Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В прекрасном и яростном мире… Стихи

ModernLib.Net / Поэзия / Владимир Бушин / В прекрасном и яростном мире… Стихи - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Владимир Бушин
Жанр: Поэзия

 

 


Со всею Русью, всей страной.

И что с детьми? И что с женою?

Жива ли мать? И где отец?

Ещё пойдём ломить стеною

Или уже всему конец?..

Над ними годы проплывают,

Как многотонные суда,

Но ничего они не знают

И не узнают никогда.

Но без раздумий всё отдали,

Всё совершили, что могли

И, не колеблясь, прахом стали

Родной единственной земли.

Июнь 1974,«Правда», 29 июня 1994
<p>Изверг</p>

Осень сорок второго года.

Мы от фронта верстах в пяти.

Учат нас. Командиром взвода

Изверг – хуже не приведи.

Только зыкнет бывало: «Связью

Обеспечить КП за час!»

И бежишь, и ползёшь ты грязью,

И потеешь ты десять раз.

Как спасения ждешь отбоя.

Он нужней, чем хлеба кусок.

Только снова: «Тревога! К бою!»

Или – ночью-то! – марш-бросок.

С полной выкладкой, всё по форме.

Верст на двадцать – «Вперёд, братва!»

И не поят тебя, не кормят,

И душа в тебе чуть жива.

Вот и ноги совсем как вата.

А комвзвода – песню свою:

«Тяжело в ученье, ребята,

Но ещё тяжелей в бою!»

Кто-то раз ему брякнул: «Врете!»

Да и я считал, что брехня.

Но при первом же артналёте

Он от взрыва прикрыл меня.

«Правда», 29 июня 1994
<p>Алтарь победы</p>

Памяти Игоря Зайцева, Кости Рейнветте-ра, Володи Семёнова, Вали Андрусова, Фридриха Бука, Лени Гиндина, Толи Федотова и всех моих одноклассников по 437-й московской школе, не вернувшихся с войны

Сорок четвёртый. Польша. Висла.

Мне двадцать лет. И как Вийон,

Я жизнь люблю сильнее смысла,

Сильней значения её.

Как все, хотел в живых остаться,

Без костылей прийти с войны,

Но, как нетрудно догадаться,

Я знать не мог ещё цены

Любви, испитой полным кубком,

Отцовства радостям простым,

Труду, смиренью и уступкам,

Ветвям черёмухи густым,

Неторопливым наслажденьям

Неспешного теченья дум,

Случайным нежным песнопеньям,

Тропе, что выбрал наобум…

Потом лишь это всё изведав,

Я оценить сумел вполне,

Что отдал на алтарь Победы

10-й «А» на той войне.

Май 1974, «Правда», 29 июня 1994
<p>«Всё ближе заветная дата…»</p>

Н. Г.

Всё ближе заветная дата.

Я верю, что в этом году

Нелёгкой походкой солдата

К тебе на крыльцо я взойду.

На стук мой ты вскочишь с постели

И, дверь не прикрыв за собой,

К потёртой и пыльной шинели

Прижмёшься горячей щекой.

За долгие сроки разлуки,

За то, что пришёл из огня

Твои драгоценные руки,

Как прежде, обнимут меня.

Алленштейн, Восточная Пруссия,1 января 1945
<p>День Победы</p>

Если было б судьбой суждено мне

Жить до ста, даже тысячи лет,

И до тех бы времён я запомнил

Дня Победы и облик и цвет.

Слёзы счастья и скорби на лицах,

День из горя и радости весь,

Залпы тысячи пушек в столице,

О Победе разнёсшие весть.

И сердечное краткое слово

Поздравленья отцом сыновей

В этот День мы услышала снова,

Дети разных земель и кровей.

Это слово не часто звучало,

Но всегда укрепляло сердца.

С ним прошли мы войну от начала

До Победного Дня, до конца.

Кёнигсберг, 50-я армия. 9 мая 1945.«Разгромим врага», 12 мая 1945
<p>Берёза</p>

И быстрые ноги к земле приросли…

Анна Ахматова. «Лотова жена»

– О чём твой шум, – спросил я у березы

На перекрёстке русских двух дорог. —

Я слышу в нём стенанья, вздохи, слёзы,

Но смысла их я разгадать не смог.

– Я не берёзой родилась когда-то, —

Мне листья отвечали в вышине. —

Была я молодой женой солдата.

Он до сих пор ещё на той войне.

Весной победной молодые ноги

Встречать его несли сюда меня.

Дни напролёт ждала я на дороге,

Глаза рукой от солнца заслоня.

Ты знаешь, путник, сколько отзвенело

Зелёных вёсен с давней той поры.

Я в ожиданье одеревенела,

Надев наряд из листьев и коры.

И к лучшему! – она вздохнула глухо. —

Не верю я, что враг его убил.

Вернётся он. А я уже старуха.

Меня бы он невольно разлюбил.

А так – любовь бедой не обернётся.

Я как береза хороша – взгляни!

Увидит он меня и улыбнётся,

И сядет отдохнуть в моей тени.

Тогда над головой его склонённой

Тихонько песню спеть я захочу,

Чтоб он услышал голос мой влюблённый.

Сейчас я песню эту и учу.

Ответив мне, берёза зашептала

Опять о том, чем только и жила.

Казалось ей, что дней осталось мало.

Она спешила выучить слова.

<p>Поиски первой любви</p>

Мои многие сверстники ныне, уж в зрелые годы

Всё стучат и стучат кулаками в ворота любви.

Не судите их строго. Их юности нежные всходы,

Их мечты и надежды потоплены были в крови.

Надо выстоять было и вспять обратить ту лавину,

Что наслали фашисты на землю родимую их.

Задолжала им юность рассветов своих половину,

И ночей, и черёмух, и песен прекрасных своих.

Огрубели в ту пору сердца, и желанья, и нервы.

Они знали одно: сокруши! отомсти! раздави!

Потому и любовь начиналась для многих не с первой,

А с второй или третьей и даже с десятой любви.

Но о первой, не бывшей, тоска их всё гложет и гложет.

И в квартире богатой, и в скромной крестьянской избе,

На работе, в пути, на непраздном супружеском ложе

Всё она перед ними маячит, всё манит к себе.

Вот возникла опять из-за ближнего вдруг поворота

И куда-то исчезла, шепнув еле слышно: «Лови!»

И бегут мои сверстники, бьют кулаками в ворота…

Кулаки их и души разбиты уже до крови.

1974
<p>Костыли</p>

Прислушайтесь, имеющие уши:

И рядом с вами и от вас вдали

Всё реже, всё печальнее и глуше

Стучат о нашу землю костыли.

А вспомните, как яростно стучали

Они везде-везде в былые дни,

И облака из пыли и печали

Шли над страной от этой стукотни.

Но год от года войско их редело

На тротуарах и на большаках,

Валялись они чаще всё без дела

В чуланах, в сенцах да на чердаках.

Их стук да скрип вот-вот уж прекратятся,

И тихо станет среди бела дня.

И в тучи облака преобратятся,

Всех нас, живущих, тенью осеня.

Коктебель, октябрь 1974,«Правда», 7 мая 1994
<p>Если…</p>

Не дай мне Бог вас пережить, собратья…

Пушкин. «19 октября 1825 года»

Я на войне зелёным был юнцом,

И если б долголетья тяжким даром

Как фронтовик был наделён Творцом,

То мог предстать бы пред Его лицом

Последним самым, хоть не самым старым.

Подумать страшно: вся ушла братва…

И что такое Т-34,

Сорокапятка, Пэ-пэ-ша, У-2

И прочие старинные слова

Я буду понимать один лишь в мире.

Но и один я в майский день приду

К Могиле Неизвестного Солдата.

А если кто-то бросит на ходу,

Увидев, что гвоздики я кладу:

– Какой сегодня праздник? Что за дата? —

А если кто-то будет сквозь смотреть

На выцветшие орденские планки,

То лучше мне сегодня умереть,

Чем заживо среди живых гореть

В забвения тяжёлом танке.

Малеевка,«Правда», 7 мая 1994
<p>Героическая симфония</p>

Он тенью входит к людям в дом

И днём погожим, и в ненастье

И хнычет без конца о том,

Какое у него несчастье.

Вот он сидит передо мной,

И меркнет свет в моей квартире.

– Ах, горше участи земной

Никто не ведал в этом мире!..

Я встал и музыку включил.

И, к нам войдя, сказал Бетховен:

– Замолчь! Ты ноги промочил,

А он свой тяжкий крест влачил,

Где пот ручьём, где лужи крови.

1975
<p>Дубки</p>

В тот славный год в начале мая,

Надежд полна и весела,

Одна крестьянка молодая

Дубки из леса принесла.

И в честь победы над фашистом

И чтобы муж-солдат был рад,

Дубочки те с мечтою чистой

У хаты высадила в ряд.

Она о той поре мечтала,

Когда в их ласковой тени

Внучатам сказки бы читала

В иные благостные дни.

Но не вернулся муж-воитель.

В последнем яростном бою,

Европы всей освободитель,

Сложил он голову свою.

И пролегла рекой разлука…

Судьба солдатки тем грустней,

Что у неё не только внука,

Но нету даже и детей.

Выходит, в той жестокой схватке,

Что завершила наш поход,

Убит не только муж солдатки,

А пресечён был целый род.

Солдатка уж давно седая,

Дубки ж её всё зеленей.

Они, листву перебирая,

Шумят то тише, то сильней.

И песни славы ими спеты,

И песни горя да тоски —

Они ж сыны самой Победы

И смерти воина годки.

И потому так любит слушать

Седая женщина их шум…

Ты не посмей ничем нарушить

Ни трудных чувств её, ни дум.

«Сельская жизнь», 13 мая 1994
<p>Последний парад</p>

На смерть маршала Г. К. Жукова

– Спокойно спи, суровый маршал, —

Я прошептал издалека,

Когда пред ним в прощальном марше,

Чеканя шаг, пошли войска.

Парад последний принимал он,

Как встарь, у стен седых Кремля,

И шапки медленно снимала

Вся наша скорбная земля.

То был парад сынов и внуков

Солдат минувших грозных лет,

Которых он, Георгий Жуков,

Водил под стягами побед.

Для битв великих был он скроен

И в стане вражьем сеял страх…

Шли батальоны чётким строем,

Держа равнение на прах.

Но вот, печальный и красивый,

Прошёл последним старшина,

И вдруг с небес над всей Россией

Распространилась тишина.

И я увидел вещим оком,

Что нам дают иные дни,

Как за живыми вслед потоком

На площадь хлынули ОНИ.

ОНИ, что пали под Москвою,

Чьей жизнью выжил Ленинград,

Как будто их водой живою

Подняли нынче на парад.

О ком по всей стране рыдали

И кем гордиться ей века —

Тут сталинградцы шли рядами,

Под Курском павшие войска…

Один в тулупчике, в ушанке,

Другой в пилотке, босиком,

Кто почернел в сожжённом танке,

Кто бел лицом, как снежный ком.

И те пришли из крайней дали,

Кто брал Берлин и сам рейхстаг,

Кого уже с победой ждали,

Да не учли один пустяк…

От генерала до солдата —

Все перед ним текли рекой.

Из них он многих в бой когда-то

Послал державною рукой.

И он порой при этом ведал,

Что не вернуться им назад,

Что не видать им дня Победы,

Как не цветёт зимою сад.

Таков войны закон суровый.

И всё ж, им посланные в бой,

Они бы и теперь готовы

В бою прикрыть его собой.

И здесь, в его последней Ставке,

Хоть у стены стоял портрет,

Не старца видели в отставке,

А полководца в цвете лет.

…И вот уж прах замуровали,

И дело шло к исходу дня,

А тени всё маршировали,

Молчанье скорбное храня.

И уж закончили мы тризну,

И ночь сошла на ширь земли,

А те, кто пали за отчизну,

Всё шли да шли, всё шли да шли…

23 июня 1974,«Омское время», № 24, июнь 1994
<p>Двадцать восьмая могила</p>

3 сентября 1994 года воины, вернувшиеся из Германии, возложили 27 букетов гвоздик к Кремлёвской стене, где спят наши прославленные полководцы.

Говорил фронтовик двадцать третьего года рожденья,

Он из тех, у кого за спиной Сталинград и рейхстаг.

Он божился: «Ей-богу, не сон, не мираж, не виденье.

Всё я сам это видел, и всё было именно так».

И опять повторял: «Не легенда, не сказ, не былина.

Навсегда сохранит в своём сердце родная земля

День, когда наши внуки вернулись домой из Берлина

И под знаменем красным прошли по Тверской до Кремля.

Двадцать семь у них было букетов им выданных алых.

И с поклоном сыновьим возложили их все у стены

На могилы прославленных маршалов и генералов,

Незабвенных героев великой народной войны.

Но могиле одной запретил командир поклониться,

Положить в изголовье хотя бы гвоздичку одну.

И косились солдаты, мрачнели солдатские лица,

Ибо с помощью их ещё раз оболгали войну.

Сколько лет уже лгут и не могут налгаться досыта,

На могилы плюют, разбивают кресты и гробы…

Ах, как хочется им, чтобы правда была позабыта!

Как назвать их? Антихристы. Нелюдь. Рабы.

И в кругу нашем, редком уже, но по-прежнему братском

Тяжело мне, товарищ, и мерзко о них говорить,

И скажу лишь одно: в сорок третьем под Гжатском

Не доверил бы им даже кашу солдатам варить.

И, в душе проклиная запрет скудоумно греховный,

Уходили солдаты за скорбным отрядом отряд…

Вдруг один обернулся: – Спи спокойно, Верховный,

Мы припомним и это – ведь настанет и наш Сталинград…

А когда уж луна горизонт озарила московский,

То очнулись герои, преступив роковую межу,

И сказал самый младший, изгнанник Литвы Черняховский:

– Разве он допустил бы! Я гвоздики ему положу.

Маршал Жуков шагнул, под луною сверкнув орденами:

– Вспоминаю о нём каждый раз, как вокруг погляжу.

Этот смрад и развал, спор и кровь меж страны племенами

Разве он допустил бы! Я гвоздики ему положу.

Адмирал Кузнецов, от него претерпевший немало,

Поднял руку: – А я лишь о том вам скажу:

Сколько гаваней лучших у нашего флота не стало!

Разве он допустил бы! Я гвоздики ему положу.

Тут и сын его Яков, погибший в плену, оказался.

– Мой отец, – он сказал, – был уверен, я честно умру.

И менять на фельдмаршала сына не стал, отказался.

Он иначе не мог. Дайте пыль я с могилы сотру.

И один за другим его маршалы и генералы

Подходили за сыном к могиле и клали цветы.

Это видел я сам, – мой рассказчик закончил устало.

И ревниво добавил: – Неужто не веришь мне ты?

«Омское время», № 115,сентябрь 1994
<p>Когда ты поднимешься снова?</p>

Зарыли его у Кремля

Без почестей, ночью, украдкой.

И пухом не стала земля,

И сон его вечный не сладкий.

Но в мае, в тот день торжества,

Что в сердце храним мы особо,

Лишь в полночь затихнет Москва,

Встаёт император из гроба.

И видит он нынешний мир,

В котором России так тяжко…

На нём всем знакомый мундир

И с красной звездою фуражка.

Идёт… Перед ним Мавзолей.

В ту чёрную осень отсюда

Шеренгам своих сыновей

Дал веру он в грозное чудо.

Сюда в 45-м году

Победа на крыльях явилась…

За это на Страшном Суду

Ему бы немало простилось.

Страну озирая кругом,

Он ищет надежды и смысла…

Вдруг видит: над звёздным Кремлём

Трехцветная тряпка повисла.

– Да как это терпит народ?

И что с моей родиной стало? —

Он маршалов грозно зовёт,

Зовёт молодых генералов.

Но те, кто был славен в бою,

Его уж не слышат в могиле,

А те, что сейчас – изменили

И продали шпагу свою.

Тогда он спросил тишину:

– Где Яков, мой сын? Где Василий?

– Расстрелян был Яков в плену,

А младшего здесь затравили…

Тогда, современник, к тебе,

Как встарь, обращает он слово:

– Неужто ты сдался судьбе?

Когда ты поднимешься снова?!..

И ходит он взад и вперёд,

Ответа от нас ожидая.

Но тихо. Безмолвен народ

И в ночь на Девятое мая.

На Спасской пробили часы,

Восток оживился, алея…

Платком вытирая усы,

Спускается он с Мавзолея…

«Правда», 8 мая 2009
<p>Молитва</p>

Маленькая, седенькая, в чёрном,

Женщина на кладбище пришла.

Было в её облике покорном

Что-то выше и добра, и зла.

С жизнью она счёты завершила.

Здесь в могилах вся родня почти.

И себе уже давненько сшила

Платье для последнего пути.

Нынче день свиданья с сыновьями.

Если б их погладить по вихрам…

Полземли прошли они с боями,

И все трое здесь. От старых ран.

Вот могила младшего, Николки.

На цветке качается пчела.

Подошла и не спугнула пчёлки,

Тихую молитву начала.

Позади вся жизнь её клубилась.

Спали вечным сном её сыны.

А она о будущем молилась:

Чтобы больше не было войны.

Еле слышно шелестели листья,

Словно с ней старание деля…

На таком предельном бескорыстье

Только и стоит ещё земля.

<p>«Рдел закат причудливо и яро…»</p>

Рдел закат причудливо и яро,

Охватив, казалось, полстраны,

И напоминал мне то пожары,

То знамёна, то зарю войны.

А моя Катюшка-Катерина,

Доченька, синичка-егоза,

Вдруг сказала: – Это как из Грина,

Алые плывут к нам паруса!

Малеевка, 1979

Родное пепелище

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам…

А. Пушкин
<p>Воспоминание в Крыму об отце</p>

Он умер от чахотки в сорок.

Его в Крыму бы полечить,

Но нелегко сюда в ту пору

Путёвку было получить.

Да, впрочем, и не в этом дело,

А в складе том умов, сердец,

При коем дух превыше тела.

Таким и был он, мой отец.

То партячейка, то субботник, —

И всюду первым, не вторым —

То мореплаватель, то плотник…

И где там Крым! Какой там Крым!

А я, продукт эпохи новой,

Дитя литфондовских щедрот,

Благополучный и здоровый

В Крыму почти что каждый год.

Коктебель, 1985
<p>Телефонные гудки</p>

Звоню по телефону маме,

Как вдаль гляжу из-под руки…

Всем существом припав к мембране,

Считаю длинные гудки.

Когда-то лишь один звоночек —

И мама трубку уж брала:

– Я слушаю… Ах, ты, сыночек!

Ну, как здоровье? Как дела?

Но годы шли, старела мама.

Вот и за семьдесят годков.

И постепенно, но упрямо

Росло, росло число гудков.

Моих звонков в её квартире

Едва ли что желанней есть,

Но вот их стало три, четыре.

Последний раз их было шесть.

Я жду и, глядя вдаль, считаю:

Семь…восемь….

– Милый, как дела? —

Я словно камень с плеч кидаю:

Ну, слава Богу, подошла.

<p>Всё видит мать…</p>

Я в гости к старой матери пришёл.

Она ждала меня, седая, долго.

– Ну, вот и славно, вот и хорошо, —

Твердит старушка, суетясь без толка.

Однако вот и штофик на столе,

И яства из заветного запаса.

А тучки на святом её челе

Исчезли в свете радостного часа.

А я на телефон уже гляжу,

А мне уже спешить куда-то надо,

За стрелками стенных часов слежу…

Всё видит мать, и рада и не рада.

– Конечно, – говорит она, – дела.

Я понимаю: ты ведь многим нужен…

Я тут вот на дорожку собрала,

Когда ещё он будет-то, твой ужин…

Я тяжело встаю из-за стола…

О Господи, как ни мечись по свету,

Как ни насущны все твои дела,

Но дел важней, чем эта встреча, нету.

Коломенское
<p>«Я не звонил дней десять матери…»</p>

Я не звонил дней десять матери,

Хоть знаю – надо. Сам отец.

И вот, желая быть внимательным,

Звоню ей нынче наконец.

Как встрепенулась! Как запела!

И что с тобой? И где ты был?

И повторяет то и дело:

– Спасибо, вспомнил, не забыл.

А у меня лицо горит:

Она ещё благодарит…

<p>«Я обижал порой друзей…»</p>

Я обижал порой друзей.

Прости меня за это, Боже.

Хотя почти никто, ей-ей,

В долгу не оставался тоже.

И женщин обижал порой.

Прости и это. Хоть едва ли

За них бы кто-то встал горой, —

Они мне тем же отвечали.

И мать я обижал не раз.

Она обиды все сносила,

Не поднимая скорбных глаз,

И лишь понять её просила.

И как никто была верна.

Любви живое воплощенье.

Так велика моя вина,

Что было б грех просить прощенья.

Коктебель, 1979
<p>«Склоняя голову всё ниже…»</p>

Склоняя голову всё ниже,

Вслед за отцом уходит в ночь

И мать. Я это ясно вижу

И не могу ничем помочь…

<p>Вовек</p>

Памяти А. В. Карповой

Умерла моя крёстная мать.

Пусть ей будет земля наша пухом,

Как и всем старикам и старухам,

Коих час ей настал принимать.

Трудный путь довелось им мостить,

Но, неся непомерное бремя,

Находили, однако же, время

По обычаю нас окрестить.

А сегодня кого ни спроси:

«Вы крестили детей своих?» – Где там!

Жить по новым советским декретам

Повелось уж давно на Руси.

Но последний уйдёт человек,

Что крещён был в купели с водою,

Но была ты, Россия, святою,

Так святой и пребудешь вовек.

Февраль 1976
<p>Смех в ночи</p>

Доченька во сне захохотала,

Словно её мать пощекотала.

Видно, не хватает ей денька-то

С самого утра и до заката,

Чтобы весь восторг души до дна

Выплеснуть успела бы она.

Смейся же, родная, что есть мочи

Даже среди самой тёмной ночи!

Коктебель, 1974

Чудотворцы

<p>Традиционность</p>

Как трудно быть традиционным,

Поскольку не о том же речь,

Чтоб жить старьём аукционным,

А пламя истины беречь.

Традиционным быть не просто:

Ты должен знать урок веков

И своего не медлить роста,

Не знать запретов и оков.

Хочу я быть традиционным —

Дышать не прахом мертвецов,

Не воздухом кондиционным,

А духом истинных творцов.

Они – живее нас любого —

Идут живыми по стране.

О, если молвить хоть бы слово,

Чтоб с их глаголов наравне!

Коктебель, май 1976
<p>Русские писатели</p>

Когда б они не создали тех книг,

Которых ты – счастливейший наследник,

Когда б никто из них не стал велик

Как сердцевед, пророк иль проповедник,

Ты и тогда бы чтить обязан их,

Воздав своё Шекспиру и Гомеру:

Они когда-то прадедов твоих

Спасать ходили в голод и холеру.

А в сорок первом, когда грянул бой,

Из них иные головы сложили

За то, чтоб ты и дальний правнук твой

Свободно на земле свободной жили.

Май 1976, Коктебель.«Литературная Россия», 27 августа 1976
<p>Только и всего</p> <p><i>(Из Кичибека Мусаева)</i></p>

Однажды к знаменитому поэту

Пришёл старик. Бородку теребя,

Промолвил он: – Скажи мне по секрету,

Что вдохновеньем служит для тебя?

– Секретов нет, – поэт ему ответил. —

Мне вдохновенье жизнь даёт сама:

И этот день, что так высок и светел,

И ночи благодетельная тьма,

Волос любимой еле слышный запах,

И смех детей, и тихий шум садов,

И лист чинары в дождевых накрапах,

И вид плывущих по морю судов,

И радость у прохожего во взоре,

И письмецо, что вдруг пришлёт мне дочь,

И боль чужая, и чужое горе,

Когда хочу утешить и помочь…

– Постой, – прервал старик, – всё это было,

Встречалось всё и на моём пути,

Но почему ничто не вдохновило

На песню, что рвалась бы из груди?

– Да видишь ли, – помешкав чуть с ответом

Поэт, однако, твёрдый дал ответ, —

Ты просто в мир явился не поэтом,

А я живу и мыслю как поэт.

<p>Первый</p>

Во всём, во всём был Пушкин первый —

Не только в славе и любви,

Но и в презренье к сытой черни,

И в буйстве духа и крови.

Он первым был и есть от века

Певец народа своего,

И нет в России человека,

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2