Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Скобелев, или Есть только миг…

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Васильев Борис Львович / Скобелев, или Есть только миг… - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 4)
Автор: Васильев Борис Львович
Жанры: Биографии и мемуары,
Историческая проза

 

 


– Пойду, – сразу же согласился любознательный Михаил Дмитриевич. – Он что же, будущее предсказывает?

– Нет, грехом это полагает, вторжением в дела, одному Господу Богу подведомственные. Но ответы на различные вопросы, говорили мне, даёт прелюбопытнейшие и пренеожиданнейшие. Так что готовь вопросы, Михаил. И желательно не из раздела, любит ли она меня.

– Я знаю все ответы из этого раздела, – усмехнулся Скобелев. – Когда прикажете быть готовым, Пётр Николаевич?

– Завтра с утречка. Лошадок обещали и проводника, хорошо отшельника знающего. Он абы с кем не говорит, только по серьёзным рекомендациям…

Выехали спозаранку в сопровождении пожилого отставного унтера, коновода и пятёрки казаков. Так, на всякий случай, поскольку неугомонные чеченские абреки, случалось, проникали и в окрестности Владикавказа. Отставной унтер показывал дорогу, пока по ней ещё можно было проехать на лошадях, и рассказывал о мудреце, у которого бывал. А когда стало невозможным ехать верхом далее, попросил спешиться, оставил при лошадях коновода да казака с ружьём и повёл генерала и подполковника по трудно проходимой тропинке в сопровождении четырех спешенных казаков. Осмотрительным был унтер, да и гости больно уж важные. Таких сопровождать ему приходилось впервые, и он очень тревожился.

– У него – свои условия, – пояснял он по дороге. – Вопросы можно и по бумажке читать, это он дозволяет. Но ответы записывать никак невозможно. Коли заметит, что записываете, тут же всякий разговор прекратит.

– Почему же так? – отдуваясь (тропа была крутой), поинтересовался Мурашов.

– Говорит, будто душа сама запоминает, что для неё самое главное. Вот что она запомнит, то и есть сама суть её.

Вопросы Скобелев составлял добрых полночи, стараясь, чтобы и выглядели они неожиданно и чтобы ответы на них были достаточно затруднительны, поскольку ему сказали, что странный отшельник-двоеверец всегда отвечает с предельной краткостью.

Прибыли к пещерке, вырытой самим отшельником в крутом обрыве рядом с бьющим из-под камня ключом с холодной чистой водой. Михаил Дмитриевич уступил первенство генералу, не только учитывая чин и возраст, но и потому, что решил ещё раз проверить выписанные на бумажку вопросы. Пётр Николаевич решительно нырнул в узкий лаз пещерки, а Скобелев, подставив раннему солнышку спину, уж в который раз внимательно перечитал собственный вопросник, кое-что уточнил в нем, кое-что поправил и теперь просто терпеливо ждал, когда вернётся генерал Мурашов.

– Колоритнейшая личность, доложу вам, – сказал Пётр Николаевич, вылезая из пещеры на свет Божий. – Весьма и весьма. Твоя очередь, Михаил.

Скобелев, пригнувшись, прошёл узким и низким ходом и попал в некое пространство с нависающим потолком, обшитым досками и слабо освещённым смоляным факелом. Вероятно, где-то был невидимый продух, потому что в аккуратной пещерке не чувствовалось ни дыма, ни чада. Поздоровался, обождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и увидел плотного широкоплечего старика с зеленой чалмой на голове, сидевшего на потёртом коврике, скрестив по-турецки ноги и перебирая в руках коричневые старые чётки.

– Спрашивай, что хотел, – глуховатым голосом безо всяких интонаций сказал старик.

Скобелев развернул листок, откашлялся. Ему почему-то вдруг стало неуютно, и он спросил с совершенно несвойственной ему робостью:

– Можно начинать?

– Не насилуй натуру свою.

– Ага, – согласился Михаил Дмитриевич, ещё раз прокашлялся и зачитал первый вопрос:

– Кого можно назвать героем?

– Того, кого не потрясает взгляд красавицы.

– Кого можно сравнить со светом луны?

– Скромного человека.

Старик отвечал мгновенно, ни на секунду не задумываясь. Ответы словно сами собой срывались с его языка, и Скобелеву это очень понравилось.

– Что такое ад?

– Зависимость от других.

– Кто есть истинный друг?

– Тот, кто удерживает от зла.

– Что служит украшением речи?

– Истина.

– Что непобедимо в этом мире?

– Справедливость и терпение.

– С чем сравним блеск молнии?

– С красотой женщины.

– Каким качеством можно удивляться в человеке, обладающем полным благосостоянием?

– Великодушием.

– Что даётся человеку труднее всего?

– Знание без гордости, геройство с кротостью, богатство со щедростью.

– Что способно грызть сердце до самой смерти?

– Злодеяние, которое приходится таить.

– Что значит «мёртвая душа»?

– Глупая душа.

– Тогда кто же есть глупец?

– Тот, кто не умеет вовремя сказать ласкового слова.

– Что служит источником несчастья?

– Строптивое сердце.

– К чему стремятся все люди?

– Хорошо устроиться в жизни.

– На что не следует никогда не обращать внимания?

– На чужую жену и чужое добро.

– Что нужно любить в себе?

– Сострадание, милосердие и снисходительность.

– Что такое бедность?

– Недовольство.

– Что слепее слепца?

– Страсть.

– Что такое правильная жизнь?

– Беспорочность.

– Что такое сон?

– Глупая трата времени.

– А что такое тогда глупость?

– Когда не стремятся сделаться умнее.

– Что опьяняет сильнее вина?

– Нежность.

– Что есть вечное беспокойство?

– Молодость, богатство, праздная жизнь.

– Тогда что же есть сама жизнь?

– Миг.

– Миг?..

Старец промолчал, и Скобелев вышел от него весьма озадаченным. Ничего не ответил на вопрос Мурашова, как ему понравился мудрец, и озабоченно помалкивал всю обратную дорогу.

На другой день адъютант Его Высочества Наместника генерал Мурашов уезжал в Тифлис. Скобелев провожал его целый перегон, до следующей почтовой станции, где они тепло распрощались, выпив по чарке на дорожку.

– Запомнил ли что из вчерашних ответов? – спросил Пётр Николаевич.

– Только одно: что есть жизнь?

– И что же ответил старик?

– Миг.

Михаил Дмитриевич сказал это слово, как-то особенно выделив, точно подчеркнул его. Генерал задумчиво покачал седой головой, улыбнулся:

– Это ведь не ты запомнил, Миша, это душа твоя запомнила. Стало быть, миг – девиз всей твоей жизни. Лови его, Михаил, всегда вовремя лови!..

Глава четвёртая

<p>1</p>

У Михаила Дмитриевича было непоколебимое убеждение, что Киндерлиндский поход состоится. Что Петру Николаевичу Мурашову удастся убедить не очень решительного Наместника собрать небольшой по численности, но достаточно мощный отряд, который совершенно неожиданно и ударит в спину хивинцам. И он не просто с нетерпением ждал добрых известий от старого друга отца, но и деятельно готовился к тяжёлому походу через солончаковые степи и пустыни.

Для этого у него был не только кое-какой опыт, но и заветная тетрадочка, купленная после разговора с есаулом Серовым. В частности, там находились чертежи больших, сконструированных специально для русской армии юрт, вмещавших по двадцать человек. Войлочные кибитки лучше предохраняли от жары, нежели принятые в армии брезентовые палатки, воздух в которых раскалялся до шестидесяти градусов. А войлок удерживал жару снаружи, кибитки хорошо проветривались, а потому и сон в них был куда спокойнее и здоровее, нежели в армейских палатках. Их предложил генерал Кауфман, и Скобелев высоко оценил это новшество, введённое, кстати, самовольно, вопреки всем инструкциям и наставлениям. Кибитки эти перевозились на верблюдах, на установку их при некоторой сноровке уходило меньше времени, чем на установку палатки, и солдатам нравилось спать в них, несмотря на уйму блох. По расчётам, которые сделал Михаил Дмитриевич, исходя из возможной численности отряда, на перевозку этих кибиток, а также воды, продовольствия и боеприпасов требовалось не менее тысячи трехсот верблюдов, но он был твёрдо убеждён, что игра стоит свеч.

В памятной книжечке его хранилась и ещё одна очень важная запись. Дело в том, что согласно утверждённому суточному рациону солдатам выдавали два фунта чёрного хлеба, полфунта мяса, приварок (каша или капуста) без ограничения, утром и вечером полагался сладкий чай, а кроме этого – сыр, овощи, уксус (для профилактики желудочных заболеваний) и два стакана водки в неделю. Учитывая невероятную жару летом и столь же невероятный холод – да ещё с ветром! – зимой, генерал Кауфман своею властью добавил в солдатский рацион ещё полфунта мяса в сутки, а утром и вечером к чаю приказал выдавать вяленую дыню или урюк. Это позволяло справляться с длинными переходами, и солдаты, втянувшись, легче переносили как жару, так и холод. Туркестанская война совсем была не похожа на войну Кавказскую, и Скобелев твёрдо решил учитывать опыт Константина Петровича Кауфмана, для которого заболевший солдат являлся чуть ли не личным бесчестием.

А сообщений все не было и не было. Михаил Дмитриевич начал уже нервно считать дни, когда из Тифлиса наконец-таки прибыл долгожданный пакет:

«Дорогой Михаил Дмитриевич! Поскольку ты, как вдруг выяснилось, числишься не за Кавказской армией, а за Генеральным штабом, Его Высочество разрешил тебе участвовать в экспедиции только в качестве волонтёра. Командовать отрядом поручено полковнику Ломакину».

– Ну, и как прикажете это понимать? – раздражённо спросил сам себя Скобелев.

Но прошение о зачислении его в экспедиционный отряд полковника Ломакина все же написал. И отослал его курьерской почтой.

Вместо ответного послания к Скобелеву приехали генерал Мурашов и высокий, худой, по виду весьма жёлчный полковник Николай Павлович Ломакин.

– Его Высочество утвердил твоё ходатайство, – сказал Пётр Николаевич Скобелеву, как только выдалась минута. – Однако Ломакин пожелал лично с тобою познакомиться.

И тут Михаила Дмитриевича вдруг понесло, что, впрочем, с ним случалось достаточно часто. Вместо того чтобы спокойно отвечать на вопросы уже назначенного командиром отряда Николая Павловича, он раскрыл свою заветную книжечку и начал излагать собственные соображения, полагая, что полковник Ломакин, как разумный человек, тотчас же за них и ухватится. Он выложил все и о преимуществе кибиток для солдат, и о расчёте необходимого количества верблюдов для их перевозки, и о резком увеличении солдатского рациона с учётом длительных маршей по туркестанской жаре. Полковник слушал молча и вроде бы даже очень внимательно, а генерал вздыхал, и в его вздохах явно слышалась укоризна.

– Вы, по всей видимости, неплохой штабной работник, – скучно сказал Ломакин, когда Скобелев закончил изложение своих предложений и выжидательно замолчал.

Голос его не выражал ровно ничего. Он был постным, как само льняное масло. А Михаила Дмитриевича всегда почему-то раздражали люди, лишённые простых человеческих эмоций, и он сразу же внутренне ощетинился:

– Вы абсолютно правы. Я закончил Академию Генерального штаба в первой тройке выпускников с правом выбора места службы, вследствие чего и оказался на Туркестанском театре военных действий.

– Однако по моим сведениям в военных действиях вы принимали участие ровно один раз, и ваше единственное боевое донесение содержало весьма и весьма опасные вольности.

– Эти опасные вольности, как вы изволили выразиться, полностью подтвердились, – вспыхнул Скобелев.

– У меня иные сведения, – скучно сказал Ломакин. – Однако вернёмся к вашим предложениям, Михаил Дмитриевич. Я не знаю, как вам могла прийти в голову оригинальная идея переселить солдат в войлочные кибитки. В армии предусмотрены палатки для ночёвок в походах, кибитки в каких бы то ни было уставах, инструкциях или иных положениях не значатся, а что в русской армии не значится, того и не существует вообще.

– В Туркестане – особая война, Николай Павлович, – сдерживая себя, заметил Скобелев. – Днём жара до сорока градусов, ночью вполне возможен морозец до минус трех-четырех по Цельсию. Кроме того, юрты – они же кибитки – ставятся за считанные минуты.

– Война всюду одинакова, полковник, – назидательно заметил Ломакин. – Что на Кавказе, что в Туркестане, что в Китае или, допустим, во Франции. Она заключается в точном исполнении приказов командования и неукоснительном следовании уставам и наставлениям. Прошу извинить, что вынужден напоминать эти прописные истины офицеру, закончившему Академию Генерального штаба в первой тройке. Что же касается предыдущего, то палатки перевозятся вьючными лошадьми…

– Лошадям нужна вода каждый день, тогда как верблюд может обходиться без неё до двух недель.

– Возможно, я не специалист по верблюдам. В армии сии животные не значатся, следовательно, их как бы и нет. А то, чего нет, приходится покупать.

– Или поднаряживать. Цена поднаряженного верблюда – пятнадцать рублей зимой и двенадцать летом.

– Умножьте названную вами цифру на ту тысячу триста верблюдов, коих мы должны иметь при отряде по вашим же расчётам. Где мы возьмём такие деньги?

– Я готов купить верблюдов на собственные средства! – громче, чем следовало, сказал Скобелев.

– Армия – не монастырь, и существует не на пожертвования, а на казённый счёт, – Ломакин продолжал говорить прежним тоном, не обратив внимания на внезапную вспышку Михаила Дмитриевича. – Ваше предложение оскорбительно для русской армии, несмотря на вашу искреннюю пылкость, Михаил Дмитриевич. Кроме того…

– Кроме того, что мы попросту сдохнем в песках, Николай Павлович!

– Михаил Дмитриевич… – укоризненяо покачал головой генерал Мурашов.

– Кроме того, вы предлагаете самовольно изменить солдатский рацион, – невозмутимо продолжал Ломакин. – Сие тоже есть нарушение распоряжений вышестоящих инстанций, а посему должно быть отброшено раз и навсегда. Солдат вполне обеспечен…

– С точки зрения зажравшихся в тылах интендантов!

– Господа, господа, – вмешался Пётр Николаевич. – Ваша пикировка резко превысила допустимую температуру делового разговора. С вашего позволения, Михаил Дмитриевич, я передам ваши соображения Его Высочеству. Кстати, пора бы и пообедать.

На этом тогда и закончилась первая встреча подполковника Скобелева с полковником Ломакиным. Мурашов вовремя напомнил Михаилу Дмитриевичу о его хозяйских обязанностях, и обед прошёл вполне благопристойно. Скобелев провозглашал тосты в полном соответствии со сложившимися на Кавказской войне обычаями, и генерал наконец-то вздохнул с некоторым облегчением.

Однако радовался он преждевременно, поскольку трещинка в отношениях полковника-командира и подполковника-волонтёра тогда всего лишь обозначилась. Однако все, что ни свершается, – к лучшему, как всегда считал Пётр Николаевич, полагая, что подобный стиль знакомства предостережёт Скобелева от опрометчивых шагов в совместном тяжёлом предприятии.

<p>2</p>

Следует отметить, что генерал Мурашов, отважно проведя боевую молодость, как-то утихомирился на мирной бесхлопотной должности. Искренне влюбляясь в людей, для него привлекательных, он не очень разбирался в характерах, для него непривлекательных, а потому и неинтересных. Его куда больше манили люди мистически загадочные, нежели обыкновенные, хотя полковника Ломакина к последним относить было бы и неверно, и опрометчиво. Иными словами, Пётр Николаевич был далеко не глуп, но, увы, простоват и бесхитростен, за что, собственно, его и любил Наместник Государя-Императора на Кавказе Его Высочество Михаил Николаевич.

Дело в том, что Николай Павлович Ломакин, достаточно наломавшись, намахавшись и накомандовавшись в бесконечных кавказских стычках, освоил для себя некую маску грубоватого рубаки. Маска впечатляла не только генералов от паркета, но даже и весьма бывалых рубак. Однако если далёкие от пальбы и шашки внимали грубоватому воину с известным почтением, то боевых офицеров подчас приходилось в некотором роде ошарашивать откровенной неприязнью. Как правило, многие терялись или сердились, зная странное и в общем-то необъяснимое благорасположение самого Наместника к полковнику Ломакину.

А благорасположение объяснялось одной фразой, сказанной, кстати, лично генералу Мурашову после первого же свидания Его Высочества с доселе малоприметным полковником:

– Почему-то я с детства предпочитал Антониев Цезарям. Прямолинейность по крайней мере честна.

Пётр Николаевич тут же согласился, но навсегда позабыл об этом, в известной мере, ключевом замечании. И потому, что особой памятливостью не отличался, и потому, что сроду не читал Шекспира, и потому, что пребывал в сферах слегка мистического окраса. Как бы там ни было, а подчёркнуто неприветливое отношение полковника Ломакина к подполковнику Скобелеву, продемонстрированное на первом же свидании, генерал-адъютантом Мурашовым расшифровано не было, почему он только недоуменно вздыхал да разводил руками.

Вскоре полковник Ломакин попросил Михаила Дмитриевича посетить только что созданный штаб будущего отряда. Не столько для того, чтобы поближе познакомиться с подполковником, непонятно почему согласившемся на странный для офицера его ранга волонтёрский статус, сколько чтобы ещё раз ошарашить:

– Его Высочество разделяет моё неприятие замены штатных палаток на предложенные вами кибитки, отчего и соизволил перенести начало нашей операции на апрель. Надеюсь, в апреле ваши войлочные кибитки нам не понадобятся. То же самое касается и предложенного вами усиленного солдатского питания, поскольку холода уже отойдут, а жара ещё не подоспеет.

На самом-то деле Наместник получил от Кауфмана депешу с просьбой несколько отсрочить выступление отряда, исходя из реальных соображений: он подтягивал свои широко разбросанные отряды к границам Хивы и вполне обоснованно полагал, что выступление может оказаться преждевременным. Но Скобелев об этом, естественно, не знал, а потому и посчитал себя несколько уязвлённым, но удержался от каких бы то ни было уточнений.

Впрочем, он отметил, что полковник Ломакин никогда не позволяет себе не только шуток дурного тона, но даже иронии в его адрес при офицерах, уже назначенных в отряд. Ни при подполковнике Поярове, ни при майоре Навроцком, ни даже при юном подпоручике Гродикове. Наоборот, при них он держался более чем корректно, словно подчёркивая особую миссию подполковника Скобелева, не внесённого в официальный реестр офицерского состава как бы из особых на то соображений высшего начальства. Однако не это послужило основной причиной, почему Михаил Дмитриевич не покинул отряд с той же лёгкостью, с какой вступил в него.

– Предчувствие, – много позже объяснит он, усмехнувшись, – предчувствие, что именно он, Николай Павлович Ломакин, станет альфой и омегой всей военной карьеры моей.

Странно, но именно так оно и случилось.

<p>3</p>

В начале апреля началась переброска отряда с Кавказского побережья на полуостров Мангышлак. Собранный из осколков частей отряд был не многочисленным: три роты пехоты, два артиллерийских орудия, одна ракетная батарея да две сотни казаков, которые, правда, ещё не прибыли к месту переправы. Всего смогли выделить две тысячи сто сорок человек, включая штабных офицеров, тыловиков и коноводов, но не из нежелания использовать кавказских вояк вдали от привычных мест, а по настоятельной просьбе Скобелева, переданной генералом Мурашовым Наместнику лично. Михаил Дмитриевич уповал на неожиданность и быстроту, а по степному бездорожью большой отряд наверняка бы растянулся на много вёрст, потеряв как во внезапности, так и в стремительности. С этим в конце концов согласился и полковник Ломакин, хотя и после долгих утомительных разговоров.

– Сделайте милость, Скобелев, выпросите ещё казаков. Хотя бы полусотню. Соберёте их, тогда и переправляйтесь.

Просить Михаил Дмитриевич не любил вообще, а в данном случае понимал, что просьбы бесполезны. Кавказский театр военных действий был настолько привычен, стал настолько своим, родным, потомственным, что всегда рассматривался через увеличительное стекло местных связей, взаимоотношений и интересов. Все остальное – даже недавняя и очень болезненно переживаемая Крымская война – воспринималось, как нечто внешнее, «петербургское», а потому неродное. Он был очень рад, когда обещанные две сотни пришли без всяких дополнительных напоминаний, хотя при этом казаки и не думали скрывать своего понимания происходящего и недовольства действиями начальства:

– Калмыков туда надо. Или хотя бы башкирцев. Они степняки природные.

Однако дальше этого привычного казачьего ворчания дело не шло. Кони были вычищены и в добром теле, сбруя и амуниция – тоже, и Скобелев, как заядлый кавалерист, улыбчиво балагурил в ответ на казачье ворчанье. И даже, пользуясь временем, провёл недалёкий поход – скорее ради лошадей, чем ради всадников. А потом пришёл пароход, и они поплыли через Каспийское море в края, даже Михаилу Дмитриевичу известные только по топографическим схемам, мало привязанным к реальной географии.

– Мне рекомендовали местного толмача, – сказал Ломакин, когда Скобелев доложил о благополучном прибытии. – Уверяют, что ему ведомы все здешние языки.

– Поздравляю. Это отличное приобретение.

– Беда в том, что он – цивильный, – вздохнул полковник. – Да и со стороны матери – то ли киргиз, то ли калмык. Правда, закончил гимназию, но… Как бы вам сказать, Михаил Дмитриевич, я – в некотором замешательстве.

– Пожалуйте ему своею властью чин прапорщика, и все замешательства кончатся. Во-первых, солдаты прикусят языки, а во-вторых, он принесёт присягу. Ведь второе вас беспокоит куда больше первого, не так ли, Николай Павлович?

– Пожалуй, вы правы.

На этом несколько странный разговор тогда и окончился. Скобелев занимался устройством казаков, с полковником Ломакиным более не виделся и ни разу не задумался, почему Николай Павлович решил поставить его в известность по поводу предполагаемого переводчика. До тех пор пока этот переводчик лично не явился к нему, негромко и не очень умело доложив:

– Прапорщик Млынов. Представляюсь по причине производства в штаб-офицерский чин.

– Курица – не птица, прапорщик – не офицер, – усмехнулся Михаил Дмитриевич. – А почему, собственно, вы мне представляетесь? Я – лицо добровольное, а, стало быть, и без всякой официальной должности.

– Вы назначены командиром авангарда, господин полковник. Следовательно, мне предстоит служить под вашим началом.

– Я ничего не знаю об этом.

– Я умею слушать, господин полковник.

– А молчать? – прищурился Скобелев.

– А молчать – тем более.

Откуда новоиспечённый прапорщик Млынов узнал о назначении добровольно примкнувшего к Мангышлакскому отряду подполковника Скобелева командиром авангарда, так и осталось тайной. Он и вправду оказался на редкость немногословным, а его бесстрастное калмыцкое лицо ровно ничего не выражало. Но письменный приказ (полковник Ломакин был прилежным служакой) вскоре и впрямь поступил, хотя и с оговоркой о личном на то желании Скобелева. Вероятно, оговорка и была сделана ради этого личного согласия, но Михаил Дмитриевич об этом не стал задумываться. Он был кавалеристом не столько по воинской профессии, сколько по склонности порывистой натуры своей, а потому согласился тотчас же и – с радостью.

Верблюдов все же закупили у местного населения, но недостаточно, поскольку казна выделила для этого весьма скромную сумму. А апрель выдался небывало жарким, пересекать выжженные солнцем полупустыни и солончаковые степи с малым караваном было весьма опасно, что понимал даже полковник Ломакин, восчувствовавший неласковый климат собственным телом. Однако старая кавказская привычка сказалась в нем сильнее всякого понимания, почему он и отдал майору Навроцкому распоряжение отобрать верблюдов силой. Навроцкий ринулся исполнять приказ со всем пылом, но вскоре обескураженно вернулся ни с чем: киргизы откочевали подальше и в направлении неизвестном.

– Их явно кто-то предупредил, господин полковник. Они не могли уйти в свои степи ни с того ни с сего.

Скобелев предполагал, кто мог посоветовать кочевникам отогнать стада подальше от русских войск, но понимал, что означает для них подобная экспроприация. Местные киргизы никогда не враждовали с Россией, помогали, чем могли, и вводить в этом крае военные обычаи Кавказской войны он не хотел. И решительно пресёк догадку майора Навроцкого:

– Прапорщик Млынов находился со мной безотлучно.

А у толмача спросил наедине:

– Нам хватит верблюдов хотя бы для того, чтобы везти с собою необходимый запас воды?

– Если хивинцы не отравят колодцы.

– Судя по топографическим схемам, этих колодцев вполне достаточно на нашем пути.

Скобелева интересовало, как ответит толмач. Во имя сбережения казённых средств старательный и очень недоверчивый Ломакин отказался от проводника, полностью доверившись Млынову. Мнения Михаила Дмитриевича никто при этом не спрашивал: молодого переводчика рекомендовали местные власти, как редкого знатока всего Туркестана.

– Достаточно – эспе.

Скобелев знал, что такое «эспе», но все же спросил:

– «Эспе» значит «мелкие»?

– По такой жаре они могут либо высохнуть, либо загустеть насекомыми. Глубоких не так много, и дай Бог, чтобы хивинцы их не потравили.

– Ты вызвался совмещать две должности ради заработка?

– На моем иждивении мать и две сестры. Отец погиб два года назад.

– В бою?

– Не думаю. Он был топографом, научил меня ориентироваться по звёздам ночью и по линиям барханов – днём. В гимназии я заканчивал экстерном, надо было кормить семью.

– Служил проводником?

– Сначала учился у дяди, брата матери. Он известный караван-баши. Ходил с караванами в Бухару, Ходжент, Хиву, Коканд. Даже в Персию. Правда, один раз. Кроме того, у меня есть хороший советник. Мой двоюродный брат, который с детства сопровождал своего отца во всех караванных трудах.

– У тебя самого вполне достаточно опыта, чтобы сказать откровенно, чего ты опасаешься в пути?

Молодой человек невесело улыбнулся:

– В Туркестане все караван-баши опасаются одного.

– Неожиданного нападения?

– Пересохших колодцев.

– Но как они могут пересохнуть? – удивлённо спросил Скобелев. – Всего-то апрель месяц.

– Поэтому я и сказал об отравленных колодцах.

<p>4</p>

Апрель ещё только начинался, когда на Мангышлак и прилегающие солончаки и полупустыни внезапно обрушился беспощадный зной. И обрушился-то в день, предназначенный стать началом их боевой экспедиции, будто кто нарочно подгадал сам час выступления. Конечно, и до того было очень жарко, но в общем-то как-то знакомо, что ли. А то, что началось в день выступления, продолжалось потом, оказалось совершенно неведомым не только русским солдатам, но даже самому родившемуся и выросшему здесь новоиспечённому прапорщику Млынову.

– Такой жары не помнят и самые древние из аксакалов, – сказал он весьма озабоченно.

– Ничего, – усмехнулся Скобелев. – Отряду наказного атамана Уральского казачьего войска генералу Веревкину выпал на долю холод, нам – жара. А коли сложить наши плюсы и минусы да разделить пополам, то получится средняя температура, вполне соответствующая возможностям русской армии.

Михаил Дмитриевич натужно шутил, потому что сорок градусов в тени оставались сорока градусами без всякого сложения или деления. Он знал, что русский солдат жару переносит куда мучительнее, чем холод, и это его не радовало. Настолько, что он втайне даже позавидовал Оренбургскому отряду генерала Веревкина.

Предназначенный для удара по Хивинскому ханству с севера Оренбургский отряд Николая Александровича Веревкина выступил с Эмбинского поста ещё в последних числах февраля. В наиболее ветреную, снежную и морозную пору, но так уж просчитали в штабе, надеясь, что все воинские силы подтянутся к границам ханства приблизительно в одно время. Расчёт был оправдан, так оно в конце концов и случилось, но казакам генерала Веревкина от этой штабной точности было не легче и, главное, не теплее.

Уральцы пробивали каждый шаг сквозь пустынные степи, занесённые глубокими снегами. Ни на час не утихавший ветер таскал эти снега по голой, плоской, как блин, равнине, куда ему вздумается, громоздя снеговые горы в одном месте и обнажая промороженную землю в другом только ради того, чтобы завтра все сделать наоборот. Замотанные башлыками по самые брови казаки громко ругали выжившее из ума штабное начальство, господа офицеры отводили душу в криках на собственных казаков, и только генерал-майор Николай Александрович Веревкин никогда не позволял себе повышать голоса, хотя порою ему очень этого хотелось. Не потому, что не терпел разухабистой казачьей матерщины – с казаками он умел разговаривать на их языке – а потому, что полностью разделял их точку зрения на господ штабных офицеров, проложивших маршрут для его Оренбургского отряда одним движением лихо отточенного карандаша.

Сочувствуя казакам, Николай Александрович в то же время прекрасно понимал необходимость разгрома Хивинского ханства. Ещё со времён Ивана Грозного Россия упорно стремилась к этому, и путь к Хиве был щедро усеян костями русских воинов. Хива была не только узлом торговых дорог, связывающих далёкий Китай с Европой, не только главным рынком рабов всей Средней Азии – Хива стала символом Туркестана в самом неприглядном смысле этого слова. И, проклиная маршрут, выпавший на долю Оренбургского отряда, генерал Веревкин твёрдо и настойчиво продвигался вперёд, боясь только одного: опоздать и оказаться невостребованным в самый решительный момент.

– Обмороженных и заболевших привязывать к сёдлам. Нет времени на остановки.

Если казаки Веревкина мёрзли в снегах, с невероятным трудом отвоёвывая каждую версту, то Мангышлакский отряд полковника Ломакина вскоре угодил из огня да в полымя, как со всей точностью определили солдаты.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5