Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Прощание славянки

ModernLib.Net / Современная проза / Южный Вадим / Прощание славянки - Чтение (стр. 8)
Автор: Южный Вадим
Жанр: Современная проза

 

 


Так вот, если мне подкинут наркотики или боеприпасы, я найду вас с Ишаковским и вобью их вам в ваши поганые глотки. Если мне на голову кирпич упадет, то я оставил предсмертные письма во все средства массовой информации и заявления в МВД и ФСБ об угрозах в мой адрес со стороны Ишаковского с объяснением причин. Так что сейчас я выйду, ты сразу срочно звони Ишаковскому, или беги к нему на личный прием, думайте, что со мной делать, — теперь уже я нагло усмехнулся и вышел из кабинета. Анцупик сидел бледный, разинув рот.

В коридоре наш кадровик, Юлия Васильевна, увидев меня, окликнула и пригласила к себе.

— Геннадий Григорьевич, что случилось? Начальник Управления на вас разозлен, и рапорт на отпуск вам не подписал в связи со служебной невозможностью.

— Ой, Юлия Васильевна, меньше знаешь, крепче спишь, так что лучше не спрашивайте. Просто не сошлись с Ишаковским во мнениях. Он считает, что можно быть одновременно продажным и порядочным, а я думаю, что эти качества не совместимы. Насчет рапорта не переживайте, а откройте федеральный закон о ветеранах, где написано, что мне, как ветерану боевых действий, отпуск положен в любое удобное для меня время. Мне удобно с завтрашнего дня. Вы ему объясните, коль он сам туповат, что если он не подпишет мой рапорт и я подам в суд, обращусь в общество ветеранов войны в Афганистане и в газеты, хуже будет не мне, а ему.

Рапорт был подписан в тот же день.

1995 год. Подмосковье. Коренев Андрей.

Дичайший развал Союза мы пережили тяжело. От великой страны отламывались огромными кусками независимые государства, на территории которых оставалось русскоязычное население, и которому некуда было деться. Частью этого брошенного Россией населения были и мы — российские офицеры. В Киргизии нам предлагали остаться. Остаться служить. Служить Киргизии. Мы любили ее, любили этот дружелюбный народ, но у нас была своя Родина, которой мы присягали и были верны. Только ей почему-то было на нас наплевать. Увозимые в Россию рапорта о переводе нас для дальнейшей службы на Родину оставались без ответа. Каждый обустраивал свою судьбу как мог. Кому посчастливилось во время отпуска найти себе место службы где-нибудь поближе к дому, привозил оттуда вызов и после согласования с командованием убывал к новому месту службы. Кто увольнялся. Кто спивался. Я держался.

За время службы в Киргизии я пережил трех комбатов. Второй комбат уехал поступать в академию генерального штаба и не вернулся. Я не вспоминал о нем, пока неожиданно в 1993 году он сам не нашел меня, тем более что искать особо не надо было, так как Рыскаев держал меня на одном и том же месте. Развал Союза вызвал необходимость создания в системе ГРУ новой структуры, имеющей задачу по сбору информации для генерального штаба в горячих точках, болючими язвами покрывшими тело России, и способной решать оперативно-тактические задачи в боевых условиях. Мой бывший комбат вспомнил обо мне. Видимо, по его мнению, я подходил для этой работы. Так я оказался в ГРУ. На базе ГРУ в Подмосковье.

Моя мама была чрезвычайно рада, что я наконец-то вышел из этих арбузно-дынных республик и служу в России, недалеко от Москвы. Когда в отпуске я сказал ей, что меня переводят в Подмосковье, она не смогла сдержать слез, и я вдруг остро почувствовал, что она пережила за годы моих армейских скитаний. Почувствовал ее боль и слезы, выплаканные в подушку долгими ночами, ее страх за меня, мою жизнь и здоровье. Мне было стыдно перед мамой, но я не мог сказать ей, что поменял шило на мыло. Я молил ее простить меня за то, что не берегу себя, за то, что может быть ей не придется нянчить моих детей. Но она сама воспитала меня таким. Я чувствовал, что ее страх за меня смешивался с огромной гордостью матери, считавшей, что она вырастила настоящего мужчину и защитника Родины.

Ее поиски мужа и попытки обустроить свою семейную жизнь закончились полным фиаско, и вдруг она всю свою недоданную нам в детстве любовь и ласку попыталась дать сейчас. Но мы с сестрой стали взрослыми. И вышли из возраста детских сюсюканий. И поэтому нам было трудно найти общий язык с матерью. Она пыталась найти к нам подходы, но везде натыкалась на возведенные ею самой в нашем детстве стены отчуждения и непонимания. Но, тем не менее — она была моей мамой, которую я любил хотя бы за то, что она дала мне жизнь. Которую я любил за эти неумелые попытки наладить наши взаимоотношения. И которая остро переживала и боялась за меня.

О смерти Максима я узнал случайно. Встретил выпускника нашего училища, с которым случайно разговорились, и он рассказал, что во взорванном в Буйнакске жилом доме погиб и наш однокашник. По фамилии Одинцов. Видимо я побелел лицом, потому что он испуганно осекся. Я терял не раз своих друзей, но привыкнуть к этому не смог. К этому невозможно привыкнуть.

Мы не переписывались. Ни с кем. Это было бесполезное и трудное занятие, потому что служба раскидала нас по всей стране, и застать кого-нибудь на месте было практически невозможно. Сегодня человек есть на месте, а завтра он убывает к новому месту службы. Или в длительную командировку. И когда сможет ответить тебе, то уже тебя не будет на этом месте. Поэтому мы знали друг о друге в основном по слухам от случайно встреченных общих знакомых офицеров, или, если случайно повезет, вместе сведет судьба. По крайней мере, после выпуска я виделся с двумя своими друзьями. С Генкой вместе служили в Туркмении, и с Сергеем свела судьба в Афганистане. О Максиме знал только то, что он уехал служить в Германию, а куда попал потом, узнал только сейчас.

Теперь я знал. Знал, что после Максима в Буйнакском детдоме остался сын. Который никому не нужен, потому что родных никого больше нет. И которого я должен перевести поближе к себе, потому что это — мой долг. Долг перед Максимом. И перед собой. Перед своей совестью.

Все-таки хорошо, что я служу в ГРУ. У нас немножко побольше возможностей, чем у обычных армейских офицеров. По крайней мере, наши начальники знали, что такое терять близких людей, и к моей просьбе помочь перевести Одинцова Игоря из Буйнакского детдома в Подмосковный детдом, отнеслись с пониманием. Хотя и побегать мне пришлось по различным инстанциям, согласовывая всяческие бумажки. Но я добился, и теперь с нетерпением жду, когда его привезут сюда…

В Москве я встретил своего афганского старшину роты, прапорщика Дубкова Игоря. Мы столкнулись с ним случайно, возле входа в ГУМ, куда я заглянул как на экскурсию, так как что-то купить мне на зарплату армейского офицера было нереально. Мы ошеломлено смотрели друг на друга несколько секунд, мне не верилось, что стоящий передо мной новый русский, в дорогой одежде, с крупным перстнем на пальце, украшенном солидным бриллиантом и есть прапорщик Дубков.

— Замполит! Ты? — он был поражен не менее моего. Мы крепко обнялись и долго тискали друг друга в объятиях, — Ты, где сейчас? Все служишь? А, черт, столько вопросов, давай ко мне! Посидим, поговорим, выпьем! Вспомним былое!

— Поехали, бандит! — засмеялся я, так было приятно встретить знакомого человека, тем более с которым не виделись столько лет, и с которым столько испытали.

Он с гордостью подвел меня к своему «Мерседесу».

— Что-то не похоже, что по зарплате живешь, — покачал головой я.

— И не говори… — усмехнулся Игорь, — можешь считать меня удачливым коммерсантом….

Он привез меня в маленькую однокомнатную квартирку, обставленную дорого, но безвкусно, во всем чувствовалось, что дому не хватает женской руки, хотя порядок был и наведен, и в квартире было чисто. Но это был порядок, наведенный армейской рукой.

— Один живешь? — удивился я, — Ведь у тебя вроде бы семья была и ребенок?

— Вот именно, что была, — горько усмехнулся он, — да сплыла…. Не выдержала сука, пока я в Афгане был. Приезжаю в Союз, а мои вещи у порога собраны. В Афган уезжал — дочке два годика исполнилось, приехал, ей почти четыре. Чужого дядю папой называет…. В общем, давай выпьем, потом поговорим….

Я не стал затрагивать больные темы и постепенно рассказывал о своей службе. Потихоньку мы набрались, лицо у Игоря раскраснелось, и он скинул пиджак, под которым я с удивлением увидел оперативную кобуру с пистолетом ТТ.

— И где это ты работаешь? — прямо спросил я, кивнув на оружие.

— А киллером, — твердо и нагло пьяными глазами взглянул он на меня, — а откуда ты думаешь у меня квартира в Москве, машина, деньги? Ты хоть одного правдивого и порядочного человека видел, который все это честным трудом заработал?… Только не надо меня учить жить!

— И сколько ты надеешься проработать киллером? — после затянувшегося молчания спросил я.

— Какая разница, Андрей? Можно подумать, у тебя другая профессия. Оба мы смерти ищем. Что? Не так? Только ты на государственном окладе сидишь, копейки получаешь, а я в творческом поиске, за твердую валюту работаю. И проживешь ты, может быть, не больше моего…. И валю я здесь тоже гадов, как и в армии на войне! Подонков! Они же здесь все друг друга заказывают! Партнеры по бизнесу, язви их в кочерыжку! Я ведь не простых работяг делаю, не женщин и детей. Один бандит другого заказывает, банкир совладельца заказывает, ты думаешь, они тут честным путем деньги заработали? Так что я тоже, пусть косвенно, но на Родину работаю, как и ты. Очищаю родную землю от негодяев. И знаешь, я за полгода считаю, стране больше пользы принес, чем за службу в Афгане или в Чечне. И при этом не сижу на шее у Родины, мне эти подонки и платят, которых я грохаю. И платят гораздо больше, чем ты заработал за всю свою службу.

— Давно с армии-то уволился, киллер?

— Полгода…. После Чечни. Дальше не смог служить. После того, как мы в январе Грозный брали…. Паша-Мерседес — ссука! Заказал бы кто-нибудь его! Сколько из-за этого долбона народа полегло…. Кинули мне на грудь орден Мужества к Красной Звезде за Афган и забыли про меня. Приехал я домой. Семьи нет. У матери на шее сидеть не будешь, а как попытался на работу устроиться, так вообще чуть с ума не сошел. Мы ведь служили и не знали, какая она — гражданская жизнь? А знаешь, какая она оказалась? Пока мы Родину защищали, подонки во власти и их родственнички всю страну прихватизировали, везде все частное. Куда ни сунься — предлагают или швейцаром, двери этим ворюгам распахивать, или сторожем, опять же этих ворюг охранять, или еще кем-нибудь, но только везде надо на этих жуликов пахать! Схватился я за голову, что делать — не знаю. Ну и под такое настроение встретил одного афганца, который мне эту работу предложил. Андрюха! Только не грузи меня, ладно! Понимаю я все, что когда-нибудь закажут и меня, что вечно это продолжаться не может, сколько веревочки не виться…. Да хрен с ним! Хоть немного русскую землю от подонков очищу. Они же себя неуязвимыми чувствуют! У них же все схвачено, и фээсбэшники, и менты, и налоговая, и прокуратура! И если боятся они кого-нибудь, то только меня! Что кто-нибудь заплатит, и приду я — беспощадный и жестокий! И плевать мне на то, что у них все схвачено и куплено!…

1996 год. Москва. Онищенко Геннадий.

Брат встретил меня с распростертыми объятиями. Он уже достиг жизненного уровня и материального благополучия, когда про таких, как он, говорят — животик, ушки и кошелек. Его фирма преуспевала, он организовывал и проводил шикарные презентации, дружил с влиятельными людьми, и оказание помощи сродному брату было для него просто еще одним актом самоутверждения в этом мире.

На следующий день после моего приезда он купил мне однокомнатную квартиру в стареньком панельном доме, почти в центре Москвы и дал неделю на развлечения и праздношатание по городу. Как мы с ним и обговаривали в мой последний отпуск, когда я решил уходить из налоговой полиции, моя работа будет заключаться в том, что я умею лучше всего — в обеспечении безопасности физического лица, коим был мой брат.

Сомневаюсь, что ему действительно что-нибудь угрожало, скорее всего, ему было просто приятно осознавать, что целый бывший спецназовец десантно-штурмовой бригады и налоговой полиции, рукопашник и просто здоровый жлоб будет его охранять. Типичный комплекс неполноценности типичного нового русского. Однако проработали мы с братом только месяц.

Поначалу все было нормально. Я стал его тенью и следовал за ним везде, где ему приходилось бывать. Я не чувствовал себя быдлом, так как он представлял меня везде и всем как своего брата. Он гордился моим внушительным видом, а я гордился его положением и возможностями. Неудобства ненормированного рабочего дня, определенные лишения и трудности работы телохранителя после службы в армии не были мне в тягость, тем более за те деньги, что он мне платил.

Как обычно принято у новых русских, старую жену он оставил сразу, как только у него появились деньги. Новая, в соответствии с принятым у них стандартом, была на две головы выше его, бывшая фотомодель, бессовестно и нагло сосущая деньги. Конечно, стерва была красивая, молодая, поэтому полноценно удовлетворить ее в свои годы он не мог, что сам прекрасно понимал, и потому ревновал по всякому малейшему поводу и без повода.

Где-то на третью неделю моей работы он психанул, заметив, что его жена слишком уж приветливо мне улыбнулась, вечером нажрался вдрызг и начал высказывать мне претензии, что я засматриваюсь на его жену. Я перетерпел, а утром прямо сказал все, что думал по этому поводу. Он извинился, и мы пожали друг другу руки.

Однако через неделю, после очередной презентации, на которой он опять сильно перепил и попытался сам сесть за руль машины, я не пустил его на водительское место.

— Не понял! Ты что, забыл, кто тебе деньги платит? Да у меня все менты знаешь, где сидят! Хрен кто меня остановит! — орал он.

— Ты мне деньги платишь за работу, которую я обязан делать хорошо, — жестко ответил я, — и потому, пока отвечаю за твою жизнь, я не допущу с твоей стороны действий, которые могут принести тебе вред.

Он попытался отпихнуть меня, а когда понял, что ему со мной не справиться, психанул.

— Да ложил я на твои действия! Козел! Меня! В мою машину! Не пускать! Тебе машина нужна моя?! На! — кинул он в меня ключи от машины, — Что тебе еще надо?! Жену?! Дело мое?!

И рванул прямо по улице, матерясь и сыпля на мою голову всевозможные проклятия. Я потихоньку тронулся за ним, он заметил и, показав мне кукиш, начал останавливать проезжающие машины. Возле него тормознул старенький Жигуленок, в который он заскочил, со всей силы грохнув дверью. Плюнув в окно, я тронулся за ним, чтобы убедиться, что он приедет домой.

Отогнав машину в гараж, злой пришел домой, с твердым намерением утром поговорить с ним — нужны ему мои услуги или нет.

Он меня ждал. И видимо ждал всю ночь, не прекращая пьянствовать.

— Явился! Бр-ратик! — язык плохо повиновался ему, — Как вид-дишь, я живой! Что, не оправдались твои надежды, что я замерзну, заболею и умру?!

— Заткнись, — мои нервы были на пределе.

— Он еще мне рот затыкает! А я знаю, чего ты хочешь! Это у тебя на лбу написано! Что глазами лупаешь! Хочешь, чтоб я сдох, и тогда ты завладеешь моей женой, да? Бизнес мой по-братски заберешь, да? Ты же для этого приехал в Москву, только об этом и мечтаешь!

Я вытащил из кармана ключи от квартиры и машины, которые он подарил мне и швырнул ему в лицо. Брата у меня больше не было.

Так я остался один. Без денег, без квартиры, без прописки. Родине, которой я отдал всю свою сознательную жизнь, я тоже не был нужен. Я не получил и не имел от нее ничего. Она выкинула меня как использованный презерватив. Я остался с одним единственным желанием выжить в этом жестоком мире и доказать всем, а себе в первую очередь, что я хоть чего-то стою.

Благодаря тому, что через брата удалось познакомиться со многими людьми, я обратился к одному человеку, на которого работала многочисленная колония приезжих хохлов и молдаван. Он обеспечивал им проживание в рабочей общаге на окраине Москвы и предлагал варианты трудоустройства. Мне нужно было где-то жить, и я попросил его временно устроить меня в эту общагу. Он находился в курсе моих отношений с братом и знал причину нашего разлада. Ко мне относился с уважением и без проблем подселил в одну из комнат.

Сильно хотелось жрать. Я брался за любую работу, какая подворачивалась, чтобы заработать кусок хлеба. Я ненавидел сытых и самодовольных москвичей, шарахающихся от исходящей из меня злобы, ненавидел процветающих и наглых кавказцев, оккупировавших рынки и чувствующих себя в Москве вольготно, как дома.

Самым идеальным вариантом для меня оказалась работа на рынке. Здоровье у меня было, я разгружал мешки, ящики, сумки, коробки, перетаскивал их туда, куда показывали, когда удавалось что-нибудь украсть — воровал. На фоне других работяг я выделялся здоровьем, наглостью и злобой. После того, как я жестоко избил местного рыночного авторитета, наезжать на меня боялись. Постепенно сбилась бригада грузчиков, попросившаяся под мое «крыло», чтобы я держал им «крышу» и «разводил» конкурирующие с нами бригады.

Они знали мое прошлое и дали кличку Капитан. За то, что по пьянке меня заносило и я орал, что я — капитан спецназа. Однажды конкурирующая с нами бригада кавказцев, с которой мы несколько раз схлестнулись за подконтрольную нам территорию рынка, сдала меня местным рыночным ментам. Что у меня нет прописки. Не знаю, сколько они заплатили, но два мента подошли ко мне явно с определенной целью.

— Ваши документы?

— Я офицер запаса, — протянул я удостоверение и афганское свидетельство.

— Мы не спрашиваем, кто ты, — скривился сержант, — ты паспорт с пропиской покажи!

— Мужики! Ну, нет с собой, — попробовал договориться я, — может порешаем как-нибудь этот вопрос?

— Так, пройдемте с нами в участок! — решительно заявил сержант.

Я разозлился:

— Кто там у вас начальник?

— Майор Душков, — ответил тот, — так вы идете, или вас силой вести?

Я насмешливо оглядел их. Таких я на себе и десятерых утащу, но не буду же я с ними здесь бодаться, черт побери! Мне здесь, в конце концов, еще работать. Может быть, хоть начальник будет попорядочнее, и мы сумеем договориться, как офицер с офицером?

В участке, располагавшемся прямо на рынке, меня завели в дежурку, в которой сидело несколько отдыхающих ментов и майор, чья жирная расплывшаяся рожа сразу вызвала у меня глубокое омерзение.

— Товарищ майор! У гражданина отсутствуют документы, нет прописки, показывает афганское удостоверение и удостоверение офицера запаса, — бойко доложил сержантик.

— Так, значит герой-интернационалист? — брезгливо сморщился майор, — А ты знаешь, что сейчас это не котируется? Что вас сейчас в Москве, как собак безродных? Ты запомни, сейчас ты — не герой! Прошло то время, срать мне на твои заслуги перед Родиной! Сейчас я — герой, потому что защищаю Москву от таких подонков, как ты….

Договорить он не успел, потому что слова застряли в глотке, вбитые в его широкое «хлебало» вместе с зубами. Кинувшихся на меня ментов я раскидал, как котят, но уйти не мог, так как у выхода уже сидел с взведенным пистолетом и разбитым лицом майор. Собранные по тревоге его подчиненные со мной справиться не смогли, а после второй попытки скрутить меня и вовсе отказались от этой мысли. На подмогу они вызвали ОМОН .

Прибывшую группу ОМОНа возглавлял капитан. Он зашел в дежурку, окинул взглядом помещение, перевернутую мебель, сгрудившихся возле выхода ментов, оценил мое телосложение, и оно ему явно не понравилось. Меня он не боялся, оба почувствовали друг в друге родственные души, и он без колебаний подошел ко мне. Мы оба были волкодавами, прошедшими войну.

— Ты кто?

Я выматерился, и сбиваясь на маты, рассказал ему все, что думал о Родине, не дающей мне жить, и работать где хочу. Про этого сытого майора, не нюхавшего порох и берущего взятки. Про оскорбление. Про то, что и ОМОНу я не дамся, им легче будет меня убить. Убивать меня никто не собирался. Он просто сказал:

— Пошли отсюда.

Я поверил ему и пошел. Он вывел меня на улицу и отпустил. Уходя, я слышал вопящего и брызгающего слюной майора. Больше меня никто и никогда не задерживал.

Через месяц я почувствовал, что спиваюсь и опускаюсь. И испугался. Что мне становится наплевать на себя, на свою жизнь. Надо было что-то делать.

Однажды в комнате общаги, в которой я жил с тремя молдаванами, в то время сидящими без работы, у нас родилась идея. Каждый из них был профессионалом в какой-нибудь профессии. Один был мастером-сантехником, второй — плиточником, третий — по наклейке обоев. Мы решили попробовать начать работать сами. Тут же разорвав обычную ученическую тетрадь, от руки написали объявления о предлагаемых услугах с указанием телефона вахты общежития и вечером расклеили их на подъездах близлежащих домов без особой на то надежды.

Первый заказ поступил на следующее утро. На кухне у мужика отвалилась одна кафельная плитка, и ее надо было приклеить на место. За это нам заплатили семьдесят рублей. После этого заказы посыпались как горох. Мы хотели выжить и работали на совесть. Пахали. Изо дня в день, неделю за неделей, без выходных и проходных…. Людям нравилась наша качественная и недорогая работа, они рекомендовали наши услуги своим друзьям и знакомым. Я выполнял организующие и направляющие функции. Через месяц на меня работало пятнадцать человек. Через два месяца — сорок. Мы закупили полный комплект строительных инструментов и станков.

Через год я купил однокомнатную квартиру и получил московскую прописку. И у меня была своя, пока небольшая, но растущая и помаленьку процветающая фирма.

1996 год. Подмосковье. Коренев Андрей.

Я подъехал к воротам детдома под вечер, когда летняя жара спала и вокруг царила ленивая душная суета возвращающихся с работы людей. Заведующая ждала меня, и я сразу зашел к ней.

— Ну что, рады? — без предисловий начала она, — Привезли вашего Одинцова! Хороший мальчик, только замкнутый, так что можно ожидать от ребенка, особенно после такого стресса?

— Спасибо, — я был искренне благодарен ей за сочувствие, — я могу с ним сейчас увидеться?

— Можете, — засмеялась она, — только поаккуратнее, пожалуйста. Мы еще не знаем, как он поведет себя, когда вы скажете ему, что вы его родственник.

Я согласно кивнул головой. Этой встречи я ждал год, и когда, наконец, дождался, то вдруг почувствовал, что боюсь. Что я могу сказать этому мальчику, что я могу ему дать и чем обнадежить?

— Света! — позвала заведующая дежурную воспитательницу, — Приведи, пожалуйста, новенького, Одинцова Игоря.

— Вам, наверное, будет удобнее поговорить во дворе? — обратилась она ко мне, — Чтобы стены не давили на психику, да и посвежей на улице…

И вот я стою у лавочки во дворе детского дома, в прохладной тени деревьев, а в голове рой мыслей и вопросов: что и как говорить? Но так и не смог ничего придумать, когда увидел, что из здания вышла воспитательница и повела ко мне худенького мальчика. Они подошли молча, Игорь смотрел спокойно и безразлично, словно меня не было перед ним.

— Я оставлю вас, — сказала воспитательница, и добавила, — у нас ужин через сорок минут.

— Хорошо, спасибо вам, — поблагодарил я ее, она повернулась и пошла, а я посмотрел Игорю в глаза и, чувствуя, как у меня срывается голос, произнес, — здравствуй!

— Здравствуйте, — тихо ответил Игорь, избегая смотреть мне в глаза, — а вы кто?

— Игорь, мы с твоим папой были как братья. Так что я тебе дядя Андрей. Ты прости, что я тебя сразу не смог найти. Я искал, честное слово, только много бумаг надо было собрать, чтобы тебя сюда перевели.

— Вы тоже военный? Как и папа? Тоже Родину защищаете? — в его глазах начал появляться какой-то интерес.

— Да, Игорь, — улыбнулся я, — и учился вместе с папой в военном училище, кровати рядом стояли, и Родину мы с ним одну защищали.

— Дядя Андрей! Вы отомстите за папу и за маму? — его глаза смотрели по-взрослому зло, и в них была такая надежда и вера в меня, что я не мог ответить ему отрицательно.

Я обнял его худенькое мальчишечье тело, чувствуя, как у меня на глазах наворачиваются слезы. Боже мой, еще одна исковерканная судьба! Когда же ты, война, закончишься? Сколько это еще будет длиться!?

Он в свои семь лет ненавидел чеченцев, которые убили его детство, родителей, надежду на счастье. Он знал, что такое ненависть. А там, в Чечне, были такие же сироты, которые ненавидели нас. Самое горькое, что между этими детьми не было большой разницы. Между нами не было разницы. Сколько сирот останется после этой непонятной войны? В этой войне мы все были проигравшими….

1997 год. Москва. Онищенко Геннадий.

— Ну, ты и харю отъел, — раздался в дверях кабинета до боли знакомый насмешливый голос. Сердце мое екнуло. Медленно, еще не веря, что увижу его, поднял голову и посмотрел на вошедшего.

— Андрей! — я бросил бумаги, и чуть не своротив письменный стол, кинулся к нему, — Андрюха!

Господи! Девять лет! Как мне хотелось увидеть его за эти годы! Как я боялся, что он безвестно сгинул на просторах нашей страны, мотыльком сгорев в каком-нибудь национальном конфликте. Как я переживал, не имея о нем никаких известий, и на тебе, вот он — я!

— Как ты меня нашел, черт красноречивый? — тискал его я, — Где пропадал?

— Как и все — в основном по окраинам да по объедкам нашей родной страны, — засмеялся Андрей.

— Так, все — на хрен. На сегодня — рабочий день окончен, идем водку пить! — хлопнул я его по плечу, — Ну, как тебе Москва?

— Гадюшник, — усмехнулся Андрей, — в который почему-то стремятся переехать все, кому место где-нибудь в провинциальном городке. Так что для меня Москва — место сбора воров, хапуг, продажных чиновников и тупых провинциалов.

— В точку! — засмеялся я, — Зато ты не представляешь, какие здесь возможности, и какие здесь ходят деньги!

— Для меня это не показатель, — парировал Андрей, — для человека с ограниченным кругозором это может быть и важно, а умному человеку везде найдется место.

— Ну вот, не успели встретиться, а уже спорим, чертяка! А ты, как и раньше остроумен и беспечен!

— Гена, с нищетой всегда дружит беспечность. И если остроумен, то только потому, что много плакал сам…

Я вызвал своего помощника и быстро спихнул на него срочные дела, с гордостью познакомив с Андреем. И мы рванули ко мне домой, накупив по дороге всякой снеди, всего побольше, чтобы второй раз не ходить. По пути он рассказал, что четвертый год служит в спецназе ГРУ, и недавно к ним перевелся старший лейтенант, который служил со мной в Туркмении, и с которым мы недавно случайно столкнулись в Москве. Я рассказал тому про мои злоключения и оставил свой адрес, а дальше как обычно по цепочке. Судьба свела его с Андреем, и вот, наконец-то мы встретились….

Мы пили и говорили. Рассказывали по очереди о себе. Опять пили. Отрубались. Просыпались. Опохмелялись. И опять говорили, говорили, говорили….

Мы не сломались. Мы остались прежние. Даже крепче. Годы нас закалили. Как ни хотела нас сломать жизнь, мы выжили. Мы остались офицерами. Андрей рассказал про Максима. И про его сына, благодаря стараниям Андрея переведенного в Подмосковье. Андрей взял с меня слово, что когда будет уезжать в командировки, я буду ездить проведывать Игорька. Слово я дал, но обиделся, мы вчетвером были в училище как братья, поэтому обещание было излишним.

Мы оба остались холостяками, хотя нам уже по тридцать с хвостиком. Образ жизни, который мы вели, не способствовал заключению брака. Мои дела шли в гору, и мне нужен был друг, который бы помогал вести дела и я, собравшись с мыслями, обратился к Андрею.

— Слушай, Андрей! Мне нужен надежный партнер, которому я мог бы доверять на все сто процентов. Бросай армию, давай вместе будем пахать.

— Нет, — твердо покачал головой Андрей, — извини, но армию я не оставлю.

— Только не строй из себя патриота, — разозлился я, — и не говори мне, что ты веришь в Родину, которой наплевать на нас, веришь в будущее армии, что когда-нибудь офицерская служба будет почетна и уважаема….

— Гена, ты только Родину не трогай, ладно, — перебил меня Андрей, в глазах которого вдруг промелькнула глубокая боль, — единственное, что осталось в этом мире святым и непорочным, это Родина. Пусть она предана, растерзана, продана, но это — Родина! И не она нас предала, она вообще не может предать…. Нас предали те, кто стоит у власти, те, кто наживается на нашей и чеченской крови. Чеченцев есть за что уважать, простых чеченцев, как и простых русских. Их тоже предали и продали. Извини, но я не пойду работать с тобой. Это твоя война, которую ты выиграл, а я еще ни в одной войне, в которых участвовал, не одержал победу.

— Дурак! Ладно, я с годами понимаю, что надо было идти в тыловое училище. Сейчас бы как сыр в масле катался…. А не по войнам…

— Хватит! — злобно огрызнулся Андрей, — Не сыпь соль на рану. Я все равно никогда бы не смог воровать у солдат продукты, как эти твари…. У нас начпрод, капитан Бабичук, машину купил за восемь штук баксов. При зарплате в сто баксов. Ну такой экономный, такой экономный! Тьфу… ворье!

В его глазах стояла боль постоянных потерь, утрат, разочарований. Его глаза были глазами солдата, привыкшего хоронить своих друзей, и смотреть на врагов через прорезь прицела. И я понял, что его война еще идет, и ничто не сможет переубедить его.

— Самое страшное, Генка, — вздохнул Коренев, — что я начинаю терять смысл слова Родина…. Я ни черта не могу понять в нашей гребанной жизни. Почему чиновник на Руси не способен снискать себе уважение?! Он делает карьеру способами, от которых волосы встают дыбом. А, сделав карьеру, окружает себя всякой сволочью. Страной руководят одни негодяи, но никто не скажет им этого в лицо, и они так и умрут в неведении.

— Андрей! — засмеялся я, — Ты еще не переболел подобными вопросами?! Неужели не понимаешь, что у народа и правительства все разное — еда, зарплата, и даже законы, по которым судят. Украл десять рублей — получи десять лет тюрьмы, украл десять миллионов — пожурили, да и то только за то, что попался. Как говорили древние, у одних людей есть, что жрать, но нет аппетита, а у других есть аппетит, но нечего жрать. Им можно посылать нас на смерть, а нам их нельзя. Ты посмотри на их самодовольный вид, как они наслаждаются властью.

— Все узколобые наслаждаются властью, — улыбнулся Андрей, — точно так же как только голодный может получать удовольствие от еды.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10