Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История России в мелкий горошек

ModernLib.Net / История / Олейников Дмитрий / История России в мелкий горошек - Чтение (стр. 7)
Автор: Олейников Дмитрий
Жанр: История

 

 


НАРОДНАЯ ЭТИМОЛОГИЯ

Есть одно «золотое правило» домотканых лингвистов, пришедшее в их научные, с позволения сказать, разыскания из детско-юношеского увлечения шарадами и каламбурами. Правило таково: «сходно звучит – сходно по смыслу». Это заблуждение настолько укоренено и так широко встречается, что уже получило определенное название: «народная этимология». Помните, про Наполеона у русских крестьян: «Это он в Москву вошел Неопален. А уж из Москвы вышел опален!». Но одно дело – каламбур, и совсем другое – основа для самых широких выводов, претендующих на научность.

Первым от нашего каламбуриста достается, конечно, славянам. Эти «несчастные» получают у него самоназвание от самоуничижительного прозвища «мы словлены» (с. 51), а их ловцы – конечно, «половцы», «народ-ловец» (с. 52). Может, поиграть в шарады «по-Аджи»: вот, мол, говорят, «труслив, как овца». А если еще трусливее – как пол-овцы? Назание получается на 100 % точное! Или, может, это «ловцы рыбы с реки По»? Но все еще проще – любые домыслы ломает уже знакомая нестыковка эпох. Нигде, никто и никогда не находил этноним «половцы» раньше XI века нашей эры. А вот «славяне» известны в письменных источниках с VI века.[5] Славянское (!) слово «половцы» происходит от «половые», то есть с волосами цвета соломы, «желтоволосые», и вполне соотносится с известиями придворного врача сельджукских ханов Ал-Марвази о племени «шары» («желтых») и армянского историка Матвея Эдесского, говорившего о «рыжеволосых».[6]

Радости по поводу бурного воображения Мурада Аджи сменяются огорчениями. Вот он пишет (с. 84): «Страна их назвалсь «Дешт-и-кипчак»– «степь кипчаков». Затем поясняет: «Кипчак» значило «степняк». И даже не задумывается, действительно ли так естественно звучит на привольном языке: «степь степняков»! Ведь не «Америка для американцев!» Закавыка в этом одна – «дешт» действительно «степь» или «поле», но не в тюркском, а в иранском языке. До сих пор именно в Иране существуют географические названия, включающие в себя это «дешт». Когда к XI веку половцы подошли к границам персидского мира, их владения и стали называть «степь кипчаков». Кстати, почему кипчак = степняк, Мурад Аджи не разъяснил. А начал бы разъяснять – сам бы запутался.

При этом даже игра в этимологию не затевается в нужных местах, например при изображении негодования по поводу употребления оскорбительно звучащего на современном русском языке сочетания «поганые татары» (с. 303). Воистину, человек, знающий только один язык, не знает ни одного. Иначе пришлось бы призадуматься: а почему, скажем, в английском языке «pagan» означает всего-навсего «язычник», или «не исповедующий одну из мировых религий»?[7] Можно копнуть дальше и отправиться за историей слова в знаменитый 20-томный «Оксфордский словарь английского языка». Там написано, что у древних римлян «паганус» означало «сельский житель», «обыватель», «невоенный человек»; что в связи с этим у ранних христиан, называвших себя «христовым воинством», ко всем, не входящим в «воинство», стали относить слово «паганус» и что об этом писал хотя бы Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (рубеж II–III веков н. э.), оставшийся в интеллектуальной истории фразой «верю, потому что абсурдно».[8] После такого экскурса не покажется «абсурдным» и место в «Повести временных лет», где славян, бывших соседями полян (то есть кривичей и прочих), называют «погаными, не ведающими закона Божьего, но творящими сами себе закон».[9]

А у Мурада Аджи изобретения продолжаются. Вот его версия слова «варвар»: «За эту новую, незнакомую европейцам тактику, их и прозвали «варварами»… Варвар скорее означает «делающий что-либо не по правилам» (с. 97). Увы, и тут даже извиняющее «скорее» не прикрывает безапелляционного и неправильного суждения. Споры лингвистов идут о происхождения слова: было оно изначально в арабском или в греческом языке. В любом случае его первоначальное значение – «говорить шумно и нечленораздельно». Отсюда и африканские берберы, и вообще «варвар» – человек, говорящий на непонятном языке, чужестранец. В этом месте отметим, что при некоторых разъяснениях приходится испытывать неловкость от повторения материала, входящего в школьный курс истории. Но, увы, чем образованнее мнит себя сочинитель, тем реже он заглядывает в школьные учебники.[10]

Но ладно школьные учебники, их легче всего объявить «прибежищем штампов и стереотипов». Иногда же надо проверять себя и по солидным справочникам и словарям. Вот, например, устраивает Аджи шараду из фразы разинских времен «сарынь на кичку!» (с. 107, примеч.) и с большим трудом прилаживает к ней «сарын къоччак», что на аджиевском языке означает «слава храбрецам». Странный клич в устах волжских разбойников, грабящих мирное торговое судно. На помощь приходит дедушка Даль, объясняющий в своем выстраданном словаре: «сарынь» это толпа черного люда, «мелкота»; «кичка» – нос судна. Отсюда «сарынь на кичку!» – не слишком изысканное предложение всей «шантрапе», «сволочи» (по Далю!), находящейся на судне, собраться на носу судна, дабы не мешать делу очищения корабля от товаров и ценностей.

Но Мурад Аджи не видит промашки. Он только входит во вкус и выстреливает в пространство все новые и новые «переводы с кипчакского языка». Иногда, действительно в его «лингвистических откровениях» встречаются исконные тюркизмы, что как бы скрепляет истинность всего остального. Но уж это все остальное! Некуклюжесть мурадоаджиевских объяснений «кипчакских» корней слов «избушка», «самовар» (с. 113), терек – терем – дерево (с. 114), опять «исб» (от «исси бина» – теплое место») (с. 115), «курень» (шести/восьмиугольная постройка), «печ» (очаг для куреня); (с. 169), «бог» и «икона» (с. 218), «клир», «клирос», «потир», «колокол», «храм», «псалтырь», «алтарь», «аминь», (с. 219–221), «монастырь» (с. 227) заставляют смеяться и тыкать пальцами в страницы. Эти объяснения веселят, словно клоуны на манеже, копирующие акробатов, силачей, укротителей… Плохо только, если такие клоуны в программе доминируют. Рассмотрим только, насколько проще и понятнее истинные смыслы некоторых слов. «Икона» у Аджи – «говори истинно», а на древнегреческом – «портрет, образ, похожее изображение». «Монастырь» у Аджи – «собираться около священного озера Манас на молитву». У греков же – место для «уединившихся» («монахов»); это родство откликается в распространенном слове «моно» (не «стерео»). И «Псалтырь» – греческий перевод с еврейского «техеллим» и означает «книга песен». То, что в Паслтыри именно песни, по крайней мере поэтические тексты, легко убедиться, взяв в руки Библию. И нелепым выглядит «буддийско-тюркский» гибрид Мурада Аджи «корона алтаря», «венец алтаря», тем более что и «алтарь» слово латинское, означающее «высокое место» и со времен язычества относящееся к особому природному или искусственно сделанному месту для жертвоприношений (у греков – «бомос»). Наконец, «бог», общеславянское слово, идет прямо от общего индоевропейского корня, от древнеиндийского bhagan («господин», «владыка»), через авестийское и древнеперсидское baga («господь», «бог») и отражается в обращении «господи, Боже мой».[11] У Аджи «по-тюркски» приводятся варианты перевода «вечность», «вселенная», «мир», «покой»…

А вот вам тюркский пример: Аджи выводит «кирпич» от «кир»+«печ» «глина из печи». Но почему не от «кирпи» – по тюркски «еж»? Порядок допуска, предлагаемый нашим чудо-лингвистом позволяет обяснить, что первые дома складывались из сушеных ежей – много их водилось в те незапамятные времена в бескрайних степях. Когда ежи стали кончаться, их подобия начали лепить из глины. Постепенно фигура ежа упростилась до куба. Ну и так далее…

Похожим способом громоздятся в книге лингвогеографические глыбищи. Москва, естественно, объявляется «кипчакским» словом (с. 304–305). Это «моско» – искаженное и обозначающее «беременная медведица». Убедительно необыкновенно. Особенно с довеском «су» («вода» по-тюркски). Дальше Мурад Аджи начинает извиваться весьма гибко. Сначала объявляет, что славянской версии имени столицы России нет (и, конечно, врет: известнейший москвовед И.Е. Забелин, например, был сторонником выведения имени Москва-Москов-Мостков от слова «мостки».[12]), затем, что «ни одна славянская река не имеет в имени слова „река“ (и тут врет: так и говорят до сих пор – Москва-река, в том числе сам Аджи на с. 47, Урал-река, „плыла, качалась лодочка по Яузе-реке“ и т. д.)… Но все равно его вариант „моско-су“ („вода беременной медведицы“) звучит почти похабно. Также неубедителен вариант названия Яуза – „площадка“, „ровное место“ (с. 306). Снова есть и русский вариант (другое дело, насколько он верен). Этот вариант стал даже загадкой: „Какая река сама говорит о своей ширине?“ (Я – узкая). Тем более странно название „площадка“ звучит применительно к другим Яузам, а реки с такими названиями текут по дремучим лесам к северо-западу от Москвы[13] Еще один бестолковый перевод – имя реки Оки. Это у Аджи – «река с течением»! Как будто бывают реки без течения. Умри, Денис, лучше не напишешь! Сколько же гадостей делает горе-защитник реально существовавшим половцам, выставляя их язык в таком свете. Ведь достаточно вспомнить «степь степняков» и начинаешь понимать, почему выпускают серию книг под названием: «Книги для тугодумов. Для тугодумов». А тут еще приходит скопом: «Взгляните на географическую карту, едва ли не все названия Черноземной России тюркского корня» (с. 343). Значит, и Воронеж, и Белгород, и какие-нибудь Прохоровка, Колодезь, Телячье, Царев Борисов… Вот заигрался!

А каково читать моим коллегам из Казани «эта унизительная кличка «татары» (с. 316)? И об этом пишет человек, заявляющий, что он знаком с тюркскими руническими надписями, с китайскими описаниями соседних племен! Да ведь оттуда, от китайцев, из восьмого века, идет название «татары»,[14] и не «кличка» это, а название сложившегося народа.

Саксонцы и баварцы, оказывается, «в XVI веке еще говорили на тюркском языке, потому что это их родной язык», унаследованный от саксинов и аваров (с. 345). А на самом деле баварцы – от германского племени баваров, саксонцы – от германских племен саксов, от которых осталось «англо-саксы». Другое дело, например, что столица этой самой Саксонии Дрезден, возможно, носит славянское имя – от жившего здесь племени дреджан.[15] Но такого Аджи предпочитает не знать.

И почти в самом финале звучит: «Тюркские названия, как правило, развернутые и очень точные – «Ясная Поляна», «Бежин луг» (с. 344). Конечно, никаких объяснений при этом не дается, ибо через три с лишним сотни страниц промывания читательских мозгов любой и сам себе объяснит; «ясная» – от «яса», то есть «закон, постановление»; «поляна» – понятное дело, полслова от «половцев», дальше кипчакское местоимение «я» и кипчакский предлог «на». То есть «место, на которое должен был приходить каждый половец для принятия важнейших законоположений». Но и тут давайте уж доиграем до конца. Раз метод Мурада Аджи так прост, не объявить ли нам его имя-фамилию исконно русскими? Смотрите, как все просто: Мурад = Мура+Ад. Аджи = Ад+Жив. Стало быть, уже в имени автора заложено послание предков к читателю разбираемой книги: МУРА АДСКАЯ, АД ЖИВ! И да простят меня знакомые и незнакомые носители имени Мурад и фамилии Аджи – такая расшифровка обретает смысл, если имеют хоть какой смысл «полынные» трактовки десятков беззащитных слов и топонимов современного русского языка.

КРЕСТНЫЕ МУКИ И СТРАСТИ

И вот потянуло запахом серы… Это наш дорогой кандидат экономических наук, знаток промышленных комплексов БАМа и Сибири вступает в область религиоведения. В руках его – крестик, который, как он свято божился на страницах газет, европейцам «принес Атилла». Крестик такой маленький, что на ладошке ему не тесно.

– Что это у вас в руках, дорогой Мурад?

Ответ потрясает:

– Это Георгиевский крест, один из кипчакских орденов, известных еще с алтайских времен – их находили в курганах… (с. 184–185, 216).

Ну-ка, посмотрим поближе… Голубчик, да ведь железяка, похожая на крест, – это всего-навсего деталь конской узды! Такие действительно находят в тех курганах кочевников, где коня в упряжи хоронили рядом с хозяином. Такие встречаются и в позднеримских древностях. «Георгиевский крест», оказывается, украшал и фиксировал перекрестие ремешков конской узды – это хорошо заметно и на римских конных статуях. Поэтому и находят «крестики» у конского черепа. Все это не представляет никакой тайны и давно обобщено и описано археологами.[16] А наш Мурад Аджи обожествляет и даже выносит на обложку именно такого рода крестик (VI века от Рождества Христова!) да еще подписывает «рунами»: Тенгри. Очень образная иллюстрация: бляшка от узды из могильника, руны с камня из другой эпохи, а вместе – «смешение стилей XX века», попытка одурачить читателя уже на обложке.

Вот также и со всеми построениями в области религии: Мурад божится, что «крестик», «святыня», ан смотришь – опять: то ли от упряжи кусочек, то ли от конского хвоста, то ли вообще такая ерундовина, что и назвать стыдно.

Вообще, привести в порядок и хоть как-то прокомментировать построения Аджи по поводу истории христианства очень трудно ввиду полной неосведомленности в этой области автора «книги-полыни». Он путает век вторжения Атиллы (400-е годы, то есть V) с IV веком, когда христианство стало официальной религией Римской империи, и утверждает, что до вторжения Атиллы настоящего христианства и даже настоящего креста в Европе не было. Крест был (на чем Христа-то распяли?), а по поводу его формы действительно споров много, однако все аджиевские построения перевешивают маленькие римские монетки IV века, времен императора Валентиниана – на них как раз и изображен крест. Это уж не говоря о том, что четырехконечный крест вообще называется «греческим», еще в античные времена он встречался в орнаментах, а на надгробиях в Аркадии он был символом смерти. Но утверждение Аджи, что до V века в Римской империи «отсутствовал не только символ религии, но и канон» (с. 199), просто заставляет заподозрить, что в арсенале этого смелого ниспровергателя истин нет ничего, кроме пары советских атеистических брошюр «для села». Ведь черным по белому сказано о деяниях Никейского (Первого Вселенского) собора 325 года: «Несомненными плодами деятельности этого собора следует считать символ веры, 20 канонов и соборное постановление».[17] И ведь Мурад Аджи где-то что-то слышыл об этом соборе! Только он почему-то дважды относит его к 381 году (с. 203 и 213) (но мы уже видели, что он не по годам – по векам прыгает, как по лужам).

Есть и конкретные рукописи, отражающие распространение христианства в «догуннской» Римской империи. Среди наиболее известных – Хронограф 354 года, считающийся иллюстрированным справочником для высших имперских чиновников. Среди массы полезной справочной информации – список пасхальных дней, список римских епископов и христианских праздников… Кроме того, приводится список римских пап с указанием дня смерти[18] – в то время как Мурад Аджи весьма безапелляционно заявляет: «Становится понятным, почему именно до IV века в Римской империи вообще отсутствовал институт папства» (с. 204).

Еще один фокус Аджи – поменять местами таблички «вход» и «выход». Известно, что христианство начало распространяться среди крымских готов после 258 года, что воспитанный в Риме епископ Вульфила (Ульфила), сторонник арианства, перевел в середине IV века Библию на готский язык, что на Никейском соборе присутствовал готский епископ Феофил и что Отец церкви Иоанн Златоуст на рубеже IV–V веков посвятил в епископы готов некоего Унилу. Все это вполне создает картину влияния римского христианства на северо-восточных соседей (к кипчакам не имеющим отношения). У Мурада Аджи происходит такой поворот мышления: остготов он объявляет кипчаками, тюрками и кочевниками, хотя они относились к германским племенам и жили только в Европе. Затем он объявляет, что «кипчакский» представитель присутствовал на Первом вселенском соборе (почему-то 381 года), чем ознаменовал поддержку «кипчакским духовенством» арианства. После этого Библия на кипчакском языке (как раз перевод Ульфилы) объявляется древнейшим памятником христианской письменности и чуть ли не источником для всего остального. И вывод: конечно, все это от кипчаков. Вот только, Мурад, голубчик, готы, они, того, э-э, не кипчаки, и не тюрки вообще… И к Тенгри никакого отношения не имеют.

Мудрствования по изобретению религии «тенгрианства» и перевода ее в другое изобретение – «древлеправославие» настолько полны противоречий, что сами себя опровергают. Аджи хочет представить нам «монотеизм» кипчаков, причем, конечно, «один из самых первых, если не первый» (с. 211). А получается сбивчивый рассказ (по мотивам статей «Мифологического словаря») об одном из языческих культов «человека-неба» и «человека-солнца», помимо которого (вот тебе и монотеизм) была еще богиня Умай (с. 217), с которой европейцы якобы «срисовали» образ Богоматери; старец Ульгень (перво-Дед Мороз) и «более древний» бог Йер-су (с. 237 и 249). Одного этого достаточно, чтобы даже не брать в руки «Мифологический словарь» – главный источник Аджи по тенгрианству – и уже не верить всем творческим потугам главы о «монотеистической» религии. А уж если взять в руки «Мифологический словарь»… Ульгень окажется немыслим без Эрлика (Эрлик-хана), сына Гужин-тенгри и Эхе-нур-хатун, сам Тенгри происходит от матери Этуген, а еще есть верховный бог Хормуста, который борется с Ата-Улан-тенгри, главой злых восточных тенгри, из-за обладания Себдеком, нейтральным божеством… Да еще выяснится, что персонифицированный бог Тенгри появился не раньше VII века… В общем, «древнейшая монотеистическая религия» не получается никак.

После этого коренная глава книги Мурада Аджи теряет последние чары и остается только продемонстрировать, что историко-религиозные познания чудо-автора дают течь в самых разных местах.

Например, Мурад Аджи всерьез и неоднократно утверждает, что «символ веры» – это крест (с. 184), а не входящий в любой молитвослов текст «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…». Он не подозревает, что место захоронения армянского Григориса Просветителя хорошо известно, и что это не Дербент: прах Григориса в VI веке перевезен из Западной Армении в Эчмиадзин. Аджи с ошибками цитирует Священное писание, чтобы доказать, что обрезание было «обязательно для христиан» и представляло «священный для первых христиан обряд» (с. 200). Но он еще и берет смелость толковать слова апостола Павла, относящиеся к Аврааму и имеющие прямо противоположный «аджиевскому» смысл: Аврааму вера вменилась в праведность «не по обрезании, а до обрезания» (Рим. 4, 9-10), так что «один Бог, который оправдает обрезанных по вере и необрезанных чрез веру» (Рим. 3, 30). И прямо говорит Павел в послании к Колоссянам: «нет ни Еллиния, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, царя, свободного, но все и во всем Христос» (Колос. 3, 11); и в послании к Галатам: «если вы обрезываетесь, не будет вам никакой пользы от Христа» (Гал. 5, 2) и «во Христе ничего не значат ни обрезание, ни необрезание» (Гал. 6, 15). Аджи кажется, будто «апостольские традиции» не имели к канону никакого отношения (с. 217), а на самом деле канон и означает «следование апостольским традициям». Кроме того, Аджи, говорящему о многовековом каноне «тенгриан», даже и невдомек, что «канон» слово греческое и означает «правило». Такая вот «мутная чаша незнания».

Я НЕ ЗНАЮ – НИКТО НЕ ЗНАЕТ!

(«ТАЙНЫ ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ»)

Подавляющее большинство дилетантских открытий – открытия чисто личного значения, то есть являющиеся открытиями для себя самого, жены и домашних, максимум – для друзей или коллег. Историк тоже дилетант, скажем, в садоводстве. Его открытия в области выращивания яблок или слив – азбука профессионального садовода. Но дилетант тем отличается от пижона, что он не побежит по улице с криками: «Весь ученый мир до сих пор не знал того, что я сделал на своем дачном участке!», «Позор Мичурину!» и так далее… Не побежит потому, что «весь ученый мир» в данном случае – эквивалент содержания отдельно взятой дилетантской головы, в лучшем случае – двух-трех популярных книг из домашней библиотеки. Увы, пижонов во всех областях знания неимоверное количество. Если стон, стоящий в редакциях местной и центральной прессы, послушать разом, покажется, что трубят трубы Апокалипсиса. Ибо нет сил отвечать день за днем: «Дорогой читатель! Открытый Вами в прошлом году способ, скажем, околачивания груш неоднократно описан в научной литературе, например в учебнике таком-то…».

Но тут вам не редакция областной газеты! Здесь – простор книги, на которую спонсор дал денег и в которой можно все! В том числе можно и проявить истинную широту своего кругозора. Широта, правда, невелика.

Вот Мурад Аджи убивается: «А что было на территории нынешней России в то время – до Киевской Руси? Действительно, не пустыня ведь?» – и тут же переходит на суровый тон: «К сожалению, эти вопросы принято на Руси обходить молчанием» (с. 21–22). Любой археолог поперхнется от этой фразы. Когда же оторопь пройдет, будет выдан диагноз: «Круг знаний этого человека, пишущего, кстати, «историческую» книгу, не выходит за рамки школьного учебника. Только там история Руси начинается с Нестора и летописных преданий». А то, что об истории человека «до Киевской Руси» не сообщают каждый вечер в программе «Итоги» и каждое утро в газете «Московский комсомолец», вовсе не означает, что на Руси ее обходят молчанием. Не грех бы полистать хотя бы вузовский учебник «Археология». Еще лучше не полениться посмотреть каталоги в крупной библиотеке (Такие есть, Мурад Эскендерович! Например, Российская Государственная Библиотека или Государственная Публичная Историческая библиотека – зайдите как-нибудь.) В этих каталогах будет столько всего… Ну хотя бы 20-томный обобщающий труд «Археология СССР», где будут среди прочих тома «Палеолит на территории СССР» (1984 г.), «Эпоха бронзы лесной полосы СССР» (1987 г.), «Финно-угры и балты в эпоху средневековья» (1987 г.), «Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время» (1989 г.), «Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине I тысячелетия н. э.» (1993 г.) и т. д. Каждый том – большого формата, не в одну сотню страниц, с библиографией, составляющей не одну сотню наименований. Коль уж особенно любит Мурад Аджи город Киев – вот ему книга В.В. Хвойки «Древние обитатели Среднего Поднепровья и их культура в доисторические времена» аж 1913 года. А за ней пойдут более современные работы Ю.В. Кухаренко «Зарубинецкая культура» (Свод Археологических исследований. 1956 г.) и Е.В. Максимова «Зарубинецкая культура на территории УССР» (Киев, 1982 г.). И это только по одной теме, а вопрос «что было на территории России до Киевской Руси» состоит из сотен таких. Но если Мурад Аджи этого не знает – это, по его мнению, не знает и «обходит молчанием» весь ученый мир. И тогда наступает время бежать по улице и кричать: «Кто были они, эти люди на берегу Днепра? Откуда? Почему именно в IX веке они появились там?» (с. 21). Таков закон не только аджиевских сочинений: «Не знаю я – не знает никто!».

Крупнейшим открытием Мурада Аджи является «закрытие» железного века европейской истории. «Это мы, – кричит он на всю с. 14, – мы научили Европу плавить железо и мастерить изделия из него, до нашего прихода там был бронзовый век». (Мы – это китоврасы, по Аджи кипчаки.) Откуда автор это взял – не знает никто. Никаких опровержений истории открытия и освоения человеком железа в книге не приведено, да их вроде и нет. А ведь, казалось бы, не тяжело, хотя и требует времени, взять да полистать литературу по этой теме – хотя бы популярную: скажем, по-немецки обстоятельную работу М. Беккерта «Железо. Факты и легенды». (М., 1988). Да, действительно, первое железо люди добывали, разламывая меториты – так даже в XIX веке поступали эскимосы Гренландии (один из их метеоритов-источников теперь в национальном музее в Нью-Йорке). Да, действительно, бывали в совсем дремучей древности железные скипетр и корона. Но уже в письме хеттского монарха Хаттусили III к египетскому Рамзесу II – а это XIII век до нашей эры – речь идет о «получении» железа. К XI, самое раннее – IX веку до н. э. археологи относят культуру «Вилланова» в Северной Италии, где еще до этрусков вырабатывали железо.[19] Затем – находки Виктора Пласа в Хорсабаде – заброшенном ассирийском городе, возникшем в VIII веке до нашей эры. Там во дворце археологи откопали железохранилище со специально отлитыми формами (эти невзрачные железяки теперь экспонируются в Лувре). Все это имеет определенную взаимосвязь, ибо применительно к древнему миру справедливее говорить не о «Европе», а о мире Средиземноморья. Как не вспомнить легендарный поход «десяти тысяч» по Малой Азии в 401 году до н. э. Отряд греков, оказавшийся в трех месяцах пути от родины и от моря, совершил переход к Вавилону, а от него вверх по Тигру к Черному морю. По дороге им пришлось пробиваться через горную страну халибов – «кователей железа».[20] От халибов и греческое «халипс» – «сталь». Еще раньше греки плавали покорять Трою (напомним, тоже в Азию). И именно у воспевшего троянскую войну Гомера, в 27 000 стихов «Илиады» и «Одиссеи» железо упоминается 48 раз! И это уже тогда не драгоценности, а самые обыкновенные мотыги, кирки, ножи, серпы, топоры… А в V веке до н. э. добавляются и литературные свидетельства знаменитого комедиографа Аристофана. В комедии «Мир» (421 г. до н. э.) он подробно описывает большую железную кузницу. К этому времени начинает свидетельствовать и нумизматика: чего стоят одни только железные «монеты» Древней Спарты, которые весили 625.[21] Но и Европа вне Средиземноморья, к северу от Альп, знала железо по меньшей мере в VII веке до н. э. На территории нынешней Австрии, недалеко от родины Моцарта г. Зальцбурга, в соляных шахтах местности Гальштат прекрасно сохранились одежда, инструменты и даже тела древних европейцев. Там найдены особые железные мечи с характерными крыловидными наконечниками ножен. Такие мечи археологи находят на территории Европы вплоть до юго-восточной Англии. Именно со времен гальштатской и сменившей ее «латенской» культуры археология Европы переходит в ее историю. Благодаря «отцу истории» Геродоту и его предшественнику Гекатею мы знаем, что эти материальные памятники нам оставили кельты, или галлы. В легендарной истории (когда «гуси Рим спасли») кельтский вождь, получавший от римлян выкуп, с возгласом «Горе побежденным!» бросил на чашу весов с гирями свой железный меч. Было это в самом начале IV века до н. э., почти за век до возникновения на границе с Китаем первого государства у гуннов – древнейшей струи, влитой Мурадом Аджи в народ «кипчаки». Кстати, меч знаменитого Атиллы, по всей вероятности, не представлял собой продукт гуннских металлургов, а был из метеоритного железа. Кельты меж тем научились получать уже не железо, а сталь. Диодор Сицилийский сохранил их парадоксальный метод: железо для начала закапывали в землю, чтобы оно поскорее заржавело. Оказывается, ржавчина выедала самые слабые части в заготовках, доставляла лучший материал для изготовления оружия. Вывод историка металлургии: «Уровень металлургии у кельтов, применяемые ими способы получения железа и стали, а также обработка железных изделий хозяйственного и военного назначения, высокая профессиональная выучка, искусство украшения железных изделий оставались непревзойденными на протяжении целого тысячелетия вплоть до средних веков».[22]

Не слишком ли долго мы обсуждаем историю железа? Применительно к сочинению господина Аджи не слишком: ведь он к месту и не к месту вставляет рефрен – «мы принесли железо!»; «у римлян железа не было»; «оружие и доспехи европейцев были из бронзы» (с. 96); «у славян железа не было!» и даже «ни один из археологов не обнаружил еще на Руси, в местах поселений славян и русов центров кузнечного производства…» (с. 80). Поэтому про то, что «славяне, как известно не знали металла» (с. 53), стоит еще немного поговорить.

Для этого проанализируем один «приемчик» Мурада Аджи – вставить в сомнительном месте оборот «как известно», дабы «воображаемый противник», испугавшись показаться невеждой, не воскликнул: «А мне неизвестно!». В пассаже про «незнание металла» славянами аджиевское «как известно» порождается типичным для этого автора и поучительным путем. Эта самоуверенная фраза возникает как следствие неоправданного обобщения единственного и, как мы сейчас увидим, ошибочного факта, изложенного в книге незадолго до этого. На с. 50 наш дорогой знаток древних историков в очередной раз демонстрирует свою ученость цитированием «Истории» Феофилакта Симокатты. Откуда он выкусил цитату – определить сложно, но что самого Симокатту не читал, а воспринял в чьем-то туманном изложении, видно при простейшем сопоставлении текста источника и его интерпретации:


Феофилакт Симокатта, «История»[23]

[Авары] натравили племя славян, которое разорило большую часть ромейский земли, и, будто перелетев [по воздуху], лавиной подступило к так называемым Длинным стенам [Константинополя], на глазах [горожан] уничтожая все…

Аджиевская интерпретация (с. 50)

Отсутствует. Но примечательно чуть позже: «Дальность пути и охладила интерес византийцев к славянам, у которых нельзя было просить в случае войны даже военной помощи» – якобы жили они далеко.

Феофилакт Симокатта, «История»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11