Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рота

ModernLib.Net / Детективы / Константинов Андрей Дмитриевич / Рота - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Константинов Андрей Дмитриевич
Жанр: Детективы

 

 


Андрей КОНСТАНТИНОВ, Роман ЦЕПОВ, Борис ПОДОПРИГОРА
 
РОТА

      Его зовут – капитан Числов. Он воюет на территории Чеченской республики. У него, как и у его товарищей, мало стимулов рисковать жизнью. У него нет денег, нет квартиры, нет семьи…
      Его предают и там, в бою, и здесь – в мирной, обычной жизни. Об этом ему скажет очень красивая и очень богатая женщина далеко от войны, в прекрасном и безопасном Петербурге.
      Но у него есть честь.
      Честь русского офицера-десантника. И если мы можем гордиться своей армией, то благодаря ему и его боевым товарищам.

Рота

       Памяти бойцов Шестой роты 104-го Воздушно-Десантного Полка.
       Памяти всех, кто воевал и воюет в Чечне.
       С благодарностью – солдатам и офицерам нашей Армии посвящается эта книга.

А ВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

      У этой книги достаточно необычная история создания…
      Где-то в мае 2003 года мне позвонил мой старинный приятель, руководитель охранного предприятия «Балтик-эскорт» Роман Цепов, с идеей создания телевизионного фильма о подвиге роты псковских десантников, которые почти все погибли в бою с 29 февраля на 1 марта 2000 года в Чечне на перевале Исты-Корт. Погибли они, перекрывая путь прорыва боевикам Хаттаба, которые превосходили десантную роту численностью более чем в пятнадцать раз. Я сразу же связался с Владимиром Владимировичем Бортко, замечательным режиссером, с которым познакомился, когда мы начинали работу над сериалом «Бандитский Петербург». Владимиру Владимировичу эта идея показалась очень интересной, а ее реализация – делом важным не только для нас. Роман Цепов сумел найти людей, согласившихся профинансировать эту большую и достаточно тяжелую работу. Вскоре она и началась. Самым трудным было в очень сжатые сроки написать сценарий для четырехсерийного телевизионного фильма. Для решения этой нелегкой задачи были привлечены Илья Авраменко, известный московский сценарист, Сергей Щербаков, автор нескольких очень интересных рассказов о действиях федеральных войск в Чечне, мой хороший приятель полковник Российской армии Борис Александрович Подопригора, около девяти месяцев занимавший должность заместителя командующего объединенной группировкой войск в Чечне, и, я – Андрей Константинов. Каждый из нашего достаточно большого творческого коллектива выполнял свою конкретную задачу, и к концу августа 2003 года сценарий был вчерне готов. Потом он, правда, еще неоднократно переделывался и изменялся. Здесь необходимо отметить то, что хотя Владимир Владимирович Бортко и постеснялся указать себя в титрах фильма соавтором сценария, но на самом деле он, конечно же, таким соавтором был, потому что работай над сценарием едва ли не больше всех.
      Работа наша шла более чем непросто, потому что «чеченская тема» требовала, с одной стороны, особой деликатности и тактичности, а с другой – твердости и, если хотите, предельной определенности гражданской позиции. Ведь Чечня – это неизбывная боль России, ее трудное и несчастное дитя, и одновременно застарелая, трудно заживающая рана. Уже ушедший в историю подвиг десантников – это ярчайший эпизод противостояния добра и зла, не всегда очевидных в уникальном многообразии Кавказа. Но противостояния неизбежного и необходимого в условиях, когда национальная история причудливо переплелась с событиями сегодняшнего дня в самой болевой точке современной России, оказавшейся в перекрестии прицела международного терроризма. Не на таких ли исторических перепутьях многонациональной страны и не в таких ли драматических эпизодах вызревает искомая национальная идея? Идея, носителями которой в равной степени могут быть и президент страны, и один из героев фильма, и все мы – его создатели и зрители.
      Осенью 2003 года, почти одновременно с запуском съемок фильма, родилась идея сделать еще и книгу. Сейчас уже трудно сказать, кто первым высказал эту идею – Роман Цепов, Борис Подопригора или я. Наверное, эта мысль родилась в наших головах почти одновременно. Дело в том, что в любом фильме достаточно трудно рассказать все то, что хотелось бы. Фильм ограничен хронометражем и бюджетом. У книги в этом смысле возможностей гораздо больше. Вот так и получилось, что я с помощью Романа Цепова и Бориса Подопригоры начал заниматься работой, которую, честно говоря, не планировал заранее. Мы не хотели просто взять и переписать сценарий, так вышло, что книга стала самостоятельным проектом, в ней лишь самые основные сюжетные линии совпадали с первоначальным вариантом сценария. Но дело в том, что, когда книга была практически уже закончена, отдельные коррективы в сценарий все еще вносились.
      Я сразу должен предупредить всех читателей о том, что и в телевизионном формате, и в книжном мы не ставили перед собой задачу документального рассказа о детально подлитых обстоятельствах гибели роты псковских десантников. Это, наверное, должны сделать те, кто работает в документальном жанре. Мы же старались сделать художественное произведение, которое, конечно, основывалось на подлинном факте совершенного подвига. Пусть поэтому нас не судят строго те, для кого гибель настоящей псковской роты стала еще и личной трагедией. Мы не гнались за документальной точностью, нам хотелось сделать художественную историю, которая бы напомнила о том, что случилось на перевале Исты-Корт 29 февраля – 1 марта 2000 года.
      Правда жизни и так называемая художественная правда очень часто не совпадают в деталях, при одном и том же нравственном посыле…
      Я отдельно хочу поблагодарить замечательного человека – полковника Бориса Александровича Подопригору, о нем молено рассказывать долго, и, наверное, его биография также заслуживает отдельной книги. Он прошел почти все горячие точки. Без его текстов и без постоянных консультаций с ним было бы просто невозможно создание сценария для фильма и написание этой книги. Борис Александрович прекрасно пишет и сам, и я надеюсь, что в самом ближайшем времени наши читатели смогут в этом убедиться. Но и, конечно же, я не могу не поблагодарить автора идеи Романа Цепова, который дал толчок сразу двум проектам – телевизионному фильму и вот этой книге. О себе скажу лишь то, что работалось мне необычайно тяжело. Эта книга вымотала меня так, как, наверно, никакая другая.
      Всем нам, участникам работы над двумя проектами, очень сложно оценить результаты наших усилий. Это должны сделать читатели и зрители. Но мы старались, старались от души, потому что понимали, как легко оскорбить память погибших халтурной работой. А те, кто погиб на перевале Исты-Корт, действительно заслуживают настоящих памятников, в том числе и «телевизионных», и «книжных». Наверняка мы не смогли рассказать все, что и нам хотелось бы, и чего заслуживают эти герои. Но я надеюсь, что о подвиге десантников псковской роты будет снят не один фильм и написана не одна книга.
      Андрей Константинов.
      Декабрь 2003 года.

П РОЛОГ

      …Шел декабрь 1999 года. Грозный, некогда один из самых красивых городов на Северном Кавказе, уже почти три месяца осаждался федеральными войсками. Оборону держали около шести тысяч боевиков – это были, по существу, регулярные формирования масхадовцев, «непримиримые». Федеральное командование понимало, что прямой штурм Грозного повлечет за собой колоссальные потери. Опыт «первой Чеченской» был слишком болезненным и кровавым «В первую чеченскую кампанию штурм Грозного был предпринят в новогоднюю ночь 1994-1995 гг. Результатом штурма, формально завершившегося захватом города, тогда стали значительные потери федеральных войск.»… Но как же тогда выбить боевиков из разрушенного города с минимальными потерями для федералов?
      Вот тут и пробил «звездный час» разведчиков, без которых войны часто начинают, но никогда не выигрывают…
      В руководстве разведки федеральной группировки была разработана красивая комбинация по заманиванию боевиков туда, где им готовилась ловушка. Один из офицеров должен был сыграть роль предателя, точнее – «полупредателя». По легенде этот офицер пытался найти своего брата, находящегося в чеченском плену, рядового Романа Власова. На этой «предательской» фамилии остановились неслучайно, она должна была, пусть немного, но психологически влиять на боевиков. Самого рядового Романа Власова, по оперативным данным, уже не было в живых. Но «майор Власов» этого как бы не знал, а потому хотел выменять брата на кроки (т. е. кальки) с карт с обозначенными безопасными «выходами» из окруженного города.
      Общение «майора Власова» с боевиками должно было происходить в два захода. После второго и планировалось нанести по масхадовцам главный удар. Десятистраничный план секретной операции, подписанный начальникам военной разведки, был красив и убедителен. Казалось, что в нем предусмотрено было все. Но, к сожалению, слишком часто приказы, рожденные штабными мудрецами, исполняет глупая война…
      Первый этап, в общем, прошел по плану. «Майор Власов» спустился в город под вечер, пробрался через несколько масхадовских застав и направился к бывшему отделению милиции аэропорта Северный. Там по оперативным данным находился бывший советский милиционер и родственник влиятельного масхадовского командира Доку Саламова, у которого в плену и погиб рядовой Роман Власов. Этот «бригадный генерал» давно промышлял захватом заложников и слыл человеком небедным, однако с «товарищами по движению» делился далеко не «по понятиям». За это Масхадов почти не скрывал своей брезгливости к Доку, «исподлобья-приветливо» поглядывали на него и Радуев с Бараевым, и особенно Басаев – главный конкурент Саламова по тейпу «беной». Разведчики знали об этом, понимали, что Доку будет счастлив не просто вырваться из Грозного, туда, где прятал чемодан с «семейными накоплениями», а выйти в ореоле спасителя чуть ли не всего сепаратистского движения…
      …Бывший милиционер принял «Власова» нервно, во время разговора он постоянно поглядывал из окна на дом напротив, в котором находился Галанчежский райотдел департамента шериатской госбезопасности Ичкерии. «Майор Власов» держался более спокойно. Он передал часть рукописной карты и записку с обстоятельствами пленения «брата». В записке также излагались условия следующей встречи: через сутки у последнего дома станицы Петропавловской должна остановиться машина, если в ней будет брат – будут и другие части карты, не будет брата – так цена карты десять тысяч «зеленых», чтобы выкупить пленного по другим каналам…
      К своим «майор Власов» вернулся лишь под утро, и его сразу же доставили к начальнику разведки – примерно в то же самое время, когда его записка попала в руки Масхадову – напрямую, минуя Доку… Это и было первым сбоем в плане операции…
      Бывший советский полковник Масхадов был волком стреляным, а потому, получив любопытную записку, стал даже вслух рассуждать, откуда растут ее «ноги» – из ГРУ или из ФСБ. Но на кусочке карты обозначалась соблазнительная узенькая «калиточка». Очень соблазнительная. И Масхадов все же послал проверить эту «калиточку» не особо известного полевого командира некоего Хамзата Алихаджиева. Хамзат вернулся в тот же день и доложил, что путь до Алхан-Калы открыт. Масхадов тем не менее продолжал колебаться, однако днем по штабу его федералы нанесли мощный удар, подтолкнувший «верховного» к принятию решения. Масхадов вызвал Доку Саламова и в присутствии главных «инквизиторов» из ДШГБ напрямую спросил о рядовом Романе Власове. Доку начал было юлить, жаловаться на ослабшую после четырех контузий память, но потом сказал честно, что может этот Власов и у него, но – в Веденском ущелье, а оттуда в Грозный его, понятное дело, не доставить, с учетом обозначенных сроков…
      В общем, боевики приняли решение пойти на дальнейший контакт с «Власовым». Раскошеливаться на 10 тысяч долларов за сверхценные карты пришлось, конечно же, Доку Саламову. На встречу в Петропавловскую решено было послать бывшего аэропортового милиционера и Хамзата, поскольку он уже и так частично оказался «в теме»…
      Между тем бои на подступах к Грозному продолжались. Боевики яростно сопротивлялись и искали «методом тыка» пути выхода из окруженного города. Заявления об обороне столицы Ичкерии «до последнего чеченца» уже никто не вспоминал. Мелкие группы боевиков вырывались в пригороды, попадали под удары федералов и откатывались назад…
      …Поздним вечером у последнего пустого дома станицы Петропавловской остановилась белая «копейка» с Хамзатом и родственником Доку Саламова. «Майор Власов» возник из темноты именно тогда, когда машина уже собралась было уезжать:
      –Где брат?
      –Будет тебе брат… Где карты?
      –Карты спрятаны. Недалеко.
      Возникла нехорошая пауза, которую нарушил Хамзат:
      –Скажи домашний телефон брата. Я проверю, кто ты. Если ты – Власов, то получишь… восемь тысяч и пойдешь за картами… Если ты – шутник…
      Власов спокойно назвал номер, который Хамзат тут же набрал по спутниковому телефону. Майор спокойно ждал – этот вариант был предусмотрен.
      В далеком Нижнем Тагиле в доме офицера ФСБ зазвонил телефон. Когда там сняли трубку, Хамзат спросил почти без акцента:
      –Ромка не нашелся, нет?
      Жена эфэсбешника растерянно ответила чуть растерянным голосом:
      –Ой, подождите… Вы что-то знаете о Ромочке? Подождите!…
      Хамзат молча отключился. Вроде все так, но… Во внешнем облике «майор» было все-таки что-то… непредательское… и нервничал он как-то не так…
      Хамзат начал торговаться, уговаривать. Вывернул даже карманы – в знак чистых намерений, показал, что оружия нет – кроме ножа, но нож – это «национальный обычай»…
      «Власов» кивал, но карты соглашался отдать только за брата или за «десятку». Посмотрев в глаза Хамзату, «майор» добавил:
      – Я специально расписался за карты. Если я не вернусь, то… обстановка изменится. Она и так изменится, но дня через три… Предлагаю сейчас разойтись. Завтра встретимся здесь же. Вы будете с моим братом.
      Хамзат понял, что решение надо принимать быстро. Насчет росписи – это вранье, кроки – это не сами карты, за них не расписываются. И за сутки пропавшего офицера никто не хватится… Кстати, несмотря на моросивший дождь, этот майор подошел к машине в почти сухом бушлате – стало быть, ждал в доме… Там, скорее всего, и спрятал кальки… Вот только насколько хорошо он их спрятал? Может быть, все же лучше спокойно отдать «десятку» и…
      В этот момент со стороны федералов показались огни фар. Показались и исчезли, но этого мгновения хватило, чтобы у Хамзата сдали нервы. Увернуться от удара тем самым «национальным» ножом «Власов» не сумел – лезвие вошло в него. Увы, разведчик не был спецназером, он в недалеком прошлом с красным дипломом окончил Военный Университет, когда-то называвшийся «Военным институтом иностранных языков Красной Армии»…
      Боевики долго обшаривали дом, подсвечивая себе фонариками, и где-то лишь через минут сорок в полуразрушенном туалете они обнаружили мятый конверт с неразборчивым штемпелем и детским почерком на имя Власова Игоря Васильевича. В конверте находились три листа кальки с теми самыми кроками… Хамзат тут же отзвонился командованию и белая «копейка» рванула в сторону Грозного…
      За всем происходившим наблюдал в прибор ночного видения коллега «Власова» – из дома поодаль, тоже брошенного… Он видел, как упал «майор», как его собеседники обшаривали дом, как потом уехали в радостном возбуждении… Кажется, «Власов» был жив – он шевелился, вот руку приподнял… Во всех других случаях коллега тут же пришел бы ему на помощь. Во всех других, но не в этом. За свиданием могли наблюдать и с той стороны, те, кто тут же сообщит, что к телу подходил неизвестный… Тогда – все было напрасно, тогда – кроки не сработают.
      Когда машина уехала, наблюдатель послал условный сигнал, о котором немедленно доложили начальнику разведки. Сигнал означал, что операция проходит, но с осложнениями. «С осложнениями» – значит ценой жизни офицера, игравшего роль предателя. Все, чем смог помочь не спавший уже третьи сутки начальник разведки, – это разбудить село стрельбой вокруг, по квадратам. Но суеты от стрельбы, на которую рассчитывали для организации скрытной эвакуации «Власова», вызвать не удалось – местные уже привыкли к канонаде и почти не реагировали на нее. Между тем «майор» был жив, но терял кровь, а вместе с ней – периодически – и сознание. Когда приходил в себя, пытался зажать рану рукой, но сил на то, чтобы встать, уже не хватало… Лишь когда начальнику разведки доложили, что боевики в Грозном стали необратимо собираться к «коридору» – наблюдатель получил команду действовать по обстоятельствам… Склонившееся над ним небритое лицо коллеги «майор» уже не узнал, перед тем, как в очередной раз потерять сознание, он лишь успел прошептать:
      – Игорь Власов…
      Минут через двадцать «майора» уже увозила медицинская «таблетка», которую через двенадцать километров встречал лично начальник разведки. Врачи обещали, что «Власов» выживет…
      Тем временем в Черноречье, районе Грозного смотрящем на Аргунское ущелье, сконцентрировалось до пяти тысяч боевиков во главе с Шамилем Басаевым, первым получившим кроки федеральной карты. Связь с Масхадовым оборвалась еще днем, сам он исчез задолго до возвращения посланных в Петропавловскую боевиков. Куда делся «верховный» – об этом не знал даже сам Басаев. А Масхадов просто не стал ждать – с двадцатью-тридцатью особо приближенными он ушел по «калитке-приманке» – той самой, которую утром проверял Хамзат. Не исключено, что Масхадов все же разгадал замысел федералов, но разгадал для себя лично… Ему удалось уйти. Федералам приходилось мириться с уходом десятков – чтобы выманить в чистое поле тысячи…
      К Черноречью боевиков отжимала с севера огненная волна. Отряды боевиков стекались к этому пригороду даже без особых команд, просто по наитию ища хоть какое-то относительно безопасное место в том аду, который когда-то был городом Грозным… Боевики гибли в подвалах пятиэтажек, заваливаемые складывающимися бетонными конструкциями, и потому инстинктивно рвались в пригород, состоящий из маленьких частных домов, – здесь, по крайней мере, хоть не завалит кирпичной стеной… Это действительно был ад, Басаеву приходилось даже периодически расстреливать сошедших с ума…
      Полученным крокам Шамиль Басаев, конечно, верил не полностью, но… Он все же надеялся, что федералы, предвкушая скорую победу, могут не заметить небольшую брешь в кольце… Для них ведь самое главное – взять Грозный и отчитаться перед Москвой… Они не понимают, что победа, как и поражение – на Востоке всегда относительны. Русские, наверное, не помнят, что в XIX веке имам Шамиль, уже находясь в российском плену, требовал обращаться к себе «О, победитель…»
      …Тысячи муджахедов стали выходить из Грозного в сторону спасительного Аргунского ущелья ранним утром. Им в помощь спустился густой декабрьский туман. Обстрелы прекратились.
      Басаев поддерживал боевиков рассуждениями о том, что Грозный – это не Чечня, это всего лишь разросшаяся казачья станица Грозная, а настоящие чеченцы – живут в горах. Ичкерия – это же от «ичкр» так по-вайнахски называют неуловимого и неподвластного пришельцам горного козла… Боевики шли в угрюмом молчании, по ходу вытягиваясь в колонны и выставляя охранение. Шли по дороге и мерзлой пашне вдоль дороги, вслушиваясь в обманчивую тишину. Большинство шли пешком, некоторых раненых везли на лошадях, но в основном – тащили на носилках. Время от времени останавливались, чтобы похоронить умерших. Все надеялись, что худшее уже позади, вспоминая надпись под дорожным указателем «Грозный». Там было написано: «Добро пожаловать в ад!» Однако ощущение опасности не отпускало. Абсолютную уверенность излучал лишь Басаев, веривший в свое особое божественное предначертание. Он много раз уходил от гибели – и когда в Минводах, захватив вертолет, оторвался от погони, и в Буденновске, когда на штурм захваченной им больницы поднялась «альфа»…
      Однако уже на пятом километре пути сразу несколько трубок «кенвудов» поведали о том, что федералы уже входят в Грозный. Поведали – и замолчали… Потом шедшие в боковом охранении доложили, что «коридор»-то – слишком уж узкий – чуть в сторону, и – минные поля, которые не значились на этих проклятых кроках Власова… Басаев все еще не верил, что попался в ловушку, изготовленную для него разведкой – ничего, ничего, если туман продержится еще сутки-двое, муджахеды дойдут до Аргунского ущелья… А там – спасительные горы… Боевики намеревались идти весь день и ночь, напрямую, минуя села…
      К трем часам дня отряд прошел около пятнадцати километров. Потом последовал один подрыв на мине, затем второй, третий… Басаев еще надеялся, что это – старые минные поля, которых на кроках Власова могло и не быть… Но потом, когда одну из мин удалось снять, выяснилось, что она была поставлена не раньше недели назад… Потом «ожили» грозненские трубки – сразу несколько абонентов, не скрывая, что за спиной у них стоят офицеры-федералы, рассказали о завершившемся минут сорок назад окружении отступавших и предложили бросить оружие… Потом ударили первые артиллерийские залпы, и боевики снова оказались в аду… Доку Саламова и его родственника Басаев расстрелял лично – за «предательство и продажность». Эта казнь положения боевиков не облегчила. Хамзата никто не тронул – «тема» с этим «Власовым» пришла ведь не через него…
      В тот день федералы взяли в плен более тысячи боевиков, в том числе двадцать двух полевых командиров, почти весь штаб Басаева. Мертвых же просто трудно было точно пересчитать…
      Вырваться из огненного кольца удалось лишь паре сотен с небольшим боевиков. Басаева вынесли с полуоторванной ногой. Не зря все же Шамиль оставил в живых Хамзата – именно он вывел Басаева к сельской больнице, где хирург Бачаев, ныне врачующий где-то в Америке, ампутировал «генералу» ногу. Бачаев был из тех, кто оказывает помощь любому обратившемуся…
      Отлеживаться в больнице Шамиль не стал – остатки его воинства двинулись по направлению к Сержень-Юрту. Басаева несли на носилках. Казалось, что от федералов наконец-то удалось оторваться, но все молчали, боясь сглазить. Большинство молились про себя – только бы не заметили с воздуха… Однако беда для уходивших в горы пришла неожиданно не оттуда, а с вершины последнего перед перевалом склона – оттуда ударили сразу несколько снайперов. Басаев что-то кричал, упав с носилок и скатываясь вниз, но его уже почти никто не слушал… За несколько минут методичного расстрела боевики потеряли почти двадцать человек… Скатившись вниз почти на километр, остановились отдышаться. Кто-то клял спецназ, но большинство в это не верили. Спецназ работает немного по-другому… А потом кто-то произнес имена – Палыч и Полина. И многим стало как-то совсем зябко… Про эту Полину говорили, что была биатлонисткой, неоднократным призером мировых первенств. В Чечне она сначала самостоятельно разыскивала мужа – сгинувшего солдата майкопской бригады, а потом осталась мстить. Палычем же называли некоего казака – якобы сына знаменитого Павла Луспекаева, всенародно любимого Верещагина. Эти двое вроде бы возглавляли отряд никому не подчинявшихся «народных мстителей». Им было за что мстить. Маленькая справочка: в сборнике всезнающей ОБСЕ «Кавказ в поисках мира» на 185-й странице есть набранная петитом почти незаметная сноска о том, что в «мирные» 1991-1994 и 1996-1999 годы до шестидесяти тысяч русского населения бывшей Чечено-Ингушетии исчезли БЕССЛЕДНО… К этому близка была и судьба ногайцев Шелковского района, вытесненных с мест своего обитания…
      «Малые» горы, в которые вышли из Грозного остатки боевиков, сочились кровью и ненавистью. Федералы входили в горную Чечню широким фронтом и радовались победе – да, конечно, «партизанские войны» так просто не заканчиваются, но история более-менее регулярных «вооруженных сил Чеченской республики Ичкерия» завершилась во «власовском коридоре».
      Впрочем, последующие события показали, что в кровавую летопись «второй Чеченской войны» будет добавлена еще не одна трагическая и героическая страница…

Ч АСТЬ ПЕРВАЯ

      …Последний радиоперехват начальник разведки доставил командующему объединенной группировкой войск в Чечне прямо к обеденному столу. Информация и впрямь была срочной и важной – в последние дни перехват из Веденского ущелья шел практически на одном арабском. А стало быть – Хаттаб где-то рядом. В штабе полевого командира Хаттаба чеченцев всегда было мало – однажды даже перехватили смешной такой диалог: Шамиль Басаев выходил на связь с Хаттабом, того на месте не оказалось, а хаттабовские пацаны отвечают Шамилю: «Нет у нас чеченцев, говорите по-арабски…» Басаев тогда сильно ругался, а в штабе, читая расшифровку перехвата, естественно, ржали… Но сейчас-то – не смешно, по всем разведпризнакам, прорывается Хаттаб через малые горы в горы большие. И прорывается, судя по всему, с небольшим отрядом арабов. Они – ребята серьезные, и радиообмен у них густой и профессиональный. На чеченском один только разговор «хапнули» – про двух «женившихся». «Женился» – значит вознесся к Аллаху… Пробили «молодоженов» по компьютерной базе – опаньки! – а оба из штаба Хаттаба, один, с черкесскими корнями, возможно, даже родственник САМОГО… Близко, близко Хаттаб, и положение у него аховое… Впрочем, локоть вон – тоже вроде ко рту близко, а попробуй – укуси… Начальник разведки знал, как давит на командующего Москва: возьмите хоть одного бандглаваря!
      Москву, конечно, тоже понять можно, однако – легко сказать – «возьмите»… Какой ценой, вот в чем вопрос… Тут можешь и взвод положить. А времена-то нынче – чай не Днепр форсируем. В этой войне за каждого солдатика отчитываться надо. Хорошо, если возьмешь «крупняка» – тогда многое простят и спишут, а ежели нет? Мало ли донесений типа: «Ехали на „зачистку“ – два подрыва – пять трупов, в ходе зачистки нашли два ППШ и гладкоствольное ружье неустановленной марки, предположительно, производства до первой мировой войны. При возвращении – еще пара подрывов и обстрел, и еще три трупа». Вот тебе и «зачистка», а она ж не сама по себе от дури случилась, это же была «реализация разведданных». Разведданные – материя тонкая, далеко не все из них реализовать можно…
      Пока командующий читал, еле заметно шевеля губами, начальник разведки молча разглядывал самодельный календарь на стене с ежедневно заменяемой вставкой-датой: «19 ФЕВРАЛЯ 2000 г. 192-й день контртеррористической операции».
      Командующий дочитал, глянул остро на начальника разведки, вздохнул и распорядился:
      – Примакова ко мне, живо!
      Полковник Примаков был «вэдэвэшным» направлением при штабе группировки. Нашли его быстро, еще несколько минут ушло на ознакомление полковника с разведданными. Никакого азартного воодушевления Примаков, естественно, не выказал. Оно и понятно – есть неписаное правило: на реализацию разведданных лучше всего посылать тех, кто эти разведданные надыбал. Принесли разведчики – посылай их спецназ. Милиция что-нибудь нарыла – у них ОМОН есть… Есть-то он есть… Но омоновцы не очень, прямо скажем, хороши в горах. А армейские спецназеры по задачам распределены на две недели вперед, и вообще… Аллах его знает, по чьим задачам они работают. Стало быть, надо применять еще одно неписаное правило: если не знаешь, сколько перед тобой духов, – посылай десант. Десант, он все же побойчей пехоты. Точнее, десант в Чечне такой, какой в Афгане пехота была…
      Десантник Примаков все это понимал и в Веденское ущелье не рвался: не пацан ведь. В Чечне еще в первую войну воевал. Воевал, кстати говоря, неплохо, а потому знал из опыта, что все так просто не бывает: маленький отряд, прорывается с боями, да еще с Хаттабом… Спецназеры и сами бы от такой добычи не отказались – а значит, не все сходится… Впрочем, из своего же опыта Примаков знал и другое: никогда не говори вслух, что кому-то легче, чем тебе. Ляпнешь чего-нибудь такое об омоновце или о том же спецназере – они и вспомнят это, когда им придется выручать твоих же…
      Командующий внимательно посмотрел на молчавшего Примакова и кивнул на столь же молчаливого начальника разведки:
      – Алексеич, похоже, не врет: Хаттаб где-то здесь. Ежели будем бабушку теребить и спецназ подтягивать – упустим время. У вас же есть свободная рота?
      Примаков кивнул, еле заметно пожав плечами при этом. Командующий предпочел заметить только кивок:
      – Ну, вот и сажайте ее на «вертушки»… Но только сначала – площадку подготовь. Смотри, – командующий ткнул карандашом в карту, -ипо карте, и по докладам разведки – здесь хоть «корову» «Корова»: Ми-26 – самый крупный в мире транспортный вертолет.» сажай… Все. Считай это боевым распоряжением. Начштаба оформит.
      После короткой паузы полковник Примаков ответил:
      – Есть!
      Выйдя от командующего объединенной группировкой, Примаков перекурил и отправился к командующему группировкой десантной, к генералу Иванцову. Генерал как раз плотно воспитывал «двоюродных», то есть «вэвэшников», или «вованов», – так называли Внутренние войска. С ними вместе уже вторую неделю десантура проводила зачистки: «вэдэвэшники» село окружают, а «вованы» шуршат внутри. Однако сегодня с утра в Мескер-Юрте «вэвэшники» бой не приняли, хотя местность была – как на макете. Избегая потерь, они просто погнали духов на десантный блокпост, расположенный на выходе из села. В результате ВВ – сплошь краповые и пушистые, а десантура подает двух «двухсотых» (на самом деле их было даже три), и вдобавок банда уходит из села…
      Так что с матерым полковником в краповом берете на лысой голове у генерала Иванцова разговор шел тяжелый. Мужской такой разговор. Впрочем, Примаков появился, когда основные «африканские страсти» уже отбушевали и обветренное лицо «крапового» полковника стало уже почти нормального цвета.
      Иванцов по-генеральски махнул рукой на уставное приветствие Примакова и продолжил постановку задачи – серьезно, но не без генеральских острот:
      – …Ситуация оседлана, скоро дожмем… А потому ставь блоки и фильтруй. Так, чтобы они охренели и попятились. И не куда-то там, а под огонь.
      Генерал рыкающе кашлянул и ткнул указкой с наконечником-пулей в карту:
      – Особенно здесь, на дороге. Большие банды все равно вылезут на дороги. Нужно будет – Сергей Алексеевич и Александр Иванович тебе подсобят. Если нальешь.
      Иванцов подмигнул «краповому» полковнику и закончил свою мысль:
      – Не мне, а им.
      «Краповый» ухмыльнулся, заулыбались и полковники-десантники, стоявшие рядом.
      В общем, обстановка потихоньку разряжалась. Иванцов погрозил пальцем «вэвэшнику»:
      – Но управляйся сам. А то у тебя как в комсомоле: пьем, как взрослые, работаем, как дети… Добро, Анатоль Палыч?
      «Краповый» кивнул, и генерал повернулся к одному из своих полковников:
      – Александр Иваныч, я тебя уже озадачивал. Ты мне заслон организуй здесь – видишь? – на этих высотках… Гехи-Юрт… Язык сломаешь… Давай, пиши… Тебе что, карандаш подарить? Или трофейный возьмешь? А?!
      Полковник замешкался с ответом, возникла нехорошая пауза, разрядившаяся было атмосфера вновь начала густеть, вот тут Примаков и переключил внимание на себя, доложив о поставленной командующим задаче.
      Иванцов, как и положено настоящему десантнику, ко всем другим генералам относился с глубоко запрятанной внутри иронией, поэтому сначала даже не врубился, о чем говорит Примаков:
      – Какой, к ебеням, Хаттаб?… Где, ты говоришь?… Генерал посопел, посопел, хмуро глянул на Примакова:
      – Н-да… Ты чего это бороду отпустил? Прям как Пугачев.
      Примаков, отпустивший совсем недавно очень короткую и аккуратную бородку, подтянулся:
      – Так точно, Афанасий Ильич, подрихтуем.
      – Смотри… А какую это роту у нас они свободной посчитали?
      Примаков пожал плечами:
      – Я так полагаю, что шестую… Сто второго…
      Генерал, прекрасно зная, о какой роте идет речь, специально для «крапчатого» (все ж таки – не свой), дернул бровью:
      – Это та, что сборная?
      В разговор вступил полковник, которому генерал грозился подарить карандаш:
      – Ничего, зато офицеры обкатанные.
      Иванцов задумчиво пожевал губами:
      – Ежели суток на трое-четверо… Не завшивеют… Примаков!
      – Я, товарищ генерал!
      – Ты ведь у нас в Академию Генерального штаба идешь… Вот и ставь им сам задачу… Справишься. Ты с метео свяжись и смотри, на старых минах не подлети. Ищи карты и саперов напряги… Главное, чтобы тумана не было… А то, если туман, – подкрадутся и зарежут, как баранов… Вопросы?
      – Никак нет! – Примаков внутренне усмехнулся: все правильно, все по-армейски: кто говно приволок, тому его и разгребать. Обижаться не на кого. Все правильно.
      Вот так и получилось, что в середине дня направился полковник Примаков в роту майора Самохвалова. На войне как на войне – человек предполагает, а кто-то за него располагает – и хорошо, если Бог, бывает-то по-разному.
      Рота майора Самохвалова, потрепанная последними рейдами, пока все-таки оставалась в своем базовом районе, в отличие от других, которые уже третьи сутки «отдыхали на пленэре» – без определенного срока возвращения. Боевиков гнали и из Дагестана в Чечню, и из Грозного в горы, и из гор на равнину – под огонь артиллерии, чтобы пореже встречаться с духами лицом к лицу. И всякий раз многим в самой Чечне тогда казалось, что вот еще чуть-чуть – и грянут финальные победные литавры. Лишь бы потерь поменьше, потому что именно по ним в Москве судили о победах и неудачах. Да и вообще – кому нужны «двухсотые» перед полной победой, которая вот-вот… «Вот-вот», правда, все никак не прекращалось, а потому мало кого можно было соблазнить (даже Хаттабом или Басаевым) на прогулку в ущелье. А уж в Веденское…
      Из Веденского только сутки назад спецназеры вынесли четверых своих. Погиб и последний прапор-афганец в их отряде. Вася-Хаттабыч был неформальным лидером в соседней с ротой Самохвалова спецназовской группе – еще бы, заслужил орден Ленина, орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды и после того, как советские награды перестали вручать, – два ордена Мужества, а медальные колодки Вася не носил из принципа. И вот поди ж ты…
      Правда, и трофейных духовских шапочек – пэзов -спецназовцы набрали столько, что почти задарма делились ими с обозниками…
      Вообще говоря, раз спецназеры оттуда только пришли – им бы туда и обратная дорога, в самый раз, – так примерно рассуждал озадаченный по ЗАСу «Засекречивающая аппаратура связи.» Примаковым командир роты майор Самохвалов. Но с другой стороны… С другой стороны, ничего «такого военно-морского» в прогулках в горы нет. Эти прогулки называются рейдами, и любой уважающий себя десантурщик хотя бы раз в неделю должен полюбоваться горными видами – либо сверху, либо снизу. Либо со стрельбой, либо – так, вспомнить нечего… А если остается, что вспомнить, то вспоминаться оно может по-разному… Каждый уходящий в горы знает: если что, то твое тело, конечно, спустят вниз… если обстановка позволит. А если не позволит, то скинут, опять-таки, если есть шанс отыскать потом при спуске. Когда «двухсотого» скидывают, главное – морду ему бушлатом обвязать как следует, чтобы не побилась, остальное – все равно не видно. Если в рейд идет офицер-медик, он и решает, сбрасывать тело или тащить… А вот раненые, особенно по мелочевке (в ногу, например), чувствуют себя чуть ли не козлами в самом козлином смысле – то один несет на плечах, как животину рогатую, то другой… Если матерятся – это еще хорошо, хуже, когда тащат молча – тут раненый, бывает, и сам готов уже в ущелье свалиться от стыда и не делает этого лишь только, чтобы не утянуть за собой и «носильщика»… Впрочем, испытавший много разных передряг в офицерскую и доофицерскую свои бытности, майор Самохвалов не помнил, чтобы хотя бы один раненый «шептал сухими губами: пристрелите… иначе до рассвета не вернетесь…». Другими стали отечественные войны – смех и мат, мат и смех, а патетики очень мало, а прагматизма, доходящего до тяжелого цинизма, – все больше. И вообще, скоро все, как по телевизору, будет: начнут войны останавливать на рекламу и музыкальные паузы…
      Дорогу к роте Самохвалова Примаков знал хорошо – еще по «первой Чеченской». Шестую роту разместили в Аргунском ущелье, недалеко от ущелья Веденского, того самого. Село, за которым десантники огородили свои палатки, называлось, скажем так, Рошни-Юрт – не будем слишком привязываться к топонимике в художественном повествовании. Место дислокации роты представлялось, прямо скажем, небесспорным, но определенная логика в этом выборе все же была. В общем, так: вдоль широкого в этом месте Аргунского ущелья идет главная дорога с севера на юг Чечни. К зиме двухтысячного года трасса эта более-менее, но находилась под федеральным контролем – то есть на ней стояли блокпосты. Ближайший (в двенадцати километрах) от Самохвалова блокпост застолбил башкирский ОМОН (их десантники называли, естественно, «кумысами»). От аргунской трассы грунтовая дорога уходила на запад – по полого поднимающемуся склону. Несколько поворотов грунтовки приводили к небольшому косогору с кладбищем. Кладбище можно было разглядеть и с трассы. Сразу за ним начиналось село, оно изгибалось буквой «г» длиной в километр. В лучшие времена в селе насчитывалось до двух тысяч жителей, сейчас же не набиралось и трехсот – в основном, конечно, старики да женщины. Кстати, хоть это и редкость для горной Чечни, но на хорошо ухоженном кладбище как-то сохранились несколько крестов и обелисков со звездами…
      Все село – это одна главная улица (естественно, имени Ленина) и с десяток разных тупичков-переулков, по большей части даже не имеющих официальных названий. Улица Ленина спускалась с кладбищенского косогора, метров через двести поворачивала налево и снова поднималась на небольшую горку, украшенную развалинами бывшей колхозной машинно-тракторной станции. А сразу за МТС – бугорок, с которого все село видно как на ладони.
      За бугорком начинался лысый каменистый склон, набиравший через километр-полтора крутизну и уходивший в скалы. Ложбина, в которой находился центр села, располагалась левее и ниже КПП десантников метров на сорок. Конечно, плохо было то, что въезд в Рошни-Юрт с трассы закрывался кладбищенским косогором. Но с другой стороны – справа от бугорка – раскинулась плоская, как стол, площадка размером с футбольное поле – может быть, она им и была когда-то. Местные говорили, что в семидесятых одно из шалинских предприятий начинало строить здесь детский спортивный лагерь, но потом стройку забросили, от нее остались какие-то сгнившие доски, кирпичи и куски шифера. До Шали, кстати, было рукой подать – ближайший райцентр, который до девяностых считался самой большой деревней в Европе, а может быть, и в мире – девяносто четыре тысячи жителей – это не кот чихнул! Статус города Шали получил уже при Масхадове…
      Кстати, говаривали, что именно в Рошни-Юрт в семидесятых годах спустился с гор последний боевик из прогитлеровской «партии кавказских братьев», сбежавший от переселения в 1944 году. Крепкого восьмидесятилетнего старика, содержавшего долгие годы в боевой исправности автомат ППШ, окончательно прихватила аденома. Прямо на футбольном поле его начали врачевать катетерами, а потом, несмотря на сопротивление, увезли в больницу. Об этом вроде бы даже в газетах писали. Кстати, племянник боевого деда к тому времени стал большим начальником… А может быть, был дедуля никаким не боевиком, а просто беглым зеком, из тех, что в здешних горах ежегодно отлавливали до десятка…
      Так что логика размещения десантной роты была очевидной – бывшее футбольное поле стало вертолетной площадкой, причем очень удобной, поскольку вертолеты заходили на посадку не над селом, а над чистыми пологими склонами, где духи никуда не могли бы спрятаться.
      Когда на площадку высадились первые «пассажиры» из роты Самохвалова, они начали обустройство с того, что приволокли от развалин МТС табличку «Рошни-Юрт», слово «Рошни» замазали зеленой краской и написали поверх «Самосвал», а внизу дополнили по-английски – «INTERNATIONAL». Получилось хорошо, как в международном аэропорту. А потом рядом с табличкой вбили в землю столб с фанерными стрелками – указателями: «Псков – 3485 км», «Иваново – 3163 км», «Омск – 4751 км» и «Петушки – 3019 км».
      Из Петушков происходил родом сам майор Самохвалов. Кстати, служившие в Боснии говорили, что тема «ностальгического столба» была позаимствована нашими у западных союзников по миротворчеству…
      Вот такая, как говорится, география – с изъяном: что толку было наблюдать за селом с бугорка, если въезд в него все равно оставался невидимым? Даже и с караульной вышки, специально для этого построенной… Поэтому ездить туда-сюда до аргунской трассы было не очень удобно и небезопасно. Во-первых, на улице Ленина был один узкий участок, который водители норовили проскочить на скорости: известное дело, десантный водила – наш ответ Шумахеру! А во-вторых, имелся еще так называемый «хреновый поворот» между аргунской трассой и кладбищенским косогором. Он и представлял собой главную опасность, место это будто кто-то специально придумал для закладки фугасов. Самохвалов сколько раз уже брал за шкирку главу администрации:
      – Почему опять на «хреновом повороте» мину нашли?!
      А тот в ответ:
      – Это не село. Село начинается с кладбища. Это – с трассы пришли…
      Вранье, конечно, но за хобот урода не прихватишь…
      Кстати, жизненный путь главы села Султана был просто классикой «чеченского жанра». Если на Султана посмотреть анфас – то просто вылитый Дудаев. Было ему лет под шестьдесят, ростом он не удался – в прыжке метр с кепкой, но энергии хватало – на велосипеде разъезжал так, что только педали мелькали. Султан когда-то работал на местной МТС и лично ремонтировал единственную в селе «волгу» председателя колхоза. На юбилей советской власти получил он по райкомовской разнарядке орден Трудовой славы и стал председателем районного комитета ветеранов войны и труда. В 1992-м поехал Султан на поклон к «грозненскому двойнику» – за подтверждением председательских льгот. Но, как рассказывал сам, приболел и остался у невестки в Старых Промыслах, аккурат до окончания первой войны… Чем он там на самом деле занимался – дело темное, вернулся он тихо и жил тоже тихо и незаметно вплоть до того дня, когда в село приехал на пышном «мерседесе» сам Масхадов – по случаю открытия «мемориала героев-шахидов освободительной войны с Россией». Сам «мемориал» – пятиметровую трубу-флагшток притащил волоком джип из масхадовского эскорта. Под трубой собирались установить камень с именами местных шахидов, но не успели – и потом уже десантники использовали флагшток по назначению, то есть поднимали на нем флаг ВДВ…
      Так вот, к моменту визита Масхадова, а случился он в 1999 году, формального главы села в Рошни-Юрте не было уже семь лет. Обязанности его исполнял некий двадцатипятилетний ханыжного вида субъект, занесенный сюда ветром революции. Этот хмырь (по слухам – недоучившийся в бухарском медресе кадий) целыми днями тренировался в стрельбе из всех видов оружия, включая гранатометы, баловался травкой и иногда воровал кур. Перед открытием митинга он как мог отрапортовал Масхадову:
      – Хозяин, все – чики, базара нет!
      Масхадова аж перекосило всего – он ведь был уже «дивизионным генералом, президентом Ичкерии, председателем верховной меджлис-уль-шуры и эмиром всех муджахедов»… Эффектный вышел рапорт, особенно если учесть то обстоятельство, что Масхадову только что пожаловались селяне на «комиссара революции», у которого никак не получалось открыть в Рошни-Юрте базар… Видимо, гримасу президента Ичкерии несостоявшийся кадий воспринял неправильно, потому что тут же, на глазах у всей делегации, стал намекать Масхадову на подтверждение какого-то своего воинского звания, неизвестно кем и за что присвоенного. «Эмир всех муджахедов» рявкнул в сердцах, и хмыря в селе больше никогда не видели… А Султан крутился поблизости – бывший советский полковник «Аслан (в советских документах – Ослан) Масхадов стал полковником, когда служил начальником ракетных войск и артиллерии в Вильнюсской дивизии, уволился из Советской Армии в 1992 году с должности начальника гражданской обороны Чечено-Ингушской АССР.» не мог не отметить орденоносца и ударника коммунистического труда, тем более похожего на самого Дудаева. Тут же Султана второй раз за его жизнь назначили «председателем совета ветеранов всех войн», а через пару дней пришел указ о назначении его главой сельской администрации «с кооптированием в парламент Ичкерии».
      Разумеется, никаких свидетельств особой антифедеральной и уж тем более террористической деятельности Султана на посту масхадовского «полпреда» не было. Более того – прибытие первого за вторую войну федерального десанта глава администрации встретил сохранившимися в сельсовете кумачовыми транспарантами «Миру – мир!» и «Да здравствует советский народ – строитель коммунизма!», правда, на втором транспаранте слова «советский» и «коммунизма» он задрапировал пестрым ситцем.
      Уже на второй день после прибытия десантников Султан привел к Самохвалову заметно одичавшего (не в горах ли?) человека неопределенного возраста. Представил своим родственником. «Родственник» заявил, что ищет встречи с сотрудником КГБ. А опера-направленца в роте как раз не было: Алексеич, так по-простому звали этого интеллигентного капитана, находился на очередной «реализации». Тогда одичавший родственник, посопев, предъявил Самохвалову сразу два удостоверения: одно – прапорщика КГБ СССР и второе – сотрудника департамента шариатской госбезопасности Ичкерии. «Дважды гэбист» Умар попросил Самохвалова походатайствовать, чтобы ему зачли девять лет службы в ДШГБ и вернули в федеральные органы. Совершенно охреневшему от такого расклада Самосвалу бывший прапор пояснил, что он, как был начальником стрельбища при советской власти, так им и остался в дудаевско-масхадовские времена, то есть ведал исключительно мишенями и патронами.
      Самохвалов долго чесал «репу», не зная, как поступить с Умаром – то ли отпустить домой, то ли задержать как «дэшэгэбиста», то есть «злейшего врага конституционного строя». По счастью, в тот же вечер вернулся Алексеич, с ним и отправили от греха Умара. Больше его в селе, конечно, не видели. Султан, однако, никаких претензий Самохвалову не выказывал, по крайней мере внешне…
      Самосвал «чистил» село с периодичностью обнаружения фугасов, и каждый раз находилось что-нибудь из оружия. Султан, конечно, крутился, как уж, но должностью дорожил и потому иногда сдавал сам «найденный его людьми» старый карабин или моток проволоки «для изготовления радиоуправляемых фугасов». Фактически он обменивал это барахло на дизтопливо или что-нибудь из стройматериалов. А однажды он даже пригласил «товарищей офицеров» на свой день рождения. Причем в качестве гарантии их полной безопасности привез на заднем сиденье своего велосипеда десятилетнего племянника – вроде как заложника. Испуганного мальчишку накормили в ротной столовой, подарили значок и отпустили.
      А на день рождения к Султану съездил замкомроты капитан Числов – подарил комплект зимнего обмундирования. А что? Как-никак, а все-таки местная власть – надо уважать…
      Новое место, несмотря на противоречивые сведения из штаба группировки о будущем «гарнизона», Самохвалов обживал всерьез. Едва палатки расставили – начали воздвигать каменное заграждение. С пинками и подзатыльниками управились к исходу третьих суток. Майор ни от кого не скрывал, что не знает «лучшего замполита, чем черенок лопаты». На четвертый день из ящиков из-под боеприпасов возвели сортир и КПП. На пятый – установили флаг. За следующую неделю построили камбуз и приступили к бане, напутствуемые ротным:
      – …Чтоб не халупа была, японский городовой, а с вензелями, ебенц!
      Лютый матерщинник, Самохвалов больше всего любил поминать именно «японского городового», особенно когда объяснял популярно подчиненным, в чем, собственно, видел их недостатки. А какая же стройка без недостатков? Особенно если учесть, что боевых рейдов и зачисток никто не отменял… Но Самосвал был из тех, кто при любых раскладах мог за неделю любое, даже временное, пристанище, превратить в крепость времен Ричарда Львиное Сердце – и притом непременно с баней. По поводу обязательности бани – это сказывался в майоре трехлетний афганский опыт, там-то баня была просто священным понятием, культовым местом. Банями там друг перед другом хвастались командиры частей так, как потом «новые русские» будут «понтоваться» «мерседесами» и «хаммерами»…
      А в Афган Самохвалов попал сначала на срочную, дослужился до старшины, через полтора года вернулся в Лашкаргах (часто именовавшийся Ложкаревкой) уже прапором. Был старшиной роты, потом – командиром взвода. Мужик недюжинной силы и отваги, он однажды километров десять пер на себе двух раненых – одного привязал за плечами, а второго нес на руках, как ребенка. Посылали ему на орден, но… Видать, происхождением не вышел, о чем сам Самосвал говорил кратко: «Дед, отец и старшие братья спились, а я вот – стал десантником». В Афгане же Самохвалов нашел себе и жену – питерскую разведенку, окончившую СанГиг и добившуюся направления в Афган. Формально она даже имела право получить звание старшего лейтенанта медицинской службы. Оставляли ее в кабульском госпитале, но она сама напросилась к десантникам. Ее там разместили в спешно сбитом из ДСП закутке общей казармы. Когда однажды кто-то из офицеров постучался к ней после программы «Время», она сначала не отвечала, а потом шарахнула из автомата на полметра повыше дверного косяка – для стимулирования нравственного начала у товарищей по оружию.
      Разное про нее говорили, якобы она даже каких-то духов расстреливала… Как бы там ни было, а в Союз прапорщик Самохвалов вернулся с ней и с двумя медалями «За боевые заслуги». В двадцать девять лет он сдал экстерном экзамены за училище – получил лейтенантские погоны. Самосвал прошел чуть ли не все мыслимые горячие точки. Это именно он в разгар бакинских событий, отвечая на какой-то вопрос маршала Язова, добавил:
      – Если будем жевать сопли, то маршалом вы, товарищ министр обороны, может, и останетесь, но уже не Советского Союза!…
      Дмитрий Тимофеевич побледнел, побагровел, а потом рявкнул:
      – Вон отсюда, наглец!!
      Но когда кто-то расторопный заблажил: «Чей это? Разобраться!!» – маршал хмуро буркнул:
      – Отставить… Старлей прав…
      У такого боевого командира, бессребреника и знавшего службу с азов, которого подчиненные боялись, как огня, а начальство уважало за бесхитростность, – и атмосфера в роте была здоровой. При всей незатейливости и однообразности будней обитателей бугорка там всегда раздавались мат и смех. А понимающие люди знают, что мат и смех на войне – это показатель душевного здоровья и признак уверенности в грядущей победе…
      После подъема на зарядку Самохвалов выводил роту сам – кросс по селу с голыми торсами – нехай местные смотрят на мускулы и вообще… привыкают. Да и перед редкими женщинами покрасоваться можно. Самохвалов сначала всегда бежал впереди, шокируя мусульманское население откровенностью татуировок – одну, которая на руке, он даже обвязывал банданой.
      Обратный путь был еще азартнее: задача – не оказаться в пятерке последних. Первым почти всегда прибегал капитан Числов, Самохвалов же где-то в середине. Для отставших в тот же день устраивали «школу олимпийского резерва»: десять кругов вокруг проверенной саперами вертолетной площадки, но уже с полной выкладкой…
      После завтрака проходило построение, потом подготовка к «выходам» и «выездам» и сами «выходы» и «выезды». Все «тела» (в рейдах – «карандаши»), свободные от выполнения боевых задач, в том числе караульной службы, направлялись на «стройку века». Ротный и сам по старшинской привычке, в отличие от «интеллихента» Числова, нередко брался за двуручную пилу – в том числе и для того, чтобы бойцов обучить:
      – Ну что ты, японский городовой, держишь ее, как бабу за титьку!…
      Справедливости ради нужно отметить, что солдат своих Самохвалов любил и «жучил» даже больше офицеров, чем бойцов. «Господа офицеры», по его оценке, сплошь и рядом «ебли МУМУ» и «теребили бабушку». Если что-либо случалось с личным составом по вине отцов-командиров, то Самосвал мог их и кулаками повоспитывать:
      – Я тебя, суку, научу чужую маму больше своей любить!!!
      Не тронул он ни разу разве что Числова, правда, тот и поводов особых не давал… И еще – со своими офицерами Самохвалов не пил. Ну, разве что во помин нововознесенной души. С другими офицерами, с «вованами» например, даже со старлеями, – мог принять и не чуть-чуть. Но наутро, как штык, выбегал на зарядку.
      А ежели кто из бойцов отличался по-хорошему в рейдах, Самохвалов не стеснялся подходить прямо к строю – протягивал руку:
      – Молодец! Держи «пять»!
      Других поощрений он не признавал…
      По всему по этому ротного больше любили, чем боялись. Был однажды такой случай. Провожая в рейд взвод старшего лейтенанта Панкевича, Самохвалов пообещал подарить на взвод магнитофон, «если задачу выполните и без потерь». Когда пацаны вернулись, Самосвал обещание сдержал. А в придачу к магнитофону отдал и свои кассеты с боевыми песнями, еще с Афгана и Таджикистана. Другие песни Самосвал не слушал, называя их огульно «педерастическими»…
      Полковнику Примакову нравилось бывать у майора Самохвалова, которого знал давно. Нравилось его искреннее, без «жополизства» гостеприимство, нравилась здоровая мужская атмосфера. В общем, нравилось все, несмотря на то, что когда-то первый визит в только что обустроившуюся роту не обошелся без… гм… конфуза…
      А история-то вышла, можно сказать, собачья. Короче, дело было так: на третий день после высадки роты приблудилась к расположению гарнизона бесхозная псина – черная. А в роте уже был прикормленный до этого рыжий песик, которого нарекли, конечно, Чубайсом. Ну а черного, стало быть, назвали Рексом. Но тут с «зачистки» привезли еще одного Рекса, и чтобы не путаться, первого решили переименовать. С подачи повара по фамилии Примаков и по «премьерскому» прозвищу Примус «Бывший председатель правительства России Е. М. Примаков имел такое неформальное прозвище.» – так же переименовали и пса. Новокрещеный Примус вести себя стал по-сволочному – его уж и тушенкой ублажали, а он все равно – как подкрадется, как цапнет сзади за штаны! Причем цапал только, гад такой, нижних чинов, до прапорщика и никак не выше. В общем, достал всех Примус, и его все-таки пристрелили, как раз под грохот садящегося вертолета, на котором прилетел знакомиться с новым расположением роты полковник Примаков. Когда роту построили и объявили, кто прибыл, кто-то из шутников прокомментировал:
      – Полкан прилетел.
      Замкомандира роты Числов шутника одергивать не стал, сказал лишь негромко:
      – Я его знаю. Это не просто Полкан, это – настоящий Рекс!
      Рота колыхнулась смешками. А потом, когда полковник, представляясь перед строем, назвал свою фамилию, тот же шутник, сдавленным голосом хрюкнул:
      – Даже не Рекс, а Примус…
      Вот тут рота грохнула так, что успокаивать личный состав пришлось минут пять. Примаков, не понявший, конечно, в чем причина веселья, побагровел и, пообещав Самохвалову, что «смехуечков и пизды-хаханек» больше не будет, увел майора в штабную палатку. Там начал всех немножко «строить», в частности обратил внимание участвовавшего в визите батальонного начмеда на «антисанитарию» и огромное количество мух в гарнизоне. Потом полковник в сопровождении Самохвалова прогулялся по лагерю и, оглядев новенький сортир, точно определил источник заразы, а определив – приказал ротному залить выгребную яму соляркой. Самохвалов распорядился, а его архаровцы и бензина не пожалели, залили от души… Потом был обед с главой администрации села – обед «подобающий», после которого Примаков подобрел и размяк.
      На выходе из камбуза он уже улыбался, разминая в руках сигарету «Ростов». Так – с улыбкой и сигареткой – и направился к сортиру с вензелями… В общем, когда бабахнуло, крыша сортира, конечно, уцелела, но дверь с петель слетела. Возможно, ее вышиб головой сам Примус, умудрившийся, как это ни странно, в полете привести обмундирование в «протокольный» вид. Смешно никому уже не было. Сортир начали тушить всей ротой, а Примаков на деревянных ногах направился в палатку медпункта. Пробыл он там часа два… Полковник оказался настоящим десантником – быстро оценил обстановку, понял, что случившееся надо просто пережить, отказался от ужина в штабной палатке и героически сел за общий стол. Его только за это уже зауважали. За столом Примаков пообещал следующим вертолетом прислать военторг с тельняшками и гитарой с запасными струнами (струны, кстати, годились и для выкалывания татуировок), и, кстати, обещание свое полковник выполнил…
      Так что роту Самосвала Примус знал неплохо, и рота тоже знала полковника. Поэтому, приехав на этот раз без всякой помпы, Примаков по-свойски ответил на приветствие Самохвалова и сразу же направился в штабную палатку, бросив коротко:
      – Давай сюда разведчика! Быстро!
      …Разведвзводом в роте командовал лейтенант Митя Завьялов – назначение это он получил только месяц назад, а до этого командовал просто взводом. Завьялов был парнем исполнительным, но каким-то… незаметным, что ли. Да и не особо смышленым… Короче говоря, молодой он был, во всех смыслах этого слова. Хотя, с другой стороны, за этот месяц у Завьялова не случилось ни одной потери. Особых заслуг, правда, тоже. Числов как-то раз буркнул о Завьялове:
      – Людей бережет больше, чем думает об удаче. Когда приказ дурацкий – он король…
      И поди пойми – комплимент отвесил Числов или насмешничал по своему обыкновению?
      Пожалуй, все-таки насмешничал, потому как считал, что разведчик должен быть рискованней и наглее по жизни – ведь если кому-то и прощаются потери, так это в первую очередь как раз разведчику…
      Примаков Завьялова знал, но не очень близко, однако никаких иллюзий не питал. Кстати, насчет уничтожения или пленения Хаттаба – тоже особо губу не раскатывал. Но… чем черт не шутит? А время поджимало, поэтому задачу Завьялову на выход разведвзвода полковник решил ставить самолично. Самохвалов, между тем, готовил остальных, готовил сам, потому что куда-то исчез как на грех замкомроты Числов…
      Примаков ребром ладони объяснял рубежи выдвижения, Завьялов кивал вроде бы впопад и записывал добросовестно, хотя лучше бы слушал и вникал… Полковник нервничал, он боялся главного: а если духи, стерегущие горловину, спокойно пройдут за спинами разведчиков к месту высадки? Они ведь тоже понимают, для чего хорошо подходит ровная площадка… А потом как врежут по вертолету из «иглы» или «стингера»… Вот тогда и будет – Хаттаб. Причем полный. Кстати, о самом Хаттабе полковник говорить лейтенанту не торопился – оттягивал этот момент, понимая, что реакция у парня может быть сложной. Прошло минут двадцать от начала постановки задачи. Завьялов то ли усваивал – то ли нет. Примаков злился на командующего, на Хаттаба, на себя и в последнюю очередь – на зеленого летеху. Вздохнув, полковник ткнул карандашом в карту:
      – А теперь – главное… Вот здесь… секи, Митя… ты можешь встретить Хаттабыча… Понял?
      Лейтенант Завьялов заморгал глазами, вспомнив убитого прапорщика-спецназера и удивленно переспросил:
      – Как это… Хаттабыча? Товарищ полковник… его же вчера в Моздок отправили… без руки… и это… мертвого…
      Примаков некоторое время молча смотрел в чистые глаза лейтенанта, а потом сел, обхватил голову руками и нараспев, через паузу сказал:
      – Еб… твою… м-м-мать…
      Завьялов снова захлопал глазами, а полковник рявкнул с горькой усмешкой:
      – Ты, мудак, хоть понимаешь, с кем на встречу идешь?
      – Ну, со спецназом, – не слишком уверенно промямлил Митя и добавил через паузу: – Только Хаттабыча все равно не будет, я серьезно, его из АГС в подмышку…
      Лицо Примакова озарилось идиотской улыбкой. Он долго молчал, массируя большим и средним пальцами надбровные дуги, а потом сказал почти ласково:
      – Уйди, Митя. Уйди на хуй. Над нашей психбольницей реет вертолет…
      Завьялов ничего не понял, но на всякий случай решил больше ничего не переспрашивать, отдал честь и вышел из палатки.
      А Примаков еще долго сидел над картой, сопел, потирал грудь и матерился. Отошел он, впрочем, без валидола, встал и вышел на воздух, где практически столкнулся с Самохваловым. Майор мгновенно оценил погрустневший взгляд Примакова и ничего не стал спрашивать, коротко кивнув:
      – Понял!
      Полковник достал сигарету, размял ее, прикурил от зажигалки Самохвалова и вздохнул:
      – А раз понял… Числов! Где он?
      – Да ищут, – с досадой отозвался майор, – где-то тут был только что.
      – Да-а, – философски заметил Примаков, выпуская дым ноздрями. – Весело тут у тебя. То лейтенанты, которые встречи с Хаттабычами не боятся… То цельные капитаны пропадают прямо в расположении… Его что – собаки ваши съели?
      Самохвалов отмолчался. Примаков горько вздохнул:
      – М-да… Кликни хоть бойца, умоюсь, пока Числова ищут…
      Между тем полковник почти угадал насчет Числова и собак – но с точностью до наоборот. Капитан Числов сидел на корточках за камбузом и кормил тушенкой из банки Рекса. Пес свиную тушенку не столько ел, сколько пытался облизать руку Числову. Капитан улыбался и заглядывал псу в глаза:
      – Наглая ты псина, Рекс. Мусульманин, что ли? Свинину не жрешь… Совсем оборзел в корягу…
      Рядом с Числовым стоял плотный солдатик лет девятнадцати и гораздо более умильно, чем пес, поглядывал на тушенку. В руках солдатик вертел маленький радиоприемник. Капитан поднял на бойца невеселый взгляд:
      – Ну что смотришь, как мышь из-под веника? Тушенки хочешь?
      Солдатик сглотнул слюну, но покачал головой:
      – Не… Я не потому, товарищ капитан… Просто я собачий язык изучаю. Я его, товарищ капитан, почти изучил. Еще на гражданке, когда в зоопарке работал…
      – В отделе грызунов? – усмехнулся Числов. – За это тебя Грызуном прозвали?
      Грызун пожал неопределенно плечами и продолжил свою мысль:
      – Между прочим, товарищ капитан, лексика боевых собак очень сильно отличается от лексики, скажем, болонок…
      Числов хмыкнул:
      – Все как у людей. Тоже – лексика.
      – Не все, – не согласился Грызун. – Собака вам никогда не завернет фигу в кармане. Только надо их язык понимать. Вот Рекс, к примеру, ест и прямо говорит: «Говно – ваша тушенка, товарищ капитан. Жир один. Ем исключительно из любви и уважения к совместному боевому прошлому».
      Капитан рассмеялся:
      – И откуда ты такой умный и грамотный, а, Грызун?
      Грызун улыбнулся в ответ:
      – А то вы не знаете, товарищ капитан. Из Питера я. За «Зенит» болею. А вы, товарищ капитан, за кого болеете? Давно хотел спросить, а пацаны – кто что говорят…
      Числов перестал улыбаться, потер щеку и снова попытался поймать взгляд Рекса. После короткой паузы он ответил:
      – А я, друг мой, за себя болею. Причем чем дальше, тем больше.
      В этот момент за камбуз заглянул запыхавшийся боец, увидев Числова, он облегченно выдохнул и заголосил:
      – Товарищ капитан! Товарищ капитан!
      Числов поднял на него глаза:
      – Чего орешь-то? Аж пес присел! Ну, я – товарищ капитан… И?…
      – Боец глотнул воздуха:
      – Товарищ капитан, вас срочно ротный ищет. И Примус с ним…
      Числов заломил бровь, и солдат тут же поправился:
      – В смысле – и товарищ полковник Примаков! Срочно!
      Числов извиняющимся жестом развел руками перед мордой Рекса, отдал банку с тушенкой Грызуну, неторопливо поднялся, ловко одернул обмундирование и пошел за солдатом к штабной палатке. Грызун дождался, пока они немного отойдут, и, скорчив Рексу рожу и вздохнув, начал докармливать пса прямо пальцами из банки…
      Тем временем, пока Числов шел к штабной палатке, умывавшийся Примаков натолкнулся взглядом на живописную группу из пяти невероятно грязных солдат, которые с оружием и стокилограммовыми комьями глины на ногах плелись прямо на него. А это были бойцы из взвода Панкевича – питерец Серега Родионенко, за угрюмость получивший кличку Веселый, москвич Андрей Мургалов – Маугли, ростовчанин Аркадий Азаретян, которого звали Арой и у которого акцент появлялся лишь тогда, когда он сам этого хотел, Ваня Коняев из Псковской области и по прозвищу, естественно, Конюх и узкоглазый сержант Пимен Николаев, известный больше как Тунгус.
      Перехватив оживившийся взгляд Примакова, Самохвалов вздохнул, а полковник, стряхивая брызги с лица, молодецки гаркнул:
      – Это что за красавцы? Подразделение армии Наполеона, отступающего к Березине?
      Сержант Николаев подтянулся и как мог доложил:
      – Товарищ полковник, секрет в составе пяти человек прибыл в расположение роты. Разрешите начать приводить себя в порядок?! В стогу ночевали…
      Примаков резво обернулся к майору. Самохвалов страдальчески закрыл глаза.
      – В каком стогу?! Какой секрет?! Самохвалов?! Ты же докладывал, что все сто процентов сжег? В каком стогу, сержант? Отвечай, ядрен-батон!
      Тунгус уже понял, что сболтнул что-то лишнее, но теперь уже деваться было некуда:
      – Да здесь рядом. По дороге. В километре с небольшим.
      Примаков засопел и снова повернулся к Самохвалову:
      – Ты же докладывал, что по дороге сжег все стога на пять километров… А эти – что?!
      Самохвалов катнул желваками под щеками, но сдержался:
      – Этот стог я специально оставил, вроде приманки. А рядом – секрет.
      Полковник потряс несогласно головой:
      – Дорога чья?
      – Старшего лейтенанта Панкевича…
      – А-а-а-… малахольного этого, который баранов давит у мирных граждан… А ну-ка, сержант, вызови-ка его срочно!
      Самохвалов вздохнул. Он уже понял, что, скорее всего, будет цирк, только грустный. Когда полковников «несет», цирк редко бывает веселым.
      Тунгус пошлепал к палатке старшего лейтенанта Льва Панкевича, который еще на первом курсе воздушно-десантного института в Рязани получил погоняло Рыдлевка – так он привычно по-белорусски назвал выданную лопату. Ну, кличка и прилипла сразу. Левка-Рыдлевка. Да к тому же и рожа у Панкевича была действительно плосковатой и какой-то простоватой. Это если в глаза не всматриваться…
      Старший лейтенант подшивался в своей палатке и угрюмо слушал доклад сержанта Бубенцова, сидевшего рядом с ним на дровах. Бубенцов выкладывал одну «пилюлю» за другой, а Рыдлевка невозмутимо подшивался:
      – …И еще, товарищ старший лейтенант, неприятность. Отопитель – ОВ-65-й сняли. И генератор… Когда с «вованами» стояли. А на нас теперь гонят… Дескать, мы специально… Ротному товарищ старший лейтенант Орлов надудел… Вот… И Маугли «лифчик» с гранатами найти не может… И еще четыре рожка. А автомат нашелся… Только не наш… И еще – комбат на ротного выходил. О вас говорили – прокурор едет… Мне связисты стукнули… Наверное, за тех баранов, на которых мы наехали… Да, по связистам… Вот связи, как вы просили, пока не будет. Пацанов защемили сильно, они ссут. Ну, или выкруживают чегось… Но, похоже, действительно прижали… Да, и еще – у Веселого фотки пропали, которые для дембельского альбома… Пацаны пока не поняли, кто крыса, но обстановка такая…
      – Понятно, – философски отозвался Рыдлевка. По его плоскому лицу трудно было прочесть, какие эмоции им обуревали. А на самом деле старший лейтенант больше всего расстроился из-за того, что очередной раз срывается сеанс связи с беременной женой. Реагировать на все остальное «говно» у Панкевича уже не было душевных сил.
      Тут как раз и Тунгус нарисовался:
      – Товарищ старший лейтенант, вас полковник Примаков с ротным к себе вызывают… Из-за стога, где мы ночевали… Примус… Товарищ полковник орет, аж заходится… Кричит, что вы все стога должны были сжечь по дороге… А ротный пытался что-то сказать, но тот не слушает.
      – Понятно, – спокойно и даже с оттенками христианского смирения отозвался Панкевич, быстро оделся и вышел из палатки. Где-то неподалеку орал на кого-то ротный фельдшер прапорщик Марченко:
      – Ты что, сука, людей потравить хочешь?! Опизденел!… А мне насрать, хоть грудью корми… Че?! Ты, че, тупой, что ли, сука?!
      Рыдлевка улыбнулся и невольно вспомнил недавно вычитанную у Анджея Сапковского цитату: «…Армия – это прежде всего порядок и организованность… Тем поразительнее, что реальная война… с точки зрения порядка и организованности, удивительно походит на охваченный пожаром бордель». Улыбаться Панкевич перестал, лишь подойдя к самой штабной палатке.
      Увидев красного от переживаний Примакова и ротного с кислым лицом, Рыдлевка отдал честь и начал было докладывать:
      – Товарищ полковник, старший лейтенант Панкевич…
      Примаков прервал его взмахом руки и вкрадчиво спросил:
      – Панкевич… Ты мне честно скажи: ты дурак или от службы устал? Если дурак – так и скажи: не могу даже взводом командовать… Ведь ясно же сказано было – все стога сжечь, все выжечь на хуй!!! Ты кому служишь, Панкевич? Масхадову?
      Рыдлевка перевел быстро глаза на Самохвалова, тот только и смог, что ответить старлею чуть извиняющимся взглядом. Панкевич все понял (стог-то оставить сам ротный предложил), вздохнул и потупился. Примаков пошел на новый виток:
      – Что ты вздыхаешь, как ишак?! Тебя что – убрать отсюда, чтоб ты никого по дурости не захуячил? Баранов давишь, а потом людей начнешь?
      Панкевич снова стоически вздохнул. В этот момент в палатку просунулась голова капитана Числова. Он обвел всех присутствующих чуть нагловатым взглядом, только что не сказал Примакову «здорово». Тем не менее от его приветствия все же отдавало борзотой:
      – Здравия желаю, Александр Васильевич! Что, спецназовцы Хаттаба поймали, а он и сам нейдет и их не пускает?
      – Вроде того, – снизил обороты полковник. – Здравствуй, Сережа… Где тебя черти носят?
      Числов пожал плечами. Ни для кого не было секретом, что капитан почему-то ходил у Примакова в любимчиках. Может быть, потому, что Числов напоминал полковнику самого себя в молодости? Сыновей-то у Примакова не было, только две дочери… Как бы там ни было, а в роте подметили, что именно капитан Числов, давно знавший Примакова, действует на полковника как-то… умиротворяюще, что ли…
      – Ладно, Сергей, проходи, – почти спокойно сказал Примаков и снова посмотрел с тоской на Рыдлевку: – Панкевич… Иди отсюда… Ешкин кот, как такие в десант-то попадают?…
      Рыдлевке двух предложений свалить было не нужно. Он выскочил из палатки, обошел ее кругом и присел на дровяную чурку перекурить для успокоения нервов. «Как такие в десант попадают?» – Левка затянулся сигаретой и вспомнил, как…
      …Долгое время его кумиром был генерал Лебедь. Сам Панкевич происходил из маленького белорусского села и больших-то городов почти не видел – только Москву проездом, когда в Рязань поступать поехал… Поступил сразу и учился изо всех сил – плац, классы, прыжки, спортгородок и в обратной последовательности. Отличником Левка не был, но старался, к тому же не пил и не курил – кстати, в том числе и из-за того, что особо не на что было. Лебедь был кумиром далеким, а в Рязанском институте нашелся кумир близкий – преподаватель ПДП «Парашютно-десантная подготовка – профилирующая дисциплина в воздушно-десантном институте.» подполковник Андрей Свиридов, который еще в Кабуле получал из рук Лебедя вторую Красную Звезду. Свиридов был личностью для ВДВ легендарной – его уволили в свое время из армии как раз за то, что он организовал сбор подписей в защиту опального приднестровского командарма Лебедя. А еще за то, что среди его друзей по Приднестровью оказались несколько рижских омоновцев – тех самых, одиозных… Вне армии Свиридов протянул год – поговаривали, что это время он потратил на то, чтобы повоевать в Югославии за сербов… Свиридова восстановили в армии не без помощи друзей-афганцев, но – через «первую Чечню». В девяносто шестом, после Хасавюрта «Мирный договор между Москвой и Грозным был заключен в августе 1996 года в дагестанском городе Хасавюрте. От имени федеральных властей его подписал секретарь Совета безопасности А. Лебедь. Этим договором фактически признавалась законность масхадовской власти. Масхадовцы восприняли договор как индульгенцию за любой произвол. Агрессия чеченских боевиков против Дагестана в августе 1999 года положила конец „мирному сосуществованию“ федералов и боевиков.», Свиридов в глаза назвал Лебедя предателем… Так и у Левки не стало кумира. Что-то надломилось у Панкевича внутри. Нет, он по-прежнему почти «любил» Свиридова, но в глубине души понимал, что никогда не станет таким, как он, – красивым, дерзким, умницей… По курсантской легенде, прямым предком Свиридова был белогвардейский офицер, Левкино же происхождение с этим ни в какое сравнение идти не могло.
      Пока Левка учился – об офицерской зарплате старался не думать, хотя женился уже после третьего курса – на однокласснице, которой помимо всего прочего очень хотелось переехать в Россию. Панкевич, кстати, начисто отверг предложение после окончания Рязанского института сделать «финт ушами», то есть перевестись в Белоруссию. Говорили, что оттуда легче было бы завербоваться на хорошую службу, якобы вплоть до Иностранного легиона. Рыдлевка и слушать ничего не желал, хотел служить только в Войсках Дяди Васи – легендарного создателя ВДВ советского генерала Маргелова…
      …Назначение он получил в Псковскую дивизию ВДВ. За службу взялся всей душой, но все равно главной его проблемой стало нахождение общего языка с солдатами. А ситуация с «личным составом» была в то время аховой уже и в ВДВ – даже туда приходили срочники из тех, кто просто не сумел «откосить» от армии… А ведь, как все тот же Свиридов говорил, слово «негодяй» произошло от «негодный к службе»… Нынче все переменилось… У многих «десантников» было всего по пять-семь классов школы за плечами и – хорошо, если без судимостей… Российский солдат, конечно, всегда отличался от плакатного «защитника Отечества», но только получив взвод, Рыдлевка понял, насколько именно. Взвод, который ему достался, считался испорченным прежним командиром, пробивавшим весь последний год себе службу в долларовых окопах Боснии и потому скрывавшим все, что только можно скрыть…
      …Лейтенант Панкевич продержался три месяца, а потом с отчаяния, первый раз в жизни, ударил солдата – за то, что тот продал налево бензин, причем накануне первого для Рыдлевки офицерского сбора, когда каждая капля горючего была на счету. Это был тот самый солдат, который в первый же день офицерской службы Панкевича притащил в казарму двухлитровую банку самогона, замаскированную под вишневый компот. Левка пытался заставить бойца написать объяснительную, но тот только смотрел на взводного невозмутимо-стеклянными глазами и молчал. Солдат этот и собственную-то фамилию писал через паузу после каждой буквы, а из какой области призывался – толком не мог объяснить. Единственное письмо на родную Орловщину он написал по приказу взводного же и снабдил цидулю разноцветными этикетками от пива – тех сортов, которые дома не продавались. А ведь еще три года назад, когда Левка был на стажировке, практически любое «тело» легко называло пять стран из шестнадцати входивших в блок НАТО. Правда, при этом же командира дивизии генерала Ленцова большинство солдат называли «генерал Комдив».
      Панкевич, который и с однокурсниками-то спорил на ту тему, что солдат бить нельзя (его за это даже Толстовичем называли), сам не понял, как сунул бойцу в рыло. Переживал, похоже, сам больше, чем потерпевший, сам и комбату доложил, причем при остальных офицерах. За этот поступок закрепилась за Панкевичем репутация чуть ли не юродивого. До прокурорского предупреждения дело, конечно, не дошло. Комбат просто влепил Рыдлевке строгий выговор – а куда ему было деваться, если этот малахольный при всех кается. Выговор Панкевич переживал так, что через день, опять же в первый раз в жизни, напился в хлам и опоздал на следующий день на занятия. Комбат, контуженный еще в «первую Чечню», обозвал его «бездельником» (причем «б» заменил на «п») и «алкоголиком, который если уж не умеет пить, то должен говно сосать через тряпочку», и даже грозился добиться разжалования Рыдлевки в младшие лейтенанты. Комбат вообще был крут. До назначения на должность командира батальона он несколько месяцев, неведомо, какими путями, сидел на должности психолога полка. В историю дивизии он вошел нестандартным проведением «психологического практикума» с так называемой «группой риска» – то есть с солдатами, склонными к самовольным отлучкам. Будущий комбат выстроил их всех за казармой, вытащил из кустов задушенную веревкой дворнягу, торжествующе поднял ее перед потенциальными нарушителями и громко рявкнул:
      – Смотрите, бляди, кто сбежит, с тем будет то же самое. Р-разойдись!
      Очень скоро Левка в полной мере уже мог оценить глубину армейского афоризма: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется», – особенно после того, как получил третий выговор «…за сокрытие, будучи начальником патруля, безобразного поведения прапорщика Пилипчука, подравшегося с собакой».
      …За всеми этими неприятностями лейтенант Панкевич и не заметил, как втянулся в службу, а итогом стало то, что итоговую проверку его взвод сдал на «хорошо». Даже по огневой, хотя стреляли в противогазах. Благодарностей Рыдлевке, конечно, никто объявлять не стал, но проверяющий из дивизии назвал его по имени-отчеству: Лев Сергеевич. Солдат Панкевич больше не бил, правда, и совсем не сюсюкал, и был очень удивлен, когда однажды дневальный безо всякой просьбы вдруг принес Левке чай с баранкой и вчерашний номер «Коммерсанта». За год службы дома Левка был четыре раза, причем два из них выпали на «критические дни» у жены. Впрочем, в гарнизоне Рыдлевка тоже не донжуанил, если не считать историю с библиотекаршей-разведенкой – так она сама, можно сказать… Подкармливала, подкармливала Левку бутербродами, а потом докатилась до того, что сама принесла в библиотеку бутылку «Мартини», ну и… Левка-то в библиотеку, вообще-то, за книгами ходил, пристрастился он к чтению, причем, что странно, не детективов, а серьезной литературы.
      Выговор с Панкевича снял ко Дню ВДВ новый комбат – прежний из-за скандального адюльтера перевелся в другую часть. За год службы Рыдлевка набрал долгов на четыре тысячи рублей, в том числе за несписанные лыжи и заказанную в Питере фуражку с высоченной тульей.
      Старлея Панкевич получил в срок. Звездочку обмыли, как положено, и новый комбат вместо подарка выдал Левке предписание съездить в Петербург на трое суток – за солдатом, не прибывшим из госпиталя. (Комбат не знал, что этого солдата ночью привезут псковские родственники-ларечники, добившиеся у комдива разрешения на открытие еще одной торговой точки -почти впритык к КПП…)
      Вот Питер, пожалуй, и перевернул все окончательно в Левкиной душе. Он, выходец из деревни, вообще городов побаивался, а уж Питер-то с его надменно-имперским величием – просто подавил Панкевича. Рыдлевка воочию увидел, что существует и совершенно иная жизнь, совсем не такая, как в казарме. А тут еще встретил он дембельнувшегося однокурсника – ныне бизнесмена, который на радостях потащил его по кабакам и дискотекам… Там Рыдлевка увидел та-а-ких женщин… которые та-а-акое выделывали… С одной Панкевич даже умудрился поиметь грех – к сожалению, только на скамейке в парке, но даже это не помешало ей вести себя настолько раскованно, что старлей даже впал потом в легкую депрессию, поняв о своей супруге неприятную истину – хорошо она умела только стирать да готовить…
      Из Питера Панкевич вернулся словно совсем уж малахольным, все время смотрел куда-то мечтательно, а через двое суток написал рапорт в Чечню…
      …В Чечне все у него начиналось тоже трудно. Только назначили его на взвод – и подрыв на выезде из Грозного к Алхан-Кале. Рыдлевка очнулся первый раз прямо на месте подрыва, а второй – только через двое суток в медсанбате. Левка лежал, как труп, потом ему скажут, что он «ходил под себя», – сестрам помогал ухаживать за ним шустрый питерский пацаненок по кличке Грызун. Контуры двух худеньких сестричек Левка воспринимал, как в тумане. Почему-то периодически тянуло руку – возле предплечья. Тянуло и все, а он не мог понять, почему. Только на пятые сутки он смог сконцентрироваться и понять, что симпатичная сестра-татарочка сидит прямо на его расправленной ладони. Сидит и ерзает. Такая вот народная терапия. Левка шевельнул пальцами.
      – Ожил! – обрадованно закричала татарочка и влепила ему легкую пощечину – чтобы не думал чего лишнего…
      Еще неделю Левка отдыхал, вальяжно черпая прямо в койке сгущенку столовой ложкой. Ходил смотреть, как сестрички купаются в неком подобии запруды. Это был целый аттракцион местного значения, где «литерные» места «бронировались» чуть ли не за час – в том числе и местными. Интересно, что в другое время поодаль и рядышком, бывало, постреливали, но когда девки бултыхались в воде – ни разу не раздалось ни одного выстрела…
      На родной «бугорок» Левка вернулся вместе с Грызуном – он, оказалось, был из его же роты, только из разведвзвода. Встретили Панкевича хорошо, но вскоре он чуть было не прослыл трусом, когда отказался играть со сверстниками-летехами в «чеченскую рулетку». «Чеченская рулетка» – забавная офицерская игра. Все сидят в палатке, один ввинчивает в гранату взрыватель – на пол-оборота, потом выдергивает чеку и бросает кому-то из соседей, а тот должен успеть вывинтить и отбросить его в сторону. Долгое время такое «развлечение» сходило «господам офицерам» с рук, но потом однажды к «рулеточникам» ворвался ротный, и лейтенант Завьялов получил гранатой без взрывателя по уху. Самохвалов вообще готов был летеху пришибить – еле прапора отбили… Кто-то пустил слушок, что на «казино» навел ротного Панкевич. Левка-то был не при делах, но оправдываться ни перед кем не собирался… Рыдлевка сильно изменился после контузии – когда никто не видел, мог и слезу пустить…
      А через неделю после возвращения в строй Левкин взвод в составе роты поехал на спецоперацию, так называли зачистки. Он с двумя бойцами дурнем сунулся в какой-то полуподвал – а там восемь молодых хмурых чеченцев, причем понятно было, что оружие они попрятали в последнюю минуту. Панкевич даже испугаться не успел – один из чеченов обратился к нему с предложением:
      – Убери пацанов, старлей, есть базар…
      Рыдлевка дал команду бойцам выйти, а сам достал из-под камуфляжа гранату, выдернул чеку и сел, пряча руки под столом. Духи заметили, но виду не показали. Старший из них продолжил «базар».
      – Мы – охрана местного трубопровода. Сдаем тебе часть бензина, ты прикрываешь. Понял?
      Левка деревянными губами зашлепал что-то про сдачу оружия. Так и терли минут десять, пока Числов с людьми не подоспел – молодцы бойцы, сообразили помощь позвать. Рыдлевка уже мокрый от пота сидел, когда старший дух примиряюще сказал ввалившемуся Числову:
      – Командор, у нас все чики-чики… Тут и нам и вам думать надо. Жить-то все равно вместе… А то, что старлей ваш не струсил, – заметили…
      Разошлись мирно. А через неделю этих и других местных «ополченцев» «перекрашивали» на базе «кумысов» – башкирских омоновцев. Лихой чеченец в американском камуфляже и двойной портупее выстроил свое «войско» численностью в двадцать архаровцев – среди которых и давешние Левкины «знакомцы» были. «Перекрас» прибыл принимать полковник Примаков. Все проходило торжественно и строго. Бывшие духи сначала помолились, притом дали на Коране велеречивую клятву о том, что, переходя под федеральные знамена, будут соблюдать законы Российской Федерации и доблестно защищать «государеву» нефтетрубу. А потом чечен в портупее лихо отрапортовал Примакову:
      – Товарыш палковнык! Фыдыральное бандформирование по вашему прыказанию построено!
      – Чи-ии-во?! Какое, в жопу, бандформирование?!
      Примакова аж перекосило, а тут он еще натолкнулся взглядом на Левкину ухмыляющуюся рожу… С тех пор полковник Панкевича недолюбливал. «Как такие вообще в десант попадают?!»
      …Пока Рыдлевка предавался воспоминаниям, Примаков в штабной палатке ставил задачу Числову:
      – …Сережа, гляди сюда. Все просто, как поссать. Берешь разведвзвод и совершаешь марш ко входу в ущелье – вот сюда.
      Полковник показал на карте, куда именно. Числов молча прикусил нижнюю губу. Примаков кашлянул и продолжил:
      – Есть ли здесь у духов боевое охранение – я не знаю. Потом у тебя спрошу. Пройдешь по ущелью километра два. Видишь – тут площадка. Квадрат 3844. Тут вроде как даже два вертолета сесть могут. Проверишь. Если нужно – разминируешь. Короче, обеспечишь высадку роты. Вот и все. А есть там дальше Хаттаб, нет его – Аллах его знает… Вопросы?
      Числов долго молчал, глядя в карту, потом поднял глаза:
      – А если духи попрут?
      Примаков сжал губы:
      – Значит, примешь бой. И продержишься час-полтора. Ну, два. Для этого тебя и посылаем, а не Завьялова. Понял?
      Числов покивал головой, усмехнулся, посмотрел на хмуро молчавшего Самохвалова:
      – Понять-то понял, чего ж тут непонятного… Полтора-два часа, значит… Я к тому, что пехом пойдем, на большее время боезапас недопрем. Если на серьезных пацанов нарвемся… Хотелось бы без сюрпризов…
      – Мне тоже бы хотелось… – Примаков раздраженно достал сигарету и предложил: – Господа красные командиры, предлагаю перекурить на воздухе…
      Все трое вышли из палатки, закурили и медленно побрели по лагерю, продолжая беседовать. Впрочем, беседой это вряд ли можно было назвать – Числов и Самохвалов молчали, говорил в основном один Примаков:
      – Вот что, мужики… Я вам русским языком все уже… Всю эту хрень с Хаттабом придумал не я… Командующему виднее. И, кстати, сама по себе идея совершенно здоровая. А то, что все впопыхах… Так для того десант и существует, чтоб действовать «стремительно и дерзко».
      – Ага, – сказал Числов. – «Умело действуя штыком и прикладом».
      Примаков отвел глаза, сделав вид, что в них попал табачный дым, и сказал раздраженно:
      – Хва-тит! Нечего тут обсуждать. С утра грузитесь на Урал, берете «бэтээр». И – с Богом…
      Полковник помолчал немного, потом добавил глухо в сердцах:
      – Командующего тоже понять можно. Его из Москвы уже достали до кишечной требухи с этими Хаттабом и Басаевым. Вынь, да положь…
      – Ну да, – снова еле заметно улыбнулся Числов. – А они все не вынимаются и не кладутся… Просто хулиганы какие-то несознательные…
      Примаков отвернулся, чтобы не видеть улыбочку на Числовой роже. Самохвалов незаметно за спиной полковника показал капитану кулак. Числов ханжески вздохнул с легким пристоном…
      Тем временем к закурившему за штабной калиткой вторую сигарету Панкевичу подкрался, озираясь, Маугли и горячо зашептал:
      – Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! Там у ротного полковник свою трубу космическую оставил. А? Можно позвонить… Только я не знаю, на что там нажимать… А? Давайте – сначала вы, а потом я… Веселого на шухер поставим. А?!
      Панкевич встал:
      – Ты чё, Мургалов? Охренел в атаке?
      Маугли аж загарцевал на месте:
      – Да они к камбузу все потянулись… Звонканем по-быстрому, и все… делов-то… А со связистами нашими один хрен – каши не сваришь. Оборзели совсем. Черти-чё уже за сеанс требуют…
      Зараженный авантюрной энергией Маугли Рыдлевка и сам не понял, как оказался в штабной палатке. Ему очень нужно было позвонить жене, Ирка была беременной – залетела, видать, перед самой отправкой Левки в Чечню…
      В палатке Панкевич долго мудрил с диковинной трубой, краем уха слыша, как Маугли инструктирует Веселого:
      – …Короче, если сюда попрутся – громко скажешь: «Кто видел взводного?» Понял?
      – Понять-то понял…
      – Да не муми ты, успеем – ты тоже звякнешь…
      Наконец Рыдлевка набрал номер, пошли длинные гудки, а потом в трубке возник далекий, слышный словно через эхо, голос жены:
      – Алло… Алло…
      – Ира, это я! – закричал Рыдлевка. – По спутниковому…
      – Да, да… Лева… Как ты?
      – У меня нормально все. Ты не волнуйся. И маме передай:… Как ты… Ира?!
      – Лева… Как я… У меня за четыре месяца неплачено… И долг три тысячи, хоть у матери, но все ж… Я же писала тебе…
      – Ира…
      – Левочка… Сил больше нету… Я уж не знаю, сохранять или… Как с ребетенком-то, если и так…
      – Ира, погоди, не дури! Я понимаю… Я скоро «боевые» вышлю…
      – Лева, ты прости меня… Я знаю, тебе труднее… Просто не могу уже… Еще тошнит все время…
      Панкевич вспотевшей рукой стиснул трубку, не слыша вопля Веселого: «Кто видел взводного? Взводного кто видел?!» Маугли куда-то делся – словно сквозь стену просочился.
      – Ира!!!
      – Левушка, ты не думай, просто…
      Договорить они не успели – в палатку вошли Примаков и Самохвалов. У ротного, мгновенно все понявшего, полыхнуло лицо, а до полковника даже не сразу дошло, что происходит. Но потом дошло:
      – Нет, это же пиздец какой-то… А?! Самохвалов, это же пиздец неизлечимый… А?! Это ж, ебана в рот хуйня какая! А?! Панкевич!!! Ты опизденел, урод?! Ты, может, у меня и в бушлате пошарил? У тебя что – жена рожает?! Блядь!! Если приспичило – подойди и попроси… Ночью я разрешаю… Только людям, а не хамлу… Самохвалов, убери его. Это проходимец. Он у тебя разложился… Я охуеваю! Он же неуправляемый – людей погубит!
      – Товарищ полковник! – сказал вдруг Рыдлевка с таким отчаяньем в голосе, что Примаков смолк, а Самохвалов даже не успел схватить старлея за шиворот.
      – Товарищ полковник! Я… У меня жена… Я виноват… Она аборт сделать хочет… Каждый раз про это говорит… Денег совсем нет… Я виноват…
      Примаков тяжело засопел, но тон чуть-чуть сбавил:
      – Виноват… Я тебе сам, урод, аборт сделаю… ложкой через жопу… Жена, понимаешь… У всех – жены, и у большинства – дуры… А потому что жениться надо не хуй знает на ком, а на тех, кто офицерскими женами работать могут! На деревенских, не балованных дорогими, понимаешь, колготками… «Санпелегринами», понимаешь…
      (Колготки «Санпелегрино» Примаков помянул не случайно. Несколько лет назад его жена-врач «балдела» в квартире другого офицера, жена которого мирно спала на рабочем месте дежурной по котельной. А тут как на грех один шибко ревнивый комбат стал ломиться по соседству в собственную дверь – свет горит, а жена не открывает… Конечно – она же подругу на электричку провожать пошла. В общем, комбат этот дверь к себе выбил, никого не нашел, решил, что, сука, прячется у соседей – выбил дверь и к ним. А там – примаковская жена, в одних «Санпелегрино». М-да… Потом на крики еще прибежала из котельной жена героя-любовника… Мадам Примакову еле отбили от взбесившейся мегеры. Не без потерь. Потом при «разборе полетов» официальная версия выглядела так: офицеры спасали от каких-то неведомо откуда взявшихся насильников врача, вызванную к больной… Примаков тогда вынужден был в другую часть перевестись. Разводиться все-таки не стал – пожалел дочерей…)
      – Она у меня деревенская, – шмыгнул носом Рыдлевка. – Одноклассница…
      – Значит, такая деревня хуевая! – рявкнул Примаков. – Большие Говнищи – твоя деревня… Все, Панкевич, сгинь с глаз долой, не могу я больше тебя видеть…
      «Реабилитировался» Панкевич в глазах Примакова, впрочем, в тот же день. Случай помог.
      …На вечернем построении взвода бойцы смотрели на Рыдлевку сочувственно – все, конечно, уже знали, что «старлей влетел с Примусовым телефоном». Панкевич крепился, говорил про завтрашний важный «выезд».
      Тут Тунгус и «обрадовал»:
      – Товарищ старший лейтенант, а рядовой Коняев не может на «выезд». У него понос.
      – Ага, – подал голос Маугли. – И засос. К югу от восточного глаза – по самый ящур.
      Все тихонько заржали. Не смеялся только Веселый. Это он саданул в глаз Конюху, которого подозревал в краже фотографий для дембельского альбома. А надо сказать, что такие фотки – вещь серьезная. Нет фоток – так вроде и не служил солдат. А сфоткаться удается не часто – и пленок нет, и с проявкой проблема… Поэтому снимки все больше групповые. Вот потому их и таскают друг у друга.
      Рыдлевка всмотрелся в лицо Коняева:
      – Понятно… Николаев – кто его?
      Коняев молчал. Тунгус пожал плечами:
      – Не знаю… Упал…
      Маугли хрюкнул и добавил с кавказским акцентом:
      – …очнулся – гипс, палата, клизма, горшок.
      Все снова заржали, и тут Коняев отчаянно спросил:
      – Товарищ старший лейтенант! Вы у Родионенко фотки не брали?
      – Какие, на хер, фотки?!
      – Ну, все, кроме домашних? Там с журналистом этим из телевизора, с бабами, с арбузами на базаре…
      – Коняев… кто тебя?
      – Никто… Зацепился.
      – Хомутом, – добавил Маугли. – И упал в овес.
      – По самую попону, – добавил Ара.
      Все зашлись в хохоте. Панкевич скомандовал:
      – Смирно!
      Смешки смолкли. Рыдлевка оскалил зубы:
      – Ара, хочешь Арарат посмотреть? Еще слово, и я тебя за ухо подросту! Тебя и Мургалова! Что, хотите еще на выезде передраться?! Духи мигом мозги вправят… Николаев, почему опять сегодня в палатке курили? Сегодня курите, завтра ссать начнете…
      Тунгус, стоя по стойке смирно, ел глазами офицера, но спросил снова:
      – Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос? Дело-то серьезное… Правда, вы у Родионенки фотки не брали?
      Сержант спрашивал не просто так. Все во взводе знали, что у старлея после контузии иной раз память «глючит». Панкевич засопел, почти как Примаков:
      – Брал, но отдал… Кажется… потом посмотрю.
      И вот тут со стороны часового от рыдлевского взвода ударили выстрелы. Из своей палатки выскочил ротный и заорал:
      – Кто там, японский городовой, стреляет? Я щас кому-то постреляю!… Панкевич – твои уроды?!
      А взводный уже несся на выстрелы – чуть ли не со всем взводом. Стрелял рядовой Гусев – он заметил какое-то шевеление… А там и впрямь оказался дух. Рыдлевка глянул в прицел:
      – Ага, вот он… В синих штанах… Руки за голову, иди сюда!
      И дал очередь поверх головы прятавшегося для убедительности. Дух встал и сделал несколько шагов вперед. Все засуетились.
      – Стоять, сука! Мургалов, обыскать, привести… Смотри, там рядом сигналки…
      Маугли метнулся, начал обыскивать, почти сразу же закричал:
      – Чисто… Ой, нет, граната в проволоке…
      – Бросай, бля, – рявкнул Панкевич. – Ложись! Граната, извлеченная из кармана чеченца, не взорвалась. Панкевич покрутил головой и сипло бросил Аре:
      – Азаретян, сбегай туда, где дух был… Смотри, осторожнее.
      Ара отбежал, нашел брезентовую сумку от противогаза…
      К Панкевичу побежали старший лейтенант Орлов и лейтенант Завьялов. Рыдлевка махнул им рукой:
      – Духа взяли… Ара, сумку не трожь…
      Чеченца отволокли все в ту же штабную палатку и поставили на колени – руки в пол. Ротный, пока Левка копался в сумке, спросил:
      – Ты как здесь нарисовался?
      – Бараны пас, корови пас… Хозяин далеко… – не поднимая глаз, простонал чеченец.
      – Февраль месяц, мудак, – не выдержал Примаков. – Кого ты пас? Стадо где?
      – Хозяин велел Алхан-Юрт гнать… Заблудился.
      – Сумка твоя? – это уже вклинился Рыдлевка, раскладывая содержимое брезентухи на стол. Задержанный начал мелко дрожать – бушлат с него сорвали еще до того, как втолкнули в палатку.
      – Нэ моя… Здэсь нашел… Клянусь хлэбом…
      Самохвалов с Примаковым начали разглядывать багаж: сухари, мешочек с гречкой, какао-сгущенка, россыпь сухого спирта со спичечным черкашом, расписание намазов, какие-то пометки на листках из блокнотов и трубка «Кенвуд» с новыми батарейками… Примаков взвесил «Кенвуд» на руке:
      – В кармане твоя граната была?!
      – Нашел граната… Бандиты защищаться…
      – Да-а-а?!
      Панкевич между тем тщательно ощупывал снятый с чеченца бушлат, на котором выделялись не выгоревшие следы от споротых масхадовских нашивок. В кармане нашлось несколько шести-семисантиметровых свежезаточенных колышков. Рыдлевка хмыкнул и передал их ротному. Самосвал взял колышки в лапищу и поднес их к самому носу задержанного:
      – А это что? Что это, японский городовой твой папа?
      – Палачкы… В костре нашел… Разжыгат…
      – В костре ты нашел?! Почему чистые?! Сволочь… Это не палочки, морда… Это для «растяжек»… Панкевич! Сегодня не надо уже, темно… А завтра с утра организуй саперов… Гранаты он, сука, либо повыкидывал, либо успел… Пидорас… Александр Васильевич, заберете красавца?
      – Возьму, – кивнул Примаков. – Чтоб вам меньше возни было. Главе этому… Султану… не хер сообщать… Панкевич!
      Левка поднял голову. Полковник улыбнулся:
      – Молодца. Вот где молодца, там молодца. Ладно. Считай, что я твой фокус с телефоном… Короче, проехали… Самохвалов, не дрочи его.
      Рыдлевка сглотнул и робко улыбнулся.
      – Спасибо, товарищ полковник.
      – Спаси-ибо… – передразнил его Примаков. – Ты прям, как из того анекдота: «Оргазм был?» – «Так точно!» – «Чего так точно?! Сказать что надо?!» – «Спа-а-си-ибо…»
      Все, кто был в палатке, рассмеялись. За исключением, конечно, задержанного чеченца. Он и юмора не понял, и вообще ему было не до смеха. Утром проводили на выезд разведвзвод под командой капитана Числова. Вся группа погрузилась на «Урал» и под прикрытием «бэтээра» тронулась. Лейтенант Завьялов провожал свой взвод глазами несправедливо обиженного щенка. Ему, конечно, было хреново.
      …Они ехали медленно, тряско, долго. Числов не стал занимать «командирское» место рядом с водилой, посадил туда прапорщика Валеру Кузнецова по кличке Квазимодо, а сам устроился с бойцами в кузове. Муторно было на душе у капитана. В Хаттаба он особо не верил, но на душе почему-то было все равно нехорошо. «Дух этот еще, которого вечером взяли… С чего он тут вдруг нарисовался… Значит, какая-то группа боевиков действительно близко. Вот только эти – которые „пастуха“ послали – вряд ли к прорыву готовятся… Зачем им перед прорывом о себе так заявлять. А тем более – Хаттаб… Хаттаб – не фраер…»
      Оторвавшись от невеселых мыслей, Числов посмотрел на сидевшего напротив него Грызуна. Грызун вертел ручку настройки маленького радиоприемника.
      Числов усмехнулся:
      – Чего ищешь? Передачу на собачьем языке? Ты покрути, покрути – может, там передадут, что война уже закончилась снова… А мы и не в курсе…
      Вокруг шелестнул смешок.
      Грызун оторвался от своего приемничка и пояснил:
      – Не-а… Когда – помните? – к ним телевизионщики приезжали, журналистка мне домой позвонить дала… Танька сказала, что на «Маяк» дозвонится, музыкальный привет мне передаст.
      – Ага, – хмыкнул снайпер Витя Крестовский. – У них там на «Маяке»… знаешь, сколько таких? Замучаешься, дожидавшись.
      Грызун несогласно повел плечами. Связист Дима Гущин псевдосерьезно заглянул Грызуну в глаза:
      – Грызун… скажи честно… а больше тебе та журналистка ничего не дала? Ну, раз она такая добрая?
      На немудреную шутку все грохнули хохотом. Это давали себя знать нервы. Да и вообще на тему баб все завсегда и пошутить, и потравить готовы. Это все, конечно, от дефицита этих самых баб. Разговоров разных и легенд гораздо больше, чем их самих. Есть распространенный солдатский миф о больших гарнизонах, куда «артисточки приезжают и, вообще, телки ходят необъезженными табунами». Кто-то уверял, что там для актрис-певичек даже сооружают высокие подмостки, чтобы во время выступления наслаждаться не только музыкой. Но какие конкретно имеются в виду гарнизоны – никто не знает. Да это и не важно. Есть такие места, и все тут. Страна Лимония, где бабы просто так всем отдаются. Солдатский рай… Что касается чеченок, то о них травят мало, они в массе своей морально-неуступчивые. Последнее время, правда, пошел слушок, что в Шалях уже чуть ли не двадцать проституток, но эта история – все равно не для федералов… Отдельная байка с вариациями – про то, как какие-то пацаны поймали сообщницу духов! И СНАЧАЛА… оставили ее в живых! Ух! Аж дух захватывает… И никто не думает про то, что уж если где-то что-то и было, то никто из участников-очевидцев не стал бы трепать языком – желающих повторить судьбу полковника Буданова найти трудно… Раньше еще много о «белых колготках» травили – тема полулегендарная, можно сказать, заслуженная… Прибалтийские симпатичные снайперши в беленьких колготочках… ммм… Очень возбуждает. Хотя, конечно, на войне колготки – не самый практичный вид одежды, да и не самый верхний. Снайперши, конечно, бывали. Пока тетенька жива, что она там носит внизу – вопрос, конечно, интересный. Но вживую-то – чаще всего камуфляж, на худой конец – брюки. Только живыми снайперш мало кто видел. А труп… Брезгливость сильнее любопытства. Найти такого «поисковика», чтобы проверил, какие на мертвой тетеньке колготки – непросто…
      Живыми, в отличие от снайперш, часто видят журналисток. И в штанах, и в колготках разных цветов. Всяких. О них, соответственно, чуть ли не половина солдатских баек: то тут, то там «оба-алденные журналистки» остаются ночевать на блокпостах после принятия универсального средства от простуды. И «…та-акое вытворяют!… Ой!»… В жизни, правда, все чуть-чуть наоборот. «Та-а-акое вытворяют» в основном как раз офицеры и солдаты. Больше, конечно, офицеры. Приедет какая-нибудь фря со съемочной группой, так для нее и постреляют куда угодно трассерами, и гранату бросят, и из миномета жахнут, и попозируют, там где не надо, – чтобы у девки красивая «картинка была»… А все из-за глупой и, как правило, абсолютно нереальной надежды «за сисечку подержаться». Хотя, впрочем, одна такая история с «а-абалденной журналисткой», и, кстати, небезызвестной, случилась на самом деле. Пропала девка в Чечне. Через неделю родная редакция спохватилась, достучалась до самого верха, выше не бывает: «Вы что?! Похищен журналист, а командование и рылом не ведет!!!» Такая тут кутерьма началась. В итоге нашел ее замкомандующего группировкой. Нашел случайно, и как раз на одном из блокпостов. Девка была пьянющей в дымину, а из одежды оставалась на ней лишь одна только аккредитационная карточка – что интересно – правильно оформленная и не просроченная. Одеться сама журналистка не могла – не получалось. Когда у прапора, начальника блокпоста, полковник, заикаясь, спросил, как она тут оказалась, тот почесал в затылке:
      – А куда ж ее девать? Она с утра уходит «за живым материалом», потом возвращается уже «датая».
      – А почему ж не доложили?!
      Да, «тему» та девка – кстати, вполне патриотичная – задала хлопотную. Не хотела с блокпоста уходить. Замкомандующего прямо с блокпоста отзвонился в Ханкалу: нашлась, мол, доложите тому, тому и еще этому тоже… Увезли ее уже официально. Доставили в Ханкалу под вечер, а вертолеты на Моздок – только с утра. Куда ж ее девать? Пошел замкомандующего по женским контейнерам – мол, приютите на ночь. А бабы ухмыляются: мол, где взял, туда и отдай… Неудобно. С грехом пополам нашли-таки пустой контейнер. Попрощался с ней замкомандующего… А через полчаса она заявляется к нему в том виде, в котором ложатся спать, и просит взаймы бутылку. Иначе, дескать, не уснет. Полковник аж взопрел. Стакан наливал ей с «понятыми» – чтоб не говорили потом, мол, журналистов спаивают… А она стакан хлобыстнула и, как в «Осеннем марафоне»: «А поговорить?» А у замкомандующего в этот вечер работы выше крыши выдалось – через каждые полчаса то посыльный, то порученец самого командующего заглядывают: «Вас, товарищ полковник, к правительственной связи». Ужас. Расстался полковник с барышней в итоге только утром, подарил новый камуфляж, лично посадил на «вертушку» до Моздока. Аккредитацию, правда, отобрал, но без дискредитирующих девушку последствий. Самое смешное было потом. Хоть стой, хоть падай. Ее «чеченские» публикации признали лучшими на каком-то там серьезном журналистском конкурсе.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4