Самурай Ярослава Мудрого

Цвет его был различим даже в темноте. Он шел откуда-то из леса позади меня. Я было обернулся, но понял, что куда интереснее то, что творится в лагере. Туман, обходя мои ноги, обогнул дерево и потек, как я понял, к костру молодого человека и справедливого обладателя низкого голоса. Я, стараясь шуметь как можно меньше, шагнул вслед за туманом и увидел, как он, стелясь по траве, наплыл на уного и его товарища, сидевших у костерка неподалеку от дерева, за которым стоял я, когда слушал их разговор.

Оба тут же начали неудержимо зевать, не замечая тумана, который плавал вокруг них, а там и повалились в траву и дружно захрапели. Они не увидели туман, но его увидел я. Странно. Очень странно.

Я шагнул было вперед, чтобы проверить, что случилось с людьми, – как ни крути, а теперь они являлись моими соратниками, – как за спиной послышался голос, показавшийся мне знакомым:

– Не суйся в воду, не зная броду, Ферзь. Ничего им не подеется, проспятся.

Я резко обернулся. Еще бы мне не показался знакомым этот голос! За моей спиной, невесть когда бесшумно там появившись, стояла та самая огромная сова (или филин?). Я промолчал, глядя на ночного гостя. Не знаешь что сказать – молчи, не старайся разрядить паузу даже хмыканьем. Для здоровья намного полезнее.

– Ну и как тебе первый день дома? – В голосе птицы слышался и искренний интерес, и искренняя же издевка, а еще какое-то странное ожидание. Ожидание чего?

– Это что еще за бред? – поневоле отвечал я фразой одного широко известного литературного персонажа.

– Дома, говорю, как? – Ожидание в голосе филина (или совы?) усилилось.

– Это, по-твоему, мой дом? – обалдело спросил я. Как ни крути, а сам бы я сюда, домой то есть, точно не попал, если сова (или филин?) говорит правду. Так бы и мыкался по миру бесприютным бродягой… Я уже почти успел себя пожалеть.

– Так бы и мыкался, верно. И ничего бы ты сам сроду не нашел, – согласился филин (или сова?) с моими мыслями. Оказалось, что я еще и говорю вслух то, что думаю.

– Пока не понял. Но это не столь уж и важно, – честно отвечал я. Честность, кстати, тоже полезная вещь. Не всегда, разумеется, но полезная.

– А что важно? – оживилась сова (или филин?).

– Ты филин или сова? – вдруг вырвалось у меня помимо моей воли.

– Ты дурак, никак? – удивился филин (или сова). – То, что тебя за сотни лет и верст перебросили, тебе все равно, что в княжью дружину без порук, почитай, уже взяли – наплевать, что шесть человек положил, тоже неинтересно, а вот сова я или филин – надо узнать непременно?

– Да, – опять же честно отвечал я. – Это мне и в самом деле интересно. Остальное ты мне и так скажешь, я думаю.

– Верно. Тогда по порядку. Я сова, полегчало ли? – спросила сова. Нет, Сова.

– Несколько полегчало, – невесть почему, почти литературно ответил я и снова уставился на Сову. В голове же вертелось «Ой ты, гой-еси…», и я с трудом сдерживался, чтобы не перейти на былинные напевы. Хотя здесь все говорили как мои современники. Почти как мои прошлые, простите, современники.

– Оно и к лучшему, – согласилась Сова. Помолчала немного, глядя мне прямо в глаза, а потом будто бы пожала плечами и бесшумно унеслась в черное небо. Только я ее и видел. Я тоже пожал плечами, ничуть не хуже, чем Сова, и спокойно пошел на свое место.

У моего костра, лицом к лесу, сидел тот самый спокойный, неулыбчивый ратник, стоявший ближе всех к князю и что-то советовавший ему. При виде меня он спокойно и вежливо кивнул, но дружелюбия, равно как и недовольства, в его кивке не было. Никак кивнул, проще говоря.

На всякий случай я, не подходя пока к костру вплотную, проверил мысленно свое тело. Готово ли оно к последнему бою и смерти или к бою и следующему бегству. Тело было готово ко всему, и я шагнул к своему костру.

– Здравствуй еще раз, Ферзь, – негромко сказал неулыбчивый воин.

– И ты здравствуй, прости, не знаю, как называть тебя, – ответил я и посмотрел на человека вопросительно.

– Зови меня Ратьша, я тысячник в рати у князя Ярослава Владимировича, – представился воин, одновременно разрешая мой вопрос, кому я все-таки почти что нанялся в услужение.

Ярослав Владимирович? Как бы плохо я ни знал историю, но Ярослав Владимирович был только один. Великий князь Ярослав Мудрый. Но, судя по всему, «великим» он еще не стал. Интересно. И время интересное. Спросить, что ли, про Ярославль? Или не строить из себя идиота или просто загадочную личность, которая тужит по потере памяти, с одной стороны, но помнит (или предвидит) город Ярославль. Я сел у костра.

– Ярослав думает, что с тобой делать, Ферзь, – спокойно поведал мне Ратьша радостную весть. – Такие мечи, как ты, на дорогах не валяются, в уные к Ярославу не попадешь просто так, а ты шестерых положил и не запыхался. А посмотришь – и раздумье берет.

– Понятно, Ратьша. А ты пришел, чтобы самому понять, или спросить что хотел? – спокойно спросил я.

Из этой позиции Ратьше бить не совсем сподручно, я сел с его левой руки, как раз с той стороны, где висел меч. Мой же лежит на плече, и я держу его своей левой рукой. Правда, я понятия не имею, не смотрят ли на меня сейчас несколько стрел с натянутых луков, и стоит ли делать резкие движения. Раз Ратьша водит тысячу, а князь с ним советуется, то гож он на многое. Я достал сигарету из пачки и закурил от уголька. Ратьша и бровью не повел. Спокойно он посмотрел на меня и на мое странное, с точки зрения его времени, занятие и внезапно скупо улыбнулся.

– Хитер ты, Ферзь, хоть и не помнишь, кто и откуда. Вот взял – и сразу мне новую загадку с травой своей пахучей загадал. Чтобы или еще время выгадать, то ли уж чтобы сразу я решал – советовать Ярославу брать тебя, такого загадочного, в дружину или уж прикончить тебя, чтобы не думалось, да и весь сказ. И сел ты умело, где нужно. Молодец.

– А что мне делать, Ратьша? В ноги тебе валиться? Я не помню, куда шел-то, мне ли выбирать? Не убили сразу – и то спасибо. Ведь я для вас чужой, непонятный. Люди такого не любят, это даже я помню, – поделился я с Ратьшей мыслями.

– Верно, чужой. И без креста. Некрещеный? Или потерял? Или снова «не помню»? – спросил Ратьша вроде бы как даже небрежно.

– Это помню. Нет, некрещеный, – прямо сказал я. Врать в этом меня не заставит ни Ратьша, ни Ярослав, ни чудо-юдо трехголовое, или кто у них работает за бабая?

– А про рыбу твою на плече что скажешь? – с интересом осведомился Ратьша.

– И про рыбу не помню. Про цветы на другой руке тоже. И еще. Цену себе набивать не стану, не воин я, в наворотники или сторожевые не гожусь. Зато скажу, что могу людей учить сражаться мечом и голыми руками. Понимаю, что и своих мастеров у вас хватит, но у меня иной бой.

– Видел. И что ты не воин, тоже вижу. И что не все, что ты говоришь, вранье. И что прок от тебя можно немалый получить, понимаю. Добро. Но ты помни крепко, Ферзь, – Ратьша мягко и мгновенно поднялся, сразу оказавшись от меня на расстоянии в шаг и на сей раз уже в позиции, из которой легко бы мог ударить. – Помни, что я с тебя глаз не спущу. И еще. Хоть сам князь и люди его крещеные, силовать он никого не станет. Но ты бы, Ферзь, лучше покрестился, иное отношение станет.

– Понимаю. Но не буду пока. Это дело очень и очень важное, Ратьша, его без ума и памяти делать не след, – откровенно сказал я то, что и думал. Это редко удавалось мне сегодня, и я радовался каждой такой возможности. Каждая правда, какой бы мелкой она ни была, становилась звеном моей невидимой кольчуги – доверия нанимателей. Ратьша одобрительно кивнул.

– Добро, Ферзь. Завтра вставать рано, отдыхай. И мне пора. Завтра уже скажет тебе Ярослав, что надумал с тобой делать. И вот еще что – бежать я бы не стал на твоем месте.

– Это я и сам понимаю, – усмехнулся я.

– Дело не только в моих людях. Места тут гиблые, Ферзь. Пропадешь, как пузырь на воде, только и видали. Ты бы лучше ближе к нам ночевать укладывался, – пояснил Ратьша ситуацию. Тоже молодец. Тоже не врет, когда может. Ратьша осмотрелся и, видя, что я не двигаюсь с места, кивнул головой и молча ушел. Я подбросил веток в костер. Что-то говорило мне, что визиты на сегодня еще будут. И я не ошибся.

…Он шел прямо на мой костер размеренной, спокойной по виду поступью, но чувствовалось, что внутри он отнюдь не так спокоен, как старается выглядеть. Я закурил еще одну сигарету и сел ровнее.

К костру подошел один из уных, паренек лет восемнадцати. Он кивнул мне, и я ответил ему вежливым кивком.

– Меня зовут Воислав, – представился уный. Да, он изо всех сил старался держать себя в руках, и ему это почти удавалось. Руки уный, словно нарочно, держал на виду, чуть ли не стараясь при этом повернуть их ко мне ладонями. Мне почему-то вспомнилось, что так показывают руки злой и сильной собаке, чтобы убедить ее в своих благих намерениях. Сигарету мою парень старался не замечать.

– Зачем я тебе понадобился, Воислав? – спросил я спокойно.

Уный меня, при всей своей почти нарочитой демонстрации добрых помыслов, не сильно, признаться, беспокоил. Что бы у него ни было в голове или в рукаве, я ударю быстрее. Но это не значит, что стоит поворачиваться к нему спиной или просто чересчур расслабляться. Лишним доказательством этой простенькой мысли, что нельзя недооценивать противника, сегодня выступал я сам. Странный разрисованный мужик с деревянным мечом отправил на тот свет шестерых подготовленных молодых парней и, как отметил Ратьша, не запыхался.

– Я не стану ходить вокруг да около…

После такого начала следовало ожидать именно былины, и именно с заходами с разных сторон, с долгим путем к основному повествованию. Посему я невежливо его оборвал:

– Ты уже начал, Воислав. Говори кратко – чем могу тебе помочь?

– Ты сегодня убил двух уных, – отвечал уный.

– Шестерых, – поправил я.

– За четверых ты Богу ответчик, а Василий и Иван были моими братьями. Родными братьями. Я твой кровник, Ферзь. И никогда этого не забуду. Я тебе не противник, это я понимаю. Но я очень постараюсь сравняться с тобой, и в тот день я убью тебя. – Воислав говорил быстро, сжато, и в голосе его не было ни бешенства, ни ненависти. Простое изложение доступных чужаку мыслей.

– Да долго ли ждать, – ответил я. Ответ сам пришел ко мне, и я издевательски закончил: – Когда-нибудь и я спать лягу!

Уный с красивым именем дернулся, как от хорошей затрещины, задохнулся от ярости, от несправедливого оскорбления, но смолчал. Этот мальчишка заслуживал уважения. В его годы и в его положении очень немногие смогли бы держаться так. Но я не стал извиняться. Мне нужен был именно оскорбленный в самых своих святых чувствах Воислав. Чтобы не ждать удара в спину.

– Я сказал все, Ферзь, а ты меня слышал, – уный развернулся и ушел от моего костра.

– Слышал-слышал. Теперь буду ждать, пока время не придет, – в спину ему ответил я, но парень снова смолчал. Сильный человек растет. Только смысла жалеть ни его, ни о сделанном я не вижу.

Я подождал еще немного, но больше никто не пришел, и я спокойно завалился спать. А чего дергаться? Убежать мне не дадут, да и некуда, не думаю, что Ратьша врал про опасные места вокруг. И убить меня ночью втихую не дадут – те же, кто меня сторожит. Пока князь не решит, что Ферзю живым не бывать, никому другому меня убивать не позволено. А если князь решит, что зажился я на свете, то мне так и так живым не бывать. Все очень просто. Так что смысла дергаться не было ни малейшего, и я, ощущая сильную усталость, упаковал меч в чехол, положив под руку, а потом быстро уснул под треск моего маленького костерка.

Глава V

Как уснул, так и проснулся – быстро, внезапно, словно бы рывком. Сон отлетел прочь сразу, что со мной бывает очень редко, я тяжело просыпаюсь. Поняв, что уснуть мне больше не получится, и, убедившись, осмотревшись, что никакая опасность мне не угрожает, я сел на своей еловой постели и прикурил от угасающего костерка, куда подкинул несколько сучьев – просто для оживления картины, холодно мне не было.

Все шло почти как всегда. Немела левая рука – мелочь, верно? Но не для левши, который зарабатывал себе на хлеб, мясо и крышу над головой мечом. Что в оставленном мной времени, что и в этом, – я надеялся, что Ярослав не придет утром к заключению, что меня недурно было бы удавить – во избежание. Оно бы и верно – виры с меня не взять, нет у меня местных денег, а с родней уных придется объясняться.

Немела левая рука, мне все казалось, что пальцы стали намного слабее, чем были раньше, я непроизвольно сжимал и разжимал кулак и усмехался собственным глупым попыткам обмануть самого же себя. Дело было в позвоночнике, некогда поврежденном одним ушлым бойцом, которому я в ответ сломал крестец, а добивать не стал. Много лет позвоночник таился, а потом заговорил, и спасибо, что не в полный голос.

На каждую затяжку легкое отвечало легкой ноющей болью, вздохнуть полной грудью тоже удавалось не каждый раз. Ну хорошо, сегодня мне хватило дыхания на кураже, а дальше что? Рассудок говорил, что надо все же попробовать бросить курить, да сам же с собой и дебатировал, говоря, что сигареты следует беречь, табаку тут еще долго не будет! Под конец я утешил себя мыслью, что, как кончится мой запас, так и брошу. До этого было еще далеко, у меня, как у дурака из поговорки, табаку было с собой чуть ли не полмешка.

Стало даже интересно: не почувствую ли я облегчения? А что делать с хребтом? Мануальной терапии тут нет – значит, все как обычно: самолечение, растягивание, цепочки разнообразных движений, разминающих хребет, жесткая постель. Некий аскетизм поневоле.

А что делать со всем этим в совокупности? Подыхать – это просто, но пока не хочется. Вернее, расхотелось. Я понял, что подняло меня. Мысль, варившаяся в подсознании, наконец, сформировалась и потребовала слова. Мне расхотелось подыхать, хотя мне казалось, что с мыслью о ранней смерти я уже смирился. В том мире мне было скучно. Мертво мне там было. Мне не к чему было идти, не к чему возвращаться. Старик-японец, который мне вспоминался и снился, давно умер. Про это вспоминать не хотелось, и я заставил себя переключиться на насущный поразительный факт – мне остро, голодно даже как-то захотелось жить. Внутренний подъем и желание выжить чуть не толкнули меня на лихой, но глупый поступок – высыпать все сигареты в костер и начать все с чистого листа. Мысль, возможно, была и неплоха, но сначала требовалось узнать, не проснулся ли сейчас Ярослав с мыслью, что моя жизнь, пожалуй, затянулась? Ваша судьба тоже щедра на такие вот милые нескладушки? Нет? Чаще молитесь, если верите, и никогда никому не хвастайтесь этим. Никому, даже самым близким людям. Где связь между Ярославом и мешком табаку, я не стал допытываться, но сигареты не выкинул. Успеется с этим. Важно другое – мне снова хотелось жить. Хотелось по-настоящему, сильно, жадно, как когда-то, сотни лет тому назад, а не так, как последний год – обиженно и неуверенно.

Тут, наконец, случилось то, что и должно было случиться: до меня дошло, наконец, где я оказался. Ничего удивительного, раньше было просто некогда об этом думать, сначала меня пленили, потом силились убить, потом разговоры разговаривали – в общем, времени не было совсем.

А теперь оно появилось, и осознание рухнуло на меня, как дуб-столеток. Ни паники, ни сомнений у меня не было – все органы чувств говорили мне, что все вокруг самое, что ни на есть, настоящее. Мой мастер, к счастью, очень давно научил меня спокойно принимать то, что не в силах изменить, но только тогда, когда действительно не в силах. Принцип буддистского недеяния ни им, ни мной не практиковался – профессия не располагала. Но, тем не менее, кое-что было почерпнуто в нужной пропорции. Так что сейчас это оказалось более чем кстати. Я вытащил сигарету и закурил. Сова сделала доброе дело. Всю жизнь мне казалось, что я родился по странной прихоти того, кто этим заведует, лет на тысячу позже, чем должен был. Но теперь тот, кто вначале ошибся, исправил ситуацию руками (лапами? крыльями?) Совы. Теперь я был на своем месте. Я был уверен в этом, причем уверен нерушимо. Даже если меня завтра убьют, я буду знать, что и на земле порой побеждает справедливость – надо только уметь ждать.

Сигарета в который раз выступила в роли спасательного круга. Для меня это не просто привычка, это порой единственное, или, скорее, самое сильное, доказательство реальности что окружающего, что меня самого. Понятно, что это я сам себе придумал, но, в конце концов, правда всегда только то, во что ты сам веришь. Я глубоко и спокойно затягивался, не слушая жалоб несчастных легких.

…Мир, где не все еще прогнило сверху донизу, мир, где есть место мастеру меча, мир, где ты легко можешь отделаться от услуг государства, причем на самом деле, а не тужась абстрагироваться и внушить себе, что ты свободен от аппарата. Ага. Как коматозник может быть свободен от аппарата искусственной вентиляции легких – может, в принципе, но очень недолго.

В этом мире, как мне всегда думалось, еще осталось место и преданности своему сюзерену, и любви к своей земле, вере и надежде. До мира, откуда я пришел, мира, который сам себя постоянно старался оскопить, оставалась почти тысяча лет. Я попал домой?

Эта мысль была уже слишком крамольной, и я отогнал ее. Такого не бывает. Быть не может. Не было. И не будет.

Мир, где осталось место анахронизму вроде меня. Я верю в немногое, но в это я всегда хотел верить, хотел надеяться на такой мир, пусть даже втайне от самого себя, чтобы самому же и не сглазить. Так что Сова оказала мне большую услугу.

Восторг здесь немного схлынул. Услугу? За услуги приходится платить, не просто же так перенесла меня эта птица именно сюда? Но радость от предыдущих мыслей была слишком сильная. В конце концов, я готов платить, если птице что-то требуется. Это справедливо, а за такой подарок ничего не жалко.

И еще одна мысль все время норовила оседлать воображение, но я подавлял ее суровее, чем подавляли морских свинок у Кэрролла. Мысль была простая, пугающе простая, и здесь могла бы… Нет. Не могла бы. Что не могла? Вы, уважаемый Ферзь, это о чем? Я? А я что, о чем-то говорил? Не говорил? И не думал. Гм. Значит, показалось… Но она все же вынырнула из словесной мешанины, которой я ее так старательно заваливал, вынырнула и обожгла. «Ведь Русь крестили так недавно… Быть может…» Простая, как видите, мысль. И именно потому нельзя ее додумывать. Разочарование в ней будет слишком болезненным, если она окажется пустой надеждой.

Сон отлетел совсем, потянуло предрассветным холодком, и я поплотнее закутался в плащ одного из убитых мной уных. Право наследования, однако. Скоро встанет солнце, которому тут перестали поклоняться и, как я понимаю, считают, будто что-то выиграли. Надеюсь, я успею это понять. Но есть вопросы и понасущнее: Ратьша, если я верно его понял, дал мне понять, что Ярослав нынче может объявить свою волю. Посмотрим, так ли велик мой долг перед Совой, что доставила меня сюда. А с другой стороны – ну решит князь меня казнить… Ой, скука смертная. Не дамся я, как бык на бойне. Им придется меня не казнить, а убивать. Так что снова я в барыше, с моими легкими так и так конец, а тут, может, и повезет быть убитым в бою. Мало, что ли?! Так что Сове снова «спасибо». Я достал было сигарету, но потом снова убрал ее в пачку – случай просто выходящий из ряда вон. Сам я так и не понял толком, почему: то ли понемногу, когда уже было не надо, вошел в ум, то ли стало надо, то ли решил экономить.

В это время в самом роскошном шатре лагеря (если это слово было применимо к самому большому шатру) происходило следующее. Князь Ярослав проснулся, моментально скинул с себя сонную наволочь и негромко позвал: «Ратьша!» Воин, спавший с князем в одном шатре, уже проснулся и сидел на своем ложе. Он мягко встал и шагнул к князю.

– Да, княже? Как спалось тебе? – спросил он.

– Да так себе. Будто что недорешал вчера не то неверно что нарешал, – Ярослав встал, потянулся и, словно заканчивая уже начатый разговор, продолжил: – Ты, Ратьша, опытнее, умнее меня, ты отца моего хорошо знал, он ценил тебя, и слово твое немало для него значило. Скажи мне о Ферзе. Вишь, как он князя неразумного растревожил? С утра все думки о нем, – князь засмеялся, но его зеленые глаза были серьезны.

– Перехвалишь, княже, – Ратьша поклонился на приветливые слова князя и продолжал: – Я смотрел, как он сражается, смотрел, как ценит свою жизнь, свою честь. Говорил с ним потом ночью. Он, князь, в самом деле почти не врет. Он нездешний, он столь нездешний, что я чуть было не подумал, что он… – Взгляд Ратьши упал на нательный крест Ярослава, блеснувший из-под распахнутой на груди срачицы князя, и закончил воин не совсем так, как думал сказать вначале: – Словно…

– Из-за Кромки, да, Ратьша? – спокойно помог Ратьше перешагнуть препятствие Ярослав. – Не бойся, я не поп соборный, на покаяние не отправлю. Впрямь думаешь, что оттуда?

– Не знаю, княже. Но он не отсюда. И не с этой земли. Да, речь наша, глядит нашим, но – не наш. Чую. Не враг, не подсыл, но чужак. Нехристь, меч его этот – видел же его, в руках держал, но так с ним управиться не всяк сумеет, дерево же! Да и дерева такого не видал и не слыхал о таком ни от варягов ни от греков, ни от прочих чужеземцев, что на Руси встречал. А дерется как? Как меч держит, как бьет? Все не так. А что творит – ты, княже, сам видал!

– Видал, – спокойно подтвердил Ярослав и велел: – Дальше, Ратьша.

– Рисунки эти его, не стираются же, но то ладно. Трава эта еще его…

– Какая еще трава? – удивился князь.

– В ночь говорил с ним, княже. Он какие-то палочки белые в рот сует и поджигает и тем дымом дышит. Сроду такого запаху не чуял, княже!

– Колдун, может? Травник?

– Нет, не меня ж он окуривал… Просто – дышал. – Ратьша примолк, и князь не торопил тысячника. Тот помолчал и продолжил: – Он сказал, что не воин, – верю. Что не помнит, кто и откуда, – почти верю, бывает такое и без волшбы. Может, разбили голову когда, вот тебе и на. Еще сказал, что может людей обучать бою мечевому и руками голыми, – тоже верю. Как стоит, как садится, как смотрит насквозь – такое, княже, не годом учебы дается. Я бы, княже, если бы ты спросил, сказал бы, что неплохо бы такому, как Ферзь, у тебя послужить. Позвал бы его… А я бы присмотрел.

– Советовал бы? – искренне удивился Ярослав. – А разве я вчера не позвал его в дружину?

– То верно, княже, – совершенно спокойно согласился Ратьша. – И ты звал, и я слышал. Запамятовал. Старею, видать. Не пора ль на покой?

– Нет, – князь шутку не поддержал, – не пора. Если ты не присмотришь за Ферзем, кого я к нему приставлю? И вот что еще… Кто, бишь, уных наших побил? Угольцы здешние?

– То верно, князь. Недосмотрели за мальцами, уходили их местные тати…

– И в том дружина клятву даст? – сурово спросил князь.

– Если уж тебе клятва занадобилась, княже, то спрошу… Думаю, что дадут клятву люди, что не знают ничего.

– Добро. Только ты да я и знаем. Так родне уных и скажи. Виру плати за убойство из моей казны, я распоряжусь. За те вещи и коней, что я вчера Ферзю отдал, тоже выплати. Не у Ферзя ж отнимать, он мужик дерзкий, не отдаст поди… – Непонятно было на сей раз, шутил ли князь или говорил серьезно.

– Дареное назад не берут, верно, княже, – согласился Ратьша сразу со всем.

– И опять добро. Всех, кажись, утешил. Слей умыться, тысячник! А о городке на реке мы с тобой после поговорим, в Ростове. Вроде бы пришли мне мысли кое-какие, – дружески сказал князь, и они вышли из шатра.

Молодое лицо князя Ярослава разительно диссонировало с его взглядом. Так, если не смотреть в глаза, это был просто молодой человек – да, властный, да, уверенный в себе вождь, но вот взгляд у него был очень даже не молодой, взгляд тяжелый, умный, давящий даже взгляд. Княжеский. С легким привычным прищуром.

В эти умные, очень спокойные глаза я и смотрел утром, на рассвете. С тех пор как я проснулся ближе к рассвету, я больше не уснул, а когда солнце только-только начало вставать, к моему костру приблизился уный, совсем еще зеленый, и сурово и властно, как ему искренне казалось, промолвил (именно что промолвил!):

– Пошли, Ферзь, тебя князь кличет.

Я спокойно встал, скинул плащ на свою суму, которую ночью мостил под голову, и, положив меч на плечо, последовал за уным, так ничего и не сказав.

Ночь уже уползала под сень вековых темно-синих елей, поспешно втягивала последние свои черные пряди в лес, в сумрак, а розовый свет уже победно разливался по небу. Раненько тут встают, однако. Вот если сейчас не казнят, придется свой режим снова менять. Я убежденная «сова», чем вставать в такую рань, мне проще не ложиться вообще, но это хорошо день или два, дальше станешь носом задевать за все углы и мирно засыпать стоя. Я вдруг поймал себя на том, что за такими глупыми мыслями прячу, что уже греха таить, некоторое волнение и, что было куда сильнее, азарт. Что будет? Выдумал ли князь мне по силам работу, или же так рано и встали, чтобы не тянуть? Прежде чем уный подошел ко мне, я успел размяться и потянуться, так что тело было готово хоть к бою, хоть к поясным поклонам, если до того дойдет. Мастер был прав – иногда служить самому себе нет никакого толку, поэтому хотя бы временами следует наниматься к кому-нибудь, чтобы служить ему, служить честно, всего себя отдавая служению, не ожидая наград, довольствуясь малым и почитая господина выше всех других людей. Этому князю, признаться, я бы послужил. Да и вообще, редкий фарт пошел – и отправили куда надо, и надежд целый ворох снова, будто мне и двадцати лет нет, и попал сразу на князя. Или пан, или пропал.

Я остановился у кадушки, заполненной водой, аккуратно поставил меч сбоку и ополоснул лицо. Уный хотел что-то сказать, но промолчал. Я утерся грубо и вульгарно, рукавом, вновь поднял субурито на плечо, и мы в полном и торжественном молчании шли по лагерю. Людей я не видел, казалось, все шатры опустели, лишь у огромного котла возились два человека, судя по всему, варили какую-то вкусную снедь.

…Так вот где все были, а я-то, грешный, уже думал… Да так и думал, собственно. Что все уже где-то стоят строем и ждут вашего покорнейшего на суд и приговор. Посмотрим-посмотрим.

Уные и воины постарше стояли очень ровным каре. Когда мы с уным подошли к нему, оно разорвалось, образовав проход. Я пошел вперед, а уный встал на ожидавшее его пустое место.

Передо мною был княжеский шатер. У входа в него были привязаны несколько лошадей, стояли у входа два кольчужных ратника в шлемах, со щитами и с копьями в правой руке. Сам князь стоял прямо перед ними, а по правую руку стоял Ратьша. Я подошел поближе и, не зная здешних обычаев, поклонился князю, одной рукой придерживая на плече меч, а вторую приложив к груди. Вежеством, я думаю, тут и не пахло, но все же лучше, чем застыть пеньком в дубраве. «Не шуми ты, мати зелена дубравушка! Не мешай добру молодцу думу думати, как заутру мне, добру молодцу, на допрос идти перед грозного судью, самого царя», – поневоле вспомнилось, и подумалось, что это правда. Вот тебе дубравушка, вот утро, вот тебе татуированный молодец, а вот и царь. Я поднял глаза и столкнулся взглядом с княжеским. Испытывающий, тяжелый взгляд матерого, много повидавшего человека. Сколько ж ему лет?

– Думал я, братья, ночью, что делать с сим Ферзем. («Я за то тебя, детинушку, пожалую среди поля хоромами высокими, что двумя столбами с перекладиною…» – вспомнилось мне окончание песни.) Надумал вот что. Как ратники – первые люди в княжестве, так и наставник должен быть им под стать. Наши учителя вас своему учат, а этот будет своему учить – чай, все видали, не по-нашему бьется, но хорошо, не поспорить. – Князь взял паузу, а ратники, приосанившись после очередного подтверждения их незаменимости, боялись и дышать, ожидая продолжения.

– Так что, дружина, решил я так. Не помнит Ферзь много? И пущай, чай, нам в его памяти большой нужды-то и нет. Не наш он? И то добро, не перебежит – не к кому бежать ему. Некрещеный? Тут уж и вовсе просто – насильно в рай не тянут, придет в ум, покрестится. Все к одному, верно ли?

– Так, княже, верно все! – единым голосом выдохнула дружина.

– Беру я Ферзя гриднем. В поле он негож, сам говорил, я верю. В этом поучиться ему будет и у вас не зазорно. А вот в наставники уных моих – гож. И еще одно хочу сказать. Вчера угольцы уных наших побили, никак не приведем мы их к подчинению, не понимают, что, кроме нас, некому их от разбойных людей оградить, а что до веры – да пусть бы себе кланялись кому хотели, не в том суть. Побили, говорю, угольцы наших уных – шестерых. Все ли то видали? Знаю, не все. Один Ратьша видал. В городе как отвечать будете? Правду говорите – не видали мы, как угольцы уных били. То и правда, то и вторая правда сразу. Смекаете ли? С угольцев какой спрос, с меня спрос, да я бегать от спроса не стану, виру выплачу. В том, что не видали вы, как угольцы били уных, требую клятву.

Как ни странно мне показалось все это, включая столь иезуитский план, но воины и уные одобрительно загудели. Один Воислав, я видел его сбоку, вдруг шагнул вперед.

– Гоже ли мне, светлый князь, врать отцу с матерью, что не ведаю, кто братьев побил?

– Что скажешь, Ферзь? – внезапно спросил меня Ярослав.

– Думаю, беды не будет, коли ты им так и скажешь. Я долга крови не снимаю с себя, да тебе пока не взыскать его. Как будешь готов, так и сладимся, а тогда и правду скажешь родителям. Или я скажу, то обещаю, – сказал я четко и громко.

– Добро, Ферзь. Что скажешь, уный? – мягко обратился князь к Воиславу.

– Твоя воля, княже. Быть по сему. Согласен я с Ферзем. Правда все равно как масло в воде – вверх идет. Как убью его, тогда и скажу правду. А если он меня – то и ладно, знать, нет правды в мире, а тогда я и жить не хочу, – отвечал уный и, поклонившись князю, вернулся в строй. Строй молчал.

– А ты, Ферзь, что теперь скажешь? Согласен роту принести, что служить станешь верой и правдой и всему, чему сам учен, уных научишь? – строго обратился князь ко мне.

– Даю роту (я вспомнил, что значит это слово, совершенно неожиданно – по сути, это присяга воинская) на то, что учить уных стану без утайки, строго спрашивать, отдам все, что сам ношу. Что буду верен тебе, князь, верен и делам твоим, – отвечал я.

– Добро. Роту твою принимаю, будешь учить уных тому, что сам пока не забыл. Вставай здесь, – князь внезапно указал на пустое место слева от себя. Честь, как я понимаю, была неслыханная. Видать, здорово уные у князя требовали учителя, раз он меня на второй день так возвеличил, вчера убить пытаясь.