Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Номер 411

ModernLib.Net / Современная проза / Винчи Симона / Номер 411 - Чтение (стр. 3)
Автор: Винчи Симона
Жанр: Современная проза

 

 


Звуки посуды во время обеда. Постоянно включённый телевизор. Плачущий ребёнок. Женщина, поющая колыбельную. А вчера ночью я услышала голос мужчины. Это меня поразило, словно выстрел в тишине. Мрачный голос, говоривший на южном диалекте, и очень быстро. Иногда он делал паузы, потом продолжал. Я ничего не могла понять, ни единого слова: только оттенки звуков и общую атмосферу.

Я увидела перед своим внутренним взором мужчину, укрывшегося в номере отеля со своей семьёй. Быть может, он получил увольнительную из тюрьмы в качестве награды за примерное поведение с условием не покидать комнаты на весь период действия отпуска? Или сбежал? Факт. Этот человек скрывается от правосудия. Устроил себе на несколько дней имитацию нормального существования, со своей женщиной и своим ребёнком, воссоздав в номере отеля подобие семейной жизни, с регулярным питанием, телевизионными программами и кормлением новорождённого.


Ночью эти двое занимались любовью, и ребёнок не плакал. Я их немного послушала, в какой-то момент заткнула уши берушами и погрузилась в сон. На следующий день, когда я вышла, дверь в их номер была распахнута. Горничная, наклонившись над кроватью, стелила новую простыню. Тележка с мётлами, полотерной щёткой и моющими средствами перекрывала дверь, но мне все равно удалось понять, что в номере нет человеческого присутствия, только кровать с наматрасником, заляпанным пятнами выцветшей крови, столик, придвинутый к стене, стулья и занавеска с жёлто-зелёными ромбами, похожая на ту, что висит в моем номере. Они уехали, рассеялись, словно дым, и мне никогда не узнать, какие у них были лица.


Во время второй нашей встречи, состоявшей из прогулки, на которой ты сказал мне, что тебе нечего дать женщине, мы шли парком вблизи вокзала твоего города. В парке висело постановление коммунального совета, запрещавшее есть и распивать напитки, и где, несмотря на запрет, все продолжали есть и пить, мы это видели. Мужчины и женщины, болтавшие на разных языках, доставали бутерброды, завёрнутые в фольгу, передавали друг другу банки с пивом и обменивались информацией о рабочих местах, о кроватях в наём, о возможностях заработать и многом ином, что наполняло смыслом их день и жизнь.


В тот день ты сказал мне неправду. Существовал бесконечный список того, чем ты одарил меня в последующие месяцы.


Мы часто выходили покурить на маленький балкончик дома, в котором обитали, я садилась на пол, прижималась спиной к твоим ногам, а твоя рука ласкала мне шею. Мы наблюдали, как на город опускается темнота, как один за одним гаснут редкие огоньки. Сырое дыхание ночи осторожно касалось нашей кожи, вызывая озноб.


Это случилось прохладной ночью, должно быть, в марте. Мы только что кончили заниматься любовью и отдыхали перед тем, как вернуться к этому занятию опять, моя кожа горела, словно у меня была высокая температура. Меня одолевала усталость. Ты склонился надо мной, на тебе было только парео, завязанное узлом на бёдрах, ты улыбался, не произнося ни слова. Я никого никогда не любила так, как я люблю тебя, и никого не желала так, как желаю тебя, сказала я тебе, отвернувшись к стене, чтобы моё лицо оказалось в тени и тебе не были видны мои глаза.


То, что я собираюсь рассказать тебе, — начало из «Трех комнат на Манхеттене» Жоржа Сименона, одного из самых интимных его романов, не знаю, читал ли ты его.


Мужчина и женщина встречаются у стойки бара, ночь, кроме них в баре никого, оба печальны, за плечами каждого захламлённое прошлое, которое им хотелось бы забыть. Она словно сошла с полотна Хоппера[7], эта первая их встреча: неподвижные профили, взгляды опущены к стойке, заляпанной липкими пятнами и отпечатками пальцев. На женщине эксцентричная шляпка, на мужчине — слегка помятый костюм. Ему сорок восемь, ей чуть больше тридцати. Его зовут Комбе, её — Кей. Они вместе выпивают. Затем выходят из бара и бредут по улицам города, бесконечное брожение, похожее на наше — много раз мы ходили так же, часами, прижавшись друг к другу, в безмолвии, или рассказывая друг другу разные истории, забредая в неизвестные уголки твоего и моего городов, оба заворожённые ритмом шагов, городскими развалинами, безлюдными закоулками и нашими историями. Комбе ещё не знает, нравится ему эта женщина или нет, но в ней есть что-то, что его притягивает, чему он пока не может найти названия. После того, как она рассказывает ему историю своей жизни и своих любовей, Кей говорит ему: до тебя было много мужчин, может быть, даже слишком много, но я никогда никого не любила прежде, чем встретила тебя.


Я тоже чуть старше тридцати, и у меня было много мужчин, приключения на одну ночь и на дольше, я помню их имена, имена их родителей, я выучила наизусть особенности, капризы и вкусы каждого, но и я никогда никого не любила, пока не встретила тебя.


Почему? Почему я влюбилась в тебя, именно в тебя, а не в кого-нибудь другого? Такими вопросами наверняка задаются все влюблённые. Этот вопрос появляется внезапно, в беспечной уверенности первых недель, первых месяцев. Это опасный момент. Почему именно ты — или он — какой жест, взгляд, движение, какое слово, какой ассонанс, эхо были причиной?


Быть может, я влюбилась в тебя, потому что я тебя придумала.

Как об этом пишет Хозе Ортега и Гассет[8]:

«…Это идёт от любви, а не от предмета любви… Каждый человек любит полноту собственного духа с силой, достаточной для придания тому, кого он любит, всей чуткости и тонкости, которых взыскует душа его возлюбленного (иными словами, его собственная душа)»


Некоторое время спустя ты рассказал мне о посетившем тебя видении: я иду к тебе навстречу и веду за руку ещё одного тебя же. Я веду тебя к тебе. Ты вернула мне меня, я жил, словно мертвец, сказал ты, у меня была походка мертвеца, пока не пришла ты.

Со мной было то же самое.


Быть может, по этой причине мы всегда влюбляемся в того, кто идёт нам навстречу, таща за руку нас самих. Кто возвращает нам самих себя. В кажущегося тем, кто заставляет нас возродиться.


Потом, как и должно было случиться, как случается всегда, ты повёз меня знакомиться с твоими родителями. С матерью, в первую очередь. В этот день я надела толстый свитер апельсинового цвета, тёплый и мягкий, который мне очень нравился и в котором я чувствовала себя уверенно, но, тем не менее, нервничала.


Я увидела городок твоего детства: маленькие двухэтажные домики — цементные кубы, с высаженными мелкими цветочками, сквериками, обнесёнными оградами. Маленькие палисадники, от которых веет щемящей грустью, убогая окраина, где живут люди, делающие тяжёлую работу, оштукатуренные дома серого, жёлтого или бледно-розового цвета, с креслами-качалками у веранд, с окнами из анодированного алюминия, с чистыми стёклами и кружевными занавесками, сшитыми вручную.


Твоя мать ждала нас, стоя на пороге. Пожилая женщина, худая и прямая, со следами было красоты на лице и очень строгая. Суровая. Суровость в глазах, в изгибе губ, в пальцах, сжавших мои. Я представила себе след от пощёчины, отпущенной этой рукой, на твоей детской мордашке. Длинные и крепкие пальцы были жёсткими, как металлическая линейка. Она посмотрела мне в глаза и едва заметно улыбнулась, только когда я сказала: красивые, это вы их вырастили? — указывая на клумбу с цветами и вазы с цветущими растениями. Её взгляд, сопроводивший мой взгляд, смягчился, но лишь на короткое мгновение.


Ты очень походил на мальчишку в тот день. И, казалось, очень гордился: мною, тем, что я в твоём доме, что ем, сидя за этим столом, что я приветлива и любезна. Ты сжал мою руку, лежавшую на столе, у всех на глазах, и твоя мать посмотрела на нас. По правде говоря, больше она смотрела на меня.


Ты показал мне комнату, где ты жил ребёнком. Из её окон виднелись цементные кубы домов с садиками, памятники, тонущие в траве, собаки, параболические антенны на крышах, герань, занавески. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание, и я подошла к тебе, чтобы ободрить тебя и успокоиться самой: в таком месте мы не будем жить, ни ты, ни я, это не та жизнь, что предназначена нам двоим. С её медленным ежедневным умиранием, минута за минутой.


Когда мы собрались уезжать, твоя мать вышла попрощаться с нами. Ещё раз я пожала её сухую, твёрдую руку. И посмотрела ей в глаза. До скорого свидания, сказала я ей. Повисла пауза, показавшаяся мне вечностью. Будем надеяться, ответила она, наконец, не отрывая своего взгляда от моего. У меня мороз пробежал по коже. Мне страшно захотелось сбежать, убежать и спрятаться где-нибудь подальше отсюда, исчезнуть навсегда. Она произнесла свою реплику, чётко выговаривая слова, с застывшим взглядом. Нечто похожее на угрозу промелькнуло на мгновение в уголке её глаз и исчезло, вновь освободив место взгляду холодному и твёрдому, словно сверхпрочная стальная пластина.


В машине на обратном пути ты не проронил ни слова. Ты был мрачен. Я отвернулась и стала смотреть на убегающий за окном пейзаж. Дороги, сараи, поля, тоскливый вид, от одного взгляда на который душа и лёгкие наполнялись пылью и свинцом.


В присутствии родителей, и прежде всего матерей, мы всегда чувствуем себя детьми, даже если нам уже сорок. Из тёмных углов памяти внезапно выплывают на свет осколки, которые режут нам душу. Воспоминания о каких-то ужасах, наказаниях, страх, что нас перестанут любить, что нас покинут. Страх быть не такими, кого они любили бы. Возвращается все, и взрываются внутри нас рассеянные там и сям маленькие мины замедленного действия.


Я почувствовала жалость к тебе. Жалость к тому ребёнку, что был заперт в ограде плешивого палисадника три на три, с категорическим запретом выходить за калитку, к тому ребёнку с трехколесным велосипедом со старой черно-белой фотографии, которую ты мне подарил и которую я до сих пор храню. Этот ребёнок не умеет улыбаться. У этого ребёнка суровое выражение лица уже в четыре года: он сын своей матери.


Кто знает, может, в тот день ты уловил тень разочарования в материнском взгляде. Или я разочаровала тебя, тем, что не смогла быть достаточно блистательной и убедительной в роли совершённой невесты после стольких презентаций несовершенных, тем, что мне не удались ни тон, ни жестикуляция, что опоздала поблагодарить, когда мне передавали очередное блюдо, или вовремя рассмеяться. А может, все не так, может, не я была причиной той внезапной мрачности, которая захватила и увела тебя далеко от нас обоих, из кабины этой старенькой машины, что медленно возвращалась по безлюдной равнине, разделявшей городок твоего рождения и город, в котором ты живёшь. Может быть, ты остался один на один с понятной мне проблемой: каждый раз, когда возвращаешься в родительский дом, он поджидает тебя там, этот призрак прошлого, похожий на нас, но совсем юных, и он овладевает нами, переполняет нас, говорит собственным голосом, который нам больше не принадлежит, и лишает нас любой возможности сопротивляться. Наш внутренний голос кричит: уходи прочь, оставь меня в покое, ТЫ не Я. Но он, этот фантом нашего прошлого, обитающий в тёмных закоулках наших комнатёнок в родительском доме, том самом, который мы когда-то называли мой дом — и который порой продолжаем называть мой дом всю дальнейшую жизнь — насильно овладевает нашими телами и занимает наше место. Тем самым вынуждая нас каждый раз бежать без оглядки.


Когда мы приехали в твой дом, тот, что ты звал моё место , мы были исчерпаны до дна. И я даже не помню, что мы делали, если действительно что-нибудь делали, или же я просто села в свой поезд и уехала, оставив тебя наедине с твоим фантомом.


Я только что вышла из ванны, в которой лежала долго, горят свечи, опадает пена с запахом мускуса. Когда я опускалась в воду, я рассматривала своё тело, колени, бедра, лодыжки. Я откинула голову и позволила воде залиться мне в уши, в нос и рот. Перед освещённым трюмо этой абсолютно белой ванной комнаты я сделала идеальный макияж: корректор тональный крем пудра жидкие румяна тени тёмные на нижние веки светлые на верхние чёрный карандаш на внутренний угол глаз тушь для ресниц карандаш для губ ярко красного цвета губная помада самая яркая что у меня есть.

Этим вечером я — в красном с чёрным, чётко нарисованные брови, сияющие глаза. Потекли слезы. Вода с песком — смесь, которая пробуровливает веки.


Плачущая женщина в зеркале — это я. И в то же время не я. В зеркале совсем другая женщина.

Но кто она?

И для кого она так сильно старалась?

Здесь же никого нет.

Никого нет в этой комнате, в этой гостинице, в этом городе, никого во всем мире. Кто может видеть эту женщину, которая ждёт мужчину, который никогда больше не придёт.


Я налила белого вина себе в бокал, зажгла сигарету, ещё раз бросила взгляд на свои лодыжки, чуть склонившись с высоты своих чёрных туфель на шпильках, покачалась перед зеркалом, вперёд и назад, осмотрела себя со всех сторон, изгиб бёдер, плоский живот, полную грудь, шею с ритмично бьющейся голубой веной.


Если только ты не подглядывал через замочную скважину, ты никогда не видел женщину одну в ванной комнате, никогда не мог наблюдать это бесчисленное множество совершаемых ею всегда одинаковых последовательных действий, жестов, наполненных надеждой и ожиданиями, манеры, с какой она обрызгивает духами основание шеи, запястья, спину между лопатками. Ты ничего не знаешь о той прочной и непрозрачной сфере, формирующейся вокруг женщины, которая готовит себя для мужчины, и которая отделяет её от всего остального, даже от себя самой. Тебе ничего неизвестно о боли, её пронизывающей в тот момент, когда сфера лопается, оставляя один на один с зеркалом, которое возвращает ей отражение незнакомки, способной произвести впечатление на мужчину, ради которого она так старалась и который не придёт.


Когда ты впервые появился в моем доме, в руках у тебя была огромная дорожная сумка — кожаный баул темно-коричневого цвета. Увидев её, я спросила себя, интересно, что в ней может находиться, и на сколько дней твоего здесь пребывания заготовлено её содержимое, учитывая, что этого мы с тобой даже не обсуждали.

Видеть, как ты входишь в мой дом, было странно: в дом, где я жила с другим мужчиной, с каким распланировала комнаты, советовалась, как разместить мебель, в какой цвет покрасить стены, с кем проводила все времена года, заготавливала дрова на зиму, гуляла по парку, смотрела на снег, падающий с крыш и медленно покрывавший, пока они не исчезали из виду, бамбуковую изгородь и огромное футбольное поле по другую сторону дороги.

Появился ты, но и другая жизнь для меня никуда не делась.

Ты попросил меня освободить ящик шкафа, чтобы сложить туда свои вещи, я ответила тебе не сразу, меня охватило чувство раздражения, которое я попыталась обуздать: насколько ты можешь задержаться здесь, спросила я, старательно избегая слово «думаешь», отчего фраза получила бы иной смысл. Возможно, на неделю, ответил ты. Я молча освободила ящик, при этом у меня бешено прыгало сердце, словно теннисный мячик, скачущий между миндалинами. Я не знала, готова ли я к такому испытанию.

Дом — это не номер в отеле.


Вокруг тебя кругами осторожно шмыгали кошки. Они тебе не доверяли. И правда, все то время, как ты исчезал и появлялся в этом доме, они никогда тебя не любили, и подозреваю, это было взаимно. С животными надо обращаться как с животными, сказал ты мне в первый же вечер, когда мы сидели за столом, собираясь ужинать, а кошки, запрыгнув на скатерть, стали совать мордочки в тарелки. Я прогнала их. Я сделала это по одной-единственной причине: чтобы больше не слышать твой голос, полный брезгливости. Я помню, как подумала, что если у тебя такой тон по отношению к животным, тот прекрасно сможешь употребить его по отношению ко мне, а я этого не стерпела бы. Ни на секунду. Я с детства терпеть не могла людей, командующих другими.


Но скоро я забыла об этом. Для этого мне было достаточно смотреть на твой рот или на твои руки. Я ждала звука твоего голоса, как ожидают появления воды в колодце, долго остававшимся сухим. С благоговением я прикасалась к тебе языком и пила каждый слог, каждую капельку твоей спермы, каждую каплю пота. Моя голова на твоей груди, мы лежим в постели, нагретой нашим телами, я закрываю глаза и слышу твой голос, гулко отдававшийся внутри грудной клетки, в то время как ты читаешь вслух отрывок из книги, я не свожу с тебя глаз, когда ты выскальзываешь из-под простыни взять сигарету и спички и я прижимаю твою подушку к губам, переполненная счастьем, о каком даже и не подозревала, что могу испытывать его рядом с мужчиной. Эта кровать была островом, а мы двое — потерпевшими кораблекрушение и спасшимися на нем.


Я сидела на маленьком балкончике твоего дома и читала, затягиваясь сигаретой. Улицу и дома напротив заливал розово-оранжевый свет. Ты улыбнулся мне, взял пиджак, солнечные очки, табак, ключи и ушёл, не сказав, куда идёшь и когда вернёшься. Я продолжала читать.

«Трудно любить настолько бескорыстно, чтобы защищать любовь, не будучи защищёнными ею. Трудно поддерживать любовь, коль скоро она рассматривается как проигранная игра, когда она не выходит, хотя можно сказать: я был готов к этому, сойдёт и так. Другими словами: если ты не садишься на лошадь, если ты не полагаешься на неё полностью, то естественно, тебе никогда не быть сброшенным с неё, но и надеяться на то, чтобы скакать, ты тоже не можешь. Следовательно, совет один: ты должен полностью отдаться лошади, но и всегда будь готов к тому, что можешь быть выбитым из седла в любой момент».


Я оторвала глаза от книги — это была одна из твоих любимых, дневники Людвига Виттгенштейна[9] — и зажгла следующую сигарету. На балконе противоположного дома пожилая женщина разговаривала со своим персидским котом, я помахала ей рукой, она ответила мне тем же. Правда, подумала я, стоит ли целиком довериться лошади и, следовательно, любви, зная, что она в любой момент может сбросить тебя? Может быть, не стоит? Я никогда не встречала никого, кто бы мог поступить так в реальности. Все мы проводим время, ведя книгу учёта приходов и расчётов, и всегда недовольны, всегда ощущаем себя в долгу: я тебе дала это, а ты мне не отдал то, я для тебя сделала это, а ты для меня ничего не сделал, если бы ты меня любил, то сделал бы… был бы… должен бы… То, что я всегда ненавидела в нашей любви и от чего нам так и не удалось освободиться, — твоя ментальность лавочника.


В ту секунду, когда я услышала, как дверь дома с сухим щелчком захлопнулась за тобой, я глубоко вздохнула, испытывая чувство облегчения и свободы. Конечно, ты вернёшься, и я буду этому рада, но сейчас я одна, и тоже вполне счастлива. Быть может, такое случается со всеми, только не все в этом признаются. Люди женятся и живут бок о бок десятилетиями, едят в один и тот же час, спят в одной постели, смотрят одни и те же телевизионные программы, вытирают лицо одним полотенцем, говорят одинаковые слова, думают одинаково и, когда говорят, употребляют множественное число. Я нахожу это невыносимым. Я считала это невыносимым с самого детства. Прошло всего ничего, как я снова свободна от подобной участи и желаю видеть свою жизнь без чьего-либо постоянного присутствия, без того, чтобы воспринимать себя элементом «пары». Я должна сказать ему это, подумала я, сказать это ему, пока не поздно.


Я сказала тебе это, стараясь быть деликатной, и попыталась улыбнуться. Я повторила тебе это десять, двадцать, сто раз, но ты никогда не хотел дослушать меня, и каждый раз, когда я говорила: нет, будет лучше, если мы завтра не увидимся, мне необходимо побыть одной, — ты отвечал, что двое, если они любят друг друга, должны быть вместе, как только и когда только могут, а я завтра могу, и ты тоже завтра можешь, поскольку завтра ты не работаешь, да, отвечала я тебе, я могу, но не хочу, а ты как будто не слышишь, и однажды я сказала тебе это слишком громко, с чрезмерным сарказмом и излишней яростью, причём когда мы были не одни. Ты грохнул кулаком по столу и крикнул, чтобы я заткнулась и прекратила орать. Что слова, которые я произнесла, тебя ранят, это отвратительные слова. Что ты не можешь снести такое. Я и наш друг, который был с нами, в ужасе переглянулись, не произнеся ни слова. Когда друг ушёл, и мы остались наедине, я схватила бутылку ледяной водки, сделала большой глоток, села на подоконник и притянула тебя к себе. Было очень жарко в тот вечер, и струйки слюны, которые твой язык оставлял на моей коже, смешались с потом, я сидела на подоконнике, откинув назад голову и обхватив ногами твои бедра. Чувство досады моментально исчезло, исчезло все, кроме наших тел, одно напротив другого, одно в другом.


Вначале, когда ты появлялся в моем доме, мы подолгу гуляли, я водила тебя посмотреть на места, которые помнили меня девчонкой, где я играла, где пряталась: кладбище, заброшенная вилла, загадочная площадь с домом престарелых, просёлочная дорога, забитая грузовиками, которая с тех детских лет обозначала границу между моим миром и мне ещё неведомым. Мы садились верхом на парапет моста над рекой и смотрели на коричневую воду, медленно тащившую мусор. Мы разглядывали фиалки, цветущие вдоль дороги. Мы пили капуччино за столиками кафе, куда я прежде никогда не заходила. Затем, неожиданно, в конце марта, повалил снег, и мы гуляли под белым и обильным снегопадом, я в своих сапогах-вездеходах, ты в армейских ботинках, обёрнутых пластиковыми пакетами, прямо посреди провинциальной дороги, впервые пустой от автомобилей и безлюдной, застеленной белым покрывалом. Я высовывала язык, откидывала голову назад и пила растаявший снег. Я смотрела на тебя, идущего впереди с пакетами на башмаках, и смеялась: ты выглядел так забавно, и снег был таким красивым, и жизнь казалась прекрасной. Просто восхитительной она казалась, потому что рядом был ты. Ты. Никто другой не мог бы разделить этот счастливый миг со мной. Мы потратили немного денег на ужин, вернулись домой, разожгли огонь в камине и долго разговаривали, наверное, до самого рассвета. Но когда ты повернул ко мне своё лицо, улыбки, которую я ожидала увидеть, на нем не было. Вместо неё — гримаса необъяснимой скуки. Я сунула руки в карманы и сказала тебе: я схожу на улицу, хочу погулять в одиночестве.


Когда я вернулась в дом, ты сидел за моим столом, на моем стуле и что-то писал в записной книжке. Ты не произнёс ни слова, ты даже не поднял головы, чтобы взглянуть на меня.


Вот ещё: в какое-то мгновение я думаю, что ты — лучший мой друг, однако мгновение спустя, что ты — мой худший друг. В сущности, я ничего о тебе не знаю. Ничего ни о ком неизвестно. И ещё меньше известно о тех, кого любишь.


Меня охватили сомнения. Я вспомнила свой страх при мысли, поразившей меня однажды, когда я взвешивалась в спальне: что происходит с моим телом? Что с ним происходит под твоими руками, под весом твоего тела, под весом твоих слов, твоего взгляда? Моё тело видоизменяется, как будто оно из пластилина, который лепится день за днём, миг за мигом, и между мной и им нет никакого согласия, есть только борьба, свирепствующая в клетках мозга и клетках тела. Моё тело мне больше не принадлежит, существуя в прямой зависимости от твоего желания. Дышит, чтобы совпасть с твоим дыханием, двигается, чтобы содействовать твоему желанию двигаться, остаётся неподвижным, когда ты хочешь неподвижности.


Ты сжимаешь мои лодыжки ладонями, стискиваешь мои бедра коленями. Я — лоно, которое открывается не для того, чтобы отдаться тебе, а для того чтобы переносить твои погружения. Посмотри на меня: я уже не та девушка, какой была, прежде чем встретить тебя. Но ещё и не та женщина, какой ты хотел бы меня видеть.


Что же тогда я такое?

Ничто. Я ещё ничто.

Твои слова: бумажная выкройка для совмещения с твоей плотью.

Твои руки: ножницы, которые выбирают и вырезают покрой.

Моя кожа — одежда. Но я её не ношу. Она здесь, брошена на спинку стула. Старое пальто, слишком узкая юбка, толстый свитер.


Внезапно я остановилась на том, чего прежде не принимала во внимание: в твоём холодильнике практически всегда пусто. Только молоко. Несколько галет. Одно яйцо. Какие-то старые заплесневелые остатки пищи. Когда я приезжала в твой город, мы всегда ужинали в ресторане. Я ем мало, лишь бы в животе не бурчало.


Меня охватывал ужас, когда ты смотрел на мой рот, который я открывала, чтобы откусывать, жевать, глотать. Я стеснялась своих губ, своих вкусовых сосочков, языка, зубов, пищевода, желудка, кишок. Я пыталась превратиться в резиновую куклу, лишённую всех обыденных и неуместных нужд, типа еды и испражнений. Я знаю, что ты ненавидишь излишек веса, даже у себя самого, но ты никогда ни о чем на эту тему не говорил со мной. Ты не ешь — ты питаешься. Иногда. Порой ты неожиданно наедаешься до отвалу и сразу становишься неприятным и жестоким. Жестоким по отношению к себе же. У многих мужчин в твоём возрасте отвисшие животы, «поручни любви» — лишние складки на боках. У тебя — тело юноши. Поджарое и упругое. Часто я подглядывала, когда ты раздевался или одевался, я прищуривала глаза, забывая, что твоё лицо покрыто паутиной мелких морщин: фигура как у подростка, ягодицы маленькие и крепкие, мышцы груди накаченные, живот плоский.


Я наливала вино в бокал с беспокойством, что будет заметно, как у меня дрожат руки: тебе не нравилось видеть меня выпивающей. Тебе вообще не нравятся пьющие люди. А мне, напротив, вино нравится, всякое, белое, розовое, сухое, выдержанное, с фруктовым ароматом, сладковатое, ароматное, мне нравятся аперитивы и крепкие напитки, джин-тоник и коктейль «Маргарита», шотландский виски и кубинский ром, мне нравится первая волна лёгкого опьянения, при котором слегка искажается видение предметов и кажется, что они отражают больше света.


Я сделала один маленький глоток, за ним второй. Твой взгляд следил за траекторией моей руки, сжимавшей бокал, она подносила бокал к губам и возвращалась, чтобы поставить его на стол. Я была упряма. Я бросала тебе вызов. Однажды я спросила тебя, был ли ты знаком с кем-нибудь, кто пьёт по-настоящему, с алкоголиком. Ты ответил, да, и я попыталась угадать: твой отец? Ответ был уклончивым. Он выпивал понемножку, сказал ты и замолчал, не желая продолжать этот разговор. Ты был явно раздражён, и я предпочла прекратить расспросы.


На самом деле проблема была не в вине. Как и не в еде. Как и не в моей матери, которую ты невзлюбил всеми фибрами души тотчас, едва я о ней заговорила, хотя ты её ни разу не видел. Проблемой было доминирование. В наших отношениях сработал убийственный капкан, в который рано или поздно попадают все пары: попытки слиться воедино, раствориться полностью в партнёре, а с другой стороны, сопротивление, которое испытывает каждый, защищая собственную броню, последовательные попытки пробить броню другого, чтобы сравнять его с землёй, сожрать, больно уязвить, поглотить его целиком, а результате — сделать безопасным.


За всю жизнь я не встретила ни одной семейной пары, которая не вела бы подобных войн, почти всегда терпя в них поражение.


Пить в одиночестве — очень грустно, поэтому я выпиваю половину бокала, позволяя тебе уничтожить все, что находится на блюдах. Я сижу неподвижно, ожидая, когда ты прикончишь последний кусочек, затем поднимаюсь и начинаю убирать со стола. Иногда ты мне помогаешь, неся поднос в кухню. Я помню, как у тебя засияли глаза, когда ты впервые увидел меня в фартуке и с тряпкой в руке. С тех пор мне доставляло особое удовольствие делать это для тебя. Мне нравилось приносить тебе стакан с холодным молоком, когда ты полулежал на диване, открывать для тебя пакет с печеньем, смотреть на тебя, когда ты брал все это из моих рук, словно ребёнок. Я натирала плитку, ставила посуду в автоматическую мойку, стелила салфетки для завтрака на следующее утро. Все это приносило мне радость. Пока однажды вечером, когда я вытирала насухо последние два бокала и ставила их на полку шкафа, я не бросила взгляд на диван, который виднелся сквозь открытую дверь из кухни. Ты лежал, небрежно развалясь, со стаканом молока в руке, и смотрел телевизор, настроенный на спортивный канал, был, вероятно, воскресный вечер. Ты только что зажёг сигарету, и облачко дыма расплылось по комнате. Я чувствовала себя без сил: проснулась в восемь утра, к тому же, спала безобразно, и целый день не делала ничего, как ублажала тебя: завтрак, прогулка, музыка, секс, полдник, опять секс, ужин. Я прямо-таки валилась с ног. У меня кружилась голова, но я знала, что сейчас ты закончишь курить, одаришь полуулыбкой, протянешь руку, чтобы обнять меня за бедра, и я не смогу сказать тебе нет. Как из-за облаков, из-за счастья всех этих телодвижений, которые я совершала ради тебя и которые, как мне казалось, я совершаю в охотку, выглянула, ухмыляясь, враждебность. Тень враждебности. Исчезла и снова появилась. Я упёрла руки в свои худые бока, торчащие сквозь кухонный фартук, и подумала: я меняюсь вместе с моим телом. Я теряю вес. Усыхаю. Я — механизм, приспособленный обихаживать дом, носить туфли на шпильках и мини-юбку. Я великолепна как посудомоечная машина, гигиенична, как биоразрушающий детергент, функциональна, как бесшумная стиральная машина, основательна, как холодильник последнего поколения, экономична, как микроволновая печь, купленная в Интеркоопе, очаровательна, как скатерть, вышитая бабушкиными руками. Я твоя лучшая вещь, и я старательно тружусь, чтобы убедить тебя в этом: сижу на диете, делаю гимнастику, произвожу постоянную депиляцию, меняю простыни, зажигаю свечи, готовлю тебе пенные ванны, фарширую и запекаю свинину, хожу по магазинам в поиске вещей, которые тебе нравятся, навожу чистоту в доме, блеск на стекла, укладываю волосы, смеюсь, кручусь юлой на твоём члене или ласкаю его губами, руками, провожу им по коже, по волосам, задерживаю в себе, не давая выйти сразу, и ещё раз и ещё, и так часами. Я твоя жена, твоя прислуга, твоя сердечная подружка, твоя девочка, твоя любимая шлюха.


Ты пользуешься всем. Ты поглощаешь, глотаешь, твой рот, словно рот новорождённого, складывается в идеальную букву О, сжимается вокруг моего соска и опустошает меня, выжимает из меня соки, иссушает меня.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5