Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Космический госпиталь (№2) - Звездный хирург

ModernLib.Net / Научная фантастика / Уайт Джеймс / Звездный хирург - Чтение (стр. 3)
Автор: Уайт Джеймс
Жанр: Научная фантастика
Серия: Космический госпиталь

 

 


Конвей подумывал о том, чтобы извиниться за свою резкость – он опасался, что оскорбил ненароком кого-нибудь из обидчивых инопланетян, однако они, похоже, не приняли его слов всерьез.

6

Из-за прозрачной стены, отделявшей его от обзорной галереи, Приемный покой виделся просторным, затемненным помещением с тремя пультами управления, из которых сейчас был занят лишь один. За ним сидел нидианин, крохотный гуманоид с семью пальцами на руках и «шубой» из густого красного меха. Световые индикаторы на пульте указывали, что только что была установлена связь с приближающимся к госпиталю кораблем.

– Слушайте, – проговорил Конвей.

– Ваши позывные, пожалуйста, – произнес красный медвежонок на своем лающем языке, который транслятор Конвея преобразовал в лишенный эмоций английский, а трансляторы других существ – в их родные наречия. – Кто вы, гость или штатный сотрудник, и к какому виду относитесь?

– Пилот и пассажир-пациент. Мы люди.

– Будьте любезны, дайте свою физиологическую классификацию или включите видеофон, – попросил нидианин после короткой паузы и очень по-человечески подмигнул наблюдателям на галерее. – Все разумные существа называют себя людьми. Нас интересует именно классификация, а не ваше самоназвание…

Приглушив громкость интеркома, из которого доносился разговор между оператором и звездолетом, Конвей сказал:

– Вот удачный повод объяснить нашу физиологическую классификацию. Разумеется, в общих чертах, подробности вы узнаете из специальных лекций.

Откашлявшись, он продолжил:

– В четырехбуквенной классификации первая буква обозначает степень физического развития, вторая – тип и расположение членов и органов чувств, а две последние характеризуют метаболизм и привычные давление и силу тяжести, что, в свою очередь, сообщает о физической массе существа и плотности наружного покрова. Кстати говоря, если кто-либо из вас недоволен своей классификацией, учтите, что степень физического развития не имеет никакого отношения к степени разумности…

Из объяснений Конвея следовало, что классы с первыми буквами А, Б и Ц описывали вододышащих существ. На большинстве планет жизнь зародилась в океане, и многие создания стали разумными, не покидая водной среды. Буквы от Д до Ф относились к теплокровным, которые дышали кислородом: к их числу принадлежали почти все галактические расы. Г и К означали также кислорододышащих, но насекомоподобных, Л и М – крылатых существ, обитающих в условиях слабой гравитации. Те, кто дышал хлором, подпадали под буквы О и П, а дальше шли совершенно экзотические типы: питающиеся радиацией, льдистокровные, кристаллические, способные по желанию изменять свою физическую структуру. Те, кто обладал экстрасенсорными возможностями, благодаря которым у них не было надобности в ногах и хватательных отростках, составляли класс с первой буквой В, независимо от размеров и формы.

Конвей признал, что система имеет определенные недостатки, но отнес их на счет отсутствия воображения у тех, кто её создавал. Взять хотя бы ААЦЛ с их овощным метаболизмом. Обычно первое А обозначало вододышащих существ, то есть рыб и рыбоподобных, и это был нижний уровень системы.

Однако ААЦЛ были разумными овощами, а овощи, как известно, проще рыб.

Особое внимание уделялось обеспечению быстрой и точной классификации вновь поступающих пациентов, поскольку зачастую они просто не могут ничего о себе сообщить.

– В идеале вы должны научиться определять класс, к которому принадлежит то или иное существо, с одного взгляда на его конечности или наружный покров. Взгляните-ка сюда.

Над пультом в Приемном покое зажглись три экрана, индикаторы рядом с ними сообщали дополнительные сведения. На первом экране виден был шлюз три, в котором находились двое землян-санитаров и большие самодвижущиеся носилки. Санитары были в скафандрах высокой защиты с антигравитационными поясами, что ничуть не удивило Конвея, ибо в шлюзе три и на прилегающих к нему уровнях поддерживалась сила тяжести в 5g и соответствующее давление.

На другом экране виднелся наружный люк того же шлюза и зависший у причального устройства звездолет, а на третий экран передавалось изображение с корабля.

– Вы видите, – продолжал Конвей, – что это трудное существо с шестью конечностями, которые служат ему и руками и ногами. Шкура у него толстая и очень прочная, вся во вмятинах, покрытая местами бурой порошкообразной субстанцией, которая отслаивается, когда существо передвигается. Советую вам обратить внимание на эту субстанцию и на те признаки, которые якобы отсутствуют. Индикаторы говорят нам о кислорододышащем теплокровном, привычном к гравитации в 4g. Кто-нибудь попробует классифицировать его?

Наступило продолжительное молчание, которое в конце концов прервал крепеллианин-АМСЛ. Дернув щупальцем, он сказал:

– ФРОЛ, сэр.

– Почти точно, – похвалил Конвей. – Однако мне известно, что воздух, которым дышит пациент, представляет собой плотную полупрозрачную взвесь, весьма похожую на суп. Её сходство с супом усиливается ещё и тем, что в нижних слоях обитают крошечные летучие организмы, которыми питается наш новый больной. Но в космических полетах пищу приходится распылять по поверхности его тела, отсюда эта бурая субстанция…

– ФРОБ, – быстро поправился крепеллианин.

– Верно, – одобрил Конвей. «Интересно, – подумалось ему, – АМСЛ на деле сообразительнее остальных или просто менее робок?» Он решил в дальнейшем не выпускать из виду эту группу стажеров. Ему очень пригодился бы сообразительный помощник.

Помахав на прощанье медвежонку-нидианину, Конвей повел своих подопечных в палату ФГЛИ, расположенную пятью уровнями ниже. Оттуда они прошли в другие палаты и ходили так, пока Конвей не решил, что приспела пора ознакомить новичков с важнейшим отделением госпиталя, на котором, собственно, держалась вся работа и без которого не выжили бы ни пациенты, ни персонал.

Иными словами, Конвей здорово проголодался, а потому отвел стажеров в столовую.

ААЦЛ питались по-своему: во время сна они самосажались в удобренную почву и поглощали из нее питательные вещества. Расставшись с ними, Конвей проводил ПВСЖ в шумное помещение, где помещалась столовая хлородышащих, и остался с двумя ДБЛФ и АМСЛ.

Самая крупная столовая госпиталя, в которой питались те, кто дышал кислородом, находилась как раз неподалеку. Конвей усадил келгиан к их сородичам, кинул голодный взгляд на стол, отведенный для старших врачей, и занялся крепеллианином.

До секции, в которой кормили вододышащих, было пятнадцать минут пути по людным коридорам. Мимо шествовали, ковыляли, плелись и передвигались всеми остальными способами самые разные существа. Конвей привычно уклонялся от слоноподобных тралтанов и осторожно переступал через хрупких ЛСВО, но вот крепеллианин вел себя так, словно его заковали в броню и заставили ступить на выложенный яйцами пол. Порой казалось, что АМСЛ боится шевельнуться. Хлюпанье его скафандра сделалось громче.

Конвей попытался отвлечь его рассказом о собственных впечатлениях от госпиталя, но не слишком преуспел. Потом они свернули за угол, и Конвей увидел, что из палаты выходит его старый друг доктор Приликла. АМСЛ пронзительно хлюпнул и беспорядочно задрыгал щупальцами. Одно из них ударило Конвея под коленки, и он плюхнулся на пол. Продолжая хлюпать, осьминог устремился в обратном направлении.

– Что за черт?! – воскликнул Конвей, с трудом удержавшись от более крепких выражений.

– Простите меня, – проговорил Приликла, подбегая к нему. – Я напугал вашего спутника. Вы не ушиблись, доктор?

– Вы напугали его?..

– Да, боюсь, что так. Удивление в сочетании с глубоко укоренившимся ксенофобическим неврозом вызвало у него паническую реакцию. Он сильно напуган, но головы не потерял. Вы не ушиблись, доктор?

– Нет, только удивился, – проворчал Конвей, вставая и бросаясь вдогонку за крепеллианином, который уже почти скрылся из вида.

Его продвижение в погоне за АМСЛ происходило по ломаной линии.

Он то стартовал, то переходил на шаг, извинялся перед теми, кто был старше его по званию, а прочим кричал: «Дорогу!» Он быстро настигал АМСЛ, что лишний раз доказывало превосходство двух ног как средств передвижения по сравнению с восемью, но тот вдруг – видимо с перепугу – кинулся в перевязочную. Конвей резко затормозил, вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Почему вы убежали? – спросил он настолько спокойно, насколько позволяло сбившееся дыхание.

АМСЛ разразился длинной речью. Транслятор отсеивал все эмоции, но по одной только скорости, с которой крепеллианин произносил фразы, было ясно, что он на грани истерики. Слушая осьминога, Конвей все больше убеждался в правоте Приликлы. Он столкнулся с типичным случаем ксенофобического невроза. «Да, – подумалось ему, – если ты не справишься, то О'Мара расправится с тобой.»

Даже при той терпимости и взаимоуважении, которые существовали в госпитале, время от времени возникали трения на почве межрасовых отношений. Причинами их могли быть невежество, непонимание или ксенофобия в той степени, которая мешала исполнению служебных обязанностей или воздействовала на рассудок, а порой – и то и другое. Например, врач-землянин с подсознательной боязнью пауков не сможет заставить себя как следует взяться за лечение пациента с планеты Цинрусс. А если одному из цинруссиан, тому же Приликле, придется лечить такого землянина…

Устранение подобных трений входило в компетенцию О'Мары. Если ничто иное не помогало, он вправе был отослать из госпиталя потенциально опасных личностей; ему вменялось в обязанность не допускать открытых конфликтов.

Конвей не представлял, как О'Мара отнесется к огромному АМСЛ, который удрал, испугавшись хрупкого доктора Приликлы.

Когда поток слов крепеллианина иссяк, Конвей поднял руку, призывая осьминога помолчать, и сказал:

– Теперь я понимаю, что доктор Приликла напомнил вам хищника-амфибию, который обитает на вашей родной планете, и что в юности вы из-за этих хищников едва не погибли. Но доктор Приликла – не животное, и всякое сходство в данном случае является чисто внешним. По совести говоря, вы можете убить Приликлу одним неосторожным прикосновением. Итак, ответьте мне: убежите ли вы от него при новой встрече?

– Не знаю, – признался АМСЛ. – Могу.

Конвей вздохнул. Он не мог не вспомнить первые недели своего пребывания на борту Космическою госпиталя и существ, которые превращали его сны в кошмары. Те становились ещё жутче от того, что отвратительные существа были отнюдь не воображаемые, а настоящими из плоти и крови, и находились чуть ли не в соседних каютах. Правда, он не бегал от чудовищ, которые со временем стали его учителями, коллегами и друзьями, но, если быть откровенным, храбростью своей был обязан тому, что страх парализовывал его мышцы.

– Мне кажется, доктор, вам нужна помощь психолога, – посоветовал он крепеллианину, – но я бы не рекомендовал идти к главному психологу прямо сейчас. Подождите недельку-другую, адаптируйтесь, а уж потом обращайтесь к нему. Вот увидите, ваша выдержка произведет на него благоприятное впечатление.

«А потому, – прибавил Конвей мысленно, – он вряд ли отправит тебя домой как непригодного к работе, в Космическом госпитале.»

Долго убеждать крепеллианина не пришлось. Ему вполне хватало заверений Конвея в том, что в настоящий момент Приликла – единственный ГЛНО в госпитале и не похоже, чтобы их пути скрещивались чаще одного раза на дню. Десять минут спустя АМСЛ погрузился в резервуар, служивший столовой для вододышащих, а Конвей поспешил туда, где его поджидал честно заработанный обед.

7

Конвею повезло: он застал в столовой доктора Маннона, кроме которого за столом старших врачей никого не было. Землянин Маннон был когда-то начальником Конвея, а теперь готовился к производству в диагносты. Ему позволялось сохранять в памяти три мнемограммы – специалиста по микрохирургии тралтанов-ФГЛИ, а также хирургов ЛСВО и МСВК, – однако он продолжал вести себя в общем и целом по-человечески. В тот миг, когда Конвей увидел его, он меланхолично поедал салат, возведя очи горе, то бишь к потолку столовой, с тем, чтобы не видеть зеленой массы в своей тарелке.

Конвей уселся напротив него и сочувственно кивнул.

– Мне достались сегодня тралтан и ЛСВО, причем оба сложные, – ворчливо сообщил Маннон. – Вы знаете, каково это. Если бы только чертовы тралтаны не были вегетарианцами, а ЛСВО не выворачивало бы наизнанку ото всего, что выглядит не как птичий корм. А вы сейчас кто?

– Я сам. Вы не возражаете, если я закажу бифштекс?

– Нет, если вы не будете о нем говорить.

– Не буду, – Конвею на собственном горьком опыте известны были те малоприятные последствия – сумятица в мыслях, как бы двойное зрение, столкновение эмоций, – которые возникали, когда врач слишком уж свыкался с той или иной мнемограммой. Всего лишь каких-то три месяца назад он безнадежно влюбился – именно влюбился – в коллегу, прилетевшую в составе группы специалистов с Мелфа-4. Мелфиане относились к классу ЭЛНТ, то есть были шестиногими крабоподобными амфибиями; одна половина мозга твердила ему, что пора перестать валять дурака, а другая предавалась размышлениям о том, какие прелестные разводы на панцире у любимой. С подачи второй половины его порой подмывало повыть на луну.

Мнемограммы являлись, по сути, палкой о двух концах, однако применения их диктовалось насущной необходимостью, ибо никакому врачу не под силу было удержать в памяти все сведения, которые требовались для лечения пациентов Космического госпиталя. Поэтому и решено было использовать мнемограммы, или иначе образовательные ленты, которые представляли собой записи мозговой деятельности медицинских светил различных видов. И когда, например, врачу-землянину предстояло лечить келгианина, он вооружался лентой для класса ДБЛФ, которая по окончании лечения стиралась из его памяти. Но старшим врачам, поскольку в их обязанности входило ещё и преподавание, рекомендовалось сохранять ленты достаточно продолжительное время, и они подчинялись, испытывая при этом далеко не радостные чувства. Впрочем, они находились в выигрышном положении по сравнению с диагностами – те составляли госпитальную элиту.

Звание диагноста носили немногочисленные существа, сознание которых считалось вполне стабильным для того, чтобы принимать в себя до десяти мнемограмм. Усилия поистине могучего интеллекта диагностов направлялись на исследования в области ксенологической медицины и на сражение с болезнями неизученных форм жизни. По госпиталю ходило присловье, пущенное, по слухам, в оборот О'Марой, которое гласило, что любое разумное на первый взгляд существо, желающее стать диагностом, на самом деле спятило. Ведь ленты передавали не только физиологические данные, но и воспоминания и черты характера того, кому они принадлежали и с кого делалась запись. А в результате получалось, что диагност добровольно соглашался страдать осложненной формой множественной шизофрении: личности, населявшие его мозг, зачастую отличались друг от друга настолько, что не совпадали даже их логические системы.

Конвей принудил себя вслушаться в рассуждения Маннона.

– Я заметил любопытную вещь, – говорил тот. – Никто из моих альтер эго не обращает внимания на вкус салата. На вид – пожалуйста, но не на вкус. Не то чтобы они были от него в восторге, однако он не вызывает у них отвращения. А есть и такие, что не могут жить без салата. Кстати, о «не могу жить»: как поживает Мэрчисон?

Маннон столь неожиданно перескакивал в разговоре с одной темы на другую, что Конвею всякий раз казалось, будто он слышит скрежет сцепления.

– Спрошу, если увижу ее, – ответил он осторожно. – Мы с ней просто хорошие друзья.

– Ха, – хмыкнул Маннон.

Конвей не менее жестоко переключился на иной предмет обсуждения и пустился рассказывать о своем новом назначении. Маннон был отличным парнем, но имел гнусное обыкновение изводить человека шуточками и прозрачными намеками. Как бы то ни было, Конвею удалось до конца обеда не оказаться на тонком льду.

Расставшись с Манноном, он направился к ближайшему интеркому и перекинулся по нему несколькими словами с теми врачами, которым предстояло заниматься вместо него со стажерами, а потом взглянул на часы.

До старта «Веспасиана» оставалось около часа. Конвей двинулся по коридору, причем шагая чуть быстрее, чем подобало старшему врачу…

* * *

Над дверью было написано: «Рекреационный уровень, классы ДБДГ, ДБЛФ, ЭЛНТ, ГКНМ и ФГЛИ». Конвей вошел внутрь, сменил халат на плавки и отправился на поиски Мэрчисон.

Хитроумное освещение и впечатляющие пейзажи создавали на рекреационном уровне ощущение неохватного простора. Из раздевалки вы попадали в тропическую бухточку: песчаный пляж, скалы, а в проходе между ними и до самого горизонта, смутно различимого за легкой дымкой, – голубое море. Небо было синим и безоблачным, – Конвею говорили, что облака воспроизвести крайне трудно, – а вода отливала бирюзой. Волна за волной накатывались на пологий берег, песок которого обжигал босые ступни. Лишь искусственное солнце, с краснотой которого инженеры, по мнению Конвея, явно переусердствовали, да инопланетная растительность на скалах и вокруг пляжа, разрушали иллюзию возвращения на Землю. Однако в госпитале трудились и лечились не только земляне, а потому творцы рекреационного уровня вынуждены были пойти на известные отступления от земной действительности.

Важнее всего было то, что на этом уровне сила тяжести поддерживалась в пределах половины нормальной. Половина g означала, что те, кто устал, смогут полнее отдохнуть, а те, кому некуда девать энергию, кисло подумал Конвей, смогут её растратить и поднабраться новой. Очередная волна обдала его брызгами и замочила ноги до колен. Турбуленция в бухте была естественной, но зависела от размеров, количества и энтузиазма купальщиков.

На одной из скал располагалась вереница трамплинов, соединенных между собой пробитыми в камне туннелями. Конвей взобрался на самый высокий, пятидесятифутовый трамплин, и принялся высматривать с него самку ДБДГ в белом купальнике.

Мэрчисон не было ни в ресторане на противоположном утесе, ни на отмели, ни в воде под трамплинами. Пляж во множестве усеивали крупные, крохотные, кожистые, чешуйчатые, мохнатые и прочие тела, но Конвей сразу выделял из общей массы землян-ДБДГ, поскольку они, единственные среди народов Федерации, соблюдали табу на наготу. Так что любое существо в одежде, вне зависимости от аббревиатуры, принадлежало к числу сородичей Конвея.

Внезапно он заметил белое пятно, которое окружали два зеленых и одно желтое. А вот и Мэрчисон! Сориентировавшись, Конвей поспешил вниз.

При его появлении компания вокруг Мэрчисон – двое мониторов и интерн с восемьдесят седьмого уровня – с видимой неохотой распалась.

– Привет, – поздоровался Конвей, злясь на себя за то, что голос дрожит, – извините за опоздание.

Мэрчисон взглянула на него, заслонив глаза рукой от солнца.

– Я сама только что пришла, – улыбнулась она. – Ложитесь.

Конвей улегся на песок, оперся на локоть и стал рассматривать девушку. Физические характеристики, которыми она обладала, регулярное купание в богатых ультрафиолетом лучах искусственного солнца придали её коже бронзовый оттенок, выгодно подчеркивал белый купальник. Дышала она медленно и глубоко, как тот, кто либо полностью расслабился, либо спит; грудь её вздымалась и опадала, и в такт оной двигались мысли Конвея. Он подумал вдруг, что, будь Мэрчисон телепаткой, она бы не нежилась сейчас на песочке, а бежала бы с пляжа без оглядки…

– У вас такой вид, – проговорила она, приоткрывая один глаз, – словно вы вот-вот закричите и начнете колотить себя по мужественной, чисто выбритой груди.

– Она не бритая, – запротестовал Конвей, – просто волосы там не растут. Я хочу сказать вам кое-что серьезное. Может, мы побеседуем с вами наедине…

– Мужские груди меня не интересуют, – отозвалась Мэрчисон, – так что не переживайте.

– Не буду, – уверил её Конвей. – Давайте уйдём отсюда… Берегись!

Одной ладонью он прикрыл глаза девушки, другой – свои собственные.

Двое тралтанов, загребая двенадцатью ножищами, промчались по пляжу и плюхнулись в воду. Песок и брызги разлетелись в радиусе пятидесяти ярдов.

В условиях малой гравитации тяжеловесные и малоподвижные ФГЛИ резвились как ягнята, а песчаная пыль, которую они поднимали, ещё долго висела в воздухе. Наконец, убедившись, что взвесь осела до последней крупинки, Конвей убрал было руку с глаз Мэрчисон, но потом, робко и немного неуклюже, провел пальцами по щеке девушки, коснулся подбородка и несильно дернул за прядь золотистых волос. Он почувствовал, как Мэрчисон напряглась – и снова расслабилась.

– Теперь вы понимаете, – выдавил он. – Конечно, может, вам нравится, когда швыряют песком в лицо…

– Мы останемся наедине, – со смехом перебила Мэрчисон, – когда вы пойдете провожать меня.

– Ну да, – фыркнул Конвей. – Опять вы за свое! Мы подкрадемся на цыпочках к вашей двери, чтобы не разбудить вашу подругу, которой утром на дежурство, а затем заявится этот чертов робот… – Он попытался изобразить механический голос устройства:

– «Я определил, что вы относитесь к классу ДБДГ и принадлежите к различным полам, а также что вы находились в тесном соприкосновении в течение двух минут сорока восьми секунд. При данных обстоятельствах я должен напомнить вам правило двадцать первое, подраздел три, где говорится о порядке приема гостей медсестрами секции ДБДГ…»

– Извините меня, – проговорила Мэрчисон, задыхаясь от смеха, – вам, должно быть, было неприятно.

«Когда человеку сочувствуют, – подумалось Конвею, – над ним не смеются». Он придвинулся поближе и положил руку на плечо девушки.

– Было и есть, – сказал он. – Я хочу поговорить с вами, а проводить вас сегодня у меня не получится. Но давайте уйдем, здесь вы вечно прячетесь от меня в воде. Я хочу загнать вас в угол, в прямом и переносном смысле, и задать вам несколько вопросов. Знаете, это «будем друзьями» не для меня…

Мэрчисон покачала головой, сняла его руку со своего плеча, пожала её и сказала:

– Пойдемте поплаваем.

Направляясь следом за ней в воду, Конвей размышлял о том, нет ли у нее на деле телепатических способностей. Во всяком случае бежала она быстро.

При половине g плавание было занятием, требовавшим определенных навыков. Высокие, крутые волны будто зависали в воздухе, брызги переливались на солнце всеми оттенками красного. Неудачный нырок кого-либо из тяжеловесов – особенно этим грешили ФГЛИ – мог вызвать в бухточке этакое подобие шторма. Карабкаясь на волну, поднятую бултыхнувшимся исполином, Конвей услышал свое имя из громкоговорителя на скале:

– Доктор Конвей, доктор Конвей, вы приглашаетесь на посадку в шлюз шестнадцать.

Они вдвоем шли вдоль пляжа, когда Мэрчисон произнесла:

– Я не знала, что вы улетаете. Я переоденусь и провожу вас.

У шлюза их встретил монитор. Увидев, что Конвей не один, он спросил:

– Доктор Конвей? Стартуем через пятнадцать минут, сэр, – и вежливо удалился.

Конвей остановился около переходника. Мэрчисон взглянула на него, но он не смог ничего прочесть на её лице, таком прекрасном и желанном. Он докончил рассказ о важности своей миссии, говорил сбивчиво и глотая слова, а когда в переходнике послышались шаги возвращавшегося монитора, притянул Мэрчисон к себе и крепко поцеловал. Он не понял, отозвалась ли она на поцелуй. Все произошло так внезапно, так грубо…

– Я улетаю месяца на три, – сказал он, одновременно объясняя и извиняясь. Потом принужденно улыбнулся и добавил:

– И наутро в содеянном не раскаюсь.

8

В каюту Конвея проводил офицер. На рукаве его кителя, помимо знаков различия, имелась нашивка врача. Звали майора Стиллменом. Он разговаривал тихо и вежливо, но у Конвея создалось впечатление, что майор не из тех людей, которых можно чем-либо ошеломить. Стиллмен сказал, что капитан корабля рад будет принять доктора в ходовой рубке после первого прыжка и лично приветствовать на борту.

Немного позже Конвей встретился с капитаном звездолета полковником Вильямсоном, который разрешил ему свободно передвигаться по кораблю.

Подобными привилегиями пользовались отнюдь не все, а потому Конвей искренне поблагодарил полковника, но вскоре оказалось, что, хотя никто не подал вида, в рубке он лишний, а отправившись изучать звездолет, он дважды заблудился. Тяжелый крейсер «Веспасиан» был гораздо больше, чем Конвею показалось с первого взгляда. Очутившись с помощью монитора, наделённого слишком уж равнодушной физиономией, в известной ему части корабля, Конвей решил провести остаток пути в своей каюте и ознакомиться в подробностях с предстоящим заданием.

Полковник Вильямсон снабдил его копиями свежих отчётов, поступивших по каналам Корпуса мониторов, но начал Конвей с изучения материала, который вручил ему О'Мара.

ЭПЛХ Лонвеллин, проходивший курс лечения в Космическом госпитале, направлялся, как выяснилось, на планету, о которой ходили малоприятные толки, в практически неисследованной области Малого Магелланова Облака.

Выздоровев, он возобновил прерванное путешествие, а несколько недель спустя вышел на связь с мониторами. Лонвеллин утверждал, что условия жизни на планете с социологической точки зрения неимоверно сложные, а с медицинской – варварские, и просил совета опытного врача, без которого отказывался приступать к изменению ситуации в этом поистине несчастном мире. Он также запрашивал мониторов, могут ли они прислать ему на помощь группу существ класса ДБДГ, которые действовали бы как сборщики необходимой информации, поскольку аборигены представляют тот же класс и чрезвычайно враждебно относятся к инопланетянам, что весьма затрудняет деятельность Лонвеллина.

Уже сам факт, что Лонвеллин, с его могучим интеллектом и искушенностью в решении сложных социологических проблем, обращается за помощью, вызывал по крайней мере удивление. Видимо, все пошло шиворот-навыворот, и Лонвеллина хватало только на то, чтобы защищаться.

Согласно его отчёту, он некоторое время наблюдал за планетой из космоса, слушал через транслятор местные радиопередачи и сразу же обратил внимание на наличие на планете космопорта. Собрав и проанализировав все сведения, какие считал нужными, Лонвеллин выбрал место для посадки. По его мнению, планета, которую аборигены называли Этлой, была когда-то процветающей колонией, но потом экономическое развитие застопорилось, и сейчас контактов с метрополией почти нет. Это «почти» означало, что первый шаг Лонвеллина – заставить аборигенов доверять свалившемуся с неба чужаку довольно-таки устрашающего вида – существенно упрощается. Обитатели Этлы должны были иметь представление об инопланетянах. Так что Лонвеллин прикинулся бедным, перепуганным, слегка туповатым существом, совершившим вынужденную посадку из-за неисправности звездолета. Для ремонта он предполагал потребовать совершенно ненужные куски камня и железа и притвориться, будто с трудом понимает, о чем говорят этлане. В обмен на бесценный хлам он готовился предложить нечто более полезное и рассчитывал, что предприимчивые аборигены, которые наверняка найдутся, клюнут на его удочку.

Он ожидал, что тут его начнут безжалостно эксплуатировать, но не имел ничего против, поскольку постепенно положение должно было измениться.

Вместо полезных вещиц он будет предлагать ещё более полезные услуги. Он известит всех в округе, что корабль починить невозможно, и со временем местные примут его как своего. Дальнейшее же – вопрос времени, а здесь Лонвеллину торопиться было некуда.

Так он приземлился рядом с дорогой, соединявшей два городка, и вскоре получил возможность явить себя аборигену. Тот, несмотря на осторожность Лонвеллина и многократные призывы через транслятор, бежал.

Несколько часов спустя с неба посыпались примитивные ракеты с химическими боеголовками. Лесистая местность, в которой совершил посадку Лонвеллин, оказалась зараженной летучими химикатами. Забушевал пожар.

Лонвеллин не мог продолжать работу, не выяснив, почему этлане, знакомые с космическими перелетами, проявляют такую вражду к инопланетянам. Поскольку сам он на роль интервьюера не годился, то запросил помощи землян. Вскоре на Этлу прибыли специалисты Корпуса мониторов по первому контакту, оценили ситуацию и принялись действовать, судя по всему, в открытую.

Они установили, что аборигены боятся инопланетян потому, что считают их переносчиками болезней. Любопытно, однако, что их не пугали гости из космоса, принадлежавшие к той же расе, что и они сами, хотя вполне естественно было бы обвинить в распространении заболеваний именно их; ведь медициной признано за факт, что заразные болезни инопланетян не передаются существам других видов. И тем, кто путешествует в пространстве, следовало бы это знать, подумал Конвей. Он попытался разобраться в странном противоречии, напрягая утомленный мозг и заглядывая иногда в материалы о колониальной политике Федерации, но его оторвал – чему он был несказанно рад – приход майора Стиллмена.

– Мы прибудем на Этлу через три дня, доктор, – проговорил майор, – и, по-моему, самое время вам потренироваться в методике «плаща и кинжала». Я имею в виду умение носить этланскую одежду. У них там принят весьма своеобразный наряд, я бы даже сказал – привлекательный, хотя не с моими коленками расхаживать в килте…

Стиллмен объяснил, что мониторы на Этле действовали двумя различными способами. Первая группа проникла на планету тайно, предварительно изучив язык и облачившись в национальные костюмы. Большего не требовалось, поскольку физиологическое сходство землян и этлан было поразительным. Эти агенты сообщают наиболее ценные сведения, и пока никто из них не попался.

Вторая группа явилась с официальным визитом и переговоры вела через трансляторы. Её члены заявили, что узнали о бедствиях населения Этлы и прилетели оказать медицинскую помощь. Этлане позволили им остаться, упомянув, что они – не первые, что раз в десять лет на планету садится имперский звездолет с грузом новейших лекарств на борту, однако ситуация продолжает ухудшаться. Мониторам разрешили попробовать её исправить, но ненавязчиво дали понять, что воспринимают их как залётных шарлатанов.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11