Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Джура

ModernLib.Net / Классическая проза / Тушкан Георгий Павлович / Джура - Чтение (стр. 32)
Автор: Тушкан Георгий Павлович
Жанр: Классическая проза

 

 


Он не мог ещё в тот момент ясно высказать свои мысли и чувства, но понял, что только в борьбе за счастье народа и вместе с народом он обретет и свое настоящее счастье. И когда все закричали «ура» в честь Кучака, он закричал громче всех и готов был тысячу и тысячу раз совершить все сначала, лишь бы овладевшая им радость продолжалась бесконечно. Кучак подбежал к Максимову и обнял его, дружески, коснувшись одним и другим плечом его плеч. Он обеими руками потряс руку Федорову, жал руки бойцам, и суровые бойцы сочувственно улыбались ему.

Кучак сказал, что его подвиг – это ничто против того, что он ey8 совершит в дальнейшем, что… Тут дар речи изменил Кучаку, горло сжало, и слова не шли на язык. Кучак смущенно махнул рукой и обещал ответить песней, но не сейчас.

Максимов вручил Кучаку черный шелковый халат, скомандовал «вольно» и поручил Рахиму накормить героя. Кучак вызвался приготовить плов для всех.

…Шараф сидел в юрте, свесив голову на грудь. Он прекрасно понимал безвыходность своего положения. Максимов – опасный человек. Трудно сказать, что он думает…

Вскоре в юрту пришел Максимов, сел у костра и выслал всех, кроме Шарафа.

Уже давно пропели первые петухи, а Максимов с Шарафом все ещё сидели вместе в юрте, пили кок-чай и беседовали. Шараф злился. С каждым вопросом он убеждался, что просчитался, не убежав. Шайтан слишком много знал. Шараф думал было сказать, что он родом из Каратегина, а Максимов перечислил всех его родственников, начиная с прадеда и кончая отцом. Максимов опять напомнил ему, что сам Шараф назвал себя советским и поэтому должен совершенно искренне рассказать о замыслах басмачей. «Если хочешь жить», – несколько раз повторил Максимов.

– Ты поклялся не расстреливать сдавшихся, – сказал Шараф, – а теперь назад?

– Обещал – и сделаю, – ответил Максимов.

– Ты обещал всех отпустить. Ну и я пойду. – Шараф встал. – Но только тех, кто сдаст оружие, – сказал Максимов, удерживая Шарафа. – За других я не ручался. Их трупы лежат в тридцати шагах отсюда.

– Ты сам возвратил мне оружие, – возразил Шараф. – Да, но ты утаил ещё один револьвер. Он у тебя сзади за поясом, под халатом.

– Почему так думаешь?

– Знаю!

– Чего ты от меня хочешь?

– Скажи: ты хочешь жить?

– Хочу!

– Тогда расскажи мне все. Например, что поручил тебе имам Балбак и куда он вчера уехал? Ведь недаром ты берег себя для чего– то более важного, сдавая банду. Будь искренним. Шараф бессильно опустился на подушку и тихо сказал: – Ты сам знаешь: отец мой мулла. Я правоверный, и негоже мне, клявшемуся на святом коране, ломать клятву. Я не могу. Можешь расстрелять меня.

– А если бы тебя освободили от клятвы, ты рассказал бы? – За цену своей жизни рассказал бы. Но я клялся имаму Балбаку, и только он может освободить меня от клятвы. Оба долго молчали.

– Ты хорошо знаешь шариат. Знаешь ли ты толкования, разъясняющие коран, – хадисы?

– Я учился в медресе, – гордо ответил Шараф. – Я напомню тебе хадисы о клятвах, – продолжал Максимов. Шараф недоверчиво посмотрел на него и криво усмехнулся. – «Стань перед зеркалом, и ты увидишь только свое изображение. Значит, ты совершенно один» – так говорят хадисы. «Повтори тридцать раз, что ты один, и тогда изображение в этом уверится. Себе одному ты можешь рассказать все. Тебя ведь никто не услышит, ибо ты никого, кроме себя, не увидишь». – Скажи, ты мулла? – спросил испуганно Шараф. – Вай, вай! Ты очень ученый, ты все знаешь. Я тоже ученый и тоже знаю. Я тебе расскажу тайну, а потом ты расстреляешь меня?

– Ты курбаши Джунуса знаешь в лицо?

Шараф кивнул.

– Позовите Джунуса! – крикнул Максимов.

Через несколько минут полог распахнулся, и в кибитку вошел высокий узбек с лицом, изрытым оспой.

– Скажи, Джунус, когда ты сдал свою банду, я все свои обещания выполнил?

– Все, – ответил Джунус.

– Иди, – махнул рукой Максимов.

Шараф долго сидел, упершись ладонями в колени; он пристально смотрел в глаза Максимову, стараясь отгадать то, что не было сказано. Затем достал из курджума круглое зеркальце в серебряной оправе, поставил перед собой и начал убеждать себя, что в кибитке он совершенно один, что никто на земле не узнает и не услышит ни слова из сказанного.

Оба понимали, что дело не в лицемерном следовании хадисам, а в страхе смерти, и ради этого Шараф обо всем расскажет, но Максимов не мешал ему разыгрывать фарс отречения от клятвы. – Вот, Шараф, я поведаю тебе великую тайну, чтобы ещё раз проверить, не забыл ли ты секретное поручение, – говорил Шараф своему изображению в зеркале. – «Многими реками вольются басмачи на Памир. Баи и муллы радостно выйдут навстречу им вместе с правоверными. Полетят головы большевиков, а если случится, что аллах отвернет свое лицо и дела пойдут плохо, иди на реку Бартанг». Так сказал имам Балбак. «Три человека пусть идут туда: Кзицкий, Тагай и ты, Шараф. Кто останется в живых и дойдет, тот и сделает». Так сказал имам Балбак. «Много-много лет назад горы Памира тряслись. От толчков отвалилась огромная гора и упала на кишлаки Сарез и Усой. Все погибли, кроме старика и мальчика, не ночевавших дома. Соседние кишлаки, Сагноб, Рхи, Пасор и Нисур, стали развалинами. Реку Бартанг завалило поперек, образовалась плотина. Река остановилась, и получилось большое озеро. Назвали это озеро Сарезским. К завалу приедете, – так сказал имам Балбак, – завал этот в ширину будет четыре-пять верст, а в высоту до четырехсот сажен. Весь завал из каменных глыб. Есть там одно место… Если там заложить пироксилиновые шашки и взорвать плотину, тогда целые реки воды ринутся вниз и смоют мосты, и посевы, и кишлаки, и людей. Всё смоют по берегам, до самой Амударьи. Вам доставят пироксилиновые шашки в условленное место. Кто останется жив, пусть спешит туда. Оттуда имам Балбак пошлет письмо Советской власти. Если Советская власть не хочет гибели множества людей от потопа, пусть оставит Памир. Пусть ни один большевик не останется на Памире. И пусть отпустят на свободу всех басмачей, захваченных в плен…»

– Ловко! – сказал Максимов. – И ты сдал банду, чтобы самому убежать на реку Бартанг и ждать знака? Но ваш караван с пироксилином перехватили пограничники.

– Должно пройти три каравана с пироксилином, и если один перехватили, то два прошли.

– Кто, кроме тебя, знает об этом?

– Тагай, Кзицкий и, конечно, сам имам Балбак. – А куда он уехал?

– Спроси у ветра. Имам не дает мне отчета. Я думаю – к крепости. Не сегодня завтра крепость возьмут, а может быть, уже взяли, и тогда басмачи двинутся в Каратегин и Фергану… Линеза продал крепость. Она окружена. В ней Козубай с остатками отряда, и я думаю – им уже конец. А Линеза посылает ложные донесения, чтобы обмануть красных командиров. Я все сказал. Ты обещал мне жизнь и свободу.

– Жизнь я тебе обещал, а что до свободы… Важность сообщения дает мне возможность не очень стеснять твою свободу, хоть за все дела ты и заслуживаешь смерти.

Утро заглядывало в юрту косыми солнечными лучами. Шараф сидел усталый и скучный, низко опустив голову. – Товарищ командир, – раздался голос вестового, – тут вас уже давно старик спрашивает, пристает.

Максимов вышел из юрты.

Перед ним, низко кланяясь, стоял старик.

– Большое спасибо, товарищ командир, спас ты нас от басмачей! Тебе старики прислали два бурдюка с кумысом. Актив ждет тебя в сельсовете. Очень обижаются, что вчера не был. «Зачем он на нас сердится? – говорят. – У нас очень важные новости есть. Пусть сейчас едет, а то раненый дехканин, что пришел с важными вестями из крепости, может умереть и командир ничего не узнает». – Я пошлю помощника узнать, в чем дело.

– Только ты, только тебя, командир. Пожалуйста, поедем! Максимов передал вестовому бурдюк и тот понес его в юрту. Максимов подошел к оседланному коню, стоявшему тут же наготове, и вскочил в седло.

– Утром очень хорошо для желудка кумыс пить, – сказал старик, не переставая низко кланяться.

– Некогда! Прощай, старик! – сказал Максимов и тронул жеребца.

– Сейчас догоню тебя! – громко крикнул старик. – Кумыс захвачу с собой, там пить будешь… Я бурдюк сам возьму, не беспокойся, – уже по-русски сказал он, обращаясь к вестовому. – Мне не было приказа… – начал вестовой.

– Алла, алла! – раздался крик из ближайших кустов, и на вестового с ножом выскочил какой-то дервиш.

Вестовой вскинул винтовку. Старик тем временем вошел в юрту. Дервиш закружился вокруг вестового в каком-то бешеном танце. Старик с бурдюком в руках, выйдя из юрты, набросился на дервиша. Дервиш с криком побежал к кустам. За ним, не отставая ни на шаг, гнался старик.

…В сельсовете, несмотря на ранний час, было многолюдно. Собравшиеся дехкане оживленно обсуждали недавние события. – О-о-о! Батыр, селям алейкум! – встретили они Максимова. Каждый хотел быть поближе к нему, чтобы иметь возможность перекинуться с ним словом.

– Садитесь, садитесь, у меня много дела. Где раненый? Покажите его мне.

Присутствующие удивленно переглянулись. В комнате воцарилась тишина.

– Какой раненый? – удивленно спросил Максимова кто-то из присутствующих.

В сельсовет вбежал запыхавшийся вестовой и, наклонившись к Максимову, шепотом рассказал ему о том, что произошло. – Я вошел после старика в юрту, – продолжал вестовой уже громко, – слышу – храп. В углу лежит Шараф. Его старик пырнул ножом. Шараф умер при мне, перед смертью что-то бормотал: «Булбак, Белбак…»

– Балбак? – быстро спросил Максимов.

– Да, да, Балбак, – ответил вестовой.

– Так, все ясно. Так вы меня не звали? – спросил Максимов окружающих.

– Мы всегда рады тебе, – ответило ему несколько голосов. – Мы должны поблагодарить тебя за освобождение. Басмачи уничтожили много наших людей. Ты со своим отрядом опять вернул нас к свободной жизни.

Максимов рассказал присутствующим то, что сообщил ему вестовой. Сельсовет зашумел, как встревоженный улей. Максимов немедленно отдал бойцам приказание разыскать старика. Обыскали все вокруг.

Кучак мирно дремал в кустах. Он ничего не знал о происшествии, взволновавшем весь Горный кишлак. Внезапный шорох заставил Кучака открыть глаза. Перед ним стояла сгорбленная старуха. Ее лицо покрывала паранджа. Кучак обратился к ней с каким– то вопросом. Старуха, не отвечая, быстро побежала от него. Как он ни спешил, догнать её оказалось невозможным. Наконец, запыхавшись, он остановился и решил вернуться в Горный кишлак. Вдруг под кустом он увидел какой-то странный предмет. Нагнувшись, Кучак обнаружил заплатанную паранджу и женские ичиги. Он отнес найденное Максимову.

– Я так и знал, – задумчиво проговорил начальник. Раздосадованный тем, что его провели, он приказал вылить принесенный стариком кумыс. После этого случая Максимов запретил бойцам есть и пить что-нибудь на стороне.

В тот же день Максимов велел позвать Кучака. – Поедешь с нами в крепость выручать Джуру?

– Конечно! – ответил Кучак. – Мы разгоним всех басмачей и быстро освободим наших.

– Нет, – ответил Максимов, – это будет не так просто. Отвлекать части Красной Армии, преследующие басмачей Ибрагим-бека в горах и долинах Памира, мы не будем.

– Конечно, не будем, – решительно заявил Кучак. – Мы сами своим небольшим отрядом не освободим осажденную крепость, – задумчиво сказал Максимов. – Если все идет так, как написано в фирмане, то там собралось много басмачей, и нашему взводу предстоит потрудиться. Ты, Кучак, должен заменить много бойцов!

– Я? – изумился Кучак.

– Ты и Рахим. Эй, Рахим!

Рахим, спавший в углу, мгновенно проснулся и подошел к начальнику.

– Я говорю, – продолжал Максимов, – что тебе и Кучаку надо будет сейчас же скакать напрямик к крепости. У ледника оставить лошадей и перевалить ледник пешком. Там вы присоединитесь к басмачам Тагая.

– Опять к басмачам? – горестно воскликнул Кучак. – Опять к басмачам! Тагай и Кзицкий делают все, чтобы рабы навсегда остались рабами, а вы будете добиваться другого – навсегда превратить рабов в свободных людей. Как ты думаешь, Рахим, годится Кучак тебе в помощники?

Юноша бросил веселый взгляд на приунывшего Кучака и обнял его за плечи:

– Мне у него учиться надо! Стоит Кучаку захотеть, и он перессорит лучших друзей и вселит недоверие в самых правоверных. Если только Кучак захочет взять меня своим помощником, я буду горд.

– Я уверен, – сказал Максимов, – что ты, Кучак, станешь прославленным батыром слова!

Кучак сразу оживился:

– Пусть мое слово будет как судный меч над головой Тагая. Джура – тот скала-человек, а я буду действовать, как друг Манаса – Кадыр, что весь мир мог увлечь речью, и как знаменитый хитрец Дорбон, и как прорицатель Черный Толок.

– Но где бы вы ни встретили имама Балбака, – сказал Максимов, – человека со стеклянным глазом в правой глазнице, поймайте его. Этот человек опаснее ста тысяч басмачей.

ЖЕНЩИНЫ С ГОР

<p>I</p>

Все так же высились суровые горы вокруг кишлака Мин-Архар. Все так же теснились убогие кибитки на краю сая. И снова, как в позапрошлом году, яростный лай собак всполошил население кишлака. В вечерней мгле раздались радостные голоса: – Это они!

– Наконец-то!

– Всего привезут: и муки и тканей…

– И сахару.

Стая огромных свирепых волкодавов во главе с Одноглазым умчалась в северную сторону, и вскоре громкий лай известил, что собаки напали на незнакомцев.

Жители с радостными криками побежали навстречу. Впереди раздались выстрелы; донесся жалобный визг собаки. – Это не они, это другие! – сказала старуха дрожащим голосом. – Вы ослепли, что стреляете в охотничьих собак! – сердито закричала в темноту молодая женщина.

Всадники подъехали. Их было пять человек. У каждого в руках была винтовка.

– Смотри, – сказал удивленно рыжебородый всадник, ехавший впереди, – одни бабы! А где ваши петухи?

– Сами справляемся. Нет мужчин, – ответила старуха Айше. – Новый киператиф приехал, – шепотом сказала одна из женщин, показывая на трех лошадей, навьюченных курджумами. – Эй, Рыжебородый! Вы из Дараут-Кургана? – спросила молодая женщина.

– А тебе что? – грубо спросил один из всадников. – Очень любопытная! – добавил другой.

– Товары привезли? – снова спросила женщина. – Ага, привезли, – ответил Рыжебородый.

– Заходите, – сказала женщина, приглашая в кибитку. Всадники спешились, привязали лошадей, вошли и сели у костра. Гостям подали чай. Женщины разложили перед приехавшими множество сурковых шкурок. Гости изумленно переглянулись, молча ожидая, что последует за этим. Из другой кибитки женщины принесли несколько волчьих шкур и наконец торжественно положили перед приезжими три шкуры барса. Старуха ждала похвал: шкуры были превосходные. Молчание продолжалось. Айше недовольно пробормотала, что товар плохо выглядит при слабом огне, и прибавила в костер полыни. Огонь ярко осветил стены кибитки.

– На стене винтовки! – испуганно сказал Рыжебородый и быстро встал. – Ты врала нам! – закричал он молодой женщине. – Где ваши мужчины и почему они прячутся? Обыскать!

Его спутники выбежали из кибитки, захватив свои винтовки. – В нашем кишлаке мужчин нет, – ответила Зейнеб Рыжебородому. – А оружие чье?

– Мы сами из него стреляем кииков и архаров. В капканы ловим сурков, лисиц, волков. Курганский киператиф дал нам за шкуры эти четыре охотничьих ружья, патроны дал, и порох, и дробь. Ты должен знать! – удивленно ответила женщина.

– Ты не врешь, женщина? Как тебя зовут?

Рыжебородый осмотрел оружие и, убедившись, что это охотничьи ружья, переделанные из старых винтовок, успокоился. – Мое имя Зейнеб, а это старуха Айше, а это Биби, моя главная помощница, а это ещё наши женщины. Мужчин у нас нет. А ты? Ты разве не киператиф из Кургана?

– Я киператиф из Кургана? – изумленно спросил Рыжебородый. – _? Где твои глаза, красавица? Разве красные могут носить такие сапоги? – И, отставив ногу, он показал Зейнеб новые сапоги на высоких каблуках.

– А товары? Разве вы не привезли товары, чтобы менять их на шкурки?

– Ага, так вот почему вы их разложили! Нет, мы не торговцы. Мы воюем с большевиками. Мы идем к одному курбаши. – К Тагаю? – быстро спросила Зейнеб.

Рыжебородый помолчал, а потом сказал:

– Да, мы идем к Тагаю. Но откуда ты это знаешь, женщина? Разве посланный великого Балбака уже заходил в ваш кишлак? Спутники Рыжебородого вернулись к костру, сказав, что кибитки пусты, никого больше нет. Рыжебородый развеселился. – Ну, красавица, – он игриво ткнул Зейнеб пальцем, – шкур нам не надо, а товаров у нас много! По дороге мы нагнали двух жирных баранов. «Куда, спрашиваем, едете?» – «В кишлак Мин-Архар, говорят, товары охотничьей артели везем». Ну, мы этих жирных баранов… – Тут Рыжебородый провел пальцем по горлу, высунул язык и закатил глаза. – Чудаки! «Мы, говорят, бедным дехканам помогаем, мы без оружия». Плевать! Знаю их: сегодня он киператиф, а завтра пограничник! Хорошую добычу взяли. А шкур мы не покупаем, нет. Вот ваши шкуры, красотки, купим. Наши товары – ваша любовь! Хоп? – И он заскрипел сапогом.

Басмачи захохотали. Биби и Айше побежали к двери, другие женщины бросились за ними. Один из басмачей загородил дверь. – А ты чего, старуха, гремишь костями? Тебя-то мы не тронем, клянусь моей рыжей бородой! – с хохотом крикнул Рыжебородый. Басмачи, смеясь, обступили женщин. Биби сверкнула глазами и опустила руку за пояс, где торчала рукоятка ножа. Женщины смотрели на Зейнеб, ожидая приказаний. Зейнеб не двинулась с места. Она много пережила у Тагая и ничего не боялась.

– Садитесь. Что вскочили? Разве гости так ведут себя? – сказала она, улыбаясь. – Мы напоим вас, дорогие гости, айраном, а потом повеселимся.

Она быстро прошла в темный угол и принесла к костру бурдюк с айраном.

– Пейте на здоровье! – сказала она, поднося Рыжебородому большую деревянную пиалу, наполненную до краев. – Что-то горчит айран, – сказал Рыжебородый. – Это так кажется, – ответила Зейнеб, наливая другому. – Танцуй, Биби, танцуй! Да возьми же бубен, Айше! – И Зейнеб подмигнула.

Старуха взяла бубен, ударила костлявыми пальцами. Биби пустилась в пляс. Остальные женщины испуганно жались друг к другу у костра.

– Устал я сегодня, спать хочу, хозяйки! – сказал Рыжебородый, облокотившись на свой курджум.

Бубен тихо гудел. Костер догорал, и в наступающей темноте раздался храп.

– Эй, каратегинец, сторожить будешь! – пробормотал Рыжебородый, силясь говорить внятно.

Прошла минута… Было тихо. Гости спали. Женщины, сидевшие у костра, быстро пошли к двери, переступая через спящих басмачей. – Куда вы? Назад! – громким шепотом позвала их Зейнеб. – Я всыпала им в айран сонный порошок. Мне его давно, ещё в кишлаке, дала старая Курляуш… Они спят крепко. Берите винтовки, берите курджумы. Мы возьмем себе лошадей, а их свяжем и оттащим за кишлак. Пусть знают, как резать киператиф, басмачи проклятые! Как Зейнеб сказала, так и сделали.

Басмачи, проснувшись, не могли понять, что с ними. Голова болела, тошнило, томила жажда… Солнце жгло. Связанные по рукам и ногам, они лежали у реки, на самом краю обрыва; неверное движение могло стоить им жизни.

Ни оружия, ни лошадей, ни товаров. Халаты и те сняли. – Это красные чертовки, их сразу надо было убить! – злобно ворчал привязанный к камню Рыжебородый. – Они у меня сняли сапоги! – Хорошо еще, что эти пери оставили нам жизнь, – тихо сказал каратегинец. – Что же теперь делать?

– Живы остались – и радуйся! – ответил Рыжебородый. – Не сейчас, так вечером, не ночью, так завтра, не завтра, так послезавтра нас найдут и освободят. Горы кишат людьми. Мы сами разве пошли бы сюда, если бы не зов имама? Нет! Грабили бы в Каратегине. А красных чертовок я разыщу, и страшна будет моя месть!… Напиться бы!… – Рыжебородый облизал сухие, потрескавшиеся губы.

– Ты виноват! Ты старший и должен был знать. Из-за тебя мы, как сурки, попали в капкан! – шептал каратегинец. – Лучше домой. Я ещё не басмач, я никого не убил.

– Ты собираешься домой, как будто это от тебя зависит! Тебе, я вижу, хочется, чтобы твою семью вырезали. Попробуй убеги! С большим трудом освободившись от веревок, басмачи с бранью прошли вниз по течению горной речки.

Тем временем женщины были уже далеко. Они ехали к летней стоянке на лошадях, захваченных у басмачей. Через плечо у каждой висело охотничье ружье, а в руках они держали винтовки. Биби, ни на минуту не смолкая, болтала, передразнивая басмачей. Все смеялись.

Старуха Айше, на ногах которой были сапоги Рыжебородого, весело сказала:

– Легко же мы получили оружие, лошадей и товары! Теперь мы продадим шкуры и опять заработаем.

– Нет, – ответила Зейнеб, – мы – советские люди. Когда басмачей перестреляют, я сама отвезу шкуры в Дараут-Курган и не возьму денег.

– Делай как знаешь, ты у нас джигит, – со вздохом сказала Айше и добавила: – Конечно, ты лучше нас понимаешь, Зейнеб. А я бы все-таки продала шкуры.

<p>II</p>

Голые скалы громоздились со всех сторон. Вокруг высились склоны угрюмых гор, покрытые камнями, галькой, лишайниками. Кое– где по уступам зеленели небольшие лужайки. Никто не сказал бы, что за одной из таких безрадостных гор зеленеет роща, растут цветы. Здесь, на берегу горячих ключей, приютились летние юрты кишлака Мин-Архар.

Меньше всего ожидал увидеть цветущую долину, скот и людей поднявшийся на вершину горы путник. Он в изнеможении опустился на камень. Он был уже немолод и сильно устал. Его платье было изорвано, ноги обмотаны лохмотьями. Ввалившиеся глаза и впалые щеки говорили о крайнем истощении. Колени дрожали от изнурительного пути.

Неизвестно, сколько времени он просидел бы в полузабытьи, если бы на него не бросился большой одноглазый пес. Путник громко крикнул: боль от клыков пса, вонзившихся в ногу, была нестерпимой.

Крик разнесся далеко по ущелью. Прежде чем путник понял, в чем дело, свора черных собак окружила его, преградив путь. Человек завертелся на одном месте, размахивая зажатым в руке камнем. Резкий окрик заставил его присесть. Собаки, повинуясь приказу, неохотно отошли назад.

– Положи оружие! – раздался из-за камня громкий голос. Путник послушно положил нож на землю, потом размотал длинный матерчатый пояс, обвивавший его талию, вынул замотанный в тряпки револьвер и положил рядом с ножом.

– Иди вниз, – сказал ему кто-то, прятавшийся за камнем. – И если ты попытаешься бежать, то получишь пулю в спину. – Иду, иду! – с готовностью ответил путник и, задыхаясь от волнения, пошел вниз, к юртам.

Споткнувшись, он нечаянно оглянулся и увидел, что за ним идет женщина с винтовкой в руках.

Путник остановился: ему казалось, что голос, который отдавал приказания, принадлежал юноше. Резкий окрик и щелканье затвора заставили его быстро спуститься вниз.

Там его ждали вооруженные женщины.

Еще больше удивился он, когда увидел, что к нему подошла молодая женщина с винтовкой за спиной и револьвером за поясом. В руке она держала камчу.

Пойманный кивнул головой и хлопнул женщину по плечу. В тот же миг его оглушил удар нагайкой.

– Басмач? – резко спросила его женщина.

– Басмач. – Путник утвердительно кивнул головой и, покачнувшись, упал без сознания: неожиданный сильный удар камчой лишил его последних сил.

Через два часа он опять стоял перед Зейнеб. На этот раз он понял, что шуточками ему не удастся облегчить свою судьбу, и уже не пробовал заигрывать.

– Ты разведчик басмачей, и, если ты сам не расскажешь нам о том, кто послал тебя и зачем, мы все равно вырвем у тебя правду. Говори, все говори! – приказала Зейнеб пленнику. – Я не разведчик, я не басмач, – испуганно сказал путник. – Говори правду! Ты только что назвался басмачом. Откуда это? – И Зейнеб кивнула на оружие, лежавшее возле нее. – Я был басмач, теперь я не басмач, потому что бежал от Тагая. И пусть будет проклят тот час, когда пир послал меня воевать!

– Говори, все говори!

– Я Мамай, сын Дурумбая из рода Кипчак. Я бедняк. Меня осчастливил мой пир – Давлет-бай: дал сто пятьдесят овец, чтобы я стерег их, кормил, поил, стриг, выхаживал их, а за это он разрешил мне брать половину удоя.

– Ты разбогател? – спросила Зейнеб.

– Нет, нет, слушай. Прошлый год был плохой год. Многих овец задрали волки. Весной были такие морозы, что много ягнят и овец подохло. Я жил в юрте со своей больной женой. Я набрал полную юрту ягнят, чтобы спасти их от холода, а ягнята всё дохли. Места в юрте не хватило, я выгнал мою больную жену. Мы спали под открытым небом. Кошмами я прикрывал больных овец. Целые ночи сидели мы с женой у костра, грелись. Морозы стояли лютые, мы не спали ночами. Но это не все. Однажды буран разогнал овец. Я собирал их по горам, подошел к юрте, вижу – жена замерзла. Осенью приехал пир и говорит: «Ты мне должен сорок три овцы, отработай или заплати деньгами». Откуда я возьму деньги? Пошел в кишлак просить. К одному, к другому – все бедняки. А пошел к баям – говорят: «Деньги дадим, через год принесешь в два раза больше». Я бедный пастух. Откуда возьму? В этом году стало лучше. Овцы были здоровы. У многих было по два ягненка, а иногда и три. Я говорю пиру: «Теперь овец как раз сколько надо. Я тебе больше не должен!» Он отвечает: «Двойни от пророка! А я сделаю тебе доброе дело: иди в отряд к Тагаю. Исмаилиты получили фирман Ага-хана – подняться на большевиков. Много получишь, мне долг отдашь». Пошел я к другу, он говорит: «Баи воюют, для себя стараются. А ты при чем? Ты бедняк, идем лучше вместе против баев, за Советскую власть. Вместе будем отстаивать свое счастье, баев прогоним». Вдруг приезжает знакомый человек, говорит: «Басмачи взяли красную крепость, делят добро. Горный кишлак взяли, скоро Памир возьмут. Исмаилиты должны быть там… Так приказал Ага-хан».

– И ты поехал? – насмешливо спросила Зейнеб. – В ту же ночь Давлет-бай послал меня служить Тагаю. Коня дал, карамультук дал. Приехал, смотрю – народу много собралось, а в крепости джигиты сидят и в нас стреляют. Своих однокишлачников не вижу. Думал – народу много, поэтому сразу не найду своих. А потом, когда курбаши Казиски начал списки писать, басмачей на сотни делить, а в каждой сотне человек двадцать – двадцать пять, я смотрю: из нашего кишлака только пять человек – два сына Давлет– бая, их друг, мулла и я. Они меня в свою компанию не берут. Как раз перед нашим приездом басмачи ходили крепость брать. Линеза раньше крепостью командовал, потом продал Тагаю. Всех джигитов продал, по сто золотых рублей за голову, а крепость за десять тысяч продал.

– Как же это он продал?

– Очень хитро. Только немного просчитался Линеза: Козубай помешал. Ай, какой он хитрый! А Тагая из крепости выпустили. Один друг у него там оказался, и Тагай тоже приехал к Казиски. – А как имя человека, который освободил Тагая? – Не знаю, нам не говорили. Только сказали, что в крепости есть наш человек. Ночью, под утро, басмачи пошли крепость брать. Вдруг из крепости – тра-та-та!… Пулемет называется. Вдруг другой – тра-та-та!… Потом бомбы: бум, бум!… Линеза говорил: пулеметы без замков, бомбы без пистонов. Вот… Тогда много басмачей пропало. Не ждали. Испугались, назад убежали. Перессорились курбаши. Хоть в крепости было несколько человек, а взять никак не могли. Тагай придумал в хаузе воду отравить и арык испортить. Испортили. Джигиты догадались. Там есть очень хитрый китаец. Тогда мы арык совсем в другую сторону отвели, воду отрезали. «Пусть без воды подыхают», – говорил Тагай.

Ждем день, ждем два, ждем три, а они живут.

Только, как ветер подует, слышим – падалью пахнет. Лошади начали дохнуть в крепости: поить их было нечем. Курбаши решили подождать, пока подохнут все лошади и умрут добротрядцы, а Казиски начал басмачей военной науке учить. Я в третьей сотне был. Как солнце взойдет, чаю попьем, так Казиски командует: направо ходим, налево ходим, вперед бежим, потом ложимся, потом стреляем. Все хотели сбить красный флаг, что высоко над крепостью развевается. Один раз перебили древко – джигиты новый флаг поставили. Значит, ещё живы. День проходит – они живы, три проходит – живы, пять проходит – живы. Что такое? – удивляемся.

Два раза после того басмачи наскакивали на крепость, и каждый раз джигиты отбивали. Очень боевые! Когда второй раз мы шли, Тагай собрал всех и говорит: «Голыми руками возьмем. В крепости у меня дружок есть, я ему дал яду, и он хауз отравил. Теперь передохнут, как мухи зимой».

А когда и в этот раз добротрядцы отбились и мы обратно в кишлак прибежали, перессорились все курбаши. А утром Тагай собрал нас и говорит: «Добротрядцы узнали, что вода отравлена, и не пили». А мы спрашиваем: «А как же они без воды живут?» Казиски говорит: «Есть у них там один китаец, так этот китаец из камней источник сделал. Камни дают воду, мало, но дают. Так мало воды, что добротрядцы все равно скоро перемрут. А вы смотрите не давайте им собирать камни возле крепости. Кто убьет китайца, тому сто золотых». Многие тогда испугались. Говорят: «Китаец – колдун, как бы не наколдовал нам беды! Шутка ли – воду из сухих камней делает!» А Казиски разговоры эти узнал и говорит: «Не беспокойтесь, пустое дело – из камней воду добывать. Еще в древности в Кашгарии так делали. От ночного холода камни потеют, и вода капает вниз. Там её и собирают. Я, говорит, сам из камней воду добуду». Приказал выкопать яму, глиной обмазать, камней наложить и сверху крышу устроить. Настала ночь. Мы вокруг камней собрались, воду ждем. Утром посмотрели – а камни сухие. А джигиты Козубая живут – значит, у них камни воду дают. Вижу – не сдаются они. Смотрю вокруг – нечего мне с богачами делать. А тут ещё этот киргиз длиннорукий. Все о Манасе пел и разные истории рассказывал, знамения объяснял. Плохие для нас знамения были. Солнце в кровь садилось, вороны над нами летали, звезды падали. Расспросит, кто бедняк, с тем поговорит; целые дни по становищу ходит, с недавно принятыми басмачами шепчется, говорит – все люди равны. Меня Тагай позвал и говорит: «Мне известно, что Длиннорукий – твой друг. Мне донесли, что ты ночью с ним встречаешься и опасные разговоры ведешь среди наших».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37