Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Слепой (№23) - Повелитель бурь

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Повелитель бурь - Чтение (стр. 6)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Слепой

 

 


— Ну хорошо, — произнес Вострецов, выслушав весь этот бред. — И что вы, собственно, предлагаете? Купить кота в мешке?

Тут же выяснилось, что никакого кота ему никто не предлагает и что продавать прибор у изобретателя и в мыслях не было. Он приехал сюда для того, чтобы провести испытания своей установки и по ходу устранить обнаруженные конструктивные недостатки. А поскольку в процессе испытаний горящие торфяники вокруг Москвы будут, вероятнее всего, благополучно потушены, ему, изобретателю, было бы неплохо компенсировать некоторые расходы и выплатить соответствующее вознаграждение.

— Каким образом? — перебил Вострецов. — Из собственного кармана? Учтите, в государственный карман меня без документов не пустят. Я не храню наличные в ящике стола. В этом кабинете вообще не бывает живых денег, а бухгалтерия с наличными не расстанется даже под угрозой оружия, если вы не представите ей все необходимые бумажки.

Это была правда, но правда официальная. При желании Дмитрий Алексеевич мог по собственному усмотрению распоряжаться весьма приличными суммами. Это требовало почти акробатической ловкости, но в подобных трюках он поднаторел еще до появления на горизонте Станового с его безумными затеями и маниакальной страстью к рискованным предприятиям. Он давно научился отщипывать от плывущей через его руки огромной денежной массы малые крохи, незаметные в масштабах министерства. А как же без этого? Каждый выживает, как может, и чиновник, который не умеет погреть руки, пользуясь служебным положением, попросту обречен на вымирание. А потом появился Становой, осмотрелся, пообвык и однажды пришел к Дмитрию Алексеевичу с идеей. Нарисованные им перспективы показались чертовски заманчивыми. И ведь не обманул его Становой! Ни словом не солгал, и получили они оба даже больше, чем могли вообразить вначале, но аппетит у Макса рос не по дням, а по часам, и в последнее время Дмитрий Алексеевич начал его побаиваться.

Впрочем, данный конкретный случай ничем особенным, похоже, не грозил. По сравнению с другими аферами Станового это была сущая безделица, затеянная между делом, по принципу «ни одна блоха не плоха». Носатому изобретателю вовсе не обязательно было выплачивать живые деньги — он был из тех, кому достаточно посулить энную сумму по окончании работы. Ну а когда дело дойдет до выплаты, тогда и видно будет, как с ним поступить. Генерирование туч? Притягивание циклонов? Полноте, это же какая-то чепуха, ненаучная фантастика! Откуда мне знать, пошел дождик благодаря действию вашей установки или сам по себе, по собственной, так сказать, инициативе? Этого даже вы, уважаемый Артур Вениаминович, не можете утверждать с полной уверенностью, а посему — извините…

Вот таким путем. Да ведь до этого, глядишь, и вовсе не дойдет. Мало ли, что может приключиться с гостем из братской республики в большой и беспокойной Москве! Вот будет он сидеть в лесу, генерировать свои тучи, а из леса вылезет какой-нибудь… медведь, к примеру. Или браконьер с ружьем. Пиф-паф, ой-ей-ей… Пропал изобретатель, и установка его пропала, и деньги, которые были выделены на испытания этой установки, тоже пропали, и искать их негде, да и недосуг.

Для вида Дмитрий Алексеевич еще немного поупирался, но потом все-таки уступил и пообещал денег дать. Накануне он прикинул, по какой статье проведет расходы на испытание этого хваленого «генератора туч», и чисто техническое решение проблемы у него было готово заранее. Существовала еще проблема дипломатического характера — как ни крути, а выделение денег нужно было согласовать с начальством, — но дипломатия была епархией Станового, и Дмитрий Алексеевич сильно подозревал, что у друга Макса в этом вопросе полный ажур. Становой был у начальства на очень хорошем счету и занимал должность, предполагавшую большую степень свободы при принятии ответственных решений. В тех случаях, когда решения все-таки приходилось согласовывать, Максим Юрьевич как никто умел убедить оппонентов в собственной правоте, без зазрения совести пользуясь своим неотразимым обаянием.

Когда посетитель, наконец, ушел, нелепо загребая по паркету своими неуклюжими ножищами, Дмитрий Алексеевич вздохнул с облегчением и, хмуро глядя на Станового, спросил:

— Ну и что сие означает? Ты что, посоветоваться не мог?

Становой потянулся всем телом, хрустнув суставами, и широко улыбнулся.

— Брось, Дмитрий Алексеевич. Ну чего ты надулся? Некогда мне было с тобой советоваться, извини. Да и времени не было. Я же тебя, перестраховщика старого, знаю, как облупленного. Ты бы начал тянуть резину, колебаться, выдумывать какие-то несуществующие препятствия… А так — раз-два, и дело в шляпе! Как у зубодера. Две минуты страха, зато потом — полные штаны удовольствия.

— Но на кой черт тебе это понадобилось? Риска много, а прибыль копеечная… Ты что, веришь в этот его «генератор туч»?

Становой усмехнулся, вынул из кармана сигареты и закурил. Сделано это было с таким вкусом, что даже некурящему Вострецову захотелось стрельнуть у него сигаретку.

— Веришь, не веришь, — сказал Становой. — Верят в Бога, Дима. А этот приборчик работает. Я сам это видел, и интересуют меня в данном случае не столько деньги, сколько сам прибор. Он мне нужен.

— Зачем? — скривился Вострецов.

— Например, чтобы справиться с огнем. Вы тут, в министерстве, все время забываете, что огонь действительно представляет серьезную угрозу, и пожарные расчеты с ним действительно не справляются. — Каждое «действительно» он выделял голосом и подчеркивал коротким рубящим движением крепкой загорелой ладони. — Вчера под Москвой сгорела деревня. Дотла сгорела, понял? Люди еле успели разбежаться, а от имущества остались рожки да ножки. А ты спрашиваешь, зачем нужен дождь…

Вострецов поморгал на него глазами. Все-таки были вещи, к которым он никак не мог привыкнуть.

— Ты это серьезно?

— В окно посмотри, — посоветовал Становой. — Это, по-твоему, шутка?

Дмитрий Алексеевич автоматически повернул голову и посмотрел в окно. За тройным поляризованным стеклом висела серая муть, в которой почти без остатка тонули очертания дома напротив.

Становой встал и одернул китель, сидевший на нем с непринужденным изяществом. Уже дойдя до дверей, он остановился, обернулся, сделал два быстрых шага назад и сказал:

— Что-то давно наводнения не было. Тебе не кажется, что назревает нечто в этом роде? У меня предчувствие… А у тебя?

Дмитрий Алексеевич испытал острое желание трусливо закрыть глаза и для надежности еще заслонить их рукой. Вместо этого он лишь покачал головой и спросил:

— Мне готовиться?

— Не сейчас, — послышалось в ответ.

— Сейчас — вряд ли. Обстановка не та. Жарко, сухо… Откуда ему взяться, наводнению? Это, так сказать, долгосрочный прогноз. А что касается ближайшей перспективы, то, на мой взгляд, очень вероятно какое-нибудь несчастье в горах — лавина, сель, сход какого-нибудь ледника… Лично мне так кажется.

Вострецов подавил мученический стон и выдавил из себя некое подобие улыбки.

— Тебе бы аналитическим отделом заведовать, — сказал он. — Или бюро прогнозов. Цены бы тебе не было.

— Согласен, — ответил Становой. — Но ты же знаешь, я — человек действия. Не могу я штаны в кабинете просиживать.

— В кабинете — не на нарах, — не удержался Дмитрий Алексеевич.

Становой вдруг поугрюмел, как-то сгорбился, потемнел лицом и, неприятно дернув ртом, глухо произнес:

— Про нары я знаю как-нибудь побольше твоего. На этот счет ты можешь быть спокоен: я туда больше не пойду. Сам не пойду и тебя не пущу, толстяк.

Он ушел, а Дмитрий Алексеевич остался гадать, скрывалась ли в последних словах Станового холодная угроза, или ему только почудилось.


***

— Ты прямо как джинн из арабской сказки, — сказала Ирина.

Присев на изъеденный ветром и солеными брызгами обломок скалы, она вытянула уставшие ноги и запрокинула голову, подставляя лицо теплым лучам вечернего солнца — уже не обжигающим, мягким. Волосы тяжелой темной волной рассыпались по ее плечам, закатные лучи придали ее коже красивый бронзовый оттенок.

Глеб наклонился, подобрал плоский камешек и, изогнувшись, запустил его в море почти параллельно поверхности. Камешек запрыгал по воде с отчетливыми шлепками и зарылся в ленивую прозрачную волну.

— Восемь, — сказала Ирина.

— «Спартак» — чемпион! — ответил Глеб и гулко постучал себя кулаком в выпяченную грудь, другой рукой незаметно массируя бок, который напомнил о себе вспышкой не слишком острой, но очень неприятной боли. — А почему, собственно, джинн? Насколько я помню, джинны — существа не слишком симпатичные.

— Зато мастера по части исполнения желаний, — возразила Ирина. — Еще утром я дышала дымом, как какой-нибудь шаман с Чукотки, и мечтала о глотке свежего воздуха. И тут же — оп! — моя мечта сбылась. Причем как раз в присущей джиннам манере: море, пальмы, мраморные дворцы и сколько угодно этого самого воздуха.

Глеб покосился направо, где в отдалении из облака пышной субтропической зелени выступали белые корпуса одного из старейших в стране санаториев, усмехнулся и закурил. Да уж, подумал он, и впрямь «Тысяча и одна ночь».

Он осторожно пощупал бок. Рубашка была сухая, и повязка под ней, кажется, не сбилась.

— А это обязательно? — щурясь на закатное солнце, спросила Ирина.

— Что именно?

— Курить. Портить восхитительный свежий воздух. В Москве дымом не надышался?

— Это для адаптации, — сказал Глеб, втаптывая длинный окурок поглубже в песок. — Чтобы переход к свежему воздуху не был таким резким. И потом, у джиннов вечно валит дым из ноздрей.

— А вот и неправда, — заспорила Ирина. — Это не у джиннов дым из ноздрей, а у ифритов. И вообще, ты не классический джинн, а… Ну вроде старика Хоттабыча.

— В адаптированном, значит, варианте.

Легкая волна ласково шлепала в каменистый берег, качала спутанные бороды водорослей. В отдалении, держа курс на санаторский пляж, протарахтела моторка. Она тащила за собой на буксире разноцветный парашют. Кто там, под куполом, отсюда было не разглядеть, но доносившийся издалека азартный визг был женским.

— Здорово, — сказала Ирина. — Вот бы полетать!

— Прямо сейчас? — спросил Глеб.

Ему было лень вставать и тащиться на пляж. Кроме того, ему там было совершенно нечего делать. В воду нельзя — повязка размокнет, а сидеть среди голых людей в рубашке — глупо…

Ирина, как всегда, чутко уловила его настроение.

— Сейчас не желаю, — заявила она. — И вообще, я их до смерти боюсь, этих парашютов. На работе одна дама рассказывала, как ее в прошлом году приземлили не в воду, а прямо на пляж. Представляешь? Кругом лежаки, зонтики, и она с разгона прямо в самую гущу — бряк! И пляж галечный…

— Кошмар, — сказал Глеб, чувствуя, как спину пригревает тепло, исходящее от нагревшихся за день камней. Отношение к горам у него было особое. Горы были как старый враг — настолько старый, привычный и достойный, что сделался едва ли не ближе любого друга.

— Это еще что, — продолжала Ирина. — Я однажды сама видела, как одна дамочка от удара о воду потеряла… ну, в общем, деталь туалета.

— Сережку, наверное, — лениво предположил Глеб. — Или шапочку.

— Она же не головой вниз приводнялась, — резонно возразила Ирина.

— Да, действительно… Ну, тогда случай и впрямь печальный. Надо же, какая это опасная штука — парашюты!

Ирина перестала жмуриться и подозрительно посмотрела на него. Сиверов улыбался.

— Тебе все шуточки, — притворяясь, что сердится, сказала Ирина. — А это действительно опасно! Ты сам-то пробовал?

— Никогда, — спокойно солгал бывший офицер парашютно-десантных войск Глеб Сиверов. — Я высоты боюсь.

— Ты? Впервые слышу, что ты чего-то боишься.

— Ну, так ведь я еще и скромный. Не люблю, понимаешь, хвастаться.

— Это я знаю. — Ирина вздохнула. — Слушай, скромник, я есть хочу. Ты джинн или не джинн?

Пока они карабкались по камням, выбираясь с дальнего конца мыса, солнце как-то незаметно зашло, и сразу же, практически без перехода, на курортное местечко упала бархатная южная ночь. На набережной зажглись фонари, и в черной воде загорелись их подвижные, зыбкие отражения. Открытые террасы многочисленных ресторанчиков и кафе сияли в ночи, как наполненные драгоценностями хрустальные ларцы, отовсюду доносились обрывки музыки, разговоры и смех. Чуткое ухо Глеба то и дело ловило в брошенных мимоходом фразах напевный московский акцент. Что ж, в этом не было ничего удивительного: стоял самый разгар курортного сезона, и все, кто имел возможность покинуть задыхающуюся в едком торфяном дыму Москву, сделали это незамедлительно.

— Мчатся к морю электрички, просто благодать, — пробормотал Сиверов, с трудом проталкиваясь через густую толпу веселых, пестро и легкомысленно одетых людей ко входу в ближайший ресторан.

— Едут пухлые москвички в Гагры загорать, — подхватила Ирина.

Глеб грозно нахмурился.

— Это еще что такое?! — тоном рассерженного мавра спросил он. — Ты, женщина, знаешь такие песни? Позор на мои седины!

— Там лимоны, апельсины, сладкое вино, — дразнясь, пропела Ирина, — там усатые грузины ждут давным-давно!

— Да, — сказал Глеб. — В идее раздельного обучения все-таки что-то было.

— А кто виноват? — сказала Ирина. — Эмансипацию придумали мужчины. Просто взяли и от нечего делать высосали из пальца. Слушай, мне почему-то кажется, что у тебя плохое настроение.

— Не люблю толкучку, — сказал Глеб. — Человеки меня удручают, когда вокруг их слишком много.

— Мизантроп.

— Увы. Но, должен тебе заметить, у меня отличная компания. Эйнштейн, например, утверждал, что лучше всего работать смотрителем маяка.

— Эйнштейн, говоришь?

— Ага.

— Да, — подумав, с уважением сказала Ирина. — Твоя скромность действительно превыше всяческих похвал. Эйнштейн, Сиверов и… Кто там еще в вашей компании? Потапчук?

— Тс-с-с, — приложив палец к губам? прошипел Глеб. — Не поминай черта, да еще на ночь глядя.

Ирина молча кивнула: она была согласна, что поминать генерала Потапчука лишний раз не стоит. Она до сих пор не могла поверить свалившемуся на нее счастью — десять дней на побережье наедине с любимым человеком, вдали от мрачных тайн, которые составляли суть его работы, без недомолвок, неожиданных исчезновений, постоянной сосущей тревоги… Десять дней счастья, купленного ценой крови. Да, именно ценой крови. Ирина не сомневалась, что, если бы не рана в боку, у генерала Потапчука непременно нашлось бы для Глеба какое-нибудь срочное, неотложное дело.

Она печально улыбнулась собственным мыслям, вспомнив наивную попытку Глеба скрыть от нее свое очередное ранение. Она заподозрила неладное сразу же, как только увидела его на пороге, а уж когда он, невзирая на дьявольскую духоту, попытался улечься спать в пижаме, все стало ясно. Ей тогда многое захотелось сказать, но Сиверов, этот хитрец, заметив, как сузились у нее глаза, сразу пошел с козырного туза, выложив на стол два билета до Сочи. Крыть было нечем, и она промолчала, решив отложить неприятный разговор до подходящего случая. Впрочем, уже тогда она отлично понимала, что такого случая, скорее всего, просто не будет: уж Глеб позаботится о том, чтобы у нее не возникло желания испортить и без того короткий отдых глупой ссорой. Да и смысла ссориться не было никакого: Сиверова все равно не переделаешь. Слишком долго его били тяжелым молотом, бросали в огонь и снова били, выковывая из него идеальное оружие, чтобы теперь можно было уговорить его превратиться в бюргера, проводящего дни в какой-нибудь конторе, а вечера — с газетой в руках перед телевизором. Да и зависит это, в конечном итоге, совсем не от него и даже не от его приятеля-генерала. Пока существует нужда в стрелках, настоящие мужчины охотнее будут браться за оружие, чем за что-то другое…

Они поднялись на открытую террасу и уселись за освободившийся столик. Плутоватого вида официант, говоривший с утрированным грузинским акцентом, зажег на столике свечу в бокале, принял заказ, взмахнул не первой свежести салфеткой и исчез в направлении кухни. Табачный дым голубыми слоями плавал под полосатым тентом, красиво подсвеченный разноцветными фонарями. Глеб тоже закурил, наслаждаясь покоем. Наверное, это хорошая идея: бросить все и на полторы недели уехать к морю, где тебя никто не знает, никто в тебе не нуждается и, главное, не жаждет твоей крови. Несмотря на утверждения Потапчука, который уверял, что екатеринбургская история закрыта, Глеб ощущал себя не очень уютно: где-то остались люди, которые знали о его существовании и дорого бы дали за его голову…

Принесли вино. Живой оркестрик — не ансамбль, не группа и не академический струнный квартет, а именно оркестрик, прямо как в послевоенном доме отдыха, — наигрывал легкую музыку. Официант наполнил бокалы, дождался одобрительного кивка Глеба и снова исчез. К ним подошел какой-то мужчина. Глеб слегка напрягся, но тот всего лишь хотел пригласить Ирину на танец. Ирина вежливо отказалась, сославшись на то, что хотела бы сначала перекусить. Глебу немедленно вспомнился старый анекдот, описывающий весьма схожую ситуацию, и он не удержался от улыбки. Увидев смеющиеся глаза Ирины, он понял, что она думает о том же, мысленно повторяя эффектную концовку: «А ты, лахудра, молчи, когда джигиты разговаривают!» Собственно, не вспомнить этот анекдот было просто невозможно, поскольку галантный кавалер, все еще медливший уходить от их столика, разговаривал с ярко выраженным кавказским акцентом.

Этот тип все еще стоял возле стола, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Глебу это в конце концов надоело, он поднял голову и в упор посмотрел на навязчивого сына гор.

— Что-нибудь не так? — спросил Глеб, на всякий случай мысленно прикидывая, как бы половчее сбить этого джигита с ног, не вставая с места и так? чтобы, упаси бог, не потревожить свои несчастные травмированные ребра.

Очевидно, он чересчур расслабился на отдыхе и в какой-то мере утратил контроль над своим лицом, потому что джигит поспешно отступил на шаг и, прижав к сердцу густо поросшую жестким черным волосом коричневую ладонь, сказал:

— Нет, все в порядке. Извините. Наверное, я обознался. Прошу прощения.

Он ушел. Глеб проводил его взглядом и увидел, как он опустился за столик в дальнем конце террасы. Кажется, он был здесь один, без многочисленных друзей и родственников.

«Черт подери, подумал Глеб, а ведь мне и вправду необходим отдых. Не нервы, а какие-то старые, разлохмаченные бечевки. Каждый кавказец — негодяй и потенциальный террорист, и каждый незнакомец, приблизившийся на расстояние пистолетного выстрела — наемный убийца… А с другой стороны, было бы, наверное, неплохо провести месячишко на каком-нибудь заброшенном маяке, на скалистом острове, где нет ничего, кроме моря, неба, чаек и камней. Вот только Ирина там наверняка заскучала бы. Ведь это ей только кажется, что, если я неотлучно буду рядом с ней, все будет просто расчудесно. На самом-то деле я предельно скучный тип, наедине со мной, наверное, свихнуться можно от тоски…»

Он покосился через плечо на человека, послужившего причиной этих невеселых размышлений, и увидел, что тот, совершенно не таясь, смотрит в их с Ириной сторону. Тут ему вспомнились слова незнакомца, произнесенные в ответ на его раздраженный вопрос, и он насторожился: что значит «обознался»? Обознался — значит, спутал постороннего человека с кем-то хорошо знакомым. Так кого же он спутал и с кем? Ирину? Его, Глеба? Или это было сказано просто от растерянности, чтобы хоть что-нибудь сказать? Ну в таком случае хватило бы и обычного «извините».

— Смотрит, — сказала Ирина, проследив за направлением его взгляда.

— Угу, — откликнулся Глеб. — Черт, до чего неприятно! Терпеть не могу толпу. В ней обязательно отыщется кто-нибудь, считающий своим долгом испортить человеку аппетит. Ей-богу, этот сын гор переходит всякие границы. То, как он на тебя пялится, попросту неприлично.

— На меня?! — Ирина казалась искренне изумленной. — Если ты так считаешь, то ты и вправду слепой.

— Ну не на меня же, — сказал Глеб.

— Именно на тебя, — уверенно возразила Ирина. — И не спорь, пожалуйста. Женщина всегда в состоянии понять, смотрит мужчина на нее или мимо.

— М-да? — с кислым видом сказал Глеб. Причин не доверять женскому чутью Ирины у него не было, но повышенное внимание, проявляемое горцем к его персоне, выглядело более подозрительным, чем нормальный, вполне объяснимый интерес горячего кавказца к красивой женщине. Впрочем, джигит попросту мог усмотреть в отказе Ирины и не слишком приветливом тоне ее спутника оскорбление своего достоинства и теперь, возможно, прикидывал, как ему расквитаться с обидчиком. У Глеба сразу же заныл раненый бок, явно не желавший, чтобы его хозяин ввязывался в потасовку.

Минут пять Глеб делал вид, что не замечает пристального внимания со стороны кавказца, целиком сосредоточившись на Ирине, а потом все-таки не утерпел и резко обернулся. Кавказец сидел к нему вполоборота, не спуская с Глеба своих черных, занавешенных густыми кустистыми бровями глаз. Сиверов думал, что, застав наблюдателя врасплох, вынудит его отвернуться, но не тут-то было.

Нерешительно крутанув ус, незнакомец вдруг встал и, непринужденно лавируя между столиками, направился прямо к Глебу, уже издалека смущенно улыбаясь и опять прижимая к сердцу ладонь.

— Если он опять насчет танцев, — сказал Глеб Ирине, — я ему ноги переломаю. Поглядим, как он спляшет лезгинку на руках.

— Вряд ли, — отозвалась Ирина. — Он на меня даже не смотрит.

Голос у нее был напряженный, и это очень огорчило Глеба. Называется, отдохнули… И, главное, в первый же вечер!

Глеб напряженно вглядывался в лицо приближавшегося кавказца, пытаясь понять, что это за человек и что ему надо. Кавказец был как кавказец — высокий и стройный, одет без претензий и, пожалуй, лет на пять, а то и на все семь моложе Глеба. Знаменитой, вошедшей во множество анекдотов кепки на нем, конечно, не было, но Глеб и без кепки видел, что перед ним, скорее всего, грузин. Да и акцент у него был скорее грузинский, чем какой-то еще — чеченский, к примеру…

Кавказец остановился у их столика, продолжая прижимать ладонь к левой стороне груди и смущенно улыбаться. Все-таки грузин, окончательно решил Глеб и тоже шевельнул губами, обозначив улыбку — вежливую, но холодную. В глазах незнакомца в этот момент что-то мигнуло, как будто улыбка Глеба произвела на него неожиданно сильное впечатление.

— Простите еще раз, — сказал грузин, — не хочу вам мешать. Один вопрос можно? Скажите, уважаемый, мы с вами нигде не встречались?

— Вряд ли, — сказал Глеб. — А что, я вам кого-то напоминаю?

Грузин развел руками. Он либо очень умело притворялся, либо и впрямь был чертовски обескуражен.

— Ничего не понимаю! — с кавказской горячностью воскликнул он. — Не понимаю, нет! Лицо совсем чужое, никогда не видел, а глаза… улыбка… голос… Не понимаю!

— Бывает, — вежливо и равнодушно сказал Глеб.

Это было совсем короткое слово, но, еще не успев выговорить его до конца, Сиверов вдруг понял, что этот человек тоже ему знаком. Впрочем, «знаком» — это было не совсем то слово. Знакомство их было такого рода, что соединяет людей крепче родственных уз, и теперь Глебу Сиверову предстояло сию же минуту, не сходя с места и не тратя времени на раздумья, решить, как ему с этим знакомством поступить. Долг — вернее, то, что агент по кличке Слепой уже много лет подразумевал под этим словом, — повелевал ему решительно откреститься от собственной памяти. Время меняет людей, и воспоминания почти двадцатилетней давности редко соответствуют действительному положению вещей. Человек, растерянно улыбавшийся Слепому с высоты своего немалого роста, помнил совсем другого Глеба Сиверова — того, который давно умер и был похоронен в пыльных чужих горах. Да и в нем самом наверняка осталось очень мало от того зеленого пацана, который готов был пойти под трибунал, но не сбрить свои жиденькие черные усики, как того требовал старшина роты. И не сбрил, между прочим. Вон, какие из них усищи получились! Да? ничего не скажешь, настоящий джигит вырос. А ведь мог бы и не вырасти. Мог бы так и остаться там вместе с лейтенантом Сиверовым…

Какого черта, подумал Глеб. Какого черта?! Те, кто превратил меня в зомби, в ожившего мертвеца с приросшим к руке пистолетом, сами давно мертвы. Их планы, их цели и замыслы умерли вместе с ними и погребены под обломками рухнувшей империи. Так какого дьявола я должен во всем следовать программе, которую они в меня когда-то заложили? Даже в такой мелочи… А мелочь ли это? Ведь это одна из тех мелочей, по которым судят о человеке: вот этот — настоящий, а тот — дерьмо собачье. Ну да, конечно, быть дерьмом при моей профессии как-то безопаснее, да только… А, к черту!

— Бывает, — медленно повторил он и характерным жестом сунул в зубы сигарету. Глаза у грузина сделались совсем круглые — очевидно, этот жест тоже показался ему мучительно знакомым. — Всякое бывает, генацвале. Бывает, похоронишь человека, а лет этак через пятнадцать-двадцать сталкиваешься с ним в каком-нибудь шалмане и ну голову ломать: он или не он? Так-то, Арчил Вахтангович. Так-то, кацо.

Он щелкнул зажигалкой и погрузил кончик сигареты в ровный голубоватый огонек, краем глаза заметив удивленный, и слегка встревоженный взгляд Ирины. Ему вдруг стало легко, тепло и немного грустно. Он знал, что принял верное решение, и грустил оттого, что не испытывает по этому поводу той радости, какую, по идее, должен был испытывать.

— Вай, — тихонько проговорил, почти пропел грузин. — Вай! Командир, дорогой, это правда ты?

Последний вопрос прозвучал уже как вопль. На них начали оглядываться, и Глеб поспешно дернул Арчила Вахтанговича за штанину, силой усадив его на свободный, стул.

— Тише ты, джигит, — сказал он. — Чего орешь-то?

— Вай, узнаю! — немного тише, но все еще гораздо громче, чем нужно, запел грузин, — Узнаю командира! Такой вежливый, такой ласковый, клянусь! Слушай, я сплю, нет? Как такое может быть, э? Глазам не верю! Ущипни, меня, генацвале, клянусь!

Глеб с удовольствием выполнил его просьбу. Грузин подскочил и затих, потирая предплечье.

— …а, — сказал он, — теперь вижу, что живой. Поверить трудно, но… Нам сказали, ты погиб. Теперь своими глазами вижу: нет, не погиб, живой. Кому верить — тому, кто сказал, что ты мертвый, или собственным глазам? Слушай, так можно с ума сойти! Где другое лицо взял, слушай? Я Москву посмотреть хотел, но у меня лицо не той национальности, понимаешь? Куплю себе другое, буду ходить, все мне будут улыбаться, милиция честь отдавать станет. Скажи, где брал, сколько платил?

— Где брал, там больше нет, — сказал Глеб, — А сколько платил… Другое лицо — другая жизнь, Арчил. Прежней жизнью я и расплатился. Так что мой тебе совет, живи с тем лицом, которое папа с мамой подарили. Тем более что оно тебе очень идет. И, умоляю, перестань орать. Люди же кругом! Не заставляй меня жалеть о нашей встрече.

Грузин на мгновение погрустнел, крякнул, — крутанул ус. — Понимаю, дорогой, — сказал он. — Прости…

— Ни черта ты не понимаешь, — перебил его Глеб. — И не надо. Я очень рад тебя видеть. Познакомься, это Ирина. Ирина, это Арчил.

Грузин опять вскочил, галантно склонился над протянутой Ириной рукой и темпераментно приложился к ней губами, после чего немедленно затянул горячий и продолжительный монолог, сплошь состоявший из цветистых комплиментов и выражений преданности и восхищения. Монолог сей вполне органично перешел в тост и, только произнеся его до конца, Арчил Вахтангович обнаружил, что в руке у него нет стакана с вином. Он пошарил глазами по столу, не нашел третьего бокала и принялся гортанно вопить, призывая официанта.

Жуликоватая личность с грязной салфеткой немедленно материализовалась рядом с ним из табачного дыма, и между двумя сыновьями одной нации произошел короткий, непонятный окружающим, очень эмоциональный разговор. Не прошло и трех минут, как стол перед Ириной и Глебом волшебным образом преобразился. Теперь он напоминал скатерть-самобранку — в представлении кавказца, разумеется.

После третьего стакана вина возникшая было неловкость бесследно улетучилась, чему немало способствовала горячая и дружелюбная болтовня грузина, не касавшаяся личных обстоятельств и странно изменившейся внешности Глеба. Слушая своего бывшего взводного сержанта, смеясь его шуткам и отвечая на ничего не значащие вопросы, Сиверов думал о том, что парень по-настоящему умен и чертовски проницателен, раз сумел сразу же подавить любопытство. Впрочем, события двух последних десятилетий кого угодно могли научить не задавать лишних вопросов. На фоне миллионов исковерканных судеб, множества смертей и границ, которые пролегли через дружбы и семьи, чье-то изменившееся лицо было не такой уж важной деталью, чтобы обращать на нее особое внимание.

— Сам-то как, кацо? — спросил Глеб, вклинившись в паузу между двумя тостами. — Чем занимаешься? Бизнес?

Арчил махнул рукой и заметно помрачнел.

— Какой бизнес, командир? О чем говоришь? Тут, недалеко, в горах турбаза. Инструктор, проводник… Туристов на лошадях катаю, понимаешь? Был бизнес, теперь весь вышел. Какой может быть бизнес в наше время? Арчил, дорогой, возьми автомат, стреляй абхазов, жди, когда надо будет русских стрелять… Почему не хочешь, генацвале? Ты что, не грузин? Ты не кавказец, да? Сам ты не кавказец, обезьяна, сын осла! Кавказец в брата стрелять не станет! Кто будет в русских стрелять — Арчил Гургенидзе? Сейчас, дорогой, бегу! Только галоши надену, клянусь! Если бы не один русский, где бы сейчас Арчил Гургенидзе был, кому бы ты свой автомат в руки давал?

— Ну-ну, — сказал Глеб. — Не горячись, Арчил.

— Почему же? — вмешалась Ирина. — По-моему, все правильно. И где был бы Арчил Гургенидзе, если бы не один русский?

— Вай, не спрашивай! Как подумаю, где бы я был, плакать хочу, клянусь! Этот человек меня с того света на руках вынес.

— Арчил, — с нажимом повторил Глеб.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20