Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Имя богини

ModernLib.Net / Угрюмова Виктория / Имя богини - Чтение (стр. 24)
Автор: Угрюмова Виктория
Жанр:

 

 


      Вытирая украдкой набежавшие слезы так, чтобы этого никто не заметил, Каэ вдруг рассмотрела свою ладонь – тонкий белый шрам на внутренней стороне запястья.
      «Эко Экхенд», – отдалось в груди. – И амулет сильнее запульсировал теплом.
 

* * *

      Раздался топот – это высланный вперед отряд из трех человек возвращался на рысях.
      – Зу! – еще издали крикнул один из тхаухудов, – Там у дороги сидит человек. Один. Старуха.
      Старуха никак не могла угрожать хорошо вооруженному и обученному отряду из двадцати человек, не считая Каэтаны и ее друзей, но Зу-Самави оттого и был;
      Хорошим командиром, что никогда зря не рисковал своими людьми. Одна старуха у дороги – и еще пятьдесят воинов в засаде, – это уже бывало не раз. Поэтому он отдал несколько коротких приказов, и солдаты мгновенно подтянулись к нему и перестроились. Лязг металла и фырканье недовольных лошадей возвестили о том, что отряд уже находится в боевом порядке.
      Верблюдов поставили под охраной двух солдат; сам же Зу-Самави и еще десяток человек окружили Каэтану плотным кольцом. Восемь оставшихся тхаухудов выехали вперед, держа наготове мечи и короткие копья. Не доехав несколько шагов до сгорбленной, лежащей у дороги человеческой фигуры, солдаты спешились и юркнули в заросли. Потянулись томительные и неуютные минуты ожидания, когда каждую секунду справа или слева может донестись короткий предсмертный вскрик или хрип твоего боевого товарища; или стрелы посыплются дождем с верхушек деревьев, или еще какой-нибудь сюрприз будет ожидать тебя в солнечной и приветливой роще.
      Однако ничего не произошло. Спокойно вернулись солдаты из своей короткой вылазки. Расслабил напряженные мышцы Зу-Самави, опустил Ущербную Луну Бордонкай и поднял забрало шлема Ловалонга. Только-около дороги по-прежнему хныкала старуха, лежавшая грудой тряпья.
      Тхаухуды подбежали к ней. Следом подъехали и остальные члены отряда. Правду говоря, старуха производила совершенно отвратительное впечатление: она была невообразимо стара, морщиниста и безобразна. Крючковатый л, похоже, перебитый нос, круглые маленькие глаза под седыми кустистыми бровями, тонкогубый рот с неожиданно блеснувшими белыми зубами и искореженное худое тело, замотанное в лохмотья.
      – Я бы сказала – ну и мерзость, но кто знает, какой я буду в старостих-обратилась Габия к застывшей в седле Каэтане.
      Та внимательно разглядывала старушонку, силясь справиться с внезапным приступом ярости, который охватил ее при виде неожиданной «находки».
      – Деточки, деточки мои! – заголосила старуха, разглядев наконец людей подслеповатыми глазами. – Живые души! Не дайте бабушке умереть от голода и в одиночестве. Вы меня пожалеете, а кто-то ваших бабушек да матушек приютит да пожалеет.
      Голос старухи дребезжал и срывался, а тонкие скрюченные руки отчаянно цеплялись за опешивших тхаухуадов. Судя по лицам мужчин, их сердца дрогнули.
      – И как же ты здесь очутилась, бабушка? – строго спросил Зу-Самави, но скорее для проформы, чем всерьез подозревая в чем-нибудь жалкое несчастное существо, которое пыталось подползти на коленях к нему, но все никак не могло удержаться и падало в пыль.
      – Гильтина я, внучек. Так меня зовут, старой Гильтиной. Бросили меня одну-одинешеньку, бедную. Старая, говорят. А старой ведь тоже жить хочется и по-человечески умереть. Здесь, детки мои, нечисть в лесу объявилась какая-то, людей ест. Вот никто и не ходит сюда. А сынок мой и внучки, значит, ехали через лес с семьями – из Эреду в Урукур. Тут я возьми и прихворни. И невестки – у, воронье! – бросили меня, уговорили моих деточек, уговорили окаянные. Вот и умираю от голода да от страха. Не оставьте! – заголосила Гильтина, и слезы потекли ручьями по морщинистому личику, которое не казалось никому из воинов уродливым, а близким и родным, похожим на лица бабушек и матерей, оставленных на далекой родине. Каждый думал о том, доживет ли он до встречи, доживут ли они...
      – Не оставьте своей добротой, деточки! – причитала старуха. – Возьмите меня, старую, с собой до деревеньки ближней – через три дня на пути попадется деревенька. Там и останусь. Небось кусок хлеба старухе не откажутся подать. Доживу как-нибудь среди чужих, раз своим не понадобилась. Ох, горе, горе...
      – Ну и что делать? – обернулся Зу-Самави к Каэтане.
      Она пожала плечами – не было ей жалко уродливую старуху, не верилось ей в семью, бросившую бабку на произвол судьбы, но сказать об этом вслух при солдатах, которые разве что не прослезились, слушая эту историю, казалось невозможным. Может, просто ее сердце очерствело за время странствий, ожесточилось? Коря себя за бесчувственность, Каэтана не посмела принимать решение, которое касалось жизни другого человека.
      – Делай как знаешь. Командуешь отрядом ты, а я только путешествую под твоей охраной, – сказала она командиру.
      – Да что тут думать?! – вмешался в разговор Бордонкай. – Чем нам бабуля может помешать или повредить? Посадим старую на верблюдика да прокатим до ближайшей деревушки – всего-то делов.
      Габия и Эйя уже хлопотали около Гильтины, помогая ей встать, давая ломти хлеба с мясом. Кто-то предлагал напоить старуху винцом, кто-то хотел вовсе остановиться, чтобы приготовить горячего бульона.
      Каэтана заметила, что Зу-Самави сделал над собой форменное усилие, когда распорядился, чтобы караван двинулся вперед. Он разрывался между жалостью и крайней необходимостью, и последняя постепенно отступала на задний план.
      Каэтана смотрела, как суетятся вокруг старухи Джангарай, Ловалонга, Бордонкай и близнецы-урахаги, и ужасалась своему бесчувствию.
 

* * *

      – Что вы на это скажете, дорогая госпожа? – раздался над ее ухом голос альва. Оказалось, что тот влез на верблюда и теперь говорит с ней, свесившись между двух горбов. – Вас ничто не настораживает?
      – Ты прав, Воршуд, – согласилась она. – Я стала совершенно бесчувственной – мне не жалко несчастную старушку. Она вызывает жуткое омерзение, и я ничего не могу с собой поделать.
      – И я ощущаю то же самое... – признался альв и надолго замолчал.
      День прошел без каких-либо происшествий, разве что преодолели они гораздо меньший отрезок пути, чем рассчитывали. Старухе то и дело становилось дурно от ныряющей верблюжьей поступи, а верхом на лошади она ехать, конечно же, не могла. Отряд постоянно останавливался и ждал, пока Гильтина повозится в кус-тах и, кряхтя и охая, вновь взберется на верблюда... Каэтана очень и очень старалась быть терпимой и милосердной. И это ей почти удавалось. Наконец Бордонкай спешился, взял старуху на руки и понес ее – веселый, добрый исполин, делающий то, что необходимо и справедливо. Продвижение отряда значительно ускорилось. Смущенный Зу-Самави только один раз осмелился приблизиться к Каэтане (видимо, на ее лице все-таки отражались те чувства, которые она предпочла бы скрыть) и, глядя в сторону, проговорил:
      – Наверстаем позже. Живая душа ведь...
      Каэтана молча покивала, но не могла избавиться от чувства, что на нее начинают смотреть иначе. Даже товарищи по этому труднейшему путешествию не одобряют, что она так и не поговорила со старухой, не спросила . о самочувствии, не предложила помощи. Каэ и сама прекрасно понимала, как это выглядит со стороны, но ничего не могла с собой поделать. Более того, она заметила странную вещь. Когда она приближалась к Гильтине на расстояние в пару шагов, амулет у нее на шее начинал теплеть, горячеть и вскоре обжигал кожу.
      Только альв избегал старуху, но с Каэтаной на этот счет больше не заговаривал. Они ехали в центре небольшого отряда, однако все время получалось так, что остальные будто отделялись от них. Каэ чувствовала себя крайне неуютно, но пожаловаться было просто некому. Казалось, все в отряде свихнулись на несчастной старухе и, если им задавали вопрос не о ней, смотрели на спрашивающего стеклянным взглядом...
      На ночь встали лагерем у дороги, которая по-прежнему оставалась пустынной и безлюдной. Разожгли костры, и тхаухуды стали споро готовить пищу. Хныкающая Гильтина лежала на груде плащей у самого огня. Каэтана к костру не подходила. Она сидела около Ворона, который тоже казался чем-то недовольным. Он храпел и вскидывался при малейшем шорохе.
      Вообще животные в караване вели себя более чем странно. Они не хотели стоять спокойно, все время порывались куда-то уйти, испуганно косились на людей и жались в кучу. Каэ обратила на это внимание Зу-Самави, но командир отреагировал как-то непонятно. Он обиженно уставился на нее и, помолчав в течение неприятных долгих секунд, холодным неприязненным тоном сообщил, что прекрасно понимает недовольство госпожи проявленной душевностью и помощью, оказанной несчастному существу. Каэ слушала и изумлялась тому, как внезапно изменился тхаухуд за короткое время. Она чувствовала, что еще немного, и люди открыто против нее взбунтуются. Она хотела было переговорить об этом с Ловалонгой, который всегда казался ей самым разумным и хладнокровным, но у него просто не нашлось для нее времени. А Джангарай впервые за все время их дружбы не пришел вечером, чтобы пофехтовать.
      Ночью все наконец угомонились. Горел один-единственный костер, и около него с удивительно тупым и равнодушным выражением лица сидел часовой. Он не спал, но был настолько безразличен к окружающему, что Каэ не удивилась бы, пропусти он светопреставление.
      Разбудил ее отчаянный, леденящий душу вопль, донесшийся со стороны леса. Часовой вскочил и стал тревожно оглядываться. Солдаты с оружием наготове сгрудились у костра. Кто-то поспешно зажигал факелы. Наконец дорога и ближние заросли осветились неверным отблеском огня. Каэтана встала и подошла поближе.
      Долго разбирались, кого не хватает. Солдаты вели себя так, как ведут пьяные или придурковатые люди, – сбивались со счета, кричали, спорили. Каэ уже успела заметить, что среди них нет одного тхаухуда – белобрысого юноши лет двадцати. Он был зачислен Агатияром в отряд, потому что слыл великолепным копейщиком и прекрасным борцом. Каэтана и сама видела, как он не раз побеждал в шутливых состязаниях, которые отчасти ради развлечения, отчасти чтобы размяться затевали тхаухуды на предыдущих привалах.
      Шум в лагере поднял на ноги всех, кроме старухи, которая спокойно спала на груде плащей.
      «Она еще и глуха, – подумала Каэ. – Если заснула, то ее и набатом не разбудишь. Ну и шут с ней! Одной проблемой меньше».
      На поиски юноши двинулись только с рассветом. В густом утреннем тумане было довольно плохо видно, и мелкие детали ускользали от напряженного взгляда. Каэтана шла как бы отдельно от других, стараясь не обращать внимания на то, что ее явно сторонятся.
      Тело юноши нашли у старого поваленного дерева в густом сплетении вырванных из земли корней. Он был до неузнаваемости изуродован – его тело с разорванным горлом, выеденным лицом и оторванной правой рукой безвольно лежало в куче песка и прелой листвы. Первым на него натолкнулся сам Зу-Самави. Он издал короткий сдавленный вопль, на который сбежались все остальные.
      – Боги! – потрясение прошептал кто-то. И все взгляды оборотились на Каэтану, будто это она была виновна в страшной смерти молодого тхаухуда. Каэ повернулась и молча пошла в сторону лагеря. Ей не хотелось ни с кем говорить.
      Воина похоронили у самой дороги, зарыв тело в мягкую почву и навалив сверху бревен. Старуха тихо плакала и гладила пальцами свежую землю.
      – Совсем как мой внучек, бедненький. Это кто ж его так, несчастного? Может, и моих деточек уже разорвали дикие звери, а я вот, старая, живу... – причитала она, роняя слезы.
      Каэ молчала, и амулет Эко Экхенда холодным пламенем обжигал ей грудь, рвущуюся на части от какой-то новой, неизвестной еще боли.
      Сегодня, однако, старуха стала выглядеть гораздо свежее.
      Несмотря на то, что произошло, дисциплина в отряде становилась все хуже и хуже. Зу-Самави то и дело забывал назначать часовых, солдаты ехали нестройной гурьбой, обсуждая события последних дней, а товарищи Каэ возились со старухой. Особенно усердствовали Ло-валонга и Бордонкай, но и остальные не уступали им в заботливости и нежности по отношению к бабушке.
      На одном из привалов Гильтина вдруг подошла к Молчавшей до сих пор Каэ и обратилась к ней намеренно, как показалось той, громким визгливым голосом:
      – Вижу, госпожа, не нравится тебе бабушка Гильтина. Вижу, в тягость тебе бабушка. А это плохо, милая. Придет время, и ты бабушкой станешь, тоже кому-то в тягость будешь. Вспомнишь тогда старушку да пожалеешь, но поздно будет...
      Каэтана, стиснув зубы, ждала, чем все это разрешится. Амулет жег ей кожу и выпрыгивал из-под воротника. Мечи Гоффаннона, чьи лезвия она только что заботливо полировала и чистила, запульсировали у нее в руках, как живые тела. В висках стучала кровь, и в глазах темнело.
      «Я схожу с ума от неприязни и ненависти», – равнодушно отметила Каэ. Черный ком пустоты внутри нее разрастался и занимал все больше места.
      – Глаз не подымешь на бабушку, – не унималась Гильтина, – пренебрежение выказываешь. Бог тебе судья, а бабушка добрая, она все простит.
      Каэ подняла голову и уставилась на старуху снизу вверх. Да так и осталась сидеть, потрясенная, – она увидела, что во рту старухи мелькнули клыки.
      «Нет, я точно схожу с ума», – подумала Каэ.
      Ночью она не могла заснуть, изнывая от желания встать, тихо собраться и уйти, чтобы никто этого не заметил. Если получится, добраться самой до Сонандана не выйдет – погибнуть где-нибудь, лишь бы не выносить больше косых осуждающих взглядов, отчужденности и отстраненности друзей. Каэтане не хотелось жить...
      Когда короткий крик разорвал ночную тишину, она не успела даже удивиться. Просто безразлично отметила, что еще один человек умер, – это она знала точно. Самым страшным было то, что Каэ подозревала причину гибели солдат, но не могла произнести об этом вслух ни слова...
      Оказалось, что на этот раз погибли сразу двое воинов. От их тел практически ничего не осталось, кроме скелетов и выпотрошенных внутренностей. Увидев это, Каэ опустилась на колени и долгое время глубоко дышала, стараясь прийти в себя. Темнота в глазах постепенно превратилась в пульсирующие разноцветные пятна. В стороне тошнило альва. Но он и Каэ были единственными, кого так сильно потрясла гибель тхаухудов. Товарищи с отрешенными лицами вырыли неглубокую яму, сбросили туда останки и торопливо завалили ее землей и ветками.
      Каэтана с тревогой наблюдала за происходящим.
      – Исподлобья глядишь, – заговорила невесть откуда взявшаяся Гильтина. – Гляди, гляди!.. Что же от тебя людям ни счастья, ни покоя? Там, где ты, – война, смерть, тела кровавые. Не любишь бабушку, вижу, что не любишь. Да только я тебя не боюсь – постоят за меня деточки
      Каэтана отвернулась и медленно побрела в лес. Обстановка в отряде становилась все более напряженной. С каждым днем они проходили все более короткие расстояния, и Джералан постепенно стал казаться недостижимой страной.
      В течение трех последующих ночей еще два тхаухуда приняли страшную смерть от клыков ночного хищника.
      Несколько раз Каэтана пыталась дежурить, чтобы уловить момент, когда воины уходят в лес, но не будешь же бегать с мечом наготове за всеми, кто отлучается в кусты. Тем более что солдаты все неприязненнее косились на нее. А однажды до ее ушей долетел обрывок разговора. Два воина медленно ехали верхом, отстав от остальных, и увлеченно обсуждали вопрос, приворожила ли она императора; а если да, то вернется ли, чтобы царствовать вместе с ним. «Похоже, историю влюбленности аиты скоро будет знать весь Вард», – подумала Каэ. Ее мало беспокоили сплетни. Точнее, они ее мало бы беспокоили, если бы, кроме сплетен, солдаты занимались хоть каким-то делом. Однако именно этого и не происходило. Днем они неторопливо ехали по лесной дороге, которой, казалось, конца не будет, а вечерами собирались у костра, чтобы послушать рассказы, которыми постоянно радовала их старая Гильтина. Под монотонный старушечий голос они и засыпали, часто забывая поставить охрану. Однажды, взбешенная до предела, Каэ попыталась навести порядок, но воины отмахнулись от нее как от назойливой мухи и опять вернулись к безделью. Ночью кто-нибудь уходил в лес, а утром в отряде недосчитывались еще одного воина. Порозовевшая и располневшая Гильтина оплакивала несчастные останки, которых было, кстати, не слишком много, и тело предавали земле без особого почета.
      Каэтана чувствовала себя человеком, который попал в заколдованный лес и не может разбудить своих спящих спутников. Она бы давно их покинула, но внутренний голос упрямо твердил, что это будет преступлением.
      – Странный у нас распорядок дня, ты не находишь? – обратилась она как-то к Воршуду.
      Тот вздрогнул. В последнее время Каэ так редко раскрывала рот, что сам звук ее голоса его напугал. Воршуд выглядел осунувшимся, несчастным и хмурым.
      – Что вы имеете в виду? – спросил он как-то неприязненно.
      – Ничего, – устало ответила Каэ.
      Неприветливые, хмурые лица друзей стали кошмаром ее снов, и единственное, чем она могла им помочь, – это не сорваться и не начать махать мечами.
      В ту ночь они наконец выбрались из беспросветного леса и теперь двигались по самой его опушке. Слева простиралась бескрайняя степь.
      – Бабушка Гильтина! – Каэ пришпорила Ворона, который не желал ее слушаться, и подъехала к верблюду, на котором между двух горбов болталась старуха. – А где же та деревенька, которую вы обещали в трех днях пути?
      Все воины обернулись на звук ее голоса, прожигая Каэтану злыми взглядами, будто она задала кощунственный вопрос.
      – Так ведь скоро и будет, – неожиданно растерянно сказала старуха, – очень скоро. Или к вечеру, я думаю, или завтра утром. Долго мы что-то едем, деточки.
      – Так ведь торопиться-то некуда, – безразличным тоном ответил не кто иной, как Эйя, и Каэтана прикрыла глаза, – это был конец всему.
      Кто виноват в происходящем, она не знала, – слишком уж хлипкими и ненадежными были доказательства. Появилась Гильтина, и люди стали меняться. Но не воевать же ей со старухой. Кроме того, хороша она будет, если бабка действительно ни при чем – просто обыкновенная ворчливая старая карга, каких сотни.
      До самого вечера Каэ ни с кем не заговаривала, всячески пытаясь разобраться в происходящем. Она то верила себе, то сомневалась – слишком страшной получалась картина.
      Когда вечером встали лагерем, Каэтана отвела Ворона немного в сторону от остальных лошадей, решив нынче же ночью покинуть своих спутников. Она хотела понаблюдать за отрядом со стороны, рассудив, что это не составит особого труда, если учесть безразличие и небрежность солдат ко всему.
      Она привела в порядок мечи, разожгла собственный костер и устроилась около него, чтобы согреться и отдохнуть, пока все в лагере не успокоятся и ей не удастся уйти незамеченной. Мимо нее несколько раз прошел Ловалонга. Потом, переговариваясь, остановились невдалеке Джангарай и Бордонкай. Но они ее будто не замечали – Каэтану это уже не удивляло. Она впитывала запоминала происходящее. Больше всего ее, по правде говоря, волновал Воршуд. Он выглядел ужасно истощенным и усталым. Кроме того, альв постоянно боязливо оглядывался и всячески избегал разговоров с друзьями особенно с ней. Он, сам того не замечая, сделался в отряде изгоем вроде нее.
      За этими грустными мыслями Каэ не заметила, как угрелась и задремала. Разбудило ее осторожное и мягкое прикосновение. Она подняла голову и увидела стоящего перед ней альва. Как он был не похож на исполненного достоинства Воршуда, который всего несколько недель тому покинул ал-Ахкаф, отказавшись принять поистине царский дар Зу-Л-Карнайна! Всего несколько недель...
      – Как вы себя чувствуете? – тревожно спросил он.
      – Разбитой и одинокой, – честно призналась она.
      – Почему? – задал Воршуд несколько необычный для их теперешних отношений вопрос.
      – Мне кажется, что я вижу то, чего не видит никто, и удивляюсь тому, чему. никто больше не удивляется. Либо я нахожусь среди умалишенных, либо меня саму боги в наказание лишили разума. Мне тошно, альв, и я хочу уйти.
      – Вам больно? – с какой-то странной радостью Воршуд нагнулся к ней.
      – Очень. Я чувствую себя обреченной на немоту.
      – Это прекрасно!
      – Не понимаю...
      – Дорогая госпожа, – сказал альв, – мне бы очень хотелось поговорить с вами с глазу на глаз.
      – Я тебя слушаю, Воршуд. Говори.
      – Боюсь, госпожа, что мы с вами единственные, кто может что-либо сделать. Если же и вы мне не поверите...
      – Воршуд, не тяни дракона за хвост...
      – Вы знаете, кто такой мардагаил? – шепотом спросил альв.
      От Каэтаны не укрылось, что онвсе вречйя боязливо оглядывается по сторонам.
      – Нет, к сожалению.
      – К счастью, дорогая госпожа. Мардагайлом на Варде называют существо, чаще всего человека, которое питается кровью и плотью своих сородичей. Их умерщвленная жертва после смерти тоже может стать мардагайлом.
      – А чеснок от них спасает? – неожиданно спросила Каэ.
      – При чем тут чеснок? – вытаращил глаза альв.
      – В том мире, из которого меня сюда вытащили, против таких существ помогает чеснок, некоторые ритуальные знаки и символы и еще – осиновый кол в сердце. Кроме того, они боятся серебра.
      Альв неожиданно просветлел:
      – Значит, вы склонны поверить в то, что мардагайлы существуют?
 

* * *

      – Я даже догадываюсь, к чему ты клонишь. Кто же, по-твоему, среди нас мардагаил?
      – Гильтина, дорогая госпожа. Только после ее появления начались все эти убийства. Но против мардагайла не помогает ни осина, ни чеснок, ни серебро. Вся беда в том, что я не знаю, как их уничтожают. А они в состоянии внушать окружающим мысли, отводящие подозрения. Я пытался поговорить об этой старушонке с Джангараем и Бордонкаем, но наши молодцы меня подняли на смех. А Ловалонга чуть душу не вытряс.
      – Так почему же мы с тобой свободно об этом говорим?
      – Мы существа людям не подобные. Я альв – а среди нас нет больше альвов, – вы же, госпожа, прошу прощения, – сами не знаете кто.
      – Прощаю, – буркнула Каэтана. – Ну хорошо, скажем, ты прав. Но Эйя и Габия?
      – Эйя и Габия – тоже люди. К тому же более восприимчивые. Если кровопийца доберется и до них, то мы получим страшненькое существо.
      – Утешил ты меня, Воршуд. Только как проверить, правы ли мы?
      – Не знаю, – сокрушенно признался альв. – Ведь ее уничтожить нельзя, во всяком случае я ни о чем подобном не читал. Остается только бежать прочь и надеяться, что она не увяжется за нами.
      – Нет, Воршуд! Где-то есть дырка в твоей логике. Если бы мардагайла действительно никак нельзя было уничтожить, то сейчас бы весь Арнемвенд кишел только ими! Значит, вампира можно убить. Остается выяснить как...
      В этот момент кусты зашуршали, и из них раздался едва различимый шепот:
      – Каэтана, иди сюда.
      Луну на небе закрыло плотными облаками, огни костров стали казаться тусклыми и призрачными, а весь мир заполнил собой шепот:
      – Иди сюда, Каэ...
      Альв сжался от ужаса. На его мохнатом личике были видны округлившиеся испуганные глаза.
      – Не ходите, дорогая госпожа. – Он вцепился Каэтане в рукав и стал удерживать.
      – Ты слышишь меня, Каэ? Не бойся, – пел голос. – Я отвечу на все твои вопросы. Я дам тебе счастье, помогу тебе. Иди сюда, Каэ...
      Каэтана решительным движением отцепила лапку альва и сказала ровным бесцветным голосом:
      – Я иду к тебе.
      Альв чуть было не завизжал от ужаса, решив, что Каэтана полностью попала под очарование несшегося из зарослей голоса. Он схватился за голову в полном отчаянии, но тут спасительная мысль озарила его слишком уж решительно Каэтана шагнула в заросли – не как на заклание, а как на бой. И он ринулся следом, кляня себя за недогадливость и малодушие.
      А голос все звал и звал, уводя в глубь леса. Каэ шла на звук, стараясь, чтобы между ней и зовущим оставалось хоть какое-то расстояние, необходимое для маневра. Глазам трудно было привыкнуть к наступившей темноте, и она старалась держаться настороже. Мечи Гоффаннона уже были извлечены из ножен, и она держала клинки остриями кверху.
      – Госпожа, – услышала она испуганный голос альва, – госпожа, где вы?
      «Только не это, – мысленно простонала Каэ, – Воршуд, я же не могу откликнуться! «
      Она ступала бесшумно, стараясь теперь приблизиться к альву и преградить кровопийце путь к беззащитному маленькому человечку. Конечно, то, что он пошел за ней, было бесценным проявлением дружбы, но это затрудняло сражение с вампиром.
      – Где же ты, Каэ? – сладко пропел голос, и ей показалось, что он сместился немного влево, словно мардагайл обходил ее по кругу, стараясь в первую очередь добраться до Воршуда. – Тебя уже ищут друзья.
      Каэ набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду, и громко сказала:
      – Здесь. Иди ко мне!
      Кусты затрещали – судя по звукам, вампир явно торопился. И Каэ могла его понять: она сама поспешила бы уничтожить единственных существ, подозревавших о его природе.
      Воршуд торопливо шарил по карманам, пока наконец не нашел необходимое – маленькое кресало. Руки у альва дрожали, и он никак не мог высечь искру, чтобы поджечь найденную на ощупь сухую ветку. Альв трясся от ужаса, но с места больше не двигался, чтобы не мешать Каэтане. Только теперь он сообразил, какую ошибку допустил, выдав сам факт своего присутствия. При очередном ударе кресало выпало из прыгающих рук. Чуть не застонав от надвигающегося кошмара, альв встал на четвереньки и пополз по мягкому ковру из опавших листьев, нашаривая потерянную вещицу.
      Каэтана шестым чувством скорее уловила, нежели увидела или услышала, как вампир возник прямо перед ней. Его леденящее душу присутствие сказывалось на всем – позвоночник болел от напряжения, глаза слезились, но она боялась сморгнуть, чтобы не пропустить момент нападения. Однако через несколько секунд этого сверхчеловеческого напряжения ставший уже привычным внутренний голос произнес: «Нет, так ты уже проиграла», и Каэтана расслабилась.
      Страх покинул ее душу и растворился, а тело обрело утраченные было способности.
      Успокоившись, она сразу увидела, как темная фигура мардагайла выделяется на фоне зарослей. Тускло блестели глаза вампира, так что теперь Каэ была уверена, что не пропустит атаки.
      Свободное и легкое тело было готово к схватке, а страх илистым осадком опустился на дно души, не мешая сосредоточиться на главном и собраться перед решительным броском.
      В этот момент Воршуд наконец нащупал кресало, судорожно вцепился в него пальчиками и опять отчаянно им защелкал. Посыпались искры, и альв ловко подставил сухую ветку. Она моментально вспыхнула, и самодельный факел запылал в руке Воршуда. Ободренный, он помчался туда, где слышал голос Каэтаны.
      Оказалось, что она была совсем близко. Альв выбрался из-за деревьев в ту самую минуту, когда Гильтина собралась прыгнуть на Каэ. Освещенная светом факела, старуха казалась еще более ужасной, чем обычно. Неясные тени метались по ее лицу, напоминавшему злобную маску с фронтона храма Баал-Хаддада. Дряблая морщинистая кожа имела страшный, трупный цвет. Кривые острые клыки торчали из оскаленного рта, и с них стекала густая слюна. Маленькие глазки злобно блестели под седыми кустистыми бровями, а руки были широко разведены для захвата.
      Каэтана не обольщалась насчет сражения, предполагая, что вампиры необыкновенно сильны. Она помнила, что якобы дряхлая старушонка разорвала на части уже нескольких сильных, хорошо вооруженных мужчин, поэтому бой предстоит жестокий и страшный. Единственным преимуществом Каэ являлось то, что мардагайл не был властен над ее мыслями и не мог внушить ни ужаса, 1ни покорности, ни безразличия. Каэтана даже не оглянулась на Воршуда, но само присутствие маленького человечка, осветившего факелом место сражения, придало ей новые силы.
      Гильтина понимала, что творится нечто непривычное. Впервые в жизни она имела дело с человеком, который не покорился ее воле и не бежал в ужасе, а готов был стоять насмерть. Старуха коварно ухмыльнулась – она чувствовала себя в полной безопасности, потому что твердо знала: большинство людей на Варде совершенно забыли, как нужно бороться с мардагайлами, и у этой отчаянной девчонки нет никакого опыта. Рано или поздно она ослабеет, и тогда Гильтина выпьет ее молодую горячую кровь, став еще сильнее.
      Старуха зарычала, как голодный зверь, и пошла на Каэтану. Та стояла неподвижно, экономя силы, и только цепким взглядом следила за каждым движением врага, помня о том, чтб смерть сейчас ближе, чем когда бы то ни было. В этот момент она ощутила на груди легкое жжение – там, где висел амулет, подаренный Эко Эк-хендом. Камень пульсировал, словно билось чье-то чужое сердце.
      Старуха подобралась, как кошка, и прыгнула. Каэ ейе успела отскочить в сторону.
      Ни у кого встретившегося ей в странствиях не было такой мощи и скорости. Колесо Балсага рядом с мардагайлом казалось детской игрушкой. Как снаряд, пущенный со страшной силой, вампир пронесся мимо нее, изогнулся на лету, встал на ноги и, не уменьшая скорости, бросился снова.
      «Такого темпа я не выдержу», – сообщила Каэ самой себе.
 

* * *

      Сзади раздался приглушенный вскрик альва, но она боялась обернуться и посмотреть – этих секунд у нее просто не было.
      Зловеще улыбаясь в свете факела, старуха неслась на нее. Каэ еле успела уклониться от прямого столкновения, но острые когти тем не менее разорвали ей бок. Жгучая боль пронизала все тело и ушла, словно впиталась в амулет, ставший еще горячее. Сзади слышался треск – это альв пытался сломать другую ветку, побольше. Факел мигал и коптил, давая все меньше света. С каждым разом Каэ уклонялась все легче, войдя в ритм, но разъяренный мардагайл, оказалось, не исчерпал всех своих возможностей. Визжа от ярости, что жертва не сдается так же легко, как предыдущие, старуха – которую, казалось, вообще ничто не могло утомить или остановить – взвилась в воздух, пролетела несколько метров и рухнула прямо на Каэтану. Та успела поставить оба клинка вертикально вверх, и тело мардагайла оказалось нанизанным на мечи Гоффаннона.
      Страшно взвыла Гильтина, извиваясь на мечах, а Каэтана упала, придавленная неожиданно большой тяжестью тела.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33