» из пяти пунктов, которым она, по моим представлениям, должна была следовать.

Пункт первый был напоминанием о «театрализации песни», о чем я говорил Алле после нашего первого свидания. Мне казалось, что именно артистизм является ее сильной стороной. На него и нужно было делать ставку, чтобы обойти более сильных вокалисток – Долину, Понаровскую, Отиеву…

Пункт второй ориентировал на исповедальную форму как на наиболее доступный путь к душе зрителя. Я предложил, чтобы отныне все тексты ее песен были только от первого лица – «это было со мной, это было в моей жизни». Леня Дербенев сразу оценил идею и написал прекрасный текст: «Вы не верьте, что живу я, как в раю, и обходит стороной меня беда. Точно так же я под вечер устаю. И грущу и реву иногда…»

Третий пункт – про несчастную женскую долю. По моим представлениям, основными потребителями эстрадных песенок были школьницы, страдающие от неразделенной любви, и брошенные мужьями продавщицы с малыми детьми на руках.

Четвертый пункт определял национальный характер будущего проекта. Пение на английском языке мне казалось бесперспективной затеей для советской эстрады. Подражатели Эллы Фицджеральд могли рассчитывать в лучшем случае на рестораны. К тому же, тогда правили бал Эдита Пьеха со своим «иностранным» акцентом, София Ротару и несколько прибалтов. А «русская ниша» оставалась практически свободной. Сам бог велел возглавить отечественную эстраду певице с такой исторической фамилией – Пугачева!

«Пугачевский бунт» – это пятый пункт. В то время обязательной частью репертуара любого певца была гражданская лирика – все эти «За того парня», «Ребята семидесятой широты» и так далее. Нужно было отказаться от любых гражданских тем. И я ее учил: «Говори – я пою только о любви! Пусть Соня Ротару выводит: «Я, ты, он, она – вместе целая страна!» Этими темами народ тогда перекормили. И любой «инакопевший», Высоцкий к примеру, притягивал всеобщее внимание.

В «Пяти пунктах» была изложена стратегия по завоеванию эстрадного Олимпа. А еще были тактические «Двадцать пунктов» – как достичь главных целей. Я напечатал их на другой бумажке и повесил рядом. Растолковал Алле их содержание и посоветовал: «То, что слева, – просто заучи как «Отче наш». А что касается правой бумажки – это руководство к конкретным действиям». Кстати, первый пункт во втором списке звучал так: «Любить Сашечку».

Кухня вообще была центром нашего скромного жилища. Тогда все жили в малогабаритных квартирах и устраивали «приемы» не в гостиных, которых у многих просто не существовало, а на кухнях. У нас с Аллой кухонные посиделки проходили постоянно. На них собирались певцы, музыканты, артисты, режиссеры, сценаристы. Никого не смущали ни отдаленность нашего дома, ни тесноста. Все как-то помещались. Когда не хватало стульев, рассаживались на полу. Алла развлекала гостей, а я их кормил. Мне нравилось готовить утку или шашлыки и между делом слушать известных бардов и поэтов. Никогда не забуду, как в нашей шестиметровой кухне читала стихи Белла Ахмадулина. Кому-то сейчас в это верится с трудом…

Бумажки над столом видели многие друзья, приходившие к нам в дом. Вот что потом написала в своих воспоминаниях «Без поблажек» Ирина Грицкова, жена композитора Александра Журбина: «…Видно было, что Алла счастлива, что Стефанович ей дорог. В то время она целиком и полностью отдала себя ему в руки, и он творил из нее звезду мирового класса. Над кухонным столиком висел написанный им перечень необходимых для этого условий… Как я понимаю, Стефанович вообще всерьез занимался тогда пугачевским «просветительством» и «облагораживанием» и старался привить ей вкус к хорошим стихам. Думаю, не было бы его – не было бы ни песни об Александре Герцовиче, ни превращенного из «Петербурга» «Ленинграда»: ведь Мандельштама, одного из любимых своих поэтов, Стефанович мог шпарить наизусть часами… Наверное, вся эта смесь начитанности с душком антисоветчинки выделяла его из многочисленного окружения лабухов, циркачей и эстрадников, с которыми Пугачеву связывала судьба. К тому же Стефанович был прирожденным менеджером, вникавшим во все перипетии, тонкости и проблемы ее карьеры…»

Вот, оказывается, как это выглядело со стороны. Но, что я хочу подчеркнуть особо. Пугачева очень талантливый и энергичный человек. Она пробилась бы на эстрадный Олимп и без моих советов. К тому же, я ей ничего не навязывал. Просто, когда произносил: «Я бы на твоем месте…» – она прислушивалась. А, могла бы, и пропустить это мимо ушей. Но тогда, наверно, ее образ, который теперь так хорошо все знают, был бы другим.

Глава седьмая

Кто у нас в ящике?

Важнейшей составной частью пятого пункта было грамотное управление слухами, скандалами и «правильными» появлениями на телевидении, создающим определенный образ в общественном сознании.

Я считаю – телевидение изобретено не для того, чтобы его смотреть, а для того, чтобы тебя там показывали. Тогда, как, впрочем и сегодня, оно было самым главным способом раскрутки артиста. Ведь в народном сознании давно уже сложилось представление: кто в «ящике» – тот герой, а кто не в «ящике» – того как бы и нет. И люди старались попасть на экран любым способом. И деньги за это платили.

Вероятно, взятки появились на телевидении одновременно с его изобретением. Просто сейчас «откаты» достигли заоблачных высот, а тогда, чтобы премьера той или иной песни состоялась в «Голубом огоньке», нужно было «занести» в музыкальную редакцию «каких-то» десять тысяч рублей. Столько стоил лучший в стране автомобиль «Волга». Но деньги останкинские редакторы гребли не с артистов, а с авторов стихов и композиторов. Ведь на следующий день после эфира песня становилась шлягером, и затраты окупались.

Алла, конечно, не могла столько платить за свои эфиры, но могла выстроить тактику своих появлений в телевизионных передачах. Я советовал:

– Не участвуй в программах, посвященных годовщине Октябрьской революции, дедушке Ленину или съездам КПСС, там есть кому петь. Нужно засвечиваться в «душевных» передачах – в «Огоньках» к Новому году или к Восьмому марта, в концерте, посвященном Дню милиции. Благодаря личному покровительству министра внутренних дел Щелокова это был самый популярный и качественный телеконцерт, собиравший лучших артистов.

Петр Анисимович понимал, на что способно телевидение, и хотел с его помощью улучшить имидж доблестной советской милиции, повысить уровень доверия общества к своим сотрудникам. И поэтому именно при его покровительстве была снята такая картина, как «Место встречи изменить нельзя» с народным кумиром Владимиром Высоцким, и сериал про деревенского детектива Анискина с великим Михаилом Жаровым.

На концертах рядом со Щелоковым почти всегда сидел другой наш замечательный артист – Всеволод Санаев. Петр Анисимович ему благоволил. Ведь Санаев снялся в двух «милицейских» блокбастерах 70-х – «Возвращение Святого Луки» и «Версия полковника Зорина» – и был олицетворением положительного милиционера…

– Но все артисты мечтают участвовать в кремлевских концертах! – пробовала спорить Пугачева.

– А тебе не надо. Пойми, если ты не появишься в концерте седьмого ноября, вся страна решит, что это неспроста. Пугачева, мол, диссидентка, ее преследуют и вырезают из программ. И тебя полюбит фрондирующая интеллигенция, а именно она, а не отдел пропаганды ЦК КПСС, задает сегодня тон в общественном сознании.

Глава восьмая

Слухи

На вооружение были взяты слухи. Помню, сидели за столом в компании и кто-то пошутил: «Пугачева, как ты еще не убила своего мужа утюгом?» Все засмеялись. Мне запомнилась реакция публики на эту фразу, и я в застольных тостах стал обыгрывать ее на разные лады. И что вы думаете? Кто-то эту тему подхватил. Когда Алла приехала в очередной провинциальный город на гастроли, на ее выступление вдруг пожаловал местный прокурор. И на полном серьезе спросил: «А вам можно петь? Вы же под следствием находитесь, убили мужа, как я слышал». Это было неожиданно. «Вот так возникает «обратная связь», – подумал я. И понял: нужно не бояться слухов, а наоборот, надо запускать про Пугачеву всевозможные небылицы. Прав был один известный исторический персонаж: «Важно, чтобы о тебе говорили, и совершенно не важно – что!»

Мой товарищ Саша Шлепянов, один из сценаристов фильма «Мертвый сезон», рассказал такой анекдот: «В будущем «Большая советская энциклопедия» на вопрос «Кто такой Брежнев?» будет отвечать так: «Мелкий политический деятель эпохи Донатаса Баниониса». Банионис, сыгравший советского разведчика в «Мертвом сезоне», тогда был безумно популярен. Я этот анекдот несколько раз процитировал знакомым (шутить про Брежнева было модно), но однажды решил: «А зачем нам Банионис?» И стал рассказывать анекдот в новой версии: «Брежнев – мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой». Он тут же ушел в народ, его цитируют до сих пор. Этот анекдот даже президент вспомнил, вручая орден Алле Борисовне.

Но такие шутки хороши для простого слушателя и зрителя, а нам было очень важно завоевать еще и интеллигенцию, которая от советской эстрады нос воротила. У нее были другие кумиры: Высоцкий, Галич, Окуджава, Евтушенко, Вознесенский, Бродский. И чтобы попасть в этот список, требовалось вылепить образ интеллектуальной певицы.

Мой приятель, будущий главный редактор журнала «Огонек» Лева Гущин возглавлял тогда один из отделов «Комсомольской правды». Как-то я затащил его в ресторан Дома кино и там, под шашлычок и грузинское вино, принялся рассказывать о любви Пугачевой к французской живописи и к китайской поэзии. (Подозреваю, что о существовании последней она даже не догадывалась.) Называл среди ее любимых поэтов Ли Бо и Ду Фу, цитировал «ее любимое» китайское стихотворение:

Плывут облака отдыхать после знойного дня,

Стремительных птиц улетела последняя стая.

Гляжу я на горы, а горы глядят на меня,

И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

И далее в том же духе про других ее кумиров – Босха, Эль Греко, Луиса де Камоэнса, Сартра, Кафку, Дос Пасоса и модного тогда Хемингуэя. Лева рыдал.

В результате в «Комсомолке» вышли три «подвала» о Пугачевой! Публикация в самой популярной газете страны произвела эффект разорвавшейся бомбы. Ксероксов тогда не было, поэтому те, кто сумел купить экземпляр газеты, перепечатывали статьи на машинке и переплетали в самодельные брошюрки. Я сам потом видел такую затертую до дыр «книжечку» у одной из поклонниц Аллы.

После «Комсомолки» к ней стали проявлять интерес и другие издания. Звонят, к примеру, к нам на квартиру из газеты «Советская культура»:

– Можно Аллу Борисовну?

– Нет, она на гастролях.

– Ой, как жалко. Восьмое марта на носу, мы хотели сделать о ней небольшой материал. Так, может, вы расскажете что-нибудь интересное про ее последние творческие достижения?

– Хорошо, пишите… Японская газета «Асахи»… (С какой стати «японская»? Что это меня занесло в такую даль?) назвала Аллу Пугачеву… (А сам думаю: кем же она ее назвала?) и Юрия Гагарина… (О, какая хорошая получилась компания!) самыми знаменитыми людьми двадцатого века… – неожиданно для самого себя вдруг завершаю я.

– Как интересно. А это точно?

– Да точно, точно. – А еще?

– Что же еще?.. Ах да, чуть не забыл, пишите – общий тираж ее пластинок достиг ста миллионов экземпляров.

– Вот это да! Большое спасибо! Как вы нас выручили! На следующий день в «Культурке» народ читает и про «Асахи», и про сто миллионов дисков. Правда, если посчитать даже с мягкими вкладками в журнале «Кругозор», пластинок ее и трехсот тысяч не наберется, но кто будет спорить с печатным органом ЦК КПСС? Эти небылицы радостно перепечатывают другие издания. Как их пропускала цензура, до сих пор не пойму. Но главное сделано – в сознание народа вбивается «залепуха» про немыслимый успех Пугачевой не только в СССР, но и в остальном мире.

Через какое-то время у Аллы намечаются концерты в Ленинграде. Я тоже еду, чтобы навестить родной город. Выступление проходит на стадионе «Юбилейный». В перерыве заглядываю в артистический буфет. И глазам своим не верю. Потому что за одним из столиков сидит кумир всей советской «фронды», небожитель, великий театральный режиссер Георгий Александрович Товстоногов.

Я был с ним немного знаком. Подхожу, вежливо здороваюсь и недоуменно спрашиваю:

– Георгий Александрович, простите великодушно, но что вы здесь делаете? На эстрадном концерте?

– Да вот, сегодня выступает какая-то восходящая звезда – Пугачева. Жду второго отделения, когда она должна выйти на сцену. В газетах пишут, что это явление.

И я понимаю, что волна, поднятая «Комсомолкой», докатилась и до Питера…

Приезжая на родину, я всегда собирал друзей. Обычно мы с Аллой жили в «Европейской». Однажды к нам туда пришли Александр Журбин – автор первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика» – и Ирина Понаровская, исполнявшая в ней главную женскую партию. Посидели, выпили, закусили. Помню, я о чем-то беседовал с Сашей, а Алла шушукалась с Ирой. Девушки разговаривали достаточно тихо, но до меня доносились отдельные фразы. И вот я слышу:

– Ир, а ты сейчас с кем?

– С Леней Квинихидзе.

– Это тот, что снял «Соломенную шляпку»? Ну, и правильно. Мы с тобой правильных мужиков выбрали – кинорежиссеров…

Глава девятая

Изнанка популярности

На тех же гастролях в Ленинграде произошел драматический случай. В перерыве между песнями, когда зрители стали выходить с цветами на сцену, какой-то мужик тоже подошел с букетом. Задержался, что-то сказал Алле, оттопырив отворот пиджака, оскалился и ушел. Спустя несколько минут я почувствовал неладное. У Пугачевой прямо на сцене начал садиться голос, она даже сократила программу, хотя и довела концерт до конца. Бросился к ней в гримерку.

Она сидит бледная, трясется. Оказывается, этот тип на сцене показал ей «финку», торчавшую во внутреннем кармане пиджака, и сказал: «Бойся меня. Я тебя прикончу». Задержать его не удалось, но Аллу пришлось отвезти в больницу, чтобы снять спазм голосовых связок.

Девки-фанатки тоже ее все время доставали. Однажды подожгли дверь в квартиру. Мы проснулись ночью от запаха гари. Я не понял спросонок, откуда дым, подумал – что-то горит за окном. Потом распахнул входную дверь, а она пылает. Видимо, бензином облили. Еле потушили. На что обозлились поджигатели, мы так и не поняли. Фанаты вообще странный народ. Могут обидеться просто на то, что артистка не ответила на их письмо. А она физически не могла отвечать на такое количество посланий. Весь «Москонцерт» был ими завален. Поклонники не мудрствовали с адресом, просто писали: «Москва, Алле Пугачевой». И почту несли мешками…

Фанаты часто вели себя неадекватно. Был случай, когда я встречал Пугачеву на «Жигулях» у Театра Эстрады. Как только она села в машину, толпа приподняла наш автомобиль! Я нажимаю на газ, колеса бешено крутятся, а машина не едет. Потом эти сумасшедшие успокоились, поставили «тачку» на землю.

В другой раз только отъехали от концертного зала, вижу – за нами увязалась машина, полная подозрительных типов. Алла говорит: «Кажется, нас преследуют». На дороге они пытались нас подрезать. Как ни выжимал акселератор, оторваться не получилось. Так и неслись эти бандиты за нами по пустынным ночным улицам через всю Москву до самых Вешняков. Там я совершил обманный маневр – влетел в ворота отделения милиции, развернулся, перекрыл выезд из двора и закричал: «Милиция! Помогите!» Менты выскочили, вытащили этих бугаев из машины, а те дураками прикидываются: «Да мы ничего плохого не замышляли, просто хотели к Пугачевой после концерта в гости зайти…»

Вскоре стал присылать письма с угрозами маньяк: «Вы недостойны таланта, который вам отпущен Богом, и поэтому не должны жить». Однажды раздается звонок в дверь. Пугачевой не было, уехала на гастроли. Открываю и вижу крепкого парня, коротко стриженого, с каким-то странным взглядом. Он спрашивает:

– А где Алла?

– Ее нет.

– А вы кто?

– Друг.

– Разве у нее кто-то есть?

– Как видите.

– Ну и пусть! Все равно она недостойна своего таланта… – завел он знакомую песню.

– Это ты ей пишешь все время? – говорю я.

– Да. И я ее убью.

– За что?

– За то, что она танцует голая на столе…

Я захлопнул дверь и позвонил в милицию. Так, мол, и так. Мне предложили дождаться следующего визита. Через пару дней приходит очередное письмо: «Алла! Делаю тебе последнее предупреждение. Если завтра не придешь в двенадцать часов дня на Почтамт, я подстерегу тебя на лестнице и убью топором». Показал этот бред ментам. С двумя оперативниками мы рванули на Почтамт. Я должен был опознать маньяка со второго этажа, с галереи, и подать сигнал. Ждали его долго. Было жарко. Я подумал, что он уже не придет, и решил выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Сотрудников потерял из виду и неожиданно столкнулся с психом в дверях. К счастью, его повязали. У него за пазухой действительно был топор.

Пугачева часто притягивала разных темных личностей – гадалок, прорицателей и прочее жулье. Однажды в Доме кино к нашему столику подошел очень странный парень, выдававший себя за экстрасенса, и предложил прочитать ее мысли. Алла по его просьбе написала на бумажке какую-то простенькую фразу, свернула бумажку в крошечный шарик и отдала ему, а он действительно угадал текст, просто подержав его в руке. Не знаю, на что собирался раскрутить Пугачеву этот ловкач, – она уже повелась на его трюк, – да только я заметил, как он подменил бумажку, и туда заглянул, и заставил ретироваться мнимого ясновидящего. Потом знающие люди рассказали, что это старый тюремный фокус, с его помощью на зоне лохов разводят.

Глава десятая

Ресторан «Арлекина»

Неизвестно, откуда появился слух, про танцы Пугачевой на столе, но он долго и упорно циркулировал в народе.

Как-то раз мой хороший знакомый Слава Цеденбал, сын хозяина Монголии и постоянный представитель своей страны в Совете экономической взаимопомощи, красавец и известный московский плейбой, был остановлен на выезде из Москвы.

– Куда направляемся? – поинтересовались гаишники.

– В ресторан «Арлекино», – ответил Слава.

– Это где Пугачева поет и на столе танцует? – ухмыльнулись сотрудники.

В ресторан «Арлекино» тогда рвалась вся Москва. А возникла его немыслимая популярность совершенно случайно.

Однажды мой второй режиссер Валентина Максимовна Ковалева (сыгравшая впоследствии важную роль в кинематографической судьбе Пугачевой) пригласила нас на открытие грузинского ресторана «Сакартвело». Ее знакомый Торнике Копалейшвили открыл под маркой привокзального буфета железнодорожной станции Одинцово настоящий грузинский ресторан с ло-био, сациви, аджапсандалом, чахохбили, чихиртмой, хачапури, чакапули, чашушули, харчо, шашлыками, копчеными поросятами, цыплятами табака, хашем и другими изысками национальной кухни.

Нас встретили с распростертыми объятиями. Усадили, накормили. Подходит хозяин, очень красивый и гостеприимный человек:

– Дорогие гости, вам у нас понравилось?

– Понравилось, – вежливо отвечаем мы.

– Как вы думаете – поедет сюда публика?

– Нет, – честно говорю я.

– Почему?

– От Москвы далеко. На посту у МКАДа пьяных будут менты ловить. Чтобы в такую даль ехать – нужна приманка. И еще. Как называется ваш ресторан?

– «Сакартвело».

– А что это такое?

– Древнее название Грузии.

– Грузины, может, об этом и знают. Но для русского человека «сакартвело» всего лишь труднопроизносимое незнакомое слово. Знаете что – назовите лучше свой ресторан «Арлекино»…

– Почему?

– Вся страна знает эту песню. И поет ее девушка, сидящая с нами за столом. Знакомьтесь, это Алла…

– Здравствуйте Алла, – кланяется хозяин. – А в этой идее что то есть…

Тогда я, оседлав тему, начинаю импровизировать:

– Если вы переименуете свой ресторан в ее честь, мы подарим вам большой живописный портрет Аллы. Закрепите за нами постоянное место – будем к вам иногда приезжать. А если нас в какой-то день не будет, гостям вы сможете говорить: «Это личный столик Пугачевой».

Торнике сразу «просек фишку», ресторатор он гениальный, и говорит в зал:

– Друзья, я ошибся, когда выбирал название для ресторана.

Теперь в честь присутствующей здесь певицы Пугачевой он будет называться «Арлекино»!

Посетители кричат, аплодируют, приветствуют Аллу. Она садится за рояль и поет: «По острым иглам яркого огня…»

Спустя месяц бывший вокзальный буфет становится самым модным местом Москвы. Его украшает портрет Пугачевой. Перед входом столпотворение машин. Торнике с нашей подачи запускает слух, что Алла у него каждый день выступает. На самом деле мы бываем там значительно реже, ну, может, раз в две недели. Тихо сидим в уголке, клюем свое лобио. Действительно, Алла в «Арлекино» пела разве что пару раз, да и то одну-две песни в честь хозяина.

Но местный ансамбль исполнял весь ее репертуар. Не попавшая в ресторан и мерзнущая на морозе публика слышала доносившиеся изнутри звуки и домысливала разгул, устроенный там Пугачевой. А если счастливчики, прорвавшиеся внутрь, спрашивали «Где же Она?», им отвечали: «Только что уехала. Приезжайте в следующий раз пораньше, обязательно будет»…

Впоследствии Торнике открыл еще несколько замечательных ресторанов. Один из них был устроен в основании трамплина на Ленинских (ныне Воробьевых) горах. Второй располагался в Центральном доме художника и очень быстро превратился в творческий клуб московской интеллигенции, где собирались известные живописцы, писатели и режиссеры.

Третий ресторан – «У Пиросмани», неподалеку от Новодевичьего монастыря – существует до сих пор. Почему-то его всегда любили американские послы, они водили к Торнике даже своих президентов, приезжавших в Москву с официальными визитами. У него ужинали и Билл Клинтон, и Джордж Буш-старший. Высокие гости были в восторге от оказанного им приема…

А Славу Цеденбала, с которого я начал свой рассказ, в «Арлекино» так и не пустили. «Вы иностранец, монгол, и за пределы Кольцевой дороги можете выезжать только по определенным трассам. В Одинцово вам нельзя», – с этими словами гаишники отправили его обратно в Москву. А в отчете написали, что иностранец на «мерседесе» пытался прорваться в ресторан «Арлекино», где поет и танцует Пугачева. Из пятого управления КГБ, занимавшегося культурой, сообщили в Минкульт. Пугачеву вызвали «на ковер»:

– Алла Борисовна, есть сигнал, что вы поете в ресторане и танцуете там на столе. Такое поведение недостойно звания советской артистки.

– Да с чего вы взяли, что я там пою?

– Несколько дней назад был задержан иностранец, который ехал в ресторан на ваше выступление. У нас точные сведения.

Алла пустилась в долгие объяснения. Ее пожурили и отпустили. Она ведь собирала полные залы и приносила государству немалые доходы. А мы в любимый ресторан, несмотря на выволочку, ездить не перестали.

В ресторане «Арлекино» мы встречали и Новый 1977-й год. Выпили со всеми шампанского под бой курантов, а потом ушли в кухню. Только там можно было посмотреть телевизор. Алла тогда снялась для «Голубого огонька» с песней «Все могут короли». Мы хотели убедиться, что эта озорная песня прошла в эфир, боялись, что ее вырежут. Песнято была с намеком на власть имущих. Текст сочинил Леня Дербенев, а у него всегда была «фига в кармане». Пока народ пил, ел и танцевал, мы три часа сидели на табуретках между плитой и огромной металлической раковиной для мойки посуды и не отрывали взгляда от маленького черно-белого экранчика. Вокруг сновали повара и официанты, готовили еду, носили грязные тарелки. Но какое же это было счастье, когда с экрана наконец зазвучало: «Жил да был, жил да был, жил да был один король…» От радости мы обнялись и чуть не прослезились.

Вышли в зал, и Алла объявила: «Друзья, сейчас я вам спою песню, которая завтра станет самой популярной в нашей стране». Под овации она сошла со сцены, мы покинули ресторан и поехали продолжать веселье в Переделкино, на дачу к моему другу детства Валерию Плотникову.

Вот так мы и жили. Легко, весело, с озорством и куражом. Когда пару лет назад я прочитал мемуары ее следующего мужа, Жени Болдина, то пришел в большое недоумение. Оказывается, их жизнь состояла из постоянных скандалов, пьянок и загулов Пугачевой с другими мужиками на глазах у изумленного супруга. У меня возникло впечатление, что он пишет не об Алле, которую я знал, а о каком-то другом человеке.

Или, может быть, это вообще особенность женской натуры, неплохо показанная в картине «Красотка» Джулией Роберте? Там проститутка становится светской дамой, когда встречается с героем Ричарда Гира. Речь в этом фильме идет о том, что женщина такова, каковы окружающие ее мужчины. Впрочем, загадки женской психики – это тема для другого разговора, а возможно, и для серьезного философского трактата. А мы вернемся к нашим баранам и овцам…

Часть вторая

Adagio

Глава одиннадцатая

Изя, учись на скрипочке

Своей «фазенды» у нас не было, иногда мы ездили в гости к друзьям. Или просто выезжали на машине за город и гуляли по лесу – вдвоем с Аллой или втроем с Кристиной. И очень обрадовались, когда однажды композитор Леня Гарин и поэт Наум Олев предложили: «Ребята, по Черному морю ходит круизный пароход «Иван Франко». Можно туда устроиться – выступить и заодно отдохнуть в комфортабельной отдельной каюте. Ты, Саш, возьмешь пленку со своим фильмом и покажешь пассажирам кино, Алла даст два-три концерта. Так вы отдых и отработаете».

Тут надо сказать, что работа в таком круизе была выгодным и престижным для артистов занятием. В круизах участвовали практически все звезды того времени – и Иосиф Кобзон, и Эдита Пьеха, и Людмила Сенчина и другие. Ну, разве что София Ротару оставалась в стороне, потому что и так жила на Черноморском побережье, в Ялте. Конечно, артисты в круизах отрабатывали свое пребывание, но определенное уважение им все-таки оказывали. Они находились среди гостей и посещали те же рестораны, бары и бассейны. На кораблях, ходивших за рубеж, были и редкие тогда у нас оазисы комфорта – массажные салоны, сауны, турецкие бани и т. д., и т. п.

Короче, мы согласились. Сели в поезд и двинулись в Одессу – именно там начинался круиз. На перрон вышли утром, а корабль отчаливал вечером. Было время, чтобы прогуляться по городу. Оставили вещи в камере хранения Морского вокзала, пришли на Приморский бульвар, сели на скамейку. А сами сонные, уставшие после дороги. Пугачева улеглась на лавку, положив голову мне на колени, и заснула. Я сижу и тоже дремлю.

Мимо идет экскурсия, и местный гид, ушлая такая одесситка, поясняет: «Посмотрите направо – знаменитая Потемкинская лестница. Посмотрите налево – гостиница «Лондонская». Посмотрите еще направо: видите скамейку? На ней, таки, Пугачева спит». Аллу было легко опознать, потому что на джинсах у нее красовался автограф, написанный фломастером. Экскурсанты закивали, но ничуть не удивились. И правда, что тут необычного – Пугачева, как бомжиха, спит на скамейке! Видимо, она тут постоянно спит. В Одессе и не такое возможно!

Отдохнули мы немножко, проголодались, попели в ресторан. Как только позавтракали, подходит к нам озабоченный метрдотель:

– Здравствуйте, здравствуйте! Вам у нас здесь понравилось? Хорошо покормили?

– Да, спасибо.

– Ой, вы знаете, а у меня сплошные проблемы! Такая семейная драма, шо прямо не знаю как сказать… Только вы можете спасти нашу семью от позора. Изя, мой младшенький сыночек, такой безобразник, я вам скажу. Бездельничает, толком не учится, не играет на скрипочке. Все нормальные еврейские дети играют на скрипочке, а он хочет играть в футбол, как какой-нибудь последний гой. Вы не можете на него повлиять, Алла? Я таки млею от ваших песенок…

– А я тут, с какого боку? – опешила Пугачева.

– Шо вы сказали? Ой! Какой голос! Даже краше, чем на пластинке! Чтоб я так жил! Видите эту улицу? Пойдете прямо, потом повернете налево, дальше направо и там – большой дом. Таки, вы в него не рвитесь, а поверните во двор. Подниметесь по железной лестнице на второй этаж, квартира восемь, но три звонка. И построже с ним! Построже! Этот бездельник все ваши песни слушает. Таки, может, послушает вас и в натуральном виде.

– Ладно, зайду, – соглашается Алла. – Все равно делать нам нечего. Пойдем, Сашечка, вразумлять неразумное еврейское дитя.

Находим дом, квартиру. Дверь открывает мальчик:

– Здравствуйте, тетя.

– Здравствуй, Изя. Ты узнал меня?

– Вы шо, Пугачева живая?

– Да, я Пугачева. Изя, слушай сюда. Я тебе так скажу – учись на скрипочке. Ты все понял, маленький негодяй?