Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Место летнего отдыха

ModernLib.Net / Художественная литература / Уилсон Слоан / Место летнего отдыха - Чтение (стр. 10)
Автор: Уилсон Слоан
Жанр: Художественная литература

 

 


      Джон ответил, что может приехать в следующий вторник и что его поезд прибывает в Буффало рано утром. «Я позавтракаю на станции, – написал он, – и, если тебя устроит, встретимся в церкви в девять».
      Молли сказала Хелен и Маргарет, что родители Сьюзан Хэлси, которая тоже училась в Брайервуд Мэнор, пригласили ее поехать вместе с ними на целый день в Канаду. Семья Хэлси жила в огромном старинном особняке на Делавер-авеню, и Маргарет очень надеялась, что когда-нибудь они пригласят к себе Молли.
      – Вот в чем преимущество таких школ, как Брайервуд, – говорила она Хелен. – В такой школе дети знакомятся с лучшими сверстниками.
      Ни у Маргарет, ни у Хелен не было никаких возражений, когда Молли сказала, что Хэлси пришлют за ней такси без четверти девять утра. Это показалось немного странным, но кто они в конце концов, чтобы интересоваться делами таких людей, как Хэлси?
      Во вторник Молли проснулась в семь. Хорошо, что для свидания она выбрала церковь: хотя дождь еще не шел, было холодно и небо покрылось облаками. Она надела голубое платье, тщательно отобранное накануне, и с полчаса причесывалась. Есть ей совсем не хотелось, но она заставила себя выпить стакан молока. За двадцать минут до прихода такси она уже сидела у окна, положив на колени плащ. Когда Хелен, Маргарет и Брюс спустились к завтраку, они заметили, что Молли немного нервничает, но кто бы не занервничал на ее месте, перед тем, как провести целый день с Хэлси?
      – Ты выглядишь прелестно, дорогая, – сказала Хелен. – Тебе не придется волноваться за свою внешность, в каком бы обществе ты не находилась.
      – Спасибо, мама, – ответила Молли.
      Когда наконец к дому подъехало такси, Молли накинула плащ и заспешила к машине, села на заднее сиденье, с облегчением вздохнула и достала из сумочки помаду.
      Когда она добралась до церкви, было всего без десяти девять, и Молли с ужасом обнаружила, что приехала в самый разгар похорон. К церкви подогнали катафалк, а у входа стояла группа одетых в черное людей. Молли расплатилась с таксистом, вышла и остановилась в нерешительности. Затем увидела направляющегося к ней через дорогу молодого человека в теплом светло-коричневом полупальто и без головного убора; она узнала Джона – угловатые черты, манера ходить, – да, это был он, пугающе утонченный, как ей показалось, и повзрослевший. Он быстро подошел и остановился в полуметре от нее, напряженно вытянув руки вдоль тела; все, что ему удалось произнести, это «Молли».
      – Здравствуй, – сказала она.
      К ним подошел усталый мужчина в пиджаке с длинными фалдами и полосатых брюках и печально произнес:
      – Вы – члены семьи покойного?
      – Нет, – ответил Джон. – Извините.
      Он дотронулся до руки Молли, и они побрели по улице.
      – Я не знала, что будут похороны, – сказала ему Молли, и собственный голос показался ей необъяснимо чужим.
      – Ничего не имею против похорон, – ответил он. Прозвучало это довольно странно, и он добавил: – Я хотел сказать, если хоронят кого-то постороннего.
      Это прозвучало еще хуже.
      – То есть, меня не расстраивает, когда хоронят кого-то, кого я не знаю, – нескладно заключил он.
      – Меня тоже, – ответила она.
      Они шли так еще с минуту, прежде чем поняли, что не имеют ни малейшего представления, куда направляются. В парке – слишком холодно, а найти кинотеатр, открытый в столь ранний час, невозможно.
      – Хочешь кока-колы? – неожиданно спросил он.
      – Хочу, – сказала она. – В конце квартала как раз есть аптека.
      В аптеке Молли сняла плащ, и они сели за столик друг напротив друга. Ему хотелось сказать, что она красивая, но он молчал и старался избегать ее взгляда. Они потягивали из высоких стаканов кока-колу, и она как бы со стороны слышала как болтает о Большом Каньоне, о знаменитом гейзере в Йеллоустоунском национальном парке, о медведях, которые подходили к машине и ели бутерброды прямо у нее из рук.
      Через час, выпив по два стакана, они почувствовали неловкость из-за того, что так долго просидели в этой аптеке, и перебрались в другую. Так, в то утро они посетили четыре подобных заведения и в качестве платы за вход заказывали больше кока-колы, чем могли выпить. В полдень Джон повел ее в хороший ресторан. Он считал очень важным заказать праздничный обед. Где-то ему попадалось словосочетание «фазаны под стеклом», и, стараясь придать голосу непринужденность, он спросил официанта, есть ли у них такое блюдо. Оказалось, фазанов нет, пришлось заказать два огромных бифштекса, есть которые не хотелось ни ей, ни ему. Сидя за столом, они испытывали странное чувство, будто поменялись ролями. Джон, всегда считавшийся многословным, почти не мог говорить, а когда пытался что-нибудь сказать, так безнадежно путался, что самая простая мысль в его изложении превращалась в чепуху. Хотя они и обменялись фотографиями, ему было трудно поверить, насколько интересней Молли оказалась в жизни. Ее, как ему казалось, поразительная зрелость и незаурядная красота не приводили его в восторг. Напротив, эти качества до глубины души расстроили Джона, потому что делали ее далекой и недоступной. Он представил себе, как ее толпами осаждают мужчины с внешностью кинозвезд. В его голове уже сложилась картина, где Молли в официальном свадебном наряде стоит на пороге церкви об руку с огромным мужчиной, образцом совершенства. Девушки обычно выходят замуж раньше, чем юноши, и он не сомневался, что она не станет его ждать. Да, она для него потеряна, и лучше смириться с этой мыслью сейчас. Что же положено делать в подобных случаях, когда сидишь за столом с такой девушкой? Смотреть на нее нельзя, на свою тарелку– тоже нельзя, а нервно озираться по сторонам – неприлично.
      Реакция Молли, обычно сдержанной и в школе и дома, вылилась в поток слов. Она ужасно боялась замолчать хоть на минуту. Рассказав Джону о своем путешествии, она принялась рассуждать о погоде в Буффало, сформированной столкновением теплого фронта идущего со среднезападной равнины, и холодного воздуха, поступающего со стороны Великих озер и Канады; в результате возникает пояс облачности, серьезно сказала она, по крайней мере так ей объяснили, но какое-то объяснение малочисленности ясных дней ведь должно быть, как он думает? Когда принесли еду, она снова услышала свой голос как бы со стороны:
      – На вид восхитительные, не правда ли? Мне тоже нравятся бифштексы с кровью. Интересно, откуда они привозят мясо? Это, наверное, говядина «черный ангус», есть такая порода. В Техасе коровы главным образом «техасские длиннорогие», во всяком случае, были раньше. Рогатый скот – это интересно, тебе не кажется? Хотелось бы узнать о нем побольше.
      Да, он хотел бы узнать побольше о рогатом скоте, сказал он, благодарный ей за то, что она говорила не закрывая рта. Когда-нибудь ей хотелось бы поселиться на ферме, говорила она, правда, в городе тоже хорошо.
      После обеда они продолжали бродить по улицам. Начался холодный мелкий дождь, и они завернули в первый попавшийся кинотеатр. Первый фильм сдвоенного сеанса рассказывал о собаке колли, которая была умнее всех людей, а второй – о веселом добродушном детективе, никогда не проявлявшем ни малейших признаков страха, даже находясь в темном доме, полном убийц. Они просмотрели все это, не проронив ни слова. Когда программа закончилась, было всего половина четвертого и шел довольно сильный дождь, поэтому они решили сходить еще на один двойной сеанс. Когда они вышли на улицу, стало уже темно, а дождь не прекращался. Стоя под навесом, они смотрели на свет фонарей, отраженный в черном мокром асфальте. Перед ними остановилась машина.
      – Такси? – спросил водитель.
      – Пожалуй, – ответил Джон. – Молли, я могу высадить тебя у дома, а потом поехать на станцию.
      По дороге к дому Картеров молчание стало настолько удручающим, что даже Молли не отважилась его нарушить. О чем бы она ни подумала, на словах это получалось нелепо, но ей, вероятно, хотелось закончить встречу на мажорной ноте. Вспоминая свою болтовню, она краснела в темноте.
      – Молли, – вырвалось у него уже недалеко от дома, – можем мы увидеться снова?
      – Занятия начинаются на следующей неделе, – сказала она; в течение дня она уже взвешивала всяческие варианты. – Я делаю пересадку в Нью-Йорке. Иногда у меня остается пара часов…
      Они договорились, где встретятся. Такси остановилось перед домом, и, прежде чем она вышла, Джон сжал ей руку.
      – Спасибо! – сказал он, понимая, что говорит не то, но все равно повторил еще раз: – Спасибо тебе большое!
      – Ее ответ – «извини» – тоже прозвучал неуместно. «Извини за испорченный день, – хотела сказать она, – извини, что так много разговаривала, извини, что не могу пригласить тебя домой».
      – Извини, что заставила тебя ехать в такую даль, – проговорила она, выскользнула из машины и убежала.
      В течение последующих месяцев они встречались трижды: один раз, когда в конце сентября Молли переезжала в школу, и еще два раза в начале и конце рождественских каникул. На свиданиях они продолжали держаться напряженно, поскольку полностью преодолеть отчужденность после долгой разлуки не хватало времени. Они обедали на Пенсильванском вокзале, разглядывали огромную елку и каток на площади Рокфеллера, слушали церковные гимны в исполнении хора на Грэнд-сентрал-терминал, сидели в зале ожидания и вели серьезные разговоры до самого отхода ее поезда. Они ни слова не говорили о том, что помнил каждый из них. О важных вещах говорить было нельзя. Они ни разу не упомянули в разговоре своих родителей и не строили планов даже на ближайшее будущее. Посторонний прохожий принял бы их за брата и сестру.
      И хотя эти встречи, как ни странно, не приносили ничего, кроме разочарования, а поездки Джона обходились дорого, вспоминать о них и ожидать новых было очень приятно. Если бы не Сьюзан Хэсли, они так бы и продолжались.
      У Сьюзан, костлявой девушки с узким лицом, на котором постоянно была написана скука, появилась привязанность к Молли, и она захотела ездить с ней вместе домой и обратно в школу. Сохранить от нее в тайне встречи с Джоном во время пересадок в Нью-Йорке оказалось невозможным. Узнав об этом, Сьюзан выказала трогательное стремление помогать. Молли представлялась ей романтической особой, и ей нравилось думать, что у ее подруги страстный любовный роман. Вся ситуация казалась ей чудесной, слишком чудесной, чтобы утаить ее от своих подруг. Она рассказала все, разумеется, только своим лучшим подругам или тем девушкам, на дружбу которых рассчитывала в будущем, поскольку сама большой популярностью не пользовалась. Перед очередным рассказом она каждый раз добавляла, что не стала бы доверять эту историю тому, кто не может по-настоящему хранить тайну. Очень скоро по всей школе распространился слух, что Молли Картер регулярно встречается в Нью-Йорке на вокзале с очень симпатичным парнем. Некоторые девушки из старших классов добавляли подробности о ночных клубах и гостиницах. Глядя на фигуру шестнадцатилетней Молли нельзя было допустить и мысли о чисто платонической любви, а ее сдержанность в компании других девушек многие объясняли скрытностью. «В тихом омуте черти водятся», – заметила как-то одна из девушек на год старше Молли и призналась ей, что сама потеряла девственность три года назад.
      Потребовалось немного времени, чтобы история «большой любви» Молли достигла ушей директрисы мисс Саммерфилд. Как правило, она давала возможность подобным сплетням умирать своей собственной смертью, но на этот раз слухи нарастали, как снежный ком, и она сочла, что обязана что-то предпринять. Хотя как-то мисс Саммерфилд и заметила своей коллеге, находясь в более приземленном настроении, что возглавлять женскую школу-интернат труднее, чем пасти стаю сук в период течки, с ученицами и их родителями она шутить не любила. С серьезным видом она сказала Молли, что вполне может поверить в ее невинность, но встречаться девушке с молодым человеком в Нью-Йорке на вокзале нехорошо, и, если Молли не прекратит, ей придется поставить в известность мать.
      – Если ты не перестанешь, я все равно буду знать, моя дорогая, – заключила мисс Саммерфилд. – Ты скоро поймешь, в реальной жизни очень трудно хранить что-то в тайне.
      Может быть, и не в реальной жизни, отметила Молли про себя, но надежды сохранить что-то в тайне в Брайервуд Мэнор, конечно же, не было никакой. Большая часть учениц до и после каникул проезжала через нью-йоркские вокзалы, и поток предположений о возможных местах встречи Молли достиг такой интенсивности, что она – в плане уединения – чувствовала себя не лучше, чем золотая ржанка в окружении любителей птиц. Все это крайне смущало Молли, поэтому и письмо Джону получилось нескладным. Сообщить ему о ходивших слухах она, разумеется, не могла, а объяснить вероятную реакцию матери, если мисс Саммерфилд обо всем ее известит, было трудно. Молли не могла предсказать, как именно поведут себя мать и бабушка при таких обстоятельствах, но ясно было одно, что это будет нечто ужасное. Перспектива обсуждения отношений с Джоном бросала ее в дрожь. Сам разговор об этом стал бы огромным наказанием. Более того, она не сомневалась, что, если мать узнает о встречах с Джоном, она предпримет новые шаги, чтобы помешать им видеться и даже переписываться.
      В марте Молли написала Джону, что они не смогут увидеться ни до, ни после пасхальных каникул. Ее объяснения показались Джону неубедительными. «Если бы Молли действительно хотела меня видеть, – думал он, – сплетни глупых девчонок и страх перед наказанием не остановили бы ее». Он стал опасаться, что Молли начала уставать от него, что ее извинения и отказы будут теперь постоянным ответом на его просьбы о встречах и что давно ожидавшийся процесс «давай разойдемся по-хорошему» уже начался. Семнадцатилетнему Джону казалось, что он хорошо разбирается в психологии женщин, о, он не строил никаких иллюзий на их счет и обманывать себя не собирался. Ребята в Колчестерской академии много говорили на эту тему, и было хорошо известно, что женщина может пойти на все ради любимого человека, а любое проявление осторожности доказывает отсутствие страсти. Джон пытался представить себе многочисленные варианты причин ее отказов встречаться в Нью-Йорке. Его любовь к ней подвела его, в этом он не сомневался; вероятно, его чувства проявились слишком очевидно – во взгляде, интонациях. А Дик Уоллер, наверное, отчасти прав, говоря, что ни одна женщина не будет по-настоящему уважать мужчину, который в нее влюблен, и что большинству женщин нравится, когда мужчины небрежны, слегка грубоваты и даже жестоки. Джон же продемонстрировал, как ему казалось, всю свою неуклюжесть и косноязычие, а во время последней встречи с Молли у него опять была нехорошая кожа на лице, и это могло ей не понравиться. Дик Уоллер говорил, что девушки презирают мужчин, которые к ним не пристают, в таком случае он мог показаться Молли слишком робким. Опять же в последний раз он слишком крепко сжимал ее руку в кино, и она могла подумать, что он чересчур разнервничался. Хуже всего, если она познакомилась с другим мужчиной, с кем-нибудь из университетских, вероятно, с собственной машиной; он может приезжать в Вирджинию и по выходным увозить ее на футбол или на танцы; он не заставит ее просиживать в залах ожидания на вокзалах или в кино на нескольких двойных сеансах подряд. «Скоро она, наверное, выйдет замуж за такого человека, – с отчаянием подумал Джон, – за кого-нибудь, кто не побоится поцеловать ее». В действительности женщины – это просто животные, говорил Дик Уоллер; и хотя вряд ли можно сказать такое о Молли, в чем-то, хоть чуточку, Дик мог оказаться прав. «Что в самом деле действует на женщину – это не доброта, не постоянство, не ум и даже не внешний вид мужчины, – высказал как-то свое наблюдение Дик Уоллер, – а сексуальная привлекательность; дело все в ней, и у кого-то из мужиков она есть, а у кого-то нет. Мускулатура вовсе не кажется женщинам сексуальной, нужно просто иметь кое-что особенное», – заключил Дик Уоллер с самодовольной глупой улыбкой.
      Джон точно не знал, что имелось в виду под этим «кое-чем особенным», но был вполне уверен, что у него этого нет. Так или иначе, не может быть, чтобы Молли думала о нем так же, как он о ней; иначе она не прекратила бы свидания. Возможно, он ей наскучил, а она пытается оставаться вежливой. Отчаявшись, он написал ей короткое письмо – чувство гордости призывало его быть кратким, в котором упомянул, что получил ее известие о невозможности встречаться в Нью-Йорке и что все понимает.
      С упрямой решимостью больше не навязываться Молли Джон перестал предлагать встретиться снова. Наступило лето, и он вернулся старшим вожатым в лагерь мистера Ньюфилда в штате Мэн. Она часто писала ему из Буффало, но не просила о встречах. Таким образом Джон не мог знать об опасениях Молли, считавшей, что он сам больше не захочет приехать.

Глава 21

      Кен и Сильвия вернулись из Европы поздней осенью. Кен написал Молли письмо, отличавшееся от еженедельных посланий, в которых сообщал о понравившихся ему книгах и спектаклях.
      «Дорогая Молли!
      Мы с Сильвией купили в Реддинге, штат Коннектикут, небольшой дом, и я хотел бы пригласить тебя навестить нас здесь или во Флориде. Я прекрасно понимаю, насколько тяжело сказываются на вас, детях, разводы, и некоторой горечи при этом не избежать, но я искренне считаю, что двух лет вполне достаточно, чтобы бросить валять дурака и начать отвечать на мои письма. Судя по твоим стихам, которые я прочел в вашем школьном литературном журнале, и по всему остальному, что мне о тебе известно, ты стала на удивление зрелой и чувствительной молодой особой. В конце концов сейчас тебе почти уже семнадцать. Ты взрослеешь, но не будешь же ты избегать своего отца всю оставшуюся жизнь? Что бы ты подумала о героине книги, которая могла бы так поступить? Не показалась бы она тебе жестокой и немного заносчивой, а не только справедливой? Иногда полезно посмотреть на себя со стороны, представить себе, что ты герой рассказа. Как ты думаешь, стала бы настоящая героиня так обижаться на отца, который развелся с матерью, что отказалась бы встречаться с ним вообще? Ребенок, может быть, да, но взрослый – никогда, а ты становишься взрослой.
      Примерно то же самое Сильвия написала Джону, с которым дела обстоят так же трудно, как и с тобой. Я предлагаю нам вчетвером собраться вместе на Рождество или весенние каникулы, или в любое другое время, когда хотите. Мы можем недельки две погреться на солнышке и снова стать нормальными людьми. Последнее время всем нам хватало ненависти, пора успокоиться. Что скажешь на это, малыш? Ведь ты все еще моя маленькая дочка?
      С любовью, твой Папа»
      Письмо тронуло Молли. Когда Джон написал ей и, тщательно скрывая свою заинтересованность, спросил, собирается ли она на Рождество во Флориду, она ответила, что собирается. Но когда все уже было распланировано, с Маргарет Картер произошел несчастный случай.
      Убирая пылесосом пыль с деревянного бордюра, протянутого вдоль стен под потолком в гостиной, она упала со стремянки, ударившись при этом головой о металлический цилиндр пылесоса. Для семидесятидвухлетней женщины увечья оказались серьезными: пробитый череп, три сломанных ребра и тройной перелом ноги. «Скорая» увезла ее в больницу, где она пролежала без сознания три дня. Придя в себя, она стала настаивать, чтобы ее отвезли домой. Врачи говорили, что это нежелательно для человека в таком состоянии, но недостаточное, по ее мнению, внимание со стороны сиделок и медсестер, которые только помогали удовлетворить ее физиологические потребности, приводило ее в такую ярость и она поднимала из-за этого такой шум, что доктора решили: с таким же успехом она может умереть и дома.
      Маргарет водрузили в ее большой спальне, снабдив радиоприемником, телевизором, кондиционером и большим обеденным колокольчиком, в который она звонила непрерывно. Все ухаживали за Маргарет, поскольку врачи сказали, что она проживет самое большое несколько недель и последние дни бедняжки на земле должны быть как можно более приятными.
      Однако со смертью старуха не торопилась; проходили недели, а она все лежала и громко звонила в свой колокольчик. Хелен стала надеяться, – сказать «бояться» здесь, конечно, было бы неуместно, – что ее мать бессмертна, что она поправится несмотря на прогнозы врачей и будет вечно тут лежать, жалуясь, что на старую умирающую бедную женщину всем наплевать.
      Молли отложила свою поездку во Флориду до весны, а Джон, узнав об этом, провел рождественские праздники с Бартом, чтобы тот не требовал его приезда на весенние каникулы. Все Рождество Молли изучала профессию сиделки. Ей объяснили, как надо обтирать бабушку губкой, не допуская при этом никаких грешных мыслей о том, насколько безобразно ее старое изможденное тело с торчащими из-под пожелтевшей кожи ребрами и одними сосками без грудей. Маргарет – это ее бедная добрая старая бабуля, которую она должна нежно любить; старушка за всю жизнь не сделала ничего дурного, и Молли не следует доводить себя до такого состояния, когда один лишь запах лекарств в комнате бабушки вызывает приступы тошноты еще до того, как она откроет дверь.
      Вернуться в школу Молли, конечно же, не могла, Бедная Маргарет может отойти в любую минуту, говорила мать. Директриса школы мисс Саммерфилд сочла, что Молли далеко продвинулась в учебе и, если она пропустит несколько недель, то это ей не повредит, «так что пусть девочка остается дома столько, сколько нужно». В январе врачи выражали легкое удивление, что Маргарет все еще жива, в феврале перешедшее в изумление. «Несомненно, у этой женщины колоссальная воля к жизни, – сказал один молодой усталый врач, когда, спускаясь по лестнице из ее комнаты, услышал звон обеденного колокольчика, – наверное, она прожила богатую жизнь».
      В конце февраля Маргарет все еще не умерла, изможденная до нелепости, не в состоянии поднять тяжелый колокольчик, но живая, с ярко блестящими холодными глазами. Хелен считала, что Молли, может быть, в этом году вообще не стоит возвращаться в школу, поскольку в ее помощи так нуждались дома, однако, ко всеобщему удивлению, старая Маргарет сама приняла решение. Еле слышным голосом она сказала, что пусть внучка едет; не стоит мешать девочке закончить школу из-за чьей-то болезни.
      Второго марта Молли вернулась в Брайервуд Мэнор и, как ни странно, приехала туда чуть ли не с чувством любви к этому месту. Правда, всего неделю спустя Маргарет умерла, и Молли снова пришлось ехать домой.
      Похороны получились красивые, с речью выступили все подруги Хелен. Гроб обошелся в четыре тысячи долларов и был снабжен гарантией, что сохранится вечно. «Служащий похоронного бюро так хорошо сделал Маргарет лицо, – говорили подруги, – оно выглядит так естественно».
      Бедная Хелен откладывала захоронение Маргарет. Она не могла представить себе, сказала она, что мамы не будет рядом. Три дня старая леди лежала в пышном убранстве в специальном зале похоронного бюро, а члены семьи несли по очереди вахту, чтобы у всех знакомых была возможность отдать покойной последний долг, и, включая всех местных «дочерей американской революции», приходило довольно много народу. Однако подолгу в комнате, где стоял гроб, никто не оставался, и Молли не хватало терпения сидеть там на стуле с прямой спинкой в ожидании посетителей. Наконец, Маргарет оставили покоиться на кладбище и поставили над ее могилой огромную мраморную башню, символизирующую высокие стремления человечества или что-то в этом роде, она была намного выше любого другого надгробия поблизости, таким образом присуждая Маргарет окончательную победу над соседями.
      Молли снова приступила к занятиям. После всех событий она находилась в состоянии оцепенения, и ей трудно было представить предстоящие каникулы с отцом и Джоном. Целых две недели, которые предстояло провести с Джоном, должны внести определенность, нравится она ему или нет, думала она и в панике рисовала себе картины, как все время говорит и старается вести себя спокойно. На этом все их отношения закончатся, предполагала она, и скоро не будет даже его писем, которые она так всегда ждет. Измученной до предела Молли постоянно хотелось плакать.

Глава 22

      Мысль о том, что Молли проведет две недели с Кеном, ужасала Хелен. Уже давно Хелен преувеличивала все недостатки Кена, действительные и мнимые, и в ее памяти он всплывал в облике великана-людоеда. Он, как там ни крути, законченный прелюбодей, и, хотя она старалась не думать об этом, ей часто представлялось, как он и эта женщина, на которой он женился, целый день ничего не делают, а только лежат и занимаются любовью. Посылать в такую атмосферу юную невинную девушку уже плохо само по себе, но самое страшное, у этой женщины есть сын, который, наверное, тоже будет там, под одной крышей с Молли, и один Бог знает, что могут позволить молодым людям эта женщина и Кен, к чему побудить. Мысленно Хелен обыгрывала все варианты, рисуемые ее больным воображением. Она не могла понять, почему, в самом деле, закон позволяет Молли навещать отца даже после предъявления всех фактов, изученных судом. Мало того, судья настаивал на разрешении, позволявшем Молли жить с отцом, если она пожелает, целый месяц в году, а адвокат сказал Хелен, что, если она попытается этому воспрепятствовать, Кен может прекратить выплату алиментов. У Хелен возникло такое ощущение, словно все полицейские мира набросились на нее с судебными предписаниями сдать свою чистую дочь в бордель.
      По мере приближения отъезда Молли у Хелен развилась бессонница. Брюс, ее стареющий отец, много кашлял; ночами, лежа в постели, она слушала этот кашель и начинала надеяться – не признаваясь себе в этом, – что ему станет хуже и Молли придется вернуться домой, чтобы ухаживать за ним. Суд, конечно, не стал бы возражать, чтобы девочка приехала домой в такой критической ситуации, когда болен ее дедушка, может, даже умирает из-за сердечного приступа, вызванного смертью любимой жены.
      В ожидании отъезда во Флориду Сильвия часто испытывала недоброе предчувствие, что что-то помешает поездке, а если и не помешает, то все это закончится какой-нибудь катастрофой. Она твердо знала, что наказание ее еще не закончено и отпущение грехов наступит лишь после того, как произойдет нечто ужасное. Ей овладело искушение просить прощения у всех, у кого только можно, чтобы отвратить удар. Однажды посреди ночи она написала Барту длинное письмо, извиняясь, что вышла за него без любви; теперь она поняла, что многие его несчастья случились из-за нее. Наутро письмо она разорвала, но выкинуть из головы мысль о своей вине не могла. В одном из ее кошмарных снов Джон и Молли утонули вместе, находясь во Флориде. Они поплыли на лодке, как делали это давным-давно, еще детьми, но на этот раз не вернулись. После этого сна Сильвия проснулась вся в слезах. Кену потребовалось приложить немало усилий, чтобы успокоить ее, и он поразился, когда она призналась в подсознательном желании, чтобы дети не приезжали на пасхальные каникулы, потому что она очень за них боится.
      В начале марта Кен и Сильвия перебрались с маленькой фермы, купленной ими в Коннектикуте, во Флориду. Когда они проезжали мимо старого мотеля, который Кен приобрел для нее, Сильвия отвернулась; она была рада, что он решил его продать. Закрытое на время заведение выглядело мрачно. Сильвия вспомнила, как она, управляя мотелем, принимала явно не супружеские пары, и у нее появилось ощущение, что она выполняла роль содержательницы дома свиданий.
      Несмотря на все свои дурные предчувствия Сильвия усиленно готовилась к приезду детей. За неделю до назначенного времени их прибытия комната Молли наверху и комната Джона на первом этаже сияли чистотой, постели были застелены новыми одеялами и покрывалами, а на окнах висели новые занавески. «Их приезд должен стать началом иной жизни для всех», – сказала себе Сильвия. Самое время обновить все, что можно: коврики на полу, полотенца, постельное белье. Молли ожидали третьего апреля, а Джона – через четыре дня, в начале его каникул.
      С двадцать пятого марта Сильвия трудилась на кухне, помогая повару готовить блюда для праздничного стола, которые должны были дожидаться своего часа в морозилке. Она сделала восемь вишневых пирогов, так любимых Джоном, дюжину пирожных с шоколадной начинкой, которые, как сказал Кен, нравились Молли, накупила уток, больших кусков ростбифа, много вырезки – столько пищи, улыбаясь говорил Кен, что им хватило бы на год.
      Еще Сильвия запаслась ящиками с кока-колой и имбирным элем, лишь потом сообразив, что Джону уже исполнилось восемнадцать, а Молли – семнадцать – может, они захотят чего-нибудь покрепче? Эта мысль тревожила ее, и она спросила Кена, стоит ли предлагать детям спиртное.
      – Если попросят, – сказал он. – Сам бы я не стал предлагать. Сориентируемся по обстановке.
      В день приезда Молли Сильвия заказала цветы почти во все комнаты дома. Она попросила прислать сирень, розы и все, что цветет в эту весеннюю пору. Когда Кен спросил с улыбкой: «Кого ты собираешься хоронить?», она набросилась на него как ураган и закричала в ответ:
      – Не говори таких вещей! Прошу тебя! Сплюнь через плечо!
      Последние дни Сильвия очень переживала, возможно ли действительное примирение с детьми или их визит остается просто холодной данью вежливости? В глубине души Сильвия опасалась, что Тодд Хаспер говорил с Джоном; нет, она была даже уверена, зная, что за человек Хаспер. Ночью, размышляя об этом, она закрывала лицо руками; этот жест стал для нее привычным – часто она так и засыпала. «Я должна помнить, что даже молодежь бывает снисходительной, – думала она, – по крайней мере я буду об этом молиться». Странно, но она даже представить себе не может разговор с Джоном о вещах, которые, по всей вероятности, сообщил ему Хаспер. На такие темы мать с сыном говорить не может. «Понимание и прощение, если они и придут, не могут родиться из объяснений, – думала Сильвия, – но даже если бы они и смогли обсуждать такие вещи, что бы она ему сказала?»
      Встреча Кена с Молли беспокоила ее не меньше, чем собственное примирение с Джоном. «Этот взрослый мужчина ведет себя, как ребенок в ожидании Нового года, думала она. – Он, кажется, надеется, что дочь сразу же бросится к нему в объятия, словно они были разделены только расстоянием».
      – Ты не очень-то надейся, – сказала она ему. – Может статься, ты будешь разочарован.
      – Почему ты это говоришь?
      – Не знаю. У меня предчувствие…
      Сердце ее упало, когда 30 марта вечером зазвонил телефон; не поднимая трубки, она уже знала: что-то случилось и встреча с детьми под угрозой. Ее не удивило, когда телефонистка междугородней линии сообщила, что мистера Кеннета Джоргенсона вызывают из Буффало, и выражение его лица, когда он взял трубку, было странным.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16