Четыре четверти: учебное пособие

Александр Петрович Усольцев

Четыре четверти

От автора

Знакомство с научно-методическим исследованием, изложенным в классическом стиле, требует предварительной подготовки и некоторых волевых усилий. Но у среднестатистического читателя, как правило, нет такой подготовки, так же как и стимула вникать в сложные формулировки, таблицы и схемы. Именно поэтому многие интересные идеи в области педагогики так и не получают широкой огласки и практического применения.

Изложение этих же идей в жанре художественного произведения более понятно неискушенному читателю, но при этом утрачивается лаконичность, точность и обобщенность теории излагаемого вопроса.

Именно эти соображения легли в основу построения книги, которая состоит из двух частей различных жанров: первая является повестью об учителе физики, начинающем работу в деревенской школе, вторая представляет научное исследование проблемы управления саморазвитием учащихся. Одна и та же проблема рассматривается и раскрывается с двух различных позиций: начинающего учителя и ученого-методиста. Каждая из частей является самостоятельным, законченным произведением и может быть прочитана независимо от другой части.

Первая часть, называемая «Четыре четверти», будет интересна учителям и все тем, кого интересуют профессиональные проблемы современной школы. Если после прочтения этой половины книги возникает желание ознакомиться с теоретическим основанием действий, приписываемых молодому педагогу, то можно перейти ко второй части, содержание которой будет полезно исследователям в области педагогики, теории и методики обучения физике, учителям, методистам, работникам управления образованием.

Часть I Повесть об учителе физики

Посвящается всем учителям, которые любят свою работу и не бросают ее, несмотря на неустанную заботу государства.

Mezzo forte

Один год – это много?

Глупый вопрос – для кого как. Для холма, хмуро нависающего над рекой и деревней, – это краткий миг, а для колорадского жука, без прописки проживающего в деревенской картошке, – это целая жизнь: он еще и внучков на картофельном листочке по осени покачать успеет.

А для молодого специалиста, закончившего педагогический университет и приехавшего в эту деревню учителем, – это много? Не знаю. Мне кажется, достаточно. Хотя бы для того, чтобы определиться, нравится ли тебе жить не по астрономическому году, а по учебному, готов ли ты всю жизнь мерить не месяцами, а школьными четвертями, не устанешь ли каждое утро мчаться на работу, именуемую угрожающей аббревиатурой «МОУ СОШ».

Так вот: представленное повествование охватывает один год – учебный.

Один год школы. Обычной общеобразовательной средней школы в глубинной российской деревне.

В этой школе нет Учителя с нимбом над головой, как нет и училки с хвостом и рожками.

В этой школе нет ни героев, ни злодеев, а есть ученики. Ученики, которые учатся, и ученики, которые учат.

Учитель или родитель, читающий эту книгу, не найдет в ней готовых к применению методических рецептов, а получит горчичники новых вопросов. А что вы хотели от молодого специалиста, который не знает, что такое «наполняемость оценок» и как формулируется «триединая цель урока»?

В рассказанной истории нет моей личной жизни. Не потому, что она у меня отсутствует или мне есть что скрывать. Пожалуйста: у меня была городская девушка Настя, потом, когда я начал учительствовать, она как-то постепенно заменилась на деревенскую Машу, которая стала моей женой. Двое наших детей народили нам четверых внуков.

В окружении любимой жены, детей, внуков, благодарных учеников и верных друзей я и умер в счастливой и глубокой старости…

Вот так примерно можно описать мою прошлую, настоящую и даже будущую личную жизнь, мало отличающуюся от жизнеописания вышеупомянутого колорадского жука с точки зрения «молодого специалиста», увлеченного исключительно вопросами повышения эффективности обучения.

Итак, я перечислил то, чего в моем повествовании нет.

Все остальное – есть! Ну, во всяком случае, я так думаю. Наверное, как всегда для молодого специалиста, весьма самонадеянно.

Четверть первая. Largo

Бытие определяет сознание…

Известная часть высказывания основоположника

…а сознание – бытие!

Неизвестное продолжение известного высказывания основоположника

– Поздравляю вас с назначением! Молодежь нам в школе нужна! Мужики нам в школе нужны! – прокричал энергичный крепкий дядечка с аккуратным кругленьким брюшком, запнулся и замолчал.

– Физики нам нужны! – подсказал я.

– Да! – обрадовался он. – Физики нам нужны! Успехов вам и новых творческих педагогических находок!

Затем заведующий районным отделением образования решил, что поздравительная речь, посвященная молодому специалисту, обрела завершенность. Он молча и интенсивно потряс мою руку, затем отпустил ее для того, чтобы вложить в нее букет гладиолусов. Так я был благословлен на работу учителем физики в Тюленёвскую среднюю школу.

Грунтовая дорога, единственная ведущая в деревню, после дождя превращалась в непреодолимое препятствие, надежно охраняющее ее от тлетворного влияния цивилизации. В начале дороги висел знак, запрещающий движение грузового транспорта. За знаком сразу начинались две глубокие, заполненные водой глинистые колеи, наводящие на мысль, что легковому автомобилю, которому тут ездить разрешено, будет непросто воспользоваться своим законным правом. Колея, судя по верстовому столбу, должна была закончиться через 50 километров в Тюленёвке. В память о погибших на этом пути легковых автомобилях я положил гладиолусы под знак и смело сделал первый шаг за него…

Ноги все время разъезжались на скользкой грязи. Вернуть их обратно было сложно – тонны глины, налипшие на сапоги, подчинялись моим усилиям лениво и неохотно. Комары противно звенели где-то за затылком. Через два часа к этому звуку присоединился еще один. Он нарастал, и, наконец, оформился в звук работающего агрегата славной семьи двигателей внутреннего сгорания. Через какое-то время возле меня остановилась молоковозка.

– Куда идешь, парень? – спросили меня из кабины.

– В Тюленёвку, куда еще-то! – ответил я с раздражением, так как понял, что в кабине уже сидят и мне нет места.

– Я хотел спросить, к кому идешь-то? – дружелюбно уточнили из машины.

Як вам в школу, учителем физики.

– Поедешь в бочке? – спросил меня шофер, и я понял, что другого выхода у меня нет…

В цистерне молоковоза противно пахло молоком, сильно мотало, открытая крышка люка ужасно гремела о цистерну. Машина надсадно выла, временами о цистерну что-то шлепало, стучало и скрежетало.

Наконец мы остановились.

– Эй! Ты там живой? – по цистерне гулко постучали.

– Живой! – откликнулся я и вылез из люка.

Снизу, рядом с водителем, стояли два его попутчика и три женщины. Они с любопытством и без стеснения пялились на меня. Я почему-то обратил внимание на глубокие галоши на ногах всех трех женщин.

– Ково это ты нам привез? – спросила та, у которой галоши были новые и черно блестели.

– Учителя физики! – ответил мой спаситель с гордостью охотника, добывшего редкий и ценный трофей.

Я спрыгнул с машины и хотел представиться, но вместо этого быстро побежал на другую сторону машины. Городская пища рванулась из меня на жирную деревенскую траву.

– Облевался! – удовлетворенно констатировали за молоковозкой.

Таким впечатляющим было мое первое появление на сцене. Здесь мне предстояло играть роль учителя. И играть довольно долго – до возраста, ограничивающего взгляд военкомата на мое единственное и родное тело как на пушечное мясо.

Теперь о декорациях.

Деревня до революции была большим, богатым и процветающим селом с красивой церковью, в селе насчитывалось семь речных мельниц и одна большая, ветряная. В годы советской власти вместо множества крепких частных хозяйств появился один совхоз, который нетвердо стоял на пьяных ногах в прямом и переносном смысле. Крестьяне спивались, деревня хирела. Когда восторжествовала демократия, совхоз превратился в «ООО», но метаморфоза не повлияла на устойчивость хозяйства и его работников. В общем, это была обыкновенная деревня, которых в России тысячи.

Достопримечательна деревня парком культуры и отдыха. Парк почему-то назван именем Патриса Лумумбы, хотя никакой Лумумба здесь отродясь не был и, более того, нога негра на эту землю вообще никогда не ступала. До революции это было кладбище, после могилы снесли и заасфальтировали под танцплощадку, церковь разрушили, могильные плиты положили в фундамент крайне необходимого в деревне здания – партбиблиотеки.

При демократах танцплощадку растащили на дрова и на тес. На единственный асфальтированный кусок деревенской поверхности между разрушенной церковью и рухнувшей партбиблиотекой ходят гулять по вечерам.

На постой меня определили к бабушке – Татьяне Константиновне.

Внешне божий одуванчик, Татьяна Константиновна была стальной бабкой, натерпевшейся в жизни столько, сколько обычный человек вынести не может. Отца ее раскулачили, семью сослали. По дороге ее братья и мать померли от голодухи и морозов. Жила в людях. Потом вышла замуж, ломалась в колхозе практически задаром и рожала детей, которых у нее было сначала пятеро. В Отечественную муж пропал без вести, двое детей умерло. Остальных она сумела в одиночку поднять на ноги и дать им образование. Сама при этом научилась только читать по слогам и писать печатными буквами.

Главное, чему научилась Татьяна Константиновна, – не верить никакой власти, а рассчитывать только на себя. На печке у нее всегда был стратегический запас соли, хозяйственного мыла, спичек и сухарей.

Для Татьяны Константиновны я был выгодным постояльцем, за меня ей бесплатно давали дрова и электроэнергию, а я помогал ей в нехитром хозяйстве – наколоть дров, принести воды.

Деньги, выделяемые мною на харчевание, расходовались бабой Таней очень экономно. Их с лихвой хватало на завтраки, обеды и ужины, накрываемые неизменно, как по расписанию.

Баба Таня относилась ко мне со снисходительной любовью, которой любят убогих дурачков. Я не курил, не пил, не ругался матом, не умел водить трактор, косить и работать бензопилой. Поэтому в глазах бабы Тани я был недомужиком, достойным жалости и участия.

При доме – огромный огород, крошечная, но уютная банька, деревянный сортир, низкий, узкий и неудобный, а также ветхозаветный сарай, покрытый то ли рубероидом, то ли мхом.

За огородом, сразу после хилой оградки, без предисловий начинается Лес. Он дает жителям землянику, клубнику, чернику, малину, костянику, бруснику, клюкву, грибы, дрова, стройматериал, траву для скотины. Лес круглогодично снабжает озерной рыбой, а иногда балует козлиным и утиным мясом. В мироощущении местных аборигенов Лес – кормилец и безоговорочный и полноправный хозяин всего местного уклада жизни. В ветреную погоду Лес могуче шумит, подобно морю. Когда тихо, можно слышать разнообразные и загадочные для горожанина звуки населяющих его белковых существ: уханье, стрекотанье, чириканье и свист.

От дома до школы в хорошую погоду можно дойти за пятнадцать минут, наслаждаясь неторопливым физическим упражнением перестановки ног. После хорошего дождя ноги утяжелялись сапогами, дорога размокала, переброска своего туловища по той же траектории становилась нетривиальной задачей и занимала добрых полчаса.

Школа стоит на самом высоком месте и видна издалека. Вблизи ее вид портит грубая, небрежно-торопливая кирпичная кладка советских времен. Широкие окна, много раз размороженная и восстановленная местными умельцами отопительная система, плохой уголь и пьяный кочегар создают в школе незабываемо свежую атмосферу в течение всей зимы, половины весны и половины осени. Школьная кочегарка успевает за год «выпустить в трубу» весь сельский бюджет, почти целиком формируемый за счет налогов с винного магазина. Поэтому каждый раз в черном дыму кочегарки я вижу вылетающие души местных деревенских мужиков, пропитые в винном ларьке.

Над входной школьной дверью висит транспарант с загнутым правым краем. Он гласит: «Здравствуй, школ».

По сколу школьной двери (как по годовым кольцам дерева) можно определить количество покрасок, совпадающее с числом пережитых ею школьных реформаций. Их было три: первая – при реформировании образования, вторая – при его модернизации и, наконец, третья – при реализации национального проекта «Образование». На первые две покраски деньги давал совхоз, на последнее кардинальное обновление деньги «стрясли» с родителей.

Без мелких придирок можно сказать, что это большая светлая трехэтажная школа на «вырост», со спортзалом и огромной столовой, заполняемой едва наполовину. В школе 365 учащихся, 13 классов – с первого по одиннадцатый, два десятка учителей, в основном предпенсионного, пенсионного и далеко запенсионного возраста, завуч, директор, секретарь, иногда пьяный завхоз, иногда трезвый сторож и всегда пьяный электрик-сантехник-плотник, триединый в одном лице.

Через некоторое время, когда дети в деревне совсем переведутся, здесь будет какой-нибудь склад. Хотя что хранить в таком большом складе в деревне, в которой ничего нет?

В школе учатся не только «родительские» дети, но и ребята из детского дома, находящегося в живописном месте за бугром, в двух километрах ходьбы от деревни. Детский дом является реальным воплощением утопической идеи Ж. Ж. Руссо о необходимости изоляции воспитательного учреждения от внешнего мира. Если детдом надежно укрыт от внешнего мира косогором, то нельзя утверждать обратное: что внешний мир находится в безопасности от воздействия детского дома. Деревенские огороды постоянно страдают от набегов охочих до домашних огурцов детдомовских архаровцев.

Все эти детали я узнал, естественно, позднее. А сейчас я совершал мой первый ознакомительный променад, имеющий целью рекогносцировку театра военных действий и ревизию всего доступного мне пространства.

Мир, в котором мне предстояло тянуть срок, был невелик и скуден. Ограниченный лесом и рекой, он составлял площадь, едва достигающую шести квадратных километров. Добрую половину этой вселенной занимает «поскотина». Так местные жители называют кочковатое, как бы бородавчатое, в общем-то, пустое и совершенно никчемное пространство, покрытое жидкими волосиками вытоптанной скотиной травки.

Сейчас я находился на восточном краю этого довольно убогого мирка, возле детского дома. На ржавой карусельке, из тех, что обычно показывают в фильмах ужасов, бесцельно крутился щуплый пацаненок. Наконец ему это надоело и он попытался спрыгнуть. Каруселька предательски крутнулась под его ногами, и он, не удержавшись, шмякнулся на землю.

Когда я подбежал, стало ясно, что ничего страшного не случилось. Мальчик потирал ушибленное колено и плакал. Это не был нарочито призывный и громкий плач избалованного шалопая, которому мама не покупает очередную дорогую игрушку. Так плачет престарелый отец над посмертной наградой единственного сына. От стариковской безысходности и тоски плача маленького детдомовца стало жутко и неуютно.

– Тебе подуть? – спросил я.

Пацан удивленно поднимает на меня большие карие глаза, которые в сочетании с очень коротко подстриженными волосами и тонкой шеей кажутся еще больше.

– А что, помогает? – недоверчиво осведомляется он.

– Еще как! – убеждаю я и дую на коленку изо всех сил.

Безотказный метод подействовал и сейчас, даже через трико.

– Чо-то я, как дура, упала, – неожиданно сказал мальчик и улыбнулся. Теперь мне становится понятно, что это не мальчик. Просто я еще не привык видеть почти наголо бритых девочек, да еще с яркими пятнами зеленки на голове.

– А я знаю, как вас зовут! – вставая, замечает девочка.

– Да ну! – удивляюсь я. – И как же?

– Вы физик. Новый.

– Точно! Хотя меня зовут немного по-другому. А тебя как зовут?

– Люся. А еще вы будете у меня классным руководителем.

– А вот и не угадала. Я буду классным в 7 классе.

Люся кокетливо улыбнулась.

– А я и буду учиться в 7 классе.

Только через некоторое время я научился отличать детдомовских детей и определять их возраст. Дело в том, что детдомовские дети, как правило, отстают от своих домашних сверстников в развитии.

Два воспитателя и нянечка, отрабатывающие смену, должны уделить внимание двадцати детям. Никто не будет «детдомовскому» ребенку перед сном читать книжку, которая ему нравится. Книжка читается одна на всех. Кушать он будет не тогда, когда захочет, а тогда, когда наступит время обеда, и не то, что любит, а то, что сегодня заказано в меню. Все недостатки массового характера воспитания детского дома приводят к тому, что ребенок, пусть даже с хорошими задатками и способностями, неизбежно начинает отставать от своего «домашнего» сверстника.

Парадокс заключается в том, что недостаток внимания сказывается даже на чисто физиологическом развитии. В детском доме кормят не так уж и плохо, иногда даже лучше, чем в иных деревенских семьях, но все равно «детдомовские» дети отличаются от «родительских» так же, как инкубаторские цыплята от деревенских, бегающих за несушкой.

– А меня зовут Леш… э-э-э Алексей Петрович, – я протягиваю Люсе руку.

Она быстро и как-то опасливо ее пожимает. Ее ладошка узкая и холодная. Люся отступает на шаг назад и говорит:

– До свидания.

Затем достает затемненные очки и гордо водружает их на свой нос. Очки дешевые, пластмассовые, почти игрушечные. Видно, что в них практически ничего не видно. Узкие черные очки в сочетании с бритой головой в зеленых пятнах смотрятся очень комично. Я едва удерживаюсь от смеха при этой неожиданной демонстрации нечеловеческой красоты и гламура.

В конце моей первой прогулки произошел конфликт с местным жителем, стремительно завершившийся физическим контактом. Где-то посередине между школой и домом из подворотни выскочил мелкий истеричный кобелек, который без всякого объяснения причин с мерзким шавочным лаем укусил меня за лодыжку. Небольно, но очень неожиданно и оттого обидно. Еще обиднее стало потому, что камень, запущенный мною в агрессора, не достиг цели. Пока я наклонялся, резвый крысенок-переросток успел нырнуть в спасительную щель под воротами.

– Один-ноль в твою пользу! Но я круче, и я еще албибэкнусь, бэби! – пригрозил я. Но настроение, и так не мажорное, после инцидента установилось самое мерзопакостное. Способ косить от армии оказался более поганым, чем предполагалось.

Мой первый день работы совпал с педагогическим советом. Директор поздравил всех с началом учебного года, представил меня как молодого специалиста, а затем с видимым облегчением предоставил слово завучихе. Завучиха, дородная женщина с большой, даже, можно сказать, угрожающей волосяной шишкой на голове начала свою речь словами: «Дорогие товарищи и господа! Хочу вам еще раз напомнить о том, как правильно заполнять Журнал и какие новые изменения и требования будут в этом году».

Народ, оживившийся при моем представлении, при первых же словах завучихи впал в летаргическое состояние. Из дальнейшей речи я понял, что в университете меня не учили самому главному – заполнению Журнала. Об этом тонком и важнейшем педагогическом искусстве не писал никто из великих педагогов, что, конечно же, характеризует этих педагогов не как великих, а как посредственных и даже никудышных людишек в образовании.

Они не знали, что, во-первых, уроки должны быть в Журнале написаны не той датой, когда проходили, а как должно быть по расписанию; во-вторых, оценки, полученные сразу всеми учениками за один урок, например за контрольную работу, нельзя, почему-то ставить в одну колонку одним числом, а надо «разносить», в-третьих… (и так далее).

– Но! Самое главное изменение, какое будет в этом году, – завучиха сделала эффектную мхатовскую паузу, – заключается в том, что все записи должны вестись не фиолетовым, а черным цветом!!!

Она сказала это так, как говорят новость о высадке инопланетян. Но сидящий здесь народец, по скудости своего умишка, не оценил новаторства и отнесся к нему равнодушно. Это так удивило завучиху, что она чуть не закончила выступление, но, собравшись с духом, обиженным голосом продолжила перечислять менее судьбоносные изменения в деле бумагомарания.

Первое, что я начал усваивать в своей педагогической деятельности, – ведение Журнала. Раньше, в своем наивном детстве и даже в восторженной юности я ошибочно полагал, что человек – царь природы. Скоро я понял, насколько был далек от страшной истины. Владычество человека закончилось тогда, когда была изобретена Бумага. С тех пор человек без Бумаги не человек, а подозрительный субъект без документов.

Для чего человек рождается? Бросьте всякие наивно-языческие мифы о смысле жизни, о миссии и божественном предназначении. Все намного проще – человек рождается, чтобы получить свидетельство о рождении. Для чего человек умирает? Правильно – чтобы его родным выдали свидетельство о смерти. Вся жизнь человека прошла бы впустую и не оставила бы следа, если бы не документы, которые, подобно капелькам в камере Вильсона, отмечают жизненную траекторию, своего рода бумажный трек.

Собирать учеников в кучу и держать их в одном помещении 45 минут нужно не для того, чтобы они чему-то научились, а для заполнения графы Журнала. Только бестолковый идеалист думает иначе.

В цепочке «учитель – организация учебного процесса – ученик – успехи ученика – Журнал» оказалось много лишних элементов. Стараниями чиновников от образования цепочка приобрела восхитительное совершенство в своей краткости «учитель – Журнал». Это позволило при заполнении Журнала избежать всяких недоразумений, всегда имеющихся в реальном учебном процессе: то «двойку» не тому поставишь, урок не по плану проведешь, темы местами поменяешь. Журнал обрел канцелярскую красоту и четкую соответственность содержания чиновным идеалам. Небольшой побочный эффект, связанный с тем, что Журнал перестал отражать реальность, конечно же, оказался слишком мелким, чтобы быть принятым во внимание.

Любой чиновник будет судить о вашей работе не по результатам (бог его знает, в чем он заключается – этот пресловутый результат образования!), а по ведению школьной документации: записаны ли в Журнале все темы в соответствии с программой, какова «наполняемость» оценок, стоят ли там, где должны стоять, точки, запятые и т. д. В некоторых, особенно продвинутых в педагогическом плане, школах требуется заполнение Журнала цветом только одной пасты, чтобы было красиво. Естественно, что заполнение Журнала осуществляется не по количеству уроков и фактическому времени их проведения, а так, как положено по учебному плану и учебной нагрузке. Это окончательно доказывает, что документ начинает жить своей жизнью, мало связанной с реальностью. Он становится самодостаточным.

В конце каждой четверти каждый классный руководитель садится в опустевшем классе и в полной тишине начинает творить: он считает, сколько уроков пропустили его подопечные чада, сколько из них они пропустили по болезни, сколько по уважительной причине, а сколько без таковой. В результате мучительных арифметических расчетов (надо, чтобы числа в строчках сходились с числами в колонках) учитель получает четыре заветные цифры, которые по большому счету ни о чем не говорят. Например, за четверть в классе было пропущено 235 уроков, из них по болезни -160, а по уважительной причине – 25. О чем читателю говорят эти цифры? Какой вывод можно сделать без дополнительных данных? Это мог быть класс малокомплектной деревенской школы, где в классе три ученика, и класс в переполненной школе, где по тридцать с гаком учеников. Эти пропуски могли быть совершены несколькими учениками или одним. Они несут информацию только для того человека, который знаком с конкретной ситуацией, а это сам учитель, завуч и, может быть, директор школы, если это директор, вникающий в подобные дела. Для остальных – это цифры и ничего более. Но далее эти цифры, подобно электромагнитным волнам, отрываются от порождающего их источника и начинают самостоятельную жизнь.

Эти цифры стекаются в кабинет завуча и там суммируются. Полученные результаты завуч любовно и бережно доставляет в районный отдел образования. Дальше цепочка становится для меня ненаблюдаемой, но я мысленно представляю, как в результате титанической работы тысяч людей от образования эти цифры, подобно речным потокам, сливаются и становятся все шире и полноводнее, пока наконец где-то в сияющей высоте самый большой и главный считальщик не получит последние четыре окончательных числа. Он торжественно их огласит, как истинное имя бога, и эти волшебные звуки вызовут чудо и всеобщую благодать.

И если кто-то выскажет крамольную мысль о бессмысленности большей части этой писанины, то он покусится на самые основы государственного образования. Те, кто искренне считают бумагомарание важнейшим занятием, тут же хором заорут: «Слово и дело». Богохульник будет безжалостно распят, колесован, четвертован и уволен по собственному желанию. А прах его сожженного тела послужит материалом для создания чернил.

Поэтому я должен аккуратно и своевременно приносить Журналу ритуальную жертву своего времени, чтобы никто не догадался, что я в это божество не верю.

К моему сожалению, Штирлица из меня не вышло – провалы следовали за провалами. Всегда находится дело, по моему мнению, более важное, чем заполнение Журнала: то надо в перемену приготовить опыт, то после уроков проконтролировать дежурство по классу и т. п. Поэтому последняя страница Божества, посвященная оценке моего религиозного рвения, называемая «Замечания по ведению Журнала», несмотря на мои старания, пестрела замечаниями завуча, как дневник плохого ученика.

Но все это было еще впереди. А пока я сидел на педсовете и некомпетентно удивлялся, почему большая часть, да какая там часть, весь педагогический совет посвящен ведению Журнала.

Наконец наступил конец! Педагоги быстро рассосались на группы по интересам и разбежались по школе. Завучиха повела знакомить меня с кабинетом физики и лаборанткой. Я шел чуть впереди завучихи, и наша пара напоминала арестованного и тюремщика. Сходство усиливалось от длинных коридоров, пугающе называемых «рекреациями» и зачем-то покрашенных в тоскливый темно-синий цвет. Хотелось бы посмотреть на человека, решившего, что этот цвет является вполне красивым и подходящим для школы.

Под игривым словом «лаборантка» подразумевалась Анна Галактионовна, дородная и грозная на вид тетенька, которая все время смотрела на меня оценивающе-подозрительно, как управдом Яковлев на Милославского-Куравлева. И это было непонятно, потому что замшевых курток (ни штуки) в кабинете физики не было, а была всякая стеклянно-деревянно-металлическая дребедень, бывшая новым оборудованием во времена Ломоносова Михаила Васильевича. Его портрет сурово смотрел со шкафа в лаборантской, будто обижался на меня. Понятно, он-то босиком из деревни в Москву сбежал, а теперь серчает, так как понять не может, почему я совершил обратный путь. Я вдруг понял, что Анна Галактионовна и Михайло Васильевич – родственники!

Ночью мне снились Михайло Васильевич и Анна Галактионовна. Они пили мою кровь, а Ломоносов давил мелких, летающих кровососущих насекомых и называл их корпускулами.

А через три дня наступил ОН! День Первого сентября.

Образование – это процесс метания фальшивого бисера перед натуральными свиньями.

Ирвин Эдман

Учителя и ученики живут по своему летоисчислению, не совпадающему ни с григорианским, ни с юлианским календарем. Год для них начинается первого сентября, а заканчивается в конце мая. Он состоит не из двенадцати месяцев, как у всех людей, а из четырех четвертей. Лето – это другое измерение, в год не включается.

Первое сентября – это рубеж, разделяющий два мира, портал, соединяющий два измерения. Только что было лето, а ты был стрекозой. Бац! И ты – рабочий муравей, обреченный целый трудовой год перетаскивать неподъемный груз знаний. Так вот «бац» – это и есть Первое сентября. После его наступления ждут последнего звонка, как ждут восхода Солнца после долгой полярной ночи. Но вот отзвенел последний звонок, и уже через месяц вы с ужасом и нетерпением начинаете ждать Первого сентября.

Только в этот удивительный день загорелые ученики искренне рады увидеть не только своих друзей, но и учителей, мучивших их в прошлогодней жизни. За лето все они неправдоподобно выросли, и ты с грустью отмечаешь, что сам находишься в таком возрасте, когда происходящие с тобой изменения незаметны. Будь тебе 25 или 70 лет, все равно для учеников ты – старый вечнозамшелый дуб.

Первое сентября – день великого перемирия и братания. Уже завтра кто-то в сердцах скажет: «Пропади она пропадом, эта дурацкая школа! Скорей бы каникулы!». Но это будет завтра, а сегодня все искренне рады. Двоечник, занимавшийся летом ненавистной ему алгеброй, трогательно дарит учителю математики цветы. Математик, тихо ненавидевший этого двоечника за его непонятливость и проклинающий себя за излишнюю принципиальность, сегодня увидел в своем летнем мучителе простого ребенка и сам удивился этому открытию.

Первое сентября – день, который навсегда поселится в глубинах памяти испуганных и нарядных первоклассников. С этого дня их начнут готовить к жизни, а она, жизнь, уже началась, сегодня – первого сентября!

Первое сентября – день, когда общество вспоминает, что, кроме войн, кризисов и выборов, у него есть дети.

Первое сентября – день, когда преуспевающий бизнесмен, бывший учитель, наливает стакан водки и выпивает залпом, чтобы заглушить какую-то тоску и ощущение неполноты своего бытия.

Но я пока еще не учитель, для меня сегодня – просто вторник, рабочий день.

Народ толкался у главных дверей школы. Учителя броуновскими частицами хаотично перемещались среди учеников, разукрашенных цветами, бантами и воздушными шариками. На лестнице появился директор. Разноцветная орда выжидательно уставилась на него.

– На стадион! – выкрикнул директор и энергично вытянул руку, показывая вектор требуемого перемещения. Масса запузырилась и постепенно, преодолевая инерционность, начала набирать ход. На подходах к стадиону это уже была неуправляемая лавина.

На стадионе, посреди поля одиноко и беспечно стоял мужичок со свистком на шее и докуривал сигаретку. Он был непразднично одет в старый спортивный костюм советского покроя с вытянутыми коленями. Орда, размахивая портфелями и цветами, устремилась на него. Воздушные шарики, подобно воинским штандартам, реяли над армией школяров. Учитель физкультуры (а это был он) затушил сигарету пальцем, спрятал окурок в карман и повернулся лицом к смерти.

– Как же он справится? – мелькнула мысль.

Но он справился. Школьная масса, как вода об утес, разбилась об Илью Муромца и через некоторое время из дикой монгольской орды превратилась в стройные римские легионы, поставленные в соответствии со стратегическим планом, утвержденным на педсовете. В середину вышел директор. Торжественная линейка началась.

Прошла она по-деревенски просто, наивно, банально и искренне.

В лучших традициях советского времени выступил председатель сельского совета. Он поблагодарил президента за счастливое детство, вспомнил свою трудную юность и неоригинально пожелал всем успехов в учебе.

Директор отметил быстротечность времени и оригинально пожелал всем почему-то здоровья.

Председатель совхоза кратко рассказал об успехах своего умирающего предприятия и выразил надежду, что дальше будет еще лучше.

Затем учительница вытолкала вперед первоклассников с квадратными от впечатлений глазами. Они прочитали стишки о школе и при этом так старались, что порой забывали дышать. Родительницы и бабушки на заднем плане промакнули платочки.

Потом вперед выдвинулись длинноногие дивы и хмурые молодые люди из 11-го класса. Они уныло пробубнили свои слова, но, в отличие от первоклассников, часто забывали текст и бессовестно подсматривали в бумажки.

Затем строй сломался, ученики побежали дарить цветы своим учителям. Ко мне подбежала конопатая девушка и вручила гладиолусы, очень похожие на те, которые я оставил на дороге под знаком.

– Это мне? – удивился я.

– Да.

– За что?

– Да ни за что! – непосредственно ответила девица. – Маргарита Ивановна приказала.

Когда вручение закончилось, вышел молодой человек в черном костюме. На плече он держал первоклассницу с огромными белыми бантами, в ослепительно белом фартуке. Должен признать, что это было очень красиво. В руке ее искренне, без пафоса запел школьный колокольчик. Казалось, звук поднимается в небеса. И только тогда, когда этот звук до предела насыщается синевой чистого и свежего лесного воздуха, он возвращается к нам обратно.

Это был Первый Звонок. Мой Первый Звонок.

– Вот тебе, Алексей Петрович – учитель физики, и первый годик пошел! – подумалось мне перед дверями с надписью «Кабинет физики».

– С днем рождения! – вслух поздравил я себя, толкнул дверь и вступил в класс.

Народ приветствовал меня вставанием.

– Здравствуйте, садитесь, – произнес я.

Народ сел, гремя стульями. Наверное, это была единственная фраза за урок, которую услышали все учащиеся.

Нет, сначала, безусловно, установилась тишина. Единая, неразличимая масса выжидательно и изучающе уставилась на меня множеством глаз. И тут я допустил первую и фатальную для первого урока ошибку – я начал называть фамилии детей по списку журнала, чтобы отметить отсутствующих. В общем, шоу началось.

– Дымкова Таня.

Общий легкий смех.

– Я не Дымкова, а Дымкова.

– Хорошо. Дымкова.

– Я!

– Понял. Заматова.

Смех усиливается.

Недовольный голос: – Я не Заматова, а Заманова.

– Извините. Заманова.

– А чо вы фамильничаете? Я – Галя.

– Хорошо, буду знать. Заманова Галя.

– Нет меня. Ушла я.

Гоготанье.

– Кожин!

– Кто-то услужливо подсказывает: – Вообще-то его зовут Будильник! – Взрыв смеха.

– За Будильника ответишь! – злобно кричит какой-то толстенький парень, действительно похожий на будильник.

– Дзынь, дзынь, дзынь, – слышится в ответ.

Дикое ржание.

Дочитываю до конца список. Последняя безобидная оговорка в фамилии Шибалов вызывает у аудитории какой-то уж совсем несуразно гипертрофированный приступ хохота.

Простое зачитывание списка фамилий ввергло аудиторию в состояние, похожее на предсмертную конвульсию. Я беспомощно и затравленно озираюсь.

Из всей этой массы вдруг выделяется первое человеческое лицо. Это единственное лицо, которое не смеется, а жалостливо смотрит на меня. Это знакомая мне Люся. Как-то я при перекличке ее и не заметил.

Наличие в этом многоголовом гогочущем чудовище знакомого человека мобилизует меня.

– А ну тихо! – ору я. – Ничего смешного и нет. Правда, Люся?

– Правда, – кивает Люся, явно польщенная тем, что я наконец-то узнал ее и обратился к ней за помощью.

– Она у нас дура, – комментирует сидящий за ней Будильник, а затем, для внесения вклада в общее веселье, добавляет: – У нее не все дома, и у нее отец мать убил!

Общий смех обрывается, но Будильник не понимает, что сказал что-то не то, и продолжает ждать заслуженных оваций.

Я не нахожу для него вслух произносимых слов и приказываю:

– Открываем тетради и пишем число – первое сентября.

Наконец-то устанавливается относительная тишина. Многоголовое чудище склонилось над тетрадками и множеством своих рук приготовилось шаркать в тетрадях число и тему урока. Это длилось недолго. Я поворачиваюсь к чудищу спиной и пишу на доске дату. Но всякий дрессировщик знает, что к зверю нельзя поворачиваться спиной – это провоцирует нападение. Тут же раздается смачный и увесистый звук удара книгой о тупой предмет и крик:

– Ты чо, совсем с ума сошла!

Резко поворачиваюсь. Будильник держится за голову. Люся аккуратно кладет учебник на край стола и с достоинством собаки, притащившей хозяину тапочки, смотрит на меня. Упавший было градус веселья снова начинает подниматься.

Я спешно начинаю рассказывать первый параграф учебника. Но надежда завлечь этих поганцев в «удивительный и прекрасный храм Физики» не сбылась, так как приготовленный мною глагол наотрез отказался жечь сердца слушателей.

Многотуловищная гидра после моральной победы надо мной утратила к поверженной жертве всякий интерес, оглохла, ослепла и рассыпалась на множество отдельных групп, каждая из которых занимается своими важными делами, никак не связанными с достижением поставленных мною целей урока.

Большая, крупная дылда на последней парте сосредоточенно ковыряет в носу, исследует полученный результат на пальце, затем показывает добычу меланхоличной соседке.

Двое оболтусов гоняют по парте наперегонки мух с оборванными крыльями. Сидящие перед ними повернулись ко мне затылками и увлеченно наблюдают за этими бегами, подбадривая умирающих бегуний возгласами.

Девочка у окна достала вязание и, шевеля губами, считает петли. Ее сосед по парте дремлет.

Даже Люся покинула меня. Она рассматривала картинки в учебнике.

Дирижер остался без оркестра, Суворов – без солдат, Ленин – без рабочих, колхоз – без крестьян. Я мог бы лечь на пол или, например, спеть песню, меня все равно никто бы не заметил. Аэроплан летел по собственному маршруту и плевал на пилота.

Наконец, раздался звонок с урока, которому я обрадовался больше, чем Хома Брут третьим петухам. Так прошел мой первый урок.

Впрочем, особенность этого урока заключалась только в том, что он был первым. Остальные уроки от него мало чем отличались.

Когда гидра оживала, она была сильна, непобедима и издевалась надо мной как хотела. Если мне удавалось чуть-чуть потеснить ее позиции или когда ей просто надоело забавляться со мной, она рассыпалась на бесчисленные мелкие споры, воевать с которыми – все равно что толочь воду в ступе. Враг был неуязвим, потому что его не было.

Я пробовал воздействовать на отдельных особей. Вырванные из среды они были похожи на нормальных детей, каялись, осознавали, давали слово, что «больше так себя вести не будут», но, вернувшись в лоно коллектива, снова превращались в вурдалаков.

Как только я начинал говорить, гидра тут же принималась гундеть всеми своими головами, и звук, создаваемый ею, был подобен океанскому прибою, он шел отовсюду и ниоткуда конкретно. Стараясь перекричать этот шум, я постепенно все сильнее повышал голос и, сам того не замечая, начинал отчаянно орать, как буревестник в бурю. Если бы М. Горький присутствовал на моем уроке, он не смог бы расслышать в этом крике не только жажды бури, но и физического содержания, запланированного к изучению.

Каждое утро я шел в школу с такой же радостью и желанием, с какими ходят к зубному врачу. Я начал считать, сколько осталось до выходных и каникул, которые представлялись мне призрачным, недосягаемым раем. Служба в армии стала казаться не таким уж и страшным мероприятием.

В один из таких батально-провальных дней после уроков ко мне навязался нежданный попутчик, вернее попутчица. Люся выскочила откуда-то сбоку и бесхитростно спросила:

– А можно я вас провожу?

– А тебя воспитатель не потеряет? – спросил я.

– Нет, конечно. Они сейчас в воспитательской чай пьют, а нас начнут потом считать, на обеде, да и то не всегда.

– Ну пойдем, – согласился я, и мы зашагали по главной деревенской улице в сторону моего дома.

– А вы, наверное, очень умный! – неожиданно заключила Люся.

– Почему это? – удивился я.

– Как почему? Вы же физику хорошо знаете, институт педагогический закончили. В учителя же не всех берут, а только самых умных. А я физику никогда знать не буду, – горестно вздохнула Люся.

Я не стал разочаровывать внезапную поклонницу. В пединститут я попал только потому, что при поступлении в один московский вуз завалил экзамены, причем именно физику.

Люся продолжала бомбить меня вопросами.

– А у вас семья есть? Жена и дети?

– Нет.

– Мама и папа есть?

– Есть, – ответил я и прикусил язык, потому что чуть не спросил: – А у тебя?

Но Люся как будто поняла мой вопрос, легко и непринужденно ответила: – А вот у меня никого нет, я с семи лет в этом детдоме. А до этого я еще два года была в другом детдоме. Но я его плохо помню. Там только одна нянечка была, она на нас ругалась, и я ее очень боялась. А здесь, в этом детдоме, ничего – воспитки в моей группе все хорошие, не то что в третьей группе! А когда я вырасту и замуж выйду, у меня будет мальчик и девочка. И собака. Я им всем буду покупать мороженое.

– И собаке? – хотелось спросить, но Люся тараторила и не давала мне вставить ни слова. Да я, собственно, и не пытался. Видимо, ребенку надо пообщаться со взрослым.

– А еще к нам шефы приезжают. Только редко. Они всегда подарки привозят. Там тетка одна с ними ездит, дура какая-то, все время ревет. Зачем же она ездит, если ей у нас так плохо? Пусть тогда не ездит. А то ездит да ревет!

Под непрерывное малоинформативное Люсино тарахтенье мне вдруг вспомнился родительский дом, весь до мелочей, трещины в штукатурке, домашний запах, отцовская «Прима», вечно лежащая у плиты. Этот дом впаян в мою память намертво, образ этого дома – это и есть я. И подумалось: а что будет помнить Люся? Что составляет ее внутренний дом – детприемник или комната, похожая на казарму, со злобной нянечкой?

– Стой! – резко остановил я Люсю.

– Почему?

– Сейчас поймешь.

Я подобрал с земли камешек, взвесил его в руке: – Вот теперь пошли.

Мой недруг выскочил из подворотни как всегда неожиданно. Но увидев мою уже поднятую в замахе руку с камнем, кобелек как будто наткнулся на стену и бросился обратно. Я подождал долю секунды, пока он скроется, а затем бросил камень в ворота. Рефлексы животного надо поддерживать.

Из-за забора послышался бессильный лай. И поделом, счет к этому времени был уже 3: 1 в мою пользу.

– Она меня уже кусала. Теперь я мимо всегда с камнем прохожу, – объяснил я свои действия.

Люся понимающе кивнула: – У нас в детдоме тоже собака была, Найда. Она ничья была, жила под деревянной горкой во дворе. Она была хорошая, но потом у нее щенята пошли и она медичку покусала. Так ее Евграф Семенович приказал убить. А щенят, наверное, утопили. Потому что для собак не бывает детского дома. А жалко. Они такие были смешные.

– А зачем ты Буди… Кожина тогда так сильно книжкой ударила? Да еще на уроке? – во мне неожиданно даже для самого себя взбрыкнул зарождающийся педагог.

– Потому что он дурак! – резко ответила Люся, подумав, добавила: – Дебильный.

– Ладно, – согласился я, – ты только на уроках больше так не делай.

– Да ну его! Он на перемене только пусть попробует подойти, я ему всю морду расцарапаю!

Далее Люся мило и непосредственно добавила пару непечатных выражений, услышав которые, я чуть не упал и ошалело уставился на Люсю. Но она, как ни в чем не бывало, уже рассказывала, как их летом возили в лагерь отдыха, где она одному «родительскому» так въехала, что ему потом в медпункте шов накладывали. Скорее всего, она и не догадывается о значении сказанных выражений и о недопустимости их использования в светской беседе.

Позже я понял, что Люся не врала о своих боевых возможностях и одержанных победах. Несмотря на физическое превосходство, «родительский» школьник никогда не сможет в драке одолеть «детдомовского» сверстника, с пеленок закаленного в боях со своими многочисленными «братьями» и «сестрами». Недостаток веса детдомовец с лихвой компенсирует бесстрашием, умением и нахрапом.

– Ну вот мы и пришли, – сказал я, показывая свой дом.

– А давайте мы у вас чай попьем! – предложила Люся.

Так бесцеремонно ко мне еще никто и никогда не напрашивался, но отказать было неудобно. Да и что мне, жалко что ли?

По прибытии домой я обнаружил бабу Таню, внимательно смотревшую телевизор. Выступал симфонический оркестр. Она услышала, как я вошел, и повернулась ко мне: – Ну-ка, иди сюда. Вот скажи, эти все мужики, они нигде чо ли не работают?

– Почему не работают? – удивился я. – Это и есть их работа.

– Такие лбы и только играют? – изумилась баба Таня. – У нас после войны мужиков в колхозе вообще не было, да и сейчас-то негусто, а тут же целая артель, если их на покос, сколько пользы-то бы было! Вон тот, который палочкой машет, шибко здоровый, он бы, наверное, по целому центеру навильники на зарод кидал, а он какой-то вицей машет, будто комаров гонят!

Она с сожалением и осуждением покачала головой.

Тут из-за моей спины выступила Люся.

– Здравствуйте! Я к вам чай пришла попить, в гости.

Татьяна Константиновна гостье не удивилась, но особенной радости не выказала.

– Мойте руки и на кухню обедать проходите, – хмуро буркнула она, неодобрительно зыркнув на Люсю.

Но Люся этого не заметила, она жадно озиралась по сторонам, затем спросила: – А вы мама Алексея Петровича?

Татьяна Константиновна не слышала или не захотела ответить. Ее спина выказывала полное неприятие происходящего.

– Нет, – ответил я за бабу Таню. – Это Татьяна Константиновна, я у нее на квартире живу.

За столом Люся сначала вела себя несколько стеснительно. Но затем раскрепостилась и, наевшись, сказала, что суп у нас вкуснее, чем в детдоме, но вот чай ей не нравится, а нравится компот.

Дальше я уже не знал, что мне делать и как развлекать свою гостью. Возникла неловкая пауза, которую Люся, естественно, не заметила. Но баба Таня легко разрешила мое затруднение. Она сунула Люсе кулек с домашними плюшками и голосом, не терпящим возражений, произнесла: – Ha-ко тебе каралек, и давай, голуба, дуй к себе домой, там тебя уже, наверное, потеряли.

– Спасибо! – Люся вскочила из-за стола. – А можно я к вам в гости буду приходить?

– Конечно! – искренне ответил я, на что баба Таня подарила мне красноречивый мрачный взгляд.

Я проводил Люсю до крыльца. Когда вернулся, баба Таня сидела за столом. Было понятно, что она ждет меня и будет разговор.

– Ты, это, не приваживай девку! – сказала она мне и пригрозила своей узловатой рукой.

– Да я и не приваживаю, она сама напросилась, неудобно отказывать как-то, – начал я оправдываться.

– Смотри, они детдомовские хуже цыган, прилипнут, не отлепишь! Будет у тебя все время харчеваться.

– Да ладно вам, – махнул я рукой, – много ли она съест? Заплачу я за нее!

Кажется, я бабу Таню обидел. Она сложила руки перед собой: – У нас в войну кажный едок на счету был, а по весне лебеду ели. Теперь не война, понятно. Чай, девке найду кусок хлеба, не обедняю! Ты, ежели бестолковый, как сельповский Гнедко, дак я тебе объясняю. Пригреешь ее к дому, а потом вдруг не рад будешь, чо делать будешь? Жалко отваживать будет, да и не по-людски.

– Извините меня, баба Таня! Приваживать я не буду, но и гнать тоже.

– Ладно, чего попусту болтать! – подвела итог баба Таня, – иди воды принеси, в бачке уже закончилась.

Люся быстро осознала, что ее не гонят, и почти каждый обед проводила у меня. Баба Таня хоть и ворчала, даже при Люсе, но лучший кусок за обедом всегда подкладывала ей и стряпать стала чаще, все больше любимых Люсей каралек.

Надо отдать Люсе должное – в школе она никогда не подчеркивала своего особого положения и дружескую связь со мной никак не афишировала.

В конце сентября нас вдруг внезапно собрали на незапланированный педсовет. Старожилы сразу вспомнили, что последний раз такое было, когда умер товарищ Брежнев. Но времена были другие, и причина была другая, совершенно в духе времени: в связи с предстоящими выборами в Государственную думу к нам ехал агитатор самой правильной, то есть правящей, партии.

Пока гость задерживался, наша завучиха, Маргарита Ивановна, рассказывала в цифрах и примерах, каковы успехи национального проекта «Образование» в целом по стране и в частности в нашей школе. В стране успехи были грандиозны, это можно увидеть по телевизору. В школе тоже, наверное, какие-то успехи были, но почему-то значительно более скромные. Настолько скромные, что увидеть их невооруженным глазом не представляется возможным. Наверное, пока общероссийские успехи добирались до нас по плохой дороге, они сильно измельчали и подусохли, или, что наиболее вероятно, наоборот, пока наши небольшие успехи двигались до телевизора, они сильно подраздулись.

Сто тысяч рублей с широкого и щедрого государственного плеча никто из наших педагогов не захотел выиграть. Галина Алексеевна, как самый реальный кандидат, заслуженный учитель, ее все знают, почитают, уважают и все такое прочее, проявила удивительную несознательность и оформлять заявку отказалась. Мол, либо работать, либо бумажки оформлять. И эта позиция была названа Маргаритой Ивановной непатриотичной.

Интернет, который пришел во все школы России, добрался и до нашей школы. К сожалению, в пути заморский гость так ослаб и замедлился, что практически им пользоваться нельзя. Но это и неважно. Главное, что он есть! И это значительно повысит уровень образования в нашей деревне, в которой доселе Интернета не было.

Главный успех в нашей школе – это, оказывается, Я! Мое появление – первая ласточка, возвещающая о грядущем наплыве в школу молодых и амбициозных мужиков, жаждущих работать за 800 (восемьсот) рублей 00 копеек классного руководства и за перспективу получить сто тыщ премии в аккурат перед выходом на пенсию.

Я же, глядя на волосяную шишку завучихи, почему-то вспомнил, что ее прозвище – МЧС. Эта случайная мысленная флуктуация унесла мои размышления совсем в иное русло – я предался размышлениям по поводу прозвищ.

Прозвище – это не данный от рождения набор звуков, персонально означающий твою уникальную личность, а некая характеристика, заслуженная по ходу жизни. Прозвище, особенно школьное, всегда метко характеризует человека, даже если дано на первый взгляд случайно. Из тысяч слов, которыми в жизни тебя пытались обозначить, только одно показалось окружающим тебя людям наиболее точно тебя характеризующим. Это слово пристает, как выжженное клеймо, так, что за всю жизнь потом не отодрать. Теперь ты навеки какой-нибудь Пиня, дядя Федор, Усатый или Жвачка. Через двадцать лет, разбирая в сарае старые вещи, ты найдешь свою школьную тетрадь, на обложке которой твоей гневной рукой написана сакральная надпись «Пиня дурак!», и сразу вспомнишь своего учителя физики, настоящее имя которого ты уже забыл.

Попробую дать классификацию учительских прозвищ по природе их происхождения на примере сидящих здесь учителей. Благо, за месяц я уже со всеми познакомился.

Первая группа, самая примитивная, – по предмету. Дается обычно до появления настоящей, заслуженной клички.

Учительница биологии – Биологичка. Ничего особенного сказать про нее не могу, кроме того, что ее кабинет находится рядом с моим и она всегда опаздывает на первый урок. Сейчас она сидит на последней парте за широким Глобусом и смотрит журнальчик мод двадцатилетней давности.

Вторая группа – по официальному имени или фамилии.

Яркий пример: Ульяна Шарифовна Усамова, учительница русского языка, сокращенно – УШУ. В данный момент занимается тем, что старательно выказывает своим видом отвращение к выступающему, т. е. к завучу.

Когда речь заходит о вещах, задевающих душевные струны УШУ, – о муже, начальстве, заполнении классного журнала и о нерадивых учениках, можно насладиться достаточно редко встречающимся и очень интересным явлением – изысканным, интеллигентским матом. Для этого требуется кулуарность обстановки и соответствующий душевный настрой исполнителя. Мат в ее исполнении никогда не играет роли связки между словами, как это бывает у простого народа, вроде нашего сантехника. Каждое слово открывает новые бездны возможностей великого русского языка Луки Мудищева. Матерные слова удивительным образом усиливают передаваемые рассказчиком эмоции: негодование, восхищение, ужас и даже безразличие.

Следующая группа прозвищ – по внешнему виду.

Учитель географии, очень толстый мужик с вечной одышкой – Глобус. Вот и сейчас сзади меня сидит и пыхтит. Глобус – добродушный, огроменных размеров, с большими ручищами и ногами под ботинки 45-го размера. Единственное, из-за чего он может выйти из себя и даже убить, – это нарушение порядка и чистоты в его кабинете. Каждый день после уроков тщательно осматривает любовно окрашенные летом поверхности вверенной ему мебели. При обнаружении малейшей почеркушки сильно огорчается, непедагогично выражается и начинает священное действо удаления чернил посредством резинки, губки и жидкости для мойки посуды.

Четвертая категория кличек определяется по некоторым качествам.

Например, директор – Черпак, потому что как начнет нотацию в кабинете читать, нудно и монотонно, так будто из ведра воду черпаком черпает: пока тебя до дна не вычерпает – не успокоится. Он внимательно слушает доклад завучихи и кивает головой в такт ее словам, будто дирижирует.

Следующая, пятая, группа – по внешним атрибутам, которые, тем не менее, точно характеризуют сущность обзываемого (см. предыдущие пункты).

Например, физрук – Свисток. Без свистка его никто не видел, свисток – нательный крест нашего физрука, он его даже в бане, наверное, не снимает. Сейчас дремлет. Разморило его – со стадиона да в тепло. Когда свисток касается парты, он вздрагивает и выпрямляется.

В миру называемый Федором Михайловичем, Свисток всегда в трико с вытянутыми коленками. Кроме пенсионного возраста он имеет очень хриплый голос. Курит непрерывно, прерываясь для того, чтобы посвистеть в свой свисток. Странным является то, что, несмотря на такой неказистый вид, дети его любят, а вся школа занимается спортом, как олимпийская деревня. У Свистка создана стройная и глобальная классификация всех людей. Категорий в этой фундаментальной классификации немного – всего три.

Первая, самая уважаемая – это «бойцы». К ним относятся те, кто имеет «морально-волевые» качества и может дистанцию добежать «на бровях», но во что бы то ни стало обогнать, перегнать, выиграть и что-то доказать себе и окружающим. Даже когда это и не особенно требуется. Слово «боец» в устах Свистка является высшей похвалой для ученика, которой он удостаивает очень редко и в исключительных случаях.

Вторая категория – это люди, которым бог дал здоровье, но не дал достаточной силы воли и стремления к победе. Такие товарищи попадали в категорию «чайников». «Чайников», по наблюдениям Михалыча, по жизни больше всего.

И наконец, третья категория включает человеческие особи, не имеющие ни здоровья, ни воли. Эту хилую и безвольную братию Михалыч называет «трупами». К ним он относится бережно, жалостливо и чуть-чуть брезгливо, как и положено относиться к покойникам.

Но вернемся к предмету систематизации. Еще один пример прозвищ пятой группы – Мензурка. Это химичка, худая и длинная, действительно очень похожа на мензурку. В данный момент заполняет классный журнал. В ее классификации учеников категорий еще меньше – всего две. Первая – «сволочи обыкновенные». Это те, кто открыто игнорирует химию и мешает на уроках нести Мензурке Химию в мае-сы. Вторая категория – «скрытые сволочи». Это – все остальные, которые хитро умудряются скрыть свою нелюбовь к Химии. Ясное дело, что постепенно «скрытые сволочи» проявляют свою сущность и переходят в категорию «сволочей обыкновенных».

Шестая группа кличек определена мною – «по случаю». Например, мальчик бежал по лестнице, упал и вывихнул ногу, а тут завучиха рядом. Ну и оказала ему первую помощь. А через день на школьном участке девочка в обморок упала – солнечный удар. Завучиха почему-то и тут оказалась первой и, естественно, помогла, в тенек оттащила и тряпочку мокрую на лоб положила. Черпак ей за эти два эпизода на общешкольной линейке благодарность высказал: «Маргарита Николаевна, вы у нас МЧС!». С тех пор она – МЧС.

К седьмой группе я отнес клички непонятного происхождения. К этой категории я причислил нашего завхоза по прозвищу Яндекс. Никакого отношения ни к Яндексу, ни к поисковым информационным системам, ни к компьютерам, ни к информации, даже в широком философском понимании, наш завхоз не имеет. История этой клички уходит корнями в далекое ненаблюдаемое прошлое человечества, в те дикие времена, когда Яндекс еще только появился.

Седьмую группу я мог бы и не выделять, так как завхоза на педсовете не было. Но совесть ученого не позволила мне замолчать эту категорию, которая портила и рушила всю стройность классификации. Видимо, для завхозов должна быть другая классификация.

Наконец-то приехал долгожданный товарищ, и я был вынужден прервать увлекательное научное изыскание.

Хотя всем было понятно, что в нашу глухомань партийные паханы «не ездяют», но надо отдать должное, представитель ее имел весьма представительный вид. Чего-чего, а уж представительный вид у всякого рода наших людей «от власти» всегда в наличии, независимо от должности и внутреннего содержания.

Наш не был исключением, а даже, наоборот, – молод, красив и солиден. На нем уже была благородная патина холености и причастности к власти, пусть даже районного масштаба. Правда, приехал он не с тем блеском, коего был достоин: его машина увязла в самой большой луже, охранявшей деревню от чужаков на ближних подступах. Остаток пути высокий гость проделал на тракторе, вследствие чего он (гость, а не трактор) был слегка помят и оглушен.

– Дорогие… (чуть заметная пауза) учителя! – начал он. – Поздравляю вас с началом учебного года! Желаю от себя лично и от партии «Сами-знаете-какая» здоровья, счастья… (снова пауза) и новых педагогических находок! (про педагогические находки я уже слышал в самом начале своей педагогической карьеры).

– Нам бы старые-то не потерять, – полушепотом замечает УШУ.

Далее голос у паренька окреп, и он довольно бодренько довел до

нашего сведения две основные мысли, нет, даже не мысли, а два очевидных факта:

1) во-первых, жить нам, учителям, стало значительно лучше и веселей на 15 % по сравнению с прошлым годом;

2) во-вторых, все это потому, что про нас неусыпно думает президент, а когда думать ему одному становится тяжело, партия ему в этих сложных думах помогает и тоже начинает думать в ту же сторону.

И уже совсем на мажорных тонах он обрисовал радужные перспективы, которые станут явью, но только если мы проголосуем на выборах именно за эту партию. А именно: жить нам будет еще прекраснее, а образование возвысится очень высоко, на еще более высокие высоты.

– Какие будут ко мне вопросы? – закончил партиец, раскрыв руки и подавшись туловищем вперед, демонстрируя полную готовность к радостному восприятию учительских вопросов.

– Наши 15 % надбавок инфляция съела, как сидели с голой… (пауза) без денег, так и сидим! – громко сказала УШУ.

Партиец улыбнулся: – Позвольте, инфляция была всего 8 % за год. Поэтому не съела!

– Это по телевизору 8 %, – завелась УШУ, несмотря на отчаянные флажковые знаки директора за спиной партийца, – там в Москве, наверное, икра и «мерседесы» несильно подорожали, а у нас хлеб с 9 рублей стал стоить 13, а до города проезд вообще в два раза стал дороже, а мы деньги-то больше ни на что и не тратим. Так что спасибо за заботу, картошка вырастет – не сдохнем! Вы, главное, к нам пореже приезжайте и думайте о чем-нибудь другом. Чем меньше вы об образовании думаете, тем оно целее!

Педагогическая общественность, до этого чинно внимавшая речам, проснулась.

– Вы дорогу нам еще прошлый раз обещали сделать, – вспомнил трудовик, – вот бог-то вас и наказал, «мерседес» свой щас будете из лужи долго доставать!

– У меня не «мерседес», а БМВ, – глупо оправдался гость и тем самым совершил фатальную ошибку

Упоминание про БМВ педагогов разозлило. Как палкой об улей.

– Когда ставку увеличивают, то все остальные надбавки убирают, некоторые после вашего повышения стали даже меньше получать!

Я в больнице лежала, так меня там бесплатно только градусником лечили! Я за неделю на еду и лекарства всю свою получку за полгода истратила!

Директорские конвульсии на заднем плане стали напоминать подтанцовку, но атавистическое чувство свободы обуяло распоясавшихся шкрабов.

– Почему у работников прокуратуры, например, бесплатный проезд по городу, а у нас нет? Они что, беднее нас, а дачи по три этажа им дедушка из Швейцарии строит?

– Если получишь свои сто тысяч, так тебе коллеги всю оставшуюся жизнь этого не простят, а на эти деньги и полмашины не купишь!

– Вы за тысячу рублей сами возьмите классное руководство, за год на дворники к своему БМВ заработаете!

Партийный товарищ пытался оправдываться: – Без машины нельзя, приходится много ездить. У меня даже от езды хронические болезни обострились!

Но делал еще хуже. Все, что он говорил, тут же использовалось против него.

– Купил бы подержанный уазик, а эту машину можно продать и по всем сельским школам района теплые туалеты для детей настроить! – неслось из класса. – К вашему-то заду теплый БМВ прилеплен, а вы его в январе в нашем школьном сортире на сквознячке заголите! Сразу геморрой свой вылечите!

Градус напряженности повышался. Товарищ умел держать удар. И хотя чувство стыда или хотя бы неловкости в ходе партийной деятельности у него атрофировалось, но он начал злиться и раздражаться из-за несознательности народных масс: – Машина не моя, а партийная, геморроя у меня нет, а наше образование – лучшее, а вот педагоги у нас – не очень! Недавно один учитель в соседнем районе ребенка по голове ударил, даже два раза, а тоже, наверное, зарплатой не доволен! Поэтому вы сначала детей перестаньте бить, учите их хорошо, а потом уж и других критикуйте.

Но защита по принципу «а сами вы козлы» оказалась малоэффективной, поскольку партийца уже никто не слушал, а все обличали, можно сказать, в состоянии самостоятельного разряда, не нуждающегося в каких бы то ни было внешних ионизаторах. Директор сделал шаг вперед и закрыл собою пространство между окончательно разъяренными туземцами и отважным гостем. Учителям он продемонстрировал львиный рык и оскал своей лицевой части, а задней, филейной, стороной директорского тела он ловко выдавил гостя в двери. Через несколько минут гвалт сам собою утих. За окном взвыл стартер, затем солидно зарокотал дизель. Лязг гусениц возвестил, что гостя торжественно повезли за околицу, где за лужей его дожидалась другая жизнь и черная пижонистая «беха».

Вернулся директор. Красный и злой:

– Ну и чего вы добились своими выступлениями? Пар выпустили, так и полегчало? А то, что я хотел через него добиться, чтобы нам, наконец, канализацию сделали и теплый туалет в школе, вам, конечно, в голову не пришло? Теперь, если он главе района на нас нажалуется, ничего нам не будет – даже мела с фермы! А дороги как не было, так и никогда не будет! И вы, – он ткнул рукой в трудовика, – это хорошо понимаете! Но лезете со своим дурацким вопросом. Ну ладно! Как вы ко мне, так и я к вам! Никаких досок на труды я вам больше не дам, мы их на обновление туалета пустим! А вы мне, как обычно, нервы будете пилить вместо досок! Но запомните – демократия закончилась!

Директор удалился, громко хлопнув дверью. В наступившей тишине зловеще зашуршала облетающая от сотрясения штукатурка. Секунду все скорбели по поводу кончины демократии.

– Да, чо-то ты погорячился! – нарушила траур биологичка, сочувственно глядя на трудовика, реплика которого была, пожалуй, самой безобидной из всех. Он пытался что-то возразить, но по напряженным взглядам бывших товарищей понял, что на ближайшую неделю роль козла отпущения принадлежит ему.

– Да ну вас тут всех, еще тут вы мне будете, – пробормотал он, словно заговор, и вышел вслед за директором, эффектно распахнув дверь ударом твердой трудовической ладони.

Однажды вечером, когда я любовался закатом солнца в огороде, вдруг раздался вой, такой тоскливый и мощный, как будто выл по меньшей мере взвод собак баскервиллей. Я помчался к бабе Тане:

– Там кто-то воет!

– Дак кто, собака. Известное дело, – рассудила баба Таня.

– Нет не собака, послушайте!

Баба Таня неохотно вышла на крыльцо, некоторое время вслушивалась, потом спросила: – Где?

– Так вот же! – удивился я. – Вы что, не слышите? – Вой, действительно, был отчетливо слышен и стал даже громче.

– Где?! Тебе мерещится, что ли? – стала раздражаться баба Таня.

– Да вот же! – отвечаю я и даже показываю руками направление.

– A-а! Вот это? – и баба Таня сделала пасс руками, показывая звук.

– Да!

– От ты, прокшатое (термин мне не понятен) место! Это же не вой, это сушилку на заготзерне включили – зерно сушат. Она с месяц, а то и боле выть будет. Ты уж на крыльцо не бегай!

Существуют три вида лжи: бахвальство, вранье и отчетность.

Юзеф Булатович

Отзвуки моей титанической битвы с учащимися на уроках наконец дошли и до начальства.

Завучиха завела меня к себе в кабинет, закрыла дверь, что означало приватность беседы. Предложила сесть и спросила участливо, как врач у больного:

– Как вам работается у нас в школе? Как процесс адаптации?

– Процесс адаптации протекает хорошо, – как можно бодрее ответил я.

– А с дисциплиной у вас проблем нет? – конкретизировала Завучиха.

– С дисциплиной у нас проблем нету! – нарочно ответил я, чтобы было понятно, что ставить себе диагноз «педагогическое бессилие» я не собираюсь.

– Хорошо. Тогда почему у вас в кабинете стоит такой шум во время уроков, что он мешает урокам в соседних кабинетах? – обличающе спросила завучиха, и мне стало понятно, что теперь мы уже не доктор и больной, а преступник и следователь.

Я пошел в несознанку и замолчал, так как крыть мне было нечем.

– В общем, так, – завучиха поднялась для зачтения приговора. – Завтра приду к вам на урок в 7-й класс. Посмотрим, что к чему. До свидания.

Говорят, что перед казнью всегда надевают самое лучшее и чистое белье. На следующий день я пришел в галстуке и костюме.

Глобус спросил: – У вас сегодня, Алексей Петрович, наверное, какое-то знаменательное событие? Свадьба или получка? Или просто решили прилично одетым походить?

УШУ невинно поинтересовалась судьбой того миленького свитера, в котором я похож на Виктора Цоя в период его работы кочегаром. Но мою сосредоточенность не поколебал даже дружеский стеб учительского коллектива, на который я обычно с удовольствием велся.

Но казнь не состоялась, а точнее, несколько отсрочилась. Как только многоголовая гидра узрела завучиху, она сразу рассыпалась и превратилась в нормальных детей. Доску – вытерли, тряпку – намочили. Все, что я говорил, – слушали, все, что я просил делать, – выполняли. Это был мой первый урок, который я провел в качестве учителя, а не Пьеро, над которым издеваются двадцать дубовых Буратин.

В хорошем настроении, крайне для меня нетипичном в последнее время, я сел рядом с завучихой для разбора урока и последующих похвал. Похвалы оказались скупее, чем я думал. Автографов никто не просил, руку не жал, чепчики в воздух не подбрасывал.

– Материалом владеете неплохо! Но когда рассказываете, вы, как глухарь на току, ничего не видите, ничего не слышите. У вас на последней парте Черепанов ничего не писал – вы не видели. Вы даже не заметили, как Бондарчук Шибалова в зад циркулем тыкал. Чижова руку тянула, что-то спросить хотела, так и не дождалась. Итоги урока не подведены. Оценки не поставлены. Но самое главное – совершенно не продумана деятельность учеников. Вы сами по себе, они – сами по себе. Но вы не расстраивайтесь, это же начало. Рекомендую посетить уроки Галины Алексеевны. Она у нас заслуженный учитель. Поучитесь.

Домой я возвращался в своем обычном, довольно меланхоличном настроении. Даже точное попадание в мерзкого кобелька, традиционно мечтавшего о моей лодыжке, не доставило никакой радости. Видел я эту Галину Алексеевну – серенькая такая тетенька, невысокая. Ни стати, ни куражу. За серость свою, наверное, и «заслуженного» получила.

А пойду вот завтра учиться, как каких-то недоделанных охламонов задом к парте приткнуть на 45 минут. Эвон наука! А я, между прочим, на курсе лучший по физике был! А физику сдать – это вам не педагогику столкнуть, победу науки над разумом!

С мрачной действительностью всякий раз меня примирял приготовленный бабой Таней обед. Так было и на этот раз.

– Я тут шанег картовных напекла, – встретила меня баба Таня, – попей с холодненьким молочком, а то с этими шпиенами мучаешься, лица уж нет. Ты сходи к Алексеевне, она научит, к ней и практиканты, и учителя, почитай, со всей области приезжают!

– Вот и славно, – думал я, уплетая шаньги, – сходим и посмотрим, авось не зря. А невмоготу станет, уволюсь на фиг. Армия тоже вариант.

Не было общепринятого ритуала приветствия, знаменующего первый этап урока, под названием «оргмомент». Галина Алексеевна просто вбежала в класс, на ходу поздоровавшись, раздвинула доску, на которой под заглавием «Разминка» было заранее четко и красиво написано множество примеров для устного счета.

Я ждал объяснений, чего и как надо делать, но не дождался. Несколько человек уже вскинули руки.

– Шибалов Андрей.

– Семь!

– Неверно. Тюленёв Саша.

– Пятнадцать целых пять десятых.

– Второй пример, Шибалов.

– Двадцать пять!

– Бестолочь! Сосчитай сначала, а потом руку поднимай. Следующий пример, Леша.

– Два икс.

– Молодец. Следующий, Толя.

– Не знаю я, пусть лучше вон опять Шибалов ответит, а то он руку вывихнет сейчас.

– Руку я вывихну тебе. И голову. Ну давай, Андрюха, срази ответом!

– Ноль!

– Наконец-то. Пестова.

– Все. Картина: красный партизан у белых на допросе. Садись.

– Настя.

– Графиком будет прямая.

– Координаты лежащих на ней точек?

– Ноль, ноль и пять, десять.

– Молодец. Бондарчук, почему Настя назвала координаты двух точек, а не семи или одной, например?

– Потому что прямую рисуют по двум точкам.

– Только не рисуют а, скажем, определяют.

– Ну, определяют.

Сидящий сбоку от меня Миша-Будильник очень осторожно и медленно, как факир в клетке с королевской коброй, достает под партой калькулятор. Отчаянно кося глазами, он пытается нажимать на кнопки.

Окрик: – Кожин!

Миша вздрагивает и роняет калькулятор на пол. По звуку падения становится понятно, что калькулятор сломался сильно и непоправимо.

Короткий смех в классе, обрываемый взмахом руки учителя.

– Бог видит, кого обидеть, – комментирует ГАИ, – сколько раз тебе говорила, устный счет без калькулятора.

ГАИ спрашивала, оценивала, хвалила, ругала, и все это в бешеном темпе. Она видела всех и каждого, не было секунды, чтобы расслабиться и перевести дух.

Последний пример. И вдруг тишина. Ни одной поднятой руки. Слышно, как муха бьется о стекло.

– Что, никто не знает?

Грозный вопрос ГАИ заставил всех в ужасе замереть.

– Ну вы совсем уж, Галина Алексеевна! Тут не то что устно, тут вообще не понятно как решать! – выразил общую точку зрения Тюленёв, как отличник, пользующийся индульгенцией на такого рода реплики.

Я, поддавшись общему ожиданию последующего разноса, тоже машинально вжал голову в плечи и скукожил пальцы в ботинках.

Но внезапно ГАИ громко и искренне рассмеялась: – Это очень просто. Если, конечно, знаешь как. Вот этим мы сегодня и займемся, а к этому примеру вернемся позже.

Она закрыла часть доски с устным счетом, и на открывшейся части мы узрели тему урока и четыре основных пункта, которые предстояло усвоить.

Дальше все было в том же железобетонном духе и галопном темпе.

По приказу открыть нужную страницу учебника начиналось дружное шуршание, напоминающее звук большой кучи гонимых ветром сухих листьев. Через три секунды ветер прерывается окриком: – Быстро открыли! Кто не успел, не шелестеть!

Мгновенно наступает полный штиль. Черепанов, не уложившийся в норматив, имеет вид человека, которому сейчас выстрелят из нагана в затылок. Он продолжает перелистывать страницы, для бесшумности поддерживая их с обеих сторон ладонями.

Звонок. Выжатые ученики не верят, что урок закончился так быстро, и только через некоторое время приходят в себя. Они вываливаются из кабинета математики, как из бани, – распаренные и изможденные. Сочувствую учителю, у которого следующий урок. Думаю, что даже анализы, взятые от учеников в этот момент, будут насыщены математикой.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.