Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дезире

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Зелинко Анна-Мария / Дезире - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Зелинко Анна-Мария
Жанр: Исторические любовные романы

 

 


Анна-Мария Зелинко

Дезире

Памяти Лизелотты,

ее веселого нрава и доброго сердца

ее сестра, глубоко скорбящая

Предисловие

Когда открываешь толковый словарь Ларусса на слове «Дезире», находишь следующую короткую запись: «Дезире (Бернардин-Эжени), королева Швеции, родилась в Марселе в 1779 г., умерла в Стокгольме в 1860 г; была дочерью марсельского купца Франсуа Клари. Ее старшая сестра Жюли вышла замуж за Жозефа Бонапарта в 1794 г. Эжени была невестой Наполеона Бонапарта, но в 1798 г. вышла замуж за генерала Бернадотта. Жила в Париже, где имела очень популярный салон. Когда Бернадотт стал наследным принцем Швеции (1810), она жила в этой стране с 1810 по 1811 г. и возвратилась в Стокгольм лишь в 1823 г., уже став королевой Швеции, чтобы играть там самую скромную роль».

О чем говорят эти короткие сухие строчки?.. Дочь купца становится королевой и родоначальницей династии в Швеции, стране, где более, чем во всех других странах на свете, чтут традиции. Маленькая уроженка Марселя, родившаяся на другом краю Европы, входит в историю северной страны, о которой она совершенно ничего не знает, становится принцессой, а затем королевой во дворце строгой классической архитектуры, расположенном вдоль реки Мелар в Стокгольме.

Она покоится вместе с королями и королевами Швеции в церкви Шевалье, у подножья мавзолея из красного мрамора, в котором заключены останки ее царственного супруга — Карла XIV Иоанна, бывшего сержанта Бернадотта, маршала Наполеона. Она была невестой Бонапарта, а вышла замуж за республиканского генерала Бернадотта. Первый возлюбленный ее, молодой генерал Бонапарт, становится императором, и она является свидетельницей его стремительного возвышения и его падения; ее муж входит в королевскую семью Швеции, и царствующие короли и императоры называют кузеном бывшего якобинца, взращенного Республикой.

Какие потрясающие события должны были произойти, чтобы так необычайно сложились эти судьбы?..

О поразительной судьбе Дезире Клари холодным зимним днем 1943 года размышляла такая же изгнанница, внимательно глядя на здание королевского дворца в Стокгольме. Зимой 1943 года, в эпоху, превосходящую наполеоновскую нагромождением событий, масштабом сражений и вызванной всем этим скорби.

Анна-Мария Зелинко, потерявшая родину — Австрию, к которой была страстно привязана, где она имела успех как романистка, нашла благодаря своему мужу в Дании новую родину. Но волны гитлеризма поглотили и эту маленькую мирную страну. Осенней ночью 1943 года Анне-Марии с мужем удалось пересечь Зунд в рыбачьем баркасе, и они были радушно приняты в Швеции.

Поглощенная потоком эмигрантов, оторванная от всего дорогого неумолимой волей кровавого диктатора, отрезанная от Австрии и своей приемной родины Дании, не походила ли Анна-Мария на другую иностранку, маленькую уроженку Марселя — Дезире Клари, которую шведский народ принял как свою королеву?..

Но зимой 1943 года было слишком много более неотложных дел, чем размышления об истории Дезире Клари. Анна-Мария узнала, что шведский Красный Крест приглашает переводчиков и санитаров для секретной работы. Она предложила свои услуги и была принята переводчиком. Лишь тогда ей разъяснили, что граф Фольке Бернадотт [1] (член королевской семьи) неоднократно совершал полеты в Германию для переговоров с Гиммлером о судьбе заключенных из концентрационных лагерей. Переговоры были трудными, но граф Бернадотт не терял терпения, пока соглашение не было подписано. Сначала речь шла о десяти тысячах заключенных, которых Гиммлер передавал Швеции и должен был доставить в порт Мальме, но в действительности графу Бернадотту удалось вырвать из лагерей смерти тридцать тысяч человек.

Граф Фольке Бернадотт был членом ООН. Он убит в Палестине членом сионистской организации 17 сентября 1948 г. (по данным периодической печати). Анна-Мария Зелинко может поручиться за эту цифру, потому что она видела своими глазами одного за другим этих живых мертвецов в полосатых тюремных лохмотьях, хранивших в глубине глаз выражение непередаваемого страха. В ее обязанности входило узнавать их фамилии и национальности и переводить вопросы врача-шведа.

— Как хорошо вы говорите по-немецки! — сказала ей однажды молодая девушка, привезенная из лагеря в Равенсбруке.

— Я родилась в Вене, но теперь я датчанка, — ответила Анна.

— Тогда может быть вы знаете о судьбе романистки Анны-Марии Зелинко? Я слышала, что она одно время жила в Дании.

— Почему вас это интересует? — спросила Анна-Мария, пораженная вопросом.

— Я когда-то читала ее книги, и ночью, в лагере, когда мы не могли спать, мы рассказывали друг другу все романы, которые вспоминали, и это уводило нас от ужасной действительности.

Романистка со слезами на глазах сказала девушке, кто она. Тогда женщины окружили ее и стали умолять:

— Напишите все, что мы вам рассказали о лагерях смерти, чтобы все это никогда не забылось!

— Нет, — ответила им Анна-Мария. — Я не буду писать О ВАС, я напишу роман ДЛЯ ВАС.

Она почувствовала настоятельную необходимость написать историю Дезире Клари. Мысленно она видела связь между маленькой уроженкой Марселя — королевой Швеции и этими жалкими эмигрантами, вырванными нейтральной страной у ужасной судьбы.

Дезире Клари, которую случай сделал королевой, была воспитана на традициях французской Революции. Вся Революция сводилась для нее в статьи Декларации Прав человека, которые отец научил ее воспринимать всем сердцем с ранней юности. Права человека были святым правилом, в свете которого она видела окружающие события. Те, кто придерживался этих правил, имели право на ее уважение. Те, кто их нарушал по той или иной причине, были врагами рода человеческого.

Наибольшим преступлением Наполеона было нарушение их, хотя он и опирался на словах на Декларацию Прав человека. Как только диктатор положил к своим ногам народы и стал их презирать, мир сделался добычей террора, тюрьмы наполнились, несчастные были оторваны от родных очагов и унижены до состояния затравленных животных.

Но Дезире Клари была не только убежденной республиканкой, став королевой Швеции, она была еще и создательницей традиций этой страны — нейтральной, миролюбивой державы, старающейся прийти на помощь жертвам войн и всем преследуемым. Она была дальним предком графа Фольке Бернадотта, которого прославляют бесчисленные узники гитлеровских лагерей смерти и который погиб в Палестине, доказав еще раз, что не только военные могут быть героями.

От бурных дней капитуляции Парижа в 1814 г. и до Реставрации особняк наследной принцессы Швеции в Париже был приютом для семьи Бонапартов. И когда мы читаем, что Дезире после Ватерлоо настаивает, чтобы Наполеон избавил Францию от гражданской войны и Париж от ужасов штурма и уличных боев, не вспоминается ли нам ходатайство консула Швеции перед генералом фон Шольтицем, которое спасло Париж от гибели в 1944 году?.. Поставленная судьбой в сферы, где создается Большая История, связанная жизнью с великими людьми своего времени, Дезире не потеряла ни своей веселости, ни насмешливости ума, которыми была наделена с юности. Встречаясь с выскочками, мошенниками и гениями, она остается маленькой буржуа, живой и простой, не стесняющейся свободно высказывать свое мнение, не отрекающейся от своего происхождения. Среди важной пышности французской империи и чопорности шведского двора она умеет видеть забавные происшествия, составляющие прелесть Малой Истории.

В дневнике Дезире Клари есть и печальные страницы, но постоянно ее живой характер берет верх, и преобладающее настроение дневника аллегро, напоминающее музыку Моцарта, великого соотечственника автора книги.

Анна-Мария Зелинко написала этот роман, думая о жертвах фашизма. Пусть урок оптимизма и доброты, предлагаемый этой книгой, будет оценен по достоинству нашим читателем.

АЛЬБЕРТ КОН

Перевел с немецкого на французский Альберт Кон.

Часть I

Дочь торговца шелком из Марселя

Глава 1

Марсель, начало жерминаля, год II

(Или конец марта 1794 г. по маминому календарю)

Мне кажется, что женщине гораздо легче иметь успех у мужчин, когда у нее пышная грудь, и я решила завтра подложить пониже своего декольте четыре носовых платка, чтобы иметь вид зрелой девушки. Вообще-то я уже взрослая, но почему-то никто этого не замечает.

В ноябре мне исполнилось 14 лет, и папа подарил мне в день рождения эту роскошную тетрадь. Конечно, жаль портить моим писанием прекрасные чистые листы, но тетрадь запирается на маленький замочек, и я могу сделать так, чтобы эти записи никто не прочел. Даже Жюли не будет знать, о чем я пишу. Это — последний подарок папы. Моего папу звали Франсуа Клари, торговец шелком в Марселе. Он умер два месяца назад от сердечного приступа.

— А что мне писать в этой тетради? — спросила я растерянно, когда нашла ее на своем столе среди других подарков.

Папа засмеялся и поцеловал меня в лоб.

— Пиши историю жизни французской гражданки Бернардин-Эжени-Дезире Клари, — сказал он, и лицо его светилось нежностью.

Сегодня ночью я начинаю писать мою историю. Я так взволнована, что не могу спать, вот почему я осторожно выскользнула из постели. Я надеюсь, что дрожащее пламя свечи не разбудит Жюли, которая спит в этой же комнате. Иначе Жюли устроит мне ужасную сцену.

Есть отчего быть взволнованной. Завтра мне предстоит идти с нашей невесткой Сюзан к депутату Альбиту, чтобы просить его помочь Этьену. Этьен — мой старший брат, и его голова в опасности. Два дня назад полиция арестовала его, и мы не знаем, за что.

Подобные дела не удивительны в наше время. Всего пять лет, как произошла Революция, и еще не во всем разобрались. Много народа было гильотинировано, и еще сейчас перед городской ратушей иногда происходят казни. Быть аристократом в наше время очень опасно. Но, благодарение Богу, мы не принадлежим к аристократам. Папа своим трудом добился того, что его крохотная лавочка стала одним из самых больших торговых домов Марселя, и папа был очень рад приходу Революции, хотя прежде он и хотел стать поставщиком двора и даже совсем незадолго до Революции отправил королеве голубой бархат. Этьен предполагает, что за этот материал уже никто не заплатит…

Папа со слезами на глазах читал нам Декларацию Прав человека.

После смерти папы во главе торговли стоит Этьен. Сегодня утром наша служанка Мари, которая раньше была моей кормилицей, позвала меня и сказала:

— Эжени, я слышала, что Альбит приезжает в наш город. Думаю, что Сюзан должна пойти к нему и просить, чтобы освободили Этьена.

Мари всегда знает все, что происходит в городе.

За ужином мы все были очень грустны. Два места за столом пустовали. Стул папы, рядом с мамой, и стул Этьена, рядом с Сюзан. Мама не разрешает никому садиться на папин стул.

Я думала о приезде Альбита и катала хлебные шарики. Жюли (она старше меня всего на четыре года, но постоянно учит меня хорошим манерам) сейчас же сказала:

— Эжени, не катай шарики из хлеба. Это неприлично!

Я сказала:

— Альбит в нашем городе.

Никто не ответил. Когда я что-нибудь говорю, никто никогда не обращает внимания. Я повторила:

— Альбит в нашем городе! Тогда мама спросила:

— Кто это, Эжени?

Сюзан не слушала и роняла в суп слезы.

— Альбит — это якобинский депутат, посланный Конвентом в Марсель, — сказала я, гордая своим знанием дела. — Сюзан следует завтра пойти к нему на прием и просить его за Этьена. Ему нужно сказать, что Этьен ни в чем не виноват.

Сюзан подняла заплаканные глаза.

— Но он меня не примет!

— Я думаю, что Сюзан должна просить нашего адвоката поговорить с Альбитом, — сказала мама.

Иногда я очень недовольна нашей семьей. Мама не разрешает сварить без нее ни одного таза варенья, она должна хотя бы помешать его ложкой, но в серьезных делах она теряется и сразу приглашает нашего старенького адвоката. Вероятно, все взрослые делают так…

— Мы сами должны поговорить с Альбитом, — настаивала я. — И Сюзан, как жена Этьена, должна сама идти туда. Если ты боишься, Сюзан, я пойду с тобой и буду просить за брата.

— Подожди болтать, — сказала мама.

— Мама, я нахожу, что…

— Я просто не могу сейчас решить что-либо, — сказала мама. Сюзан продолжала ронять в суп слезы.

После ужина я побежала в мансарду, чтобы узнать, у себя ли Персон, потому что даю ему уроки французского языка. У него самое очаровательное лицо лошади, какое только можно себе представить. Он очень высокий блондин, ужасно худой, и это единственный блондин, которого я знаю. Он — швед.

Бог ведает, где находится Швеция, я думаю, где-нибудь около Северного полюса. Персон мне как-то показал на карте, но я забыла. Дом Персонов связан с папиным, и у них большая торговля в Стокгольме. Они прислали молодого Персона на год в Марсель, чтобы он мог поучиться у папы вести дело. Ведь известно, что только в Марселе можно научиться торговле шелком. Однажды Персон появился у нас. Сначала мы не понимали ни слова из того, что он говорил, хотя он говорил по-французски. Его произношение было просто ужасным, и понять его было невозможно. Мама поместила его в комнате в мансарде, считая, что в это неспокойное время ему лучше жить у нас.

Я нашла Персона в его комнате, и мы уселись в гостиной. Он должен был читать мне газеты, а я — поправлять егопроизношение. Но, как часто бывало, я принесла листок с Декларацией, подаренный мне папой, и мы снова перечитывали его, заучивая наизусть.

Лошадиное лицо Персона приняло вдохновенное выражение, когда он повторял за мной: «Свобода, равенство, братство народа!»

Потом он сказал:

— Слишком много крови пролито для утверждения этих новых прав. И сколько невинной крови, мадемуазель, прольется еще!

Как иностранец, Персон говорит «мадам Клари» маме и «мадемуазель Клари» — мне, хотя это запрещено. Мы просто «гражданки Клари».

Жюли появилась в гостиной.

— Эжени, пойди сюда на минутку! — сказала она, и мы пошли в комнату Сюзан.

Сюзан лежала на диване и пила маленькими глотками портвейн. Говорят, что портвейн дает силы, но мне его не позволяют пить, так как мама считает, что маленьким девочкам не следует еще поддерживать свои силы.

Мама сидела рядом с Сюзан, и я видела, что она взволнована. Она куталась в шаль, а на голове ее был маленький вдовий чепчик, который она носит вот уже два месяца. Мама больше похожа на сиротку, чем на вдову, такая она маленькая и худенькая.

— Мы решили, что Сюзан попробует завтра попасть на прием к депутату Альбиту, — Она помолчала. — Ты будешь сопровождать ее, Эжени.

— Я боюсь идти одна. Там будет много народа… — прошептала Сюзан.

Я констатировала, что портвейн не только не придал ей сил, но совсем ослабил ее… Я спросила себя, почему пойду я, а не Жюли.

— Сюзан хочет попробовать поговорить об Этьене, и ей будет спокойнее, если ты будешь рядом с ней, дорогое дитя, — сказала мама.

— Ты, конечно, должна будешь держать язык за зубами и дать говорить Сюзан, — вмешалась Жюли.

Я была довольна, что меня послушали, но так как они продолжали третировать меня как ребенка, я промолчала.

— Завтра мы все очень устанем, — сказала мама. — Ляжем сегодня пораньше.

Я побежала в гостиную предупредить Персона, что мне нужно ложиться спать. Он сложил газеты и поклонился.

— Тогда я пожелаю вам доброй ночи, м-ль Клари.

Я уже переступила порог комнаты, когда мне показалось, что он сказал еще что-то. Я повернулась.

— Вы что-то сказали, м-сье Персон?

— Нет, только… — он запнулся.

Я подошла к нему и старалась прочесть на его лице. Уже стемнело, а мы поленились зажечь свечи. Бледное лицо Персона было еле различимо в густых сумерках.

— Я хотел только сказать вам, м-ль Клари, что… что я скоро должен вернуться домой.

— О! Почему?

— Я еще не говорил м-м Клари, я не хотел в такое тяжелое для вас время тревожить ее своими делами. Но, видите ли, мадемуазель, я здесь уже больше года и я уже нужен в нашем магазине в Стокгольме. Когда м-сье Этьен вернется и будет все в порядке в вашей конторе, я вернусь в Стокгольм.

Это была самая длинная тирада, которую я когда-либо слышала от Персона на французском языке. Я не сразу поняла, почему он мне первой сообщил о своем предстоящем отъезде. До сих пор я думала, что Персон, как и все другие, не принимает меня всерьез. Но в данной обстановке я вдруг почувствовала себя взрослой, села на диван и грациозным жестом взрослой дамы предложила ему место возле себя.

Но, когда он опустился на диван рядом со мной, он вдруг весь съежился, страшно смутился, оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладони.

— А что, Стокгольм… это красивый город? — начала я светский разговор.

— Самый красивый в мире, для меня, конечно, — ответил Персон. — Зеленые льдины плывут по Мелару, а небо похоже на свежевыстиранную простыню. Это зимой, конечно. Но ведь зима у нас очень долгая.

После такого объяснения Стокгольм не возбудил во мне симпатии. Наоборот. Кроме того, я не поняла, где плывут зеленые льдины.

— Наша лавка находится в Вестерланггатаме — это торговый квартал, очень современный, и он совсем возле дворца, — с гордостью продолжал Персон.

Я слушала невнимательно. Я думала о завтрашнем дне, о необходимости подложить носовые платки…

— Я хочу попросить вас о чем-то, м-ль Клари, — сказал Персон.

«Надо постараться быть очень красивой, может быть это будет на пользу делу», — думала я и одновременно вежливо спросила:

— О чем, месье?

— Я очень хотел бы сохранить листок с Декларацией Прав человека, которые м-сье ваш отец принес когда-то, — сказал Персон нерешительно. — Я знаю, что моя просьба очень смела…

Да. Это было смело! Папа всегда держал этот листок на своем ночном столике, а после его смерти я взяла листок к себе и бережно хранила его.

— У меня этот листок будет всегда на почетном месте, — уверил Персон.

Я поддразнила его:

— Вы стали республиканцем, месье?

А он ответил мне тихонько:

— Вы знаете, м-ль Клари, я швед, а в Швеции — монархия.

— Ну хорошо. Возьмите этот листок. Вы покажете его в Швеции.

В этот момент дверь распахнулась, и Жюли сердито крикнула:

— Когда наконец ты пойдешь спать, Эжени? О, я не знала, что ты здесь с м-сье Персоной! М-сье Персон, девочке пора спать! Иди же, Эжени!

Я накрутила уже почти все папильотки [2], а Жюли уже легла, но вдруг она напустилась на меня:

— Эжени, ты ведешь себя неприлично! Ты прекрасно знаешь, что Персон — молодой человек, а девочке неприлично сидеть в темноте с молодым человеком. У мамы и так много горя без этого, а ты забываешь, что ты дочь торговца шелком, что папа был таким уважаемым гражданином, а Персон и по-французски не говорит порядочно, а ты своим поведением позоришь нашу семью…

«Проповедуй, проповедуй», — думала я, задув свечу и укрывшись одеялом до кончика носа. Жюли нуждается в женихе. Как только она выйдет замуж, моя жизнь станет намного легче.

Я постаралась заснуть, но мысли о завтрашнем посещении Дома Коммуны не давали мне покоя. Потом я вспомнила гильотину.

Сколько раз это воспоминание являлось мне перед сном! Я зарываюсь в подушку, чтобы прогнать это видение. Видение гильотины и отрубленной головы…

Два года назад Мари, наша служанка, тайком взяла меня на площадь Ратуши. Мы проталкивались в толпе, окружавшей эшафот; мне хотелось видеть все подробности, я сжала зубы, чтобы они не так громко стучали, а потом у меня болели челюсти.

Телега, окрашенная в красный цвет, привезла к эшафоту мужчин и женщин. Они были в элегантных туалетах, но к их платью прилипли грязь и солома, руки у всех были связаны за спиной, а кружева на жабо и рукавах разорваны и болтались клочьями.

Площадка возле гильотины была засыпана опилками, но на площади сильно пахло свежей кровью, так как утром уже была казнь и свежими опилками засыпали еще не высохшую кровь. Гильотина тоже была покрашена красной краской, как и телега, но краска потемнела, и на ней были видны ржавые подтеки.

Первым к машине подвели молодого человека. Его вина была в том, что он поддерживал переписку с врагами Революции, скрывавшимися за границей. Когда палач подтолкнул его к возвышению, он разжал губы. Думаю, что он просил о чем-то. Потом он опустился на колени и положил голову под машину. Я зажмурилась и услышала стук упавшего ножа.

Когда я открыла глаза, палач держал в руках голову. Лицо было бледным, большие глаза широко открыты, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Сердце мое остановилось. Рот на бледном лице отрубленной головы был открыт, и мне почудилось, что голова сейчас закричит. Этот беззвучный крик не кончался.

Кругом смущенно переговаривались люди, кто-то всхлипывал, какая-то женщина истерически смеялась. Потом все звуки отошли от меня, и все стало как в тумане, на глаза мне опустилась черная вуаль… а потом меня вырвало.

Пришла в себя я оттого, что меня ругают, так как я запачкала чьи-то ботинки. Однако я опять закрыла глаза, так как не могла видеть эту ужасную голову, это бледное лицо, кричащее немым криком.

Мари была очень сконфужена моим поведением и вывела меня из толпы. Надо мной смеялись.

А вечером я не могла заснуть и теперь часто, перед тем, как заснуть, я опять вижу так ясно эти мертвые глядящие на меня глаза и представляю этот беззвучный крик.

А тогда, когда мы вернулись домой, я расплакалась и долго не могла успокоиться. Папа взял меня на колени и сказал:

— Французский народ веками жил под тяжелым гнетом. Его страдания зажгли два пламени: пламя справедливости и пламя гнева. Пламя гнева погаснет, залитое волнами крови, но другое пламя, священное пламя справедливости, дочурка, никогда не погаснет.

— Ведь правда, папа, Права человека никогда не будут отменены?

— Никогда. Они не могут быть отменены. Даже если они будут запрещены, они все равно будут жить в сердцах народа. Те же, кто пытается их отменить, будут самыми большими преступниками в глазах истории, и все равно, когда-нибудь, может быть в другом месте и в другую эпоху, люди вновь скажут эти слова, вновь потребуют свои права на свободу и равенство.

Когда папа говорил это, его голос звучал как-то особенно. Мне показалось, что я слышу голос самого Бога. И чем больше времени проходит с тех пор, как я слышала от папы эти слова, тем больше начинаю я понимать, что хотел сказать мне мой добрый папа. Сегодня ночью я чувствую его так близко к себе!

Я очень боюсь за Этьена, я боюсь завтрашнего визита в Дом Коммуны. И вообще, ночью всегда все кажется страшнее, чем днем.

Мне так хотелось бы знать, как сложится моя судьба и какую историю свою запишу я в эту тетрадь. Если бы я только знала, какова будет моя судьба, грустная или веселая?.. Мне так хочется, чтобы в моей жизни случилось что-нибудь необыкновенное!

Но прежде всего мне придется заняться поисками жениха для Жюли. А еще прежде мне нужно освободить Этьена из тюрьмы.

Спокойной ночи, папа! Я начала писать мой дневник в подаренной тобой тетради!

Глава 2

Сутками позже

(За это время произошло так много!)

Я — позор нашей семьи! За эти сутки произошло столько всего, что я просто не знаю, с чего начать.

Во-первых, Этьен опять на свободе, он сидит в столовой между мамой и Сюзан, а рядом — я. Этьен ест так, как будто в течение месяца не имел ничего, кроме хлеба и воды. А он пробыл в тюрьме всего три дня!..

Во-вторых, я познакомилась с молодым человеком, который очень красив в профиль, но у которого совершенно невозможная фамилия: Буонапат… Бонапарт или что-то в этом роде. В третьих, вся семья на меня сердита, мне объявили, что я — позор нашей семьи, и услали спать.

Внизу они празднуют возвращение Этьена, а я, я — первая, кто посоветовал идти к Альбиту, я получила выговор, и мне не с кем поделиться моими мыслями и планами, касающимися этого Буонапара (господи, какая невозможная фамилия! Я никак не могу ее запомнить!), и не с кем поговорить об этом молодом человеке.

Да, папа предвидел, что в моей жизни будут ситуации, когда окружающие не будут понимать меня, и для того чтобы я могла говорить только с самой собой, он подарил мне эту тетрадь.

День сегодня начался весьма бурно. Жюли объявила мне, что мама велела надеть надоевшее серое платье, да еще накинуть на плечи косынку из старых кружев. Я отказалась от косынки, но голос Жюли задрожал от гнева:

— Не воображаешь ли ты, что можешь идти туда декольтированной, как одна из этих ничтожных девчонок из портового квартала? Неужели ты воображаешь, что мы отпустим тебя одетой кое-как?

Когда Жюли вышла из комнаты, я потихоньку взяла ее губную помаду. Мне тоже подарили помаду в день рождения, но это был такой бледно-розовый цвет, что не отличался от натурального цвета моих губ… Я нахожу, что вишневый цвет помады Жюли мне идет гораздо больше.

— Ты намазалась моей помадой! Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не смела трогать мою косметику! Хотя бы спросила разрешения! — закричала Жюли, возвращаясь в комнату.

Я быстренько попудрилась и провела пальцами, смоченными слюной, по ресницам и бровям. Я замечала, что слюна очень хорошо склеивает волоски, а брови и ресницы начинают блестеть. Жюли, усевшись на кровать, критически рассматривала меня. Тогда я начала вынимать папильотки из своих волос. Но они запутались в длинных прядях, и я вся растрепалась. Волосы у меня от природы вьются, кроме того, они очень густые, и моя прическа постоянно доставляет мне массу хлопот.

Послышался голос мамы:

— Жюли, готова ли девочка, наконец? Нужно поесть, чтобы Сюзан и Эжени могли пораньше придти в Дом Коммуны.

Я все еще распутывала свои волосы.

— Жюли, помоги мне!

Нужно отдать ей справедливость: у Жюли руки феи. В пять минут я была причесана.

— Я видела в газете портрет молодой маркизы де Фонтеней, — сказала я. — Она носит короткую прическу и букли, немного опущенные на лоб.

— Ей пришлось обрезать волосы, когда ее приговорили к гильотине. Депутат Тальен увидел ее в тюрьме в первый раз с длинными волосами, — пояснила Жюли. И тоном старой тетушки: — Я не советую тебе, Эжени, интересоваться подробностями жизни маркизы де Фонтеней, а особенно, из газет.

— Ты напрасно читаешь мне нотации, Жюли. Я уже не маленькая и прекрасно знаю, каким путем Тальен освободил прекрасную Фонтеней из тюрьмы и чем все это кончилось.

— Ты невозможна, Эжени! Кто тебе все это рассказывает? Мари на кухне?

— Жюли, где же девочка? — мамин голос звучал раздраженно.

Я накинула косынку, успев потихоньку подложить носовые платки в корсаж пониже декольте. Но Жюли заметила и потребовала, чтобы я вынула платки.

Я сделала вид, что не слышу и ищу в ящиках трехцветную розетку. Все носили такие розетки. Мужчины в петлицах сюртуков, женщины прикалывали к корсажу, Потом я спустилась в столовую.

Мама и Сюзан уже начали завтракать. Сюзан тоже приколола розетку. После завтрака мама принесла бутылку портвейна. Вчера она налила только в стакан Сюзан, но сегодня она наполнила два стакана. Один она дала Сюзан, а другой — мне.

— Выпей-ка это. Портвейн придает силы.

Я пила большими глотками, вино было сладким и терпким, и мне стало жарко. Я сразу почувствовала, что мне очень весело, улыбнулась Жюли и с удивлением увидела на ее глазах слезы. Она вдруг обняла меня и прошептала мне на ухо:

— Эжени, будь осторожна, веди себя хорошо, прошу тебя!

Я так развеселилась от портвейна, что, потеревшись носом о щеку Жюли, шепнула в ответ:

— Уж не боишься ли ты, что депутат Альбит может меня соблазнить?

— Ты невозможна, Эжени! — сказала Жюли сердито. — Для тебя, по-видимому, поход в Дом Коммуны — просто увеселительная прогулка, в то время, как Этьен… — она остановилась.

Я допила свое вино. Потом, глядя ей в глаза, сказала:

— Я знаю, Жюли, что ты хочешь сказать. Иногда арестовывают и близких родственников тех, кто находится в тюрьме; Сюзан и я, конечно, в опасности. Но ты не волнуйся. Мне кажется, что кончится хорошо!

Ее губы дрожали.

— Я должна была бы сопровождать Сюзан, но если с вами что-нибудь случится, я, как старшая, должна остаться с мамой.

— Ничего с нами не случится, а если уж действительно нас задержат, ты будешь опорой мамы и постараешься освободить нас. Не правда ли, Жюли?

До самого центра города Сюзан шла молча. Мы шли очень быстро, и даже проходя мимо магазинов, мимо нарядных витрин, мы не смотрели в ту сторону. На площади Ратуши Сюзан протянула мне руку. Там и сейчас пахло свежими опилками и кровью.

Мы встретили гражданку Ренар, которая много лет шьет маме шляпы. Гражданка Ренар оглянулась по сторонам и только после этого ответила на наш поклон. Нас боятся. По городу уже разнесся слух, что Этьен арестован.

У подъезда Дома Коммуны стояла толпа. Мы попытались протиснуться. В это время кто-то схватил Сюзан за руку. Она вздрогнула и побледнела.

— Что вы хотите, гражданка?

— Мы хотим поговорить с гражданином Альбитом, депутатом, — сказала я быстро и громко.

Человек, державший Сюзан за руку, вероятно был привратником, он отпустил ее руку и указал:

— Вторая дверь направо.

Мы вступили в темный коридор и ощупью нашли вторую дверь направо. Когда мы открыли ее, нас почти оглушил гул голосов. Огромный зал ожидания был переполнен людьми. Мы с трудом втиснулись внутрь. На другой стороне зала была маленькая дверь, и возле нее стоял молодой человек, одетый в костюм Клуба якобинцев: стоячий воротник, огромная трехцветная розетка, шелковый камзол с кружевными манжетами. В руке — трость.

«Это, наверное, один из секректарей Альбита», — подумала я. Вместе с вцепившейся в мою руку Сюзан я стала протискиваться сквозь толпу к маленькой двери. Рука Сюзан была холодна и дрожала. Я же, наоборот, чувствовала, как капельки пота заливают мне лицо и смачивают носовые платки в моем корсаже.

— Не можем ли мы поговорить с гражданином Альбитом, депутатом, — сказала Сюзан очень тихо, когда мы очутились возле молодого человека.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8