Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Одри Хепберн – биография

ModernLib.Net / Игры и развлечения / Уолкер Александр / Одри Хепберн – биография - Чтение (стр. 5)
Автор: Уолкер Александр
Жанры: Игры и развлечения,
Биографии и мемуары

 

 


Получилась у нее эта сцена, однако, не слишком хорошо: она «спотыкалась» о слова, не могла подыскать нужное чувство. Оценивая это в свете последующих событий, можно предположить, что Одри, вероятно, тревожило то, что ей придется отложить брак с Джимми Хэнсоном, ее нетерпеливым поклонником. Ведь роль Жижи увлекала ее за океан. Не намного лучше прошла и голосовая проба в зале лондонского театра. Кэтлин Несбит, для которой предназначалась роль чопорной бабки Жижи, пыталась из задних рядов партера управлять слабыми, напряженными интонациями юной актрисы. Но она почти ничего не услышала из того, что та произнесла на сцене. Одри никогда не занималась профессиональной постановкой голоса. Она никогда не училась в театральных школах. Было совершенно ясно, что ей нужна серьезная тренировка. Ситуация выглядела слегка абсурдной. Признанная многими за начинающую звезду, Одри обладала не большей актерской техникой, чем абитуриентка какого-нибудь театрального училища. Каким бы ни оказалось вознаграждение за это испытание, бремя, которое она возлагала на свои хрупкие плечи, было чудовищно.

Кэтлин Несбит взяла на себя театральную подготовку совершенно взвинченной Одри, как только та прибыла в Нью-Йорк. Успокоенный заверениями опытной актрисы, Джильберт Миллер попросил «Ассошиэйтед Бритиш» «одолжить» ему Одри для исполнения заглавной роли в «Жижи». Мысль о том, что кто-то другой будет рисковать за них, но позволит получить кусок прибыли, очень понравилась руководству студии.

Созданием звезд не занимались прижимистые чиновники из «Ассошиэйтед Бритиш», а вот на голливудской студии «Парамаунт Пикчерс» это было обычным повседневным делом. Именно оттуда в июле 1951 года поступил запрос на девушку, сыгравшую единственную значительную роль в «Секретных людях», которые еще не появились на экране. Не успела Одри пройтись по Бродвею, как студия «Парамаунт» уже предложила ей роль в новом фильме «Римские каникулы». Неудивительно, что у Одри в буквальном смысле перехватило дыхание.

Режиссер фильма Уильям Уайлер был в ту пору в Европе, где оценивал различных претенденток на роль юной принцессы, которая сбрасывает с себя в Риме оковы дворцового этикета и отправляется на прогулку по городу в компании американского журналиста.

«Подходит ли на эту роль французская актриса Колетт Рипер?» – телеграфировали из Нью-Йорка Ричарду Миланду, руководителю лондонского отделения студии «Парамаунт», явно основываясь на каких-то намеках Уайлера.

"У меня есть другая кандидатура на роль в «Римских каникулах», – ответил Миланд на запрос из Нью-Йорка 9 июля. – На меня сильнейшее впечатление произвела ее игра в «Смехе в раю». Из Нью-Йорка последовал очередной запрос: «Пожалуйста, пришлите авиапочтой подробные сведения и фотографии…»

«Римские каникулы» ни с какой точки зрения нельзя назвать новой свежей идеей «Парамаунта». Сценарий был написан Дальтоном Трамбо и Яном Мак-Лелланом Хантером еще в середине сороковых годов. Он предназначался для режиссера Фрэнка Капры, но у того возникли проблемы с подбором актеров, и потому сценарий переходил от одного режиссера к другому, но все это ни к чему не вело. Когда же он попался Уайлеру, тот только что закончил съемки «Керри» с Лоуренсом Оливье и Дженнифер Джоун, фильма, который не оправдал коммерческие надежды. Одновременно Уайлер ожидал выхода на экраны «Детективной истории» с Керком Дугласом. Полагая, что уж этот-то фильм наверняка будет иметь кассовый успех, руководство «Парамаунта» разрешило Уайлеру взяться за работу над «Римскими каникулами». Он поехал в Рим подыскивать места для съемок. Но пока у него не было подходящей актрисы на роль принцессы. «Мне нужна была девушка без американского акцента, – вспоминал Уайлер, – такая, которая не вызывала бы никаких сомнений в том, что она получила воспитание настоящей принцессы». Поначалу ему показалось, что он нашел ее в Элизабет Тэйлор, которая родилась в Англии. Новый фильм с ее участием «Место под солнцем», ради которого «Парамаунт» позаимствовал ее у «МГМ», раскрыл в молодой актрисе яркую, хоть пока еще и хрупкую привлекательность, притягательную нежность. Это, по мнению Уайлера, было как раз то, что нужно.

Но «МГМ» не согласилась. И Уайлеру пришлось забыть об Элизабет Тэйлор.

Подробный отчет, присланный Ричардом Миландом, показался многообещающим. «Ей двадцать два года, ростом она 168 см, волосы темно-каштанового цвета… Несколько худовата… но очень мила. В ее артистических способностях не может быть никаких сомнений, а танцует она превосходно. Голос у нее чистый и ясный, по-девически звонкий, без каких-либо особенностей произношения. Она больше походит на европейскую девушку, чем на англичанку».

Ответ гласил: «Студия заинтересована Хепберн. С нетерпением ждем возможности увидеть ее на экране». Тотчас же вслед за этой телеграммой пришла и вторая: «Спросите у Хепберн, не против ли она изменить свою фамилию во избежание конфликта с Кэтрин Хепберн».



Другие на ее месте, не раздумывая, согласились бы на это столь обычное для Голливуда предложение. Но Одри с самого начала показала свой характер. «Если вы хотите получить меня, вам придется взять меня вместе с моим именем», – гласил ее ответ.

Не стоит забывать, что все это происходило одновременно с подготовкой Одри к исполнению главной роли в пьесе по роману Колетт на Бродвее. Даже если бы предложили только одну из этих двух ролен, – Жижи или принцессы Анны, – у любой молодой актрисы вскружилась бы голова и возникла мысль, что она удостоилась особого покровительства богов. И то, что ей сразу навязывались обе роли, заставляло предположить, что боги буквально по уши влюблены в Одри Хепберн.

Из Лондона в Нью-Йорк поступило сообщение: «Проба назначена в студии „Пайнвуд“ на 18 сентября 1951 года. Делает пробу Торольд Дикинсон. В ней также участвуют Лайонел Мертон и Кэтлин Несбит. Проба состоит из двух сцен из „Римских каникул“ и беседы». Торольду Дикинсону, который только что завершил работу с ней над «Секретными людьми», она нравилась, да и сама Одри чувствовала себя с ним уверенно. Канадский актер Лайонел Мертон подружился с Одри во время съемок «Мы едем в Монте-Карло». Кэтлин Несбит, которая должна была вместе с Одри играть в «Жижи», взяла на себя труд по подготовке девушки к работе над этой ролью, и потому есть все основания полагать, что она также готовила ее к кинопробе. Все указывает на то, что Миланд разрешил Одри и ее агентам самим подбирать людей для кинопробы. Сам Уайлер не смог приехать: он все еще был в Риме. Но он прекрасно знал, как ненадежны бывают подобные пробы. Могут дать как преувеличенно лестный образ актрисы, так и явно (из-за ее волнения, например) преуменьшить ее достоинства. Но приведенная здесь деловая записка не раскрывает то конфиденциальное соглашение, которое Уайлер заключил с Дикинсоном и представителем «Парамаунта» Полом Штайном. Он попросил их оставить камеру включенной и после окончания пробы, не сказав об этом Одри, с тем, чтобы можно было судить о ее естественном поведении, о том, какая она тогда, когда не играет.

Кинопроба сохранилась до сих пор. В противовес тому, что писал Миланд, Одри Хепберн выглядит удивительно приземистой – возможно, виной тому французская кухня в период съемок на Лазурном берегу. Она просыпается в постели американского репортера, мило по-кошачьи потягивается, простирает руки к утреннему солнцу с девичьей невинностью и свежестью новичка в этом чудесном мире обыкновенных людей, затем вступает в беседу с журналистом (Лайонел Мертон), идет к двери, демонстрируя все то легкое изящество, которое она развила в себе балетом. Вот она открывает дверь, оборачивается и подмигивает нам, словно шаловливый эльф.

«Вот оно!» – слышен голос Пола Штайна. Одри застывает в легкой нерешительности, смотрит прямо в камеру, и тут выражение изумления озаряет ее лицо, когда она начинает понимать, что ее пытаются обмануть. Но ее не так-то легко провести. «Только один человек имеет право произнести: „Закончено!“, – говорит она, явно обращаясь к Торольду Дикинсону, – и я не сделаю и шага до тех пор, пока не услышу его». Камера продолжает работать, и внезапно Одри начинает корчиться от смеха, который не в силах сдерживать. Эта реакция – поразительно непосредственная и удивительно располагающая к актрисе. «Очаровательно!» – воскликнул Уайлер, просмотрев пробу в Риме. В Нью-Йорке с ним полностью согласились. «Примите наши поздравления. Проба Хепберн превосходна, – гласила телеграмма. – Все здесь считают ее великолепной».

Письмо из Нью-Йорка, пришедшее через несколько дней, придало этим впечатлениям официальную форму. Под именем «Одри Хепберн», подчеркнутым красными чернилами, стоит следующая резолюция: «Эта дама назначена на роль в фильме. Проба, вне всякого сомнения, – одна из лучших, когда-либо делавшихся в Голливуде, Нью-Йорке или Лондоне. Примите наши сердечные поздравления. От Барни, Фрэнка и Дона». Барни Балабан, Фрэнк Фримен и Дон Хартман составляли руководящую тройку «Парамаунта». Ни одно благословение не давалось с большей авторитетностью. И только один человек не разделял общего восторга. Архивы «Парамаунта» сохранили личную записку Ричарду Миланду, написанную округлым ученическим почерком Одри Хепберн. «Господи, помоги мне справиться со всем этим», – такими словами заканчивается записка Одри.

«Парамаунт» попытался выкупить Одри у английской компании, резонно полагая, что если поручается главная роль начинающей и никому не известной актрисе, то надо иметь право и на доходы от этого предприятия. Предложили «Ассошиэйтед Бритиш» 100 тысяч фунтов откупных, равнявшихся тогда полумиллиону долларов, а по сегодняшнему курсу составлявших более пяти миллионов фунтов. Сделка была заключена. Правда, английская студия продолжала настаивать на соблюдении Одри ее контрактных обязательств: она должна была сняться, по крайней мере, еще в двух фильмах. «Парамаунту» было разрешено подписать с ней контракт на семь фильмов, по одному фильму в год, которые будут сниматься с ее участием либо на «Парамаунте», либо с разрешения этой студии любой другой кинокомпанией. За Одри оставалось право работать на телевидении и в театре. «Ассошиэйтед Бритиш» получала гонорар за каждый фильм, в котором Хепберн снималась по контракту с «Парамаунтом», либо они получали право на прокат этих фильмов в Великобритании, что даже выгодней. Что же касается Одри, то ей должны были заплатить две с половиной тысячи фунтов (7 тысяч долларов), что по тем временам показалось ей целым состоянием. Невольно задаешься вопросом, а понимала ли она, как обделили ее в ходе заключения всех этих сделок. Кроме того, в американском контракте содержалось и дополнительное условие, позволяющее «Парамаунту» отказаться от ее услуг в том случае, если бы в фильме «Римские каникулы» она не оправдала тех обещаний, которые с избытком дала в своей кинопробе.

Надвигавшаяся постановка «Жижи» была связана с еще большим риском для Одри. Так как она еще не подписала контракт с Джильбертом Миллером, «Парамаунт» мог принудить импресарио вывести Одри из пьесы, как только Уильям Уайлер начнет работу над фильмом летом следующего года. В качестве компенсации Миллеру Одри пришлось соглашаться на участие в гастролях по Америке со спектаклем «Жижи» сразу же по окончании съемок «Римских каникул». Но если предположить, что «Жижи» ждет провал на Бродвее? В этом случае Одри приступит к съемкам в столь важном для нее фильме, сознавая, что ее актерская репутация уже очень сильно испорчена бродвейской катастрофой. Та ответственность, которую она приняла на себя, показалась совершенно неподъемным грузом для хрупкой добросовестной девушки.



Джимми Хэнсон уныло следил за всеми этими переговорами. Ему стало ясно, что Одри теперь настолько опутана сетями своей профессии, что перспективы их брака отодвигаются далеко на второй план. И все равно они поклялись, что их взаимное чувство достаточно сильно, чтобы выдержать и это испытание. А кроме того, бизнес вынудил Хэнсона поехать в Америку. Это совпадало с поездкой Одри. Но она отправилась в Нью-Йорк в одиночестве по морю, чтобы в дороге подготовить роль. Баронесса осталась в Лондоне в квартире на Саут-Одли-стрит, медная табличка на двери которой гласила: «Баронесса ван Хеемстра», а немножко ниже: «Одри Хепберн».

Одри вылезла из своей постели в каюте на рассвете, когда судно подходило к Манхэттену. Она увидела знаменитую панораму Нью-Йорка. Сбылось так много прекрасных снов и мечтаний, и кажется почти неизбежным, что одному самому маленькому ее желанию суждено было остаться неудовлетворенным. «Мы прибыли в Нью-Йорк в три часа ночи в абсолютной темноте, – вспоминает она. – Я стояла, дрожа от холода, в одной ночной рубашке перед иллюминатором и ничего не видела».



ЕЁ КОРОЛЕВСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО

Прямо с корабля повел ее помощник Джильберта Миллера на бейсбольный матч «Мировой серии». Она сидела на стадионе, радуясь тому, что после двух недель, проведенных среди океанских волн, очутилась в необъятных американских просторах. Она с аппетитом жевала свой «хот дог». «Еда, – писала Одри матери в Англию, где мясо все еще продавалось по карточкам, – все эти бифштексы!»

При первом беглом взгляде Джильберт Миллер понял, что у него появилась неожиданная проблема: вес Одри. В Лондоне он расставался с застенчивой, слегка угловатой молодой женщиной: это было следствием того, что после подписания контракта руководство «Парамаунта» заставило ее сесть на диету. Теперь же здесь, в Нью-Йорке, перед ним стояла пухленькая дамочка. Во время морского путешествия Одри не стесняла себя в еде. Она как бы создавала запас прочности, который был необходим для предстоящей работы и всех волнений. Миллер без промедления посадил ее на суровую диету, дав строжайшие указания метрдотелю и поварам в «Динти Мур», что ей следует подавать лишь бифштекс с соусом «Тартар» и салаты из зелени. Расписание ее рабочего дня было не менее строгим, чем ее диета. Ежедневно Кэтлин Несбит давала ей уроки театрального мастерства, а по выходным Одри ездила к ней в пригород Нью-Йорка, где актриса снимала дом, и там занятия продолжались.

Эта театральная постановка «Жижи» была, конечно, не похожа на мюзикл по роману, который экранизировали несколько лет спустя. Одри брала также и уроки пения. Она начинала работать над диалогами из пьесы, которую за время своей поездки успела выучить наизусть. «В первые дни репетиций меня можно было услышать только с переднего ряда, – вспоминала она. – Но я работала день и ночь. Каждый вечер, приходя домой, я проговаривала слова текста четко и громко». И Одри победила. «Наконец меня услышали». И даже Кэтлин Несбит похвалила ее. Но Джильберт Миллер не собирался рисковать. У Одри все еще не было уверенности. Возможно, из-за слишком большой требовательности к себе. Чтобы сделать ей рекламу, Миллер попросил Ирвинга Пенна и Ричарда Эйвдона сфотографировать ее. Именно во время этих фотосеансов у Эйвдона Одри научилась маскировать то, что ей казалось недостатками. Очертания ее челюсти выглядели излишне тяжело, слишком «решительно», лицо казалось квадратным. Эйвдон показал ей, как можно исправить это в ходе фотографирования. И с тех пор она начинает сниматься в три четверти (и никогда анфас!). Голова слегка наклонена так, что высокие скулы несколько скрадывают тяжесть нижней челюсти. И эта поза становится обычной для Одри. Сеансы у Эйвдона странным образом предугадали сцену, которую она сыграет через пять лет в «Смешном лице», где Фрэд Астер в роли фотографа из модного журнала успокаивает Одри, расстроенную и излишне скованную из-за своего «смешного, смешного лица». По фильму фотографа зовут Ричард Эйвери, и его образ, бесспорно, навеян Эйвдоном. Ее внутренний образ, конечно же, исправляет все реальные и воображаемые недостатки внешности. Другой великий фотограф, которому Одри позднее тоже позировала, Филипп Хальсман, рассказывал: «В ее лице так много различных ракурсов, такое богатство выражения, и оно так быстро и часто меняется, что вы постоянно боитесь опоздать. Она всегда ускользает от камеры».

Французскому режиссеру Раймону Руло поручалось привнести галльский аромат в нью-йоркскую постановку «Жижи». И ему было очень трудно с Одри. Она обладала энергией Жижи. Тут не могло быть никаких сомнений. Но ее речь была слишком неровной, темп – чрезмерно оживленный. Она весьма невнятно произносила многие слова. Кроме того, все, что она делала, напоминало читку роли, а не настоящую прочувствованную игру. Сцена, где Одри спотыкалась на репетициях, была той же самой, которая терзала ее на прослушивании. В этом эпизоде Жижи отвергает человека, которого бабушка и тетка прочили ей в мужья. Одри и Джеймс Хэнсон продолжали встречаться в Нью-Йорке. Она явно не торопилась с помолвкой и повторяла частенько:

«Я хочу выйти замуж. Я считаю, что непростительно теряю дни, не выходя замуж за Джеймса». Одри винила во всем нехватку времени, но, может быть подобно Жижи, она обнаружила, что замужество не столь уж необходимо, если сама жизнь раскрывает тебе свои объятия и ждет, чтобы ты ею насладилась.

Вдова Раймона Руло вспоминает: «Первые восемь дней работы (в Нью-Йорке) с Одри были поистине чудовищны. Она играла из рук вон плохо, совершенно не понимая смысла текста, уходила из дома поздно вечером и приходила в театр рано утром страшно измученной. В конце концов… (Руло) сказал ей твердо: либо она изменится к лучшему, либо…» Как оказалось, по вечерам она допоздна просиживала с Хэнсоном в ночном клубе «Эль Марокко», от которого его семейство имело какую-то прибыль. Там он и Одри оставались порой чуть ли не до утра. Отеческая строгость Руло, видимо, сделала свое дело. «На следующий день, – вспоминает мадам Руло, – перед нами предстала новая Одри». Джеймс Хэнсон стал видеть ее гораздо реже.

Но она все равно выглядела напряженной и нервной, и на афише «Жижи» мы видим девушку с мешками под глазами от тревог и бессонных ночей. Дэвид Нивен, который с Глорией Свенсон играл в неудачном бродвейском спектакле под названием «Нина», оказался свидетелем той душевной смуты, которую переживала Одри. В своих мемуарах «Луна – это воздушный шар» он вспоминает «неприкаянную девчушку с глазами олененка» в соседнем номере отеля в Филадельфии, где проходили загородные прогоны пьесы, юное создание, которое так же, как и он, готовилось к своему сценическому дебюту. «Мы оба тряслись от страха, чувствуя, как неумолимо приближаются наши премьеры».

Филадельфийские отклики на «Жижи» были довольно сдержанны. Но критикам пришлась по душе сама Одри. Их восторженные оценки наводят на мысль, что сама ее неопытность, ставшая в спектакле почти ощутимой душевной хрупкостью Жижи, пробуждала в зрителях желание обнять и защитить ее. Сказать дурное слово в адрес этой девушки было бы равносильно попытке избить ребенка. Это стало отличительным свойством «феномена Хепберн», и он повторился на Бродвее во время премьеры пьесы 24 ноября 1951 года.

«Она столь обаятельна и столь точно соответствует роли, что, несомненно, является главной причиной успеха всего вечера в целом», – писал Ричард Уоттс-младший, а Уолтер Керр в «Нью-Йорк Тайме» отмечал: «Она привносит простодушную невинность и остроумие подростка в роль, которая в иной ситуации могла бы стать неприятной». Сцена отказа Гастону в конце концов была сыграна неплохо. Брукс Эткинсон комментировал в «Нью-Йорк Тайме»: «Она создает живой и полнокровный образ, начиная с безыскусной неуклюжей девчонки в первом акте и до потрясающей кульминации в последней сцене. Перед нами великолепный пример настоящего сценического творчества – актерского исполнения, которое отличается непосредственностью, ясностью и особым очарованием». Отклик в «Эсквайре», вероятно, дает самую близкую к истине картину ее игры. Одри сравнивается с ребенком, который катит обруч с напряжением, но и похвальным упорством. «Она кричит, хлопает дверями, бегает. Но даже в самом сильном замешательстве она сохраняет поразительную ловкость и ни разу даже не цепляется за рампу. Она способна продемонстрировать вам такие гимнастические фигуры, которые посрамят любые легкоатлетические соревнования». После спектакля, встретившись с Одри, автор вышеприведенных строк нашел ее «очень милой… у нее неуловимое выражение лица и широкая походка. Она похожа на ребенка, которого кормили молоком и овощами и никогда не позволяли одному переходить улицу». А на то, что ребенку было уже почти двадцать три года, не обращали внимания благодаря тому ощущению детской невинности, которое она излучала: «свежа и резва, – по словам Ричарда Готтса, – как щенок из корзинки». Фотографии слишком серьезной юной мисс на афишах – единственное свидетельство переживаний и беспокойств Одри. Глядя на них, можно сделать вывод, что тогда она нуждалась во вдохновляющем воздействии настоящей актерской работы, которая бы отшлифовала ее дарование. В то время она, скорее всего, переигрывала. Ноэль Кауэрд, посетивший Нью-Йорк проездом в апреле 1952 года, когда уже шли последние спектакли «Жижи» после довольно успешного сезона, отмечает в своем дневнике, что он стал свидетелем «оргии сценической фальши и вульгарного сценария. Кэтлин Несбит хороша и величественна, декорации милы. Одри Хепберн неопытна и слишком неумна, а спектакль в целом очень плохо поставлен».

Игра Одри явно стала хуже к этому времени, когда спектакль посмотрел Кауэрд: по складу характера она не выдерживала многочисленные повторения одного и того же. Но в вечер премьеры ее игра вместе с впечатлениями от личности были настолько остры и ярки, что затмили все недостатки пьесы. Через несколько дней после премьеры неоновую рекламу «Жижи» с участием Одри Хепберн" заменили на "Одри Хепберн в «Жижи».

Даже в дни триумфа Одри не забывала о хороших манерах. Она писала Ричарду Миланду, представителю «Парамаунта» в Лондоне: «У меня дрожат колени, но на этот раз не от страха, а от счастья!» Сидни Коул, продюсер «Секретных людей», в день премьеры послал ей букет цветов. (Коул, обычно не расположенный ни к каким поэтическим эмоциям по отношению к кинозвездам, всегда характеризовал Одри как ту, которая обладает «безмятежной прелестью одинокой белой розы».) В трогательно скромном благодарственном письме к нему она в скобках рядом со своей подписью поставила имя «Нора» на тот случай, если он вдруг забудет о той маленькой роли, которую она исполняла в его фильме.



После такого душевного напряжения наступил неизбежный упадок сил. Новизна любой звезды на артистическом небосклоне быстро тускнеет. «Поначалу я думала, какой головокружительный восторг буду испытывать, видя свое имя в огнях рекламы. Но это оказалось ничуть не похожим на успех в кордебалете. Остальные его участники могут помочь тебе. А когда ты в главной роли, ты можешь надеяться только на себя. И ты чувствуешь это. И еще одно, что касается звезды: тебе никогда нельзя уставать, никогда. Я полагала, что быть „Бродвейским тостом“ означает приветствия и поднятые в честь тебя бокалы с шампанским. Но этого никогда на самом деле не было со мной. Я думала, что я буду вплывать в переполненные рестораны и одной моей улыбки старшему официанту будет достаточно для того, чтобы мне нашли столик…» Но, не забыв о тех усилиях, которые прилагал Джеймс Хэнсон, чтобы все-таки довести дело до помолвки, она добавляла: «Но Джимми не хотел рисковать – он заказал столик заранее».

Не будем забывать, говоря о характере Одри Хепберн: в душе она всегда оставалась неисправимым романтиком – порой до детской наивности. Когда ее расспрашивали о тех книгах, которые она любила читать в детстве, Одри всегда называла классические сказки: «Золушку», «Спящую красавицу», «Хензель и Гретель». Все они со счастливым концом. Большинство детей, опираясь на свой жизненный опыт, «переписывают» эту радостную концовку своих любимых историй. Одри никогда этого не делала, или, точнее, она просто этого никогда не ставила себе в труд. И эта вера в лучшее стала составной частью ее очарования. Свою роль сыграло также и ее воспитание: баронесса передала своей дочери убеждение в том, что любые неудачи и разочарования – это всего лишь временные незапланированные остановки на жизненном пути, а дальше все обязательно пойдет на лад.

Почему же все-таки от их любви с Джеймсом Хэнсоном осталось столько ностальгических воспоминаний? Тут надо учесть присущий Одри романтический подход буквально ко всему, даже к самым бытовым и прозаическим вещам. Образ молодого и красивого миллионера, его обаяние «прекрасного принца» потускнели, когда Одри Хепберн ощутила аромат приближающейся славы. Тот, кому приходится заранее заказывать столик в шикарном ресторане, проигрывает в сравнении с тем, кто просто улыбается главному официанту и его тотчас же проводят к лучшему столику во всем зале. Через несколько дней после премьеры «Жижи» репортеры заметили, что фотография Джеймса Хэнсона в серебряной рамке исчезла из артистической уборной Одри. Актриса давала весьма неубедительные объяснения. «Слишком многие задают мне вопрос, кто это и как его зовут… Моя личная жизнь должна принадлежать только мне. Но я не могу отмахнуться от подобных вопросов, не показавшись грубиянкой». Похоже, лучшие дни этой любви уже миновали. И все же…

4 декабря 1951 года лондонская «Тайме» опубликовала долгожданное объявление о помолвке «Джеймса, сына мистера и миссис Роберт Хэнсон из Норвуд Грейндж, Хаддерсфилд, Йокшир, и Одри Хепберн, дочери баронессы Эллы ван Хеемстра, Сауc-Одли-стрит, 65, Лондон, W».

Казалось, что давно намеченное свершилось. Официально – да; но за кулисами происходило совсем иное, а точнее, совсем ничего не происходило. Кто же тогда поместил в «Тайме» объявление о помолвке? Обычно это делает семья жениха, но согласовали ли такой шаг Хэнсоны с матерью Одри? Некоторые биографы Хепберн считали, что Элла была против или, по меньшей мере, не одобряла брак Одри и Хэнсона, так как полагала, что Джимми еще не остепенился. Баронесса боялась, что ее дочь повторит ту ошибку, которую она сама совершила дважды. Но есть и другая точка зрения. Друзья Эллы говорят, что она всей душой была за союз Хэнсонов с ван Хеемстра. Джеймс, бесспорно, был превосходной парой для Одри, богатый и со всеми данными для того, чтобы стать еще богаче. Для женщины, неравнодушной к красивым мужчинам, какой всегда была Элла, Джеймс представлял собою привлекательного зятя. Короче говоря, мать Одри скорее всего и была тем самым человеком, чьими стараниями появилось в «Тайме» поспешное объявление о помолвке. Конечно, Джеймс Хэнсон не возражал против публичного оглашения. А как Одри?

В ее настроении в то время преобладала, видимо, нерешительность. И это понятно. «Я на полпути к тому, чтобы стать балериной и актрисой, – сказала она в интервью одному журналу вскоре после премьеры „Жижи“. – Мне нужно учиться». Она не забросила и балет. Она продолжала посещать уроки сценической пластики, движения и хореографии в академии танца на Манхэттене. Но теперь суровые ограничения на нее накладывала студия «Парамаунт Пикчерс», где шла подготовка к съемкам «Римских каникул». Там смотрели на Одри как на одно из самых дорогих своих сокровищ, словно она и впрямь была принцессой. Одри послушно выполняла все советы студии по диете и сохранению своей привлекательности. Эти письменные наставления почтой регулярно поступали из Калифорнии. За соблюдением их зорко следил чиновник «Парамаунта» в Нью-Йорке. Прославленная фигура Хепберн с плоской грудью, сверхтонкой талией – много лет ее ширина составляла всего каких-то 20 дюймов (50 см), – изящными бедрами, сильными, подвижными, длинными ногами, заряжавшими ее энергией, подобно батареям, определилась в это время и сохранялась почти всю ее жизнь.

В пору, когда шла «Жижи», Одри встретилась с Эдит Хед, одной из ведущих художниц по костюмам в Голливуде. Надо было решить, как должна быть одета принцесса Анна. Выбор пал на роскошное бальное платье для самой первой сцены, где принцесса нервничает по поводу многочисленных протокольных ограничений, но в конце концов смиряется с ними и принимает приглашение на танец от пожилого придворного. Этим танцем она открывает бал. Еще она выбрала дневное платье для пресс-конференции, где взгляды публики, бросаемые то на принцессу, то на газетчика, подчеркивают романтическую пропасть между любовью и долгом, между девушкой королевской крови и простолюдином. Это придает концовке «Римских каникул» то особое эмоциональное напряжение, которое всегда возникает при столкновении утраты и исполнения желаний.

Тяжелая парча, лента тиары и белые перчатки – обычный королевский наряд – контрастировали с молодостью и невинной свежестью Одри. Все эти регалии станут превосходной «оберткой» для того комичного, но при этом вполне понятного рефлекса, который заставит юную принцессу сбросить со своей усталой ножки туфлю на высоком каблуке, а затем искать ногой эту ускользающую туфельку под широкими складками бального платья. Это своеобразно «перевернутый» мотив «Золушки». Одри согласилась, что все это убранство – неизбежная составная часть ее роли, но не преминула заметить Эдит Хед, что вряд ли будет чувствовать себя удобно в таком одеянии. «В этом же и суть, дорогая», – ответила модельер, которую рассмешила наивность молодой актрисы.

Повседневную одежду самой Одри нельзя было назвать модной. Лучше всего она чувствовала себя в мужской рубашке. «Рубашки так великолепны, – признавалась она в одном из своих первых голливудских интервью, – все, что вам нужно с ними делать, сводится к стирке и глажению». «Вы стираете и гладите их сами?» – спросил журналист. «Сама», – ответила Одри.

Для городских сцен Эдит Хед выбрала для принцессы Анны небрежный стиль, добавив широкую рубашку того типа, который в то время можно было найти в любом студенческом городке, белые носочки поверх чулок, что также было вполне характерно для молодежи по всей Америке, и туфли без каблуков. «Простая» одежда принцессы сослужила двойную службу. Она определила не только стиль персонажа Одри, но и ее собственный, а кроме того, положила начало моде, которой легко могла следовать любая девушка. Одри дополнила это широким кожаным ремнем, которым туго затянула свою и без того узкую талию. Это создало представление о поистине фантастических пропорциях ее фигуры, выдуманных диснеевскими мультипликаторами, пропорциях, благодаря которым она начала казаться почти сказочной героиней. (Это, конечно, было уже гораздо труднее повторить ее поклонницам.) Но именно на этих трудноуловимых особенностях фигуры, лица и личности в целом и строится слава кинозвезды. Эдит Хед определила стиль для принцессы Анны, но интуиция Одри преобразила его.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21