Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Джура

ModernLib.Net / Классическая проза / Тушкан Георгий Павлович / Джура - Чтение (стр. 22)
Автор: Тушкан Георгий Павлович
Жанр: Классическая проза

 

 


– Таг сегодня остался дома.

– Странно, – сказал Максимов и, когда остался один, ещё раз повторил: – Очень странно!

Он сел возле очага и глубоко задумался.

<p>X</p>

Ночь была темная. Низко висели тучи. С вечера шел снег, но к утру перестал, и облака окутали горы, опустившись на Маркан-Су. У перевала Кизил-Арт, на склоне горы, меж камней спал засыпанный снегом Джура. Рядом с ним лежал Тэке. Немного дальше, понурив голову, стоял покрытый теплым ватником белый жеребец, которого дал Джуре Садык. Пустыня спала; только издалека, с востока, доносился волчий вой. Рассветало, но туман ещё не поднялся. Вдруг Тэке насторожился, потом вскочил, подбежал к Джуре и молча ткнул его мордой. Джура проснулся и быстро оделся. Он всегда спал голый, завернувшись в меховой чапан.

Разостлав чапан, он лег на него, положил возле себя патроны и просунул винтовку в щель между камнями.

Джура находился на холме, огражденном со всех сторон обломками скал. С севера его защищал крутой склон большой скалы, а на восток, на юг и на запад расстилалась пустыня смерчей – Маркан-Су.

Подул ветерок, туман рассеялся.

С запада нестройной гурьбой ехало несколько вооруженных всадников. Они стегали коней нагайками, но кони устали и, немного пробежав, шли шагом.

Джура, скрытый обломками скал, очевидно, был им не виден. Джура, прижавшись к скале, внимательно всматривался в приближавшихся. Вдруг он заметил знакомую фигуру курбаши Юсуфа, ехавшего в середине. Джура тщательно прицелился, но один из всадников случайно загородил от него Юсуфа. Джура, не опуская винтовки, терпеливо ждал. Охваченный охотничьим азартом, Джура не думал об опасности, которая угрожала ему. Все предостережения Козубая были забыты. Его оскорбил Кзицкий, назвав трусом. Нет, он докажет всем, на что способен охотник!

Раздался выстрел. Юсуф как сноп повалился на землю. – Это измена! – крикнул кто-то в толпе ошеломленных басмачей. Они спешились и, присев за камнями, старались выяснить число неприятеля. Джура был скрыт скалами. Пули, направленные в его сторону, с визгом отскакивали от камней, не причиняя ему вреда. Сам он стрелял не переставая. Трое верховых пытались поднять тело курбаши на лошадь, один из них упал. Джура удовлетворенно улыбнулся и вновь прицелился, стараясь бить наверняка. Второй басмач, пытавшийся поднять тело Юсуфа, очевидно раненный, упал на колени, а третий, бросив тело курбаши, пытался вскочить на коня. Вначале басмачи решили, что нарвались на большую засаду, и растерялись. Убедившись, что на холме сидит только один стрелок, они стали перебегать от камня к камню, окружая его. Джура натравил на басмачей Тэке. Пес, возбужденный выстрелами, помчался вниз. Он вскочил на спину одного из басмачей, который прятался в камнях. Басмач, в шею которого мертвой хваткой вцепился Тэке, в ужасе выбежал из-за камня, подставляя себя под пули Джуры.

Басмачи не могли отступить, не рискуя жизнью, и залегли. Пули Джуры их не доставали, до темноты было далеко, а на перестрелку могли прискакать пограничники.

Вот тогда-то и были посланы в обход три головореза. Они заползли с тыла, пробираясь по обрыву, который Джура считал своей верной защитой с севера. Повернув голову набок, они внимательно следили за каждым движением Джуры.

Стоило Джуре заметить басмачей на открытом отвесном склоне, он бы немедленно перестрелял их. Но Джура увлекся. Он не оглядывался назад, откуда ему грозила опасность. Тэке метался среди камней.

Доставая патроны, Джура резко протягивал руку назад, и все три басмача замирали на месте, прижимаясь к скале. Как-то протянув руку, Джура не нащупал патронов и резко повернулся. Решив, что Джура их заметил, один из басмачей рванулся к близкому выступу, чтобы спрятаться за его зубцом, но сорвался и упал вниз, на камни. В пылу боя Джура и этого не заметил. Захватив горсть патронов, он поспешно заряжал винтовку.

Издали доносился злобный лай Тэке: он заметил басмача в лощине.

Красный, злой, торжествующий, поднялся Джура из-за камней. И в это время сзади о камень ударилась пуля и, отскочив, щелкнула Джуру по голове. Он выронил винтовку и упал на спину. Очнувшись, Джура увидел, что он привязан к скачущей лошади. «Эх, – подумал Джура, – зачем я не сказал о басмачах Козубаю, зачем не сказал Мусе, не позвал их в Маркан-Су? Где мой друг Тэке?» И он стал оглядываться вправо и влево, но Тэке нигде не было видно.

Уцелевшие басмачи поскакали по пустыне к границе. Вдруг наперерез им выехал кавалерийский разъезд пограничников. Навстречу басмачам засвистели пули. Из двадцати человек только три проскочили за границу. Один из них вел на поводу коня, к которому был привязан Джура. К вечеру басмачи подъехали к юртам, расположенным в горах Китайского Сарыкола. Посреди юрт белела большая нарядная палатка. Старший басмач Боа, кряхтя, слез с лошади и пошел пешком в знак уважения к хозяину палатки.

– О уважаемый, о курбаши! – закричал он. – Выйди, почтенный, и посмотри на злодея, перестрелявшего половину нашего отряда! Палатка распахнулась, и из неё вышел рослый человек в расшитом халате, с маузером на боку.

– Курбаши, курбаши! – закричали прибывшие. – Измена! Наш отряд наткнулся на засаду. Прикажи выдавить пленнику глаза и по капле выпустить его кровь, пока он не назовет имя изменника, предупредившего Козубая.

Курбаши пристально посмотрел на Джуру и невольно попятился. Взгляд Джуры только на одно мгновение остановился на нем. Он сделал невероятное усилие, разорвал веревки и, выхватив у соседнего всадника нож, с криком: «Тагай!» – спрыгнул с лошади. Басмачи бросились на Джуру, чтобы снова связать его. Джура вырывался, разбрасывая наседавших на него врагов. Он пытался броситься на Тагая, но его удерживали.

– Где Зейнеб? – исступленно кричал он.

На шум из палатки вышли ещё двое. В одном из них изумленный Джура узнал Кзицкого, другой был Шараф.

– Ты изменил мне! – злобно сказал Тагай Кзицкому. – Ты обещал отвести джигитов в сторону, а видишь, мой отряд попал в засаду и славный Юсуф убит!

– Клянусь! Верь мне! – ударил себя в грудь Кзицкий, подражая манерам и тону Тагая. Кзицкий тяжело дышал и дрожащей рукой расстегивал кобуру. – Все было сделано, как мы условились: Максимову я сообщил неверные сведения. Но ведь я сам сидел в арестантской. Если бы Шараф не подслушал моего разговора с Максимовым и не выпустил меня, я сам был бы трупом сейчас! Джура плюнул Кзицкому в лицо.

Кзицкий в бешенстве выхватил револьвер.

– Убей, убей его! Это не человек, это Джура, дьявол! Смерть шайтану! – вопили исступленные басмачи.

– Нет! – сказал Тагай сердито. – Этот человек должен знать, где фирман Ага-хана. Убить его ещё успеем. Кроме того, у меня с ним давние счеты. Где фирман? – обратился он к Джуре. – Отвечай, если хочешь жить!

Джура не удостоил Тагая ответом и с криком: «Где Зейнеб?» – ударил стоявшего вблизи басмача ногой в живот. На другой день Джуру привязали к коню и повезли в горы. Его сопровождал Шараф с пятью басмачами.

– Убийцу везем, важного преступника, – отвечал Шараф на вопросы встречных.

Ехали несколько дней. Горы сменялись предгорьями, предгорья – каменистыми полупустынями. Наконец перед ними в ущелье показался кишлак.

Джура ехал и оглядывался, не бежит ли за ними Тэке. – Собаку ждешь? Застрелили её в Маркан-Су. И тебе скоро конец, – насмешливо говорил Шараф, ударяя Джуру нагайкой. – Убивайте скорее, – говорил Джура, но не кричал и не стонал. – Успеешь умереть, тебя ещё Кипчакбай допрашивать будет. А пока посидишь в тюрьме, как убийца. – И Шараф стегал Джуру нагайкой, в конец которой была вплетена проволока. К вечеру они достигли большого кишлака. На краю его высились большие бугры – мусорные кучи. Оттуда доносился собачий лай: там жили десятки собак. Местные жители называли эти бугры «собачьи холмы».

– Сюда, сюда! – закричал всадник, помощник Шарафа, ехавший впереди.

Всадники подъехали к мусорным кучам и ссадили Джуру с коня. Обвязав веревкой, басмачи спустили его в зловонную яму и накрыли сверху решеткой. В яме был сумрак, но Джура заметил в ней ещё двух человек.

СЕВЕРНАЯ ДОРОГА НЕБЕСНЫХ ГОР

<p>I</p>

Перестал дуть суетливый западный ветер, спутник лета. Его сменил северный ветер. Он кружил одинокие снежинки в воздухе, чтобы швырнуть их в лицо путникам.

Одинокий, бездомный странник, тяжело опираясь на палку, плелся среди гор по каменистой тропинке близ Тянь-Шань-Пе-Лу – северной дороги Небесных гор. Он не окидывал гордым взором снежные вершины и мглистые дали, а понуро смотрел вниз, чтобы не ушибить больных ног о камни. Лишения и страдания согнули его шею. – Плохо стало жить… Вай, вай, плохо!

Иногда странник останавливался, тяжело вздыхая, задумывался и подолгу стоял, опершись на палку, пока порыв ветра или крик птицы не возвращал его к действительности.

Тогда он вздрагивал, дергаясь всем телом, и, вжимая голову в плечи, испуганно озирался по сторонам.

Вот уже несколько дней, как его преследовал волк. Думая, что волк спрятался в засаде, странник далеко обходил подозрительные камни, сворачивал с тропинки и даже карабкался на кручи. Страшно идти одному в горах, когда тени орлов скользят по земле и непонятные звуки доносятся с гор, наполняя сердце ужасом, а сзади идет волк, чтобы съесть выбившегося из сил странника. Иногда он забывал о волке и тихо плелся по тропинке в глубь гор, где, как застывшие морские валы, громоздились острые вершины. Но стоило страннику услышать шорох, и он снова спешил. Уже перед самыми сумерками проголодавшийся странник вышел из горных теснин в широкое ущелье и свернул в сторону, к подножиям гор, покрытых чахлой, высохшей к осени травой. Подойдя к роднику, он наклонился и начал что-то искать. Потом опустился на колени, вынул нож и откопал корень «гусиной травы». Очистив корень, он начал медленно его жевать, устремив слезящиеся глаза к горам и не замечая их.

Потом он разыскал хармлык. На его кустах было немного сладко– соленых ягод.

Странник сварил ягоды в чимгане – медном кувшинчике, единственной своей посуде. Вынув из-за пояса ложку, он не спеша поел. Раньше в пути он варил ещё болтушку из крапивы и щавеля, но осень и высокие горы лишили его этой вкусной пищи. Вблизи родника стояла древняя конусовидная кибитка. В ней старик расположился на отдых. Ночью совсем близко раздался тоскливый волчий вой. Одинокий старый волк сидел на склоне горы и выл от голода. Он не мог уже охотиться и день за днем плелся за человеком в надежде, что человек умрет и он съест его труп. Странник сидел, прижавшись к задней стенке круглой кибитки, и, обхватив руками колени, положил на них голову. Так он сидел, пока рассвет не придал ему смелости. Утром он снова тронулся в путь.

Так день за днем шел старик. Трудно было идти по узким ущельям, дно которых было усыпано валунами и осколками камней. Но всему приходит конец, пришел конец и каменистой тропинке. Завернув несколько раз вправо, потом влево, она сделала последний прыжок на высокую гору, пробежала у кромки вечных снегов, ринулась вниз и повела странника по предгорьям все вниз и вниз. Теперь с каждым днем делалось все теплее, желтые стебли трав становились желто-зелеными.

Страннику казалось, что, миновав зиму, он возвратился к теплой весне. А прошлой ночью перестал выть и волк. То ли он издох, то ли испугался близкого многолюдного тракта, с которого доносились звон колокольцев и крики, но волк отстал. Странник сразу повеселел, и все же у него не хватало смелости выйти вечером на тракт, и он заночевал невдалеке, на покинутой караванщиками ночевке, где ещё чуть дымился потухающий костер и собаки ещё не успели доесть остатки пищи.

Встревоженный, но повеселевший, он заснул и впервые за долгое путешествие всю ночь проспал спокойно.

<p>II</p>

Горы все отчетливее вырисовывались на побелевшем небе. Оно окрасилось на востоке в коричневые тона, потом порозовело, покраснело, и красное зарево, багровея разлилось по облачкам, окутывавшим вершины.

Уже давно растаял иней в тени гор и исчезли дрожащие капли росы под жаркими лучами солнца, а странник все спал и спал. Он лежал на спине, раскинув руки, и мухи ползали по его лицу. Бездомная рыжая собака, тихо подкравшись, безуспешно искала пищу и, не найдя ничего, кроме крошек на подбородке странника, слизнула их.

Странник проснулся и, увидев над собой морду, вскрикнул, решив, что это тот самый волк. Они кинулись друг от друга: испуганный человек – в одну сторону и не менее перепуганная собака – в другую. Наконец, убедившись, что за ним никто не гонится, странник сел на землю и долго, с упоением ругался, а потом возвратился к костру. Он собрал свои вещи и вышел на холм. Вдали зеленели сады. Между ними проходил тракт и, пробегая у подножия холма, исчезал где-то на горизонте. Не одна, не десять, а около сорока тропинок проходило одна возле другой так, чтобы рядом едущие всадники не задевали друг друга стременами. Растянувшись длинной цепочкой, шли верблюжьи караваны, поднимая пыль.

Верблюды в такт шагу мерно кивали головами, украшенными разноцветными султанами – из красной, желтой и синей шерсти. Монотонно звякали колокольцы. Пыль, густая и тяжелая, брызгала из– под огромных, грузных ступней верблюдов и повисала в воздухе душной завесой, туманя дали.

Был базарный день. Странник этого не ожидал и даже остановился в нерешительности, но потом, видимо решившись, быстро зашагал по самой короткой тропинке по направлению к поселку. На тропинке он казался ещё меньше ростом, потому что бесчисленные караваны в течение сотен лет вытоптали её и она тянулась глубокой узкой канавой, скрывая странника почти до колен. Чем ближе подходил странник к поселку, чем выше поднималось солнце, тем шумнее становилось на дороге. Звенели бесчисленные колокольцы, ревели верблюды и ишаки, кричали и свистели погонщики, лаяли собаки.

Сердце странника билось неровными толчками все сильнее и все тревожнее. Рядом с тропинками шла людная дорога. По ней ехала крытая арба, запряженная одной лошадью. Хозяин её сидел верхом, причем высота колес арбы достигала плеч всадника. Проехал купец в лазурном халате, с шариком на шапке. Шли водоносы с кувшинами воды. На худых осликах, касаясь ногами земли, ехали дехкане. Беговые верблюды, мерно покачиваясь, свысока наблюдали толпу.

Дойдя до ворот, странник юркнул в толпу, стараясь не попасться на глаза страже. Он быстро шел по узким улицам, огороженным высокими глиняными заборами, боязливо оглядывался и чуть было не попал под лошадь.

Выйдя на шумную базарную площадь, он остановился. Площадь была битком набита лошадьми, верблюдами, ишаками и людьми всех возрастов и национальностей. Говор узбекский, дунганский, китайский, иранский, переходя в крик, наполнял пыльный воздух. Сновали торговцы с круглыми корзинами фруктов на плечах. Пронзительно кричали водоносы, расхваливая холодную воду. Ходили кальянщики, торгуя по одной и по две затяжки табачным дымом из кальянов. Лоточники со сладостями зазывали:

– О, что за объеденье! Ай, как сладко, язык проглотишь! – и громко чмокали губами.

Много нищих сидело возле стен. Визгливыми голосами они просили подаяние. Шаманили дервиши. Одетые в лохмотья, в высоких конических шапках с меховой опушкой и с барсовыми шкурами, закинутыми за спину, они визгливо пели и пританцовывали, постукивая в такт железными палками с бренчащими колокольчиками о землю. Нищенские корытца, висевшие у них на шее, подпрыгивали. Тут же толкались младшие школьники из мактабов – школ при мечетях – и более старшие, из медресе, норовя что-нибудь стянуть. В воздухе пахло навозом, сырым мясом, пловом и лошадиным потом. Странник, как слепой, шел медленно в толпе, натыкаясь на людей. Его ругали, и ему наступали на ноги. Пораженный, он остановился наконец перед ковровой лавкой. Каких только ковров не было здесь! Намазлыки и макрабы – небольшие молитвенные ковры различных цветов и узоров – горой высились в углу. Калы – большие ковры для подстилки на полу – привлекали его взор своими пестрыми рисунками. Осмолдуки – украшения для верблюдов – пестрели как радуга. Курджумы и торбы – красные с синим переметные сумы – привлекали множество покупателей.

Странник, почти всю жизнь проживший среди серых, однообразных гор, не в силах был уйти от лавки. Его толкали прохожие, но он не замечал их. Он не заметил, что внезапно шум на базаре немного стих и вскоре базар почти замолчал. Только китайцы да индусы – не мусульмане – по своему неведению не чувствовали страха при появлении блюстителя магометанской веры, грозы всех мусульман – раиса Кипчакбая.

Завидев Кипчакбая, мусульмане почтительно потупили голову, как и надлежит делать правоверным, а женщины спрятались за спиной мужчин.

Только какая-то женщина без паранджи, заметив Кипчакбая, испуганно закричала и, боясь наказания, помчалась через базар. – О горе мне, горе! – кричала женщина и своим криком выдала себя, потому что помощники, ехавшие вместе с Кипчакбаем на лошадях, поскакали за ней через базар, опрокидывая прохожих. Много людей побежало с базара, и впереди всех мчались мальчишки, боявшиеся сердитого Кипчакбая больше, чем шайтана. А раис Кипчакбай, одновременно исполняя обязанности казы[38], шагом ехал по базару на породистом и выхоленном гнедом коне. Он грузно покачивался в мягком седле.

Выпятив нижнюю губу и прищурившись, Кипчакбай сердито смотрел на склонивших головы правоверных и икал от съеденной слишком жирной пищи. В правой руке он сжимал ременную семихвостую плеть – диру, символ власти раиса.

К нему приволокли провинившуюся перед кораном женщину. Толстый Кипчакбай выругал её, отхлестал дирой и поехал дальше, а впереди и позади него двигались его помощники. – Дерешься? – крикнул чей-то звонкий молодой голос из толпы. – Кто сказал? Кто сказал? – закричал Кипчакбай, покраснев от гнева.

Но все молчали. Тогда Кипчакбай, направил лошадь на толпу – толпа расступилась. Разгневанный Кипчакбай подскочил вплотную к толпе и стегнул нагайкой пожилого дехканина по голове, приговаривая:

– Делай намаз[39] по вечерам, делай!

Стоявшего рядом дехканина он тоже ударил и сказал: – Не ешь днем в пост, не ешь!

– Но ты меня за это уже наказывал, – ответил смиренно дехканин, вздрагивая от удара.

– Что?! – закричал Кипчакбай. – Что ты сказал? Дехканин промолчал, а Кипчакбай, размахнувшись, стегнул его ещё три раза.

– Прими наказание и смирись перед аллахом, гордец! Бисмилля[40]!

В этот момент он заметил удивленный взгляд дехканина, стоявшего рядом, и ударил его, также приговаривая: – Хоть ты ещё и не согрешил, но все равно согрешишь! Прими наказание вперед и ты тоже!

И, распалясь гневом, Кипчакбай поехал вдоль толпы, стегая ременной плетью направо и налево всех попадавшихся ему под руку. Никто не сопротивлялся, и избиваемые только вздрагивали всем телом при ударе и ещё ниже склоняли голову.

– Почему ты повернулся ко мне спиной? Как тебя зовут, старик? – сказал Кипчакбай, остановив лошадь возле ковровой лавки. Странник обернулся и, увидев Кипчакбая, испуганно вжал голову в плечи.

Кипчакбай внимательно всматривался в странника и узнал Кучака.

– Бисмилля! Я нищий, меня зовут Джура, – сказал Кучак первое пришедшее ему в голову имя.

– Хо-хо! – презрительно захохотал Кипчакбай. – Джура сидит в яме, а ты – Кучак!

Странник задрожал.

– Может, ты и Джура, – ехидно продолжал Кипчакбай, – а может, и врешь!

И Кипчакбай позвал своих помощников, ловивших тем временем на базаре ещё двух женщин без паранджи.

– Пусть ты и не Кучак, но, чтобы выяснить, кто ты, я тебя арестую. Ты поможешь нам копать арык. Взять его! Перепуганный странник с неожиданной быстротой юркнул в соседний двор. Кипчакбай верхом погнался за ним через двор и сад, но странник пролез под забором через собачий лаз в соседний двор. И так как все дворы были огорожены высокими дувалами, то Кипчакбай и его люди погнались в обход, а странник скрылся.

<p>III</p>

У выхода из поселка Кучак задержался у обжорных лавок. Чего только здесь не было! Старик глотал слюну и глазами ел недоступные ему лакомства, аромат которых щекотал ему ноздри. Запах душистого плова смешивался с ароматом кавурдака. Пары наперченного мясного бульона туманили голову.

Кучак не выдержал. Голод оказался сильнее страха. Старик подошел к хозяину, толстогубому китайцу с четырехугольной физиономией, и, вытащив дрожащими руками шкуру лисицы, подал ему. Хозяин молча бросил её на руки помощнику и вопросительно взглянул на старика.

– Накорми меня, – попросил странник, – чтобы я наелся. Хозяин посмотрел на шкуру и сказал:

– Нет.

Странник разгневался: шкура хоть и осенняя, но хорошая, и он сердито подал хозяину золотое колечко с бирюзой. Хозяин утвердительно кивнул головой.

Кучак поспешно уселся в углу на ковре, поджав ноги, помыл руки под струей чистой горячей воды, политой чайханщиком, старательно вытер их матерчатым поясом и принялся за еду. Вскоре около старика собралась толпа.

– Вот, – сердился хозяин, – старик вводит меня в убыток. Я думал, он человек, а он бездонный курджум. Сам небольшой, а ест, как батыр!

И хозяин перечислял съеденное. Присутствующие поочередно щупали живот старика и говорили:

– Еще не тугой, ещё много влезет!

Вскоре весть об обжоре привлекла толпу любопытных. Но старик, не обращая внимания, быстро ел. Он ел и запивал мясным бульоном, а в его глазах блестела неутоленная жадность.

Сумерки окутали базар. Огонь карачирака освещал потное лицо старика, глотавшего уже через силу. Зрители всё прибывали. Даже базарное начальство почтило зрелище своим присутствием. – Да ведь это Кучак! – вдруг закричал Безносый. Он был теперь каким-то базарным начальством – это облегчало ловлю воров и нищих, для того чтобы копать арыки на новых землях Кипчакбая.

– Ты узнаёшь меня, старик? – спросил Безносый. Старик отрицательно замотал головой и быстро глотал пищу. Посетители посмеивались:

– Если это твой знакомый, вот и угости его.

Наконец хозяин отказался кормить старика в счет шкуры и кольца, хоть это было несправедливо и нечестно. Любопытные уже за свой счет кормили его и с уважением щупали живот, разбухший, как бурдюк.

Безносый пристально всматривался в старика и все твердил: – Это Кучак.

Старик вздохнул и поднялся.

– Я сейчас приду и опять буду есть, – сказал он окружающим, выходя за дверь.

Безносый хотел было пойти за ним, но побоялся стать посмешищем, так как подглядывать за человеком, пошедшим по своей нужде, показалось бы смешным всем присутствующим. Прождав минут десять, Безносый заволновался. – Ловите его, это опасный человек! Я заплачу за его поимку! – кричал он.

Но Кучака и след простыл.

<p>IV</p>

В один из холодных осенних дней Кучак пришел к широкой реке. Он был голоден, оброс и казался ещё более немощным и несчастным. На реке работали сучи – водяные люди, как их называли. Все они были одеты в широкие шаровары. Они переправляли путников через реку на плоту из надутых воловьих шкур – пузырей, сами же при этом плыли рядом с плотом, чтобы он не перевернулся. Кучак попросил поесть. Сучи засмеялись:

– Хочешь поесть, так поработай! Есть свободное место, недавно один утонул.

Кучак с таинственным видом сообщил, что он страдает водобоязнью. Сучи охотно предложили вылечить его. По старинному обычаю, чтобы вылечиться от водобоязни, надо кусать ушки котлов в сорока кибитках. На это Кучак согласился. И сучи веселой гурьбой ходили с Кучаком из кибитки в кибитку; только один Кучак был печален, но он добросовестно кусал ушки котлов. Хозяева кибиток, давно не видавшие подобного лечения, были довольны веселым зрелищем в их однообразной жизни и охотно давали Кучаку не только кусать ушки котлов, но и есть то, что было в котлах. В десятой кибитке наевшийся Кучак воспрянул духом и объявил себя знахарем. В каждой следующей кибитке он рассказывал о своих знахарских способностях и перечислял по именам людей, которых он вылечил. Его слушали внимательно, но ни лечить, ни заговаривать не просили. И какой это знахарь, если сам себя не может вылечить!

Как ни старался Кучак стать знахарем или хотя бы кзыком – кишлачным шутом, – но все же ему пришлось стать только сучи, и он вместе с другими переправлял плоты, хотя вода была холодная и лезть в неё Кучаку не хотелось. После переправы у него болело тело и ныли кости. Но надо было работать, чтобы жить. Чтобы согреться, он пил навар из горького перца. Это хоть и жгло рот и горло, но было так же полезно, как копать колодец иглой. Однажды, в морозный осенний день, когда ледяная вода сковывала тело и надолго прерывала дыхание, сучи отказались перевезти важного китайского чиновника. Он бегал по берегу, ругался, но сучи не хотели лезть в холодную воду. – Я важное лицо! – кричал чиновник и все набавлял и набавлял цену.

Тогда Кучак пожадничал, согласился и уговорил других. Сучи в широких шароварах, с привязанным на груди тулумом – пузырем из козьей шкуры – погрузили на плот из воловьих шкур важное лицо и его вещи. В плот впрягли лошадь. Бурная река как будто кипела. Сучи ежились в холодной воде и не могли свободно дышать. Плот двинулся. Лошадь поплыла. Длиннорукий сучи Кучак, закинув левую руку за шею лошади, усиленно греб правой. Плот подхватило течением и стремительно помчало, подбрасывая на водяных буграх.

Сучи гребли изо всех сил, поддерживая равновесие неустойчивого плота. Важное лицо быстро шептало заклинания и молитвы, испуганно всматриваясь в порог, где ревела вода и куда несло плот. Чиновнику казалось, что скалы быстро бегут вверх. На другом берегу среди отвесных скал виднелся причал, куда и пристали сучи. Они дрожали от холода и сейчас же побежали греться в чайхану.

К вечеру Кучака знобило. У него ломило все кости. Через пять дней он не смог встать с кошмы у костра.

– Тез-арвах (ревматизм), – определил он сам свою болезнь. – Много ходил я по свету и слишком много жил на местах старых кочевий. Много лет жил я в пещере, где жили деды моих дедов. Вот и заболел.

Пока у Кучака были деньги, заработанные у важного лица, чайханщик охотно держал больного, давал ему место и пищу; когда же деньги кончились, сказал:

– Если будешь зарабатывать деньги, то живи у меня, а если нет денег, иди гуляй, куда хочешь.

Больной и голодный, ушел Кучак из кишлака, опираясь на палку. Беда никогда не приходит одна!

Одинокий и угрюмый, во власти отчаяния и безнадежности, старик брел все дальше и дальше на север и бормотал: – Я влачу по острым камням судьбы свою жалкую жизнь.

<p>V</p>

На далеком севере собаки питаются рыбой На зеленом острове Мадейра они едят виноград. В Бразилии собаки поедают зрелые ягоды кофе. Там, где люди слушают лам, собаки пожирают трупы людей, и чем скорее съедают собаки труп, тем угоднее, по учению лам, душа умершего богу.

На кладбище, за город, куда выбрасывают трупы, покойника провожают, кроме родственников и друзей, ещё и своры собак. Однажды в бурную ночь, когда ветер шумел на Тянь-Шань-Пе-Лу – северной дороге Небесных гор, а снежинки кружились в воздухе, не опускаясь на землю, в такую ночь на одном из базаров Кашгарии умирал нищий. Он так ослабел, что уже не был в состоянии ловить зимующих жаворонков, у которых в этот день после вчерашнего дождя намокли крылья. Это был Кучак.

По обычаю, он, придя на базар, лег на площади. Милостыня в таких случаях подается кошмами. На него бросали обрывки кошм, пока не накрыли его. Тогда он сделал себе из них обиталище в виде норы. Немало таких обиталищ из кошм, в которых ютились нищие, было разбросано по всему базару. Днем нищие просили милостыню, а ночью дрожали от холода в своих норах.

Множество собак жило на базаре. Они тоже просили милостыню и тоже мерзли и питались чем попало. Это были вечно голодные существа. В них не осталось и тени задора и жизнерадостности. Собаки бродили от одного покупателя или купца к другому, жалобно смотрели им в глаза и только изредка слабо повизгивали. Но иногда и у этих собак бывал праздник. Это случалось, когда умирал нищий. Собаки съедали его труп, и некоторые из них поселялись в войлочной норе, пока следующий нищий не прогонял собак и не занимал освободившуюся «квартиру».

В эту ночь, несмотря на вой урагана и злой, жалящий мороз, базарные собаки тихо и терпеливо сидели у одной из войлочных нор. Снег покрывал их толстой белой пеленой, но они спокойно и стойко переносили буран.

Собаки ждали, когда умрет нищий, а умереть он должен был скоро.

Время от времени большой серый пес, вожак стаи, осторожно влезал в войлочную нору; тогда все собаки настороженно поднимались, и снег сыпался с них.

Увидев, что человек ещё жив, пес вылезал из войлочного мешка и отходил в сторону. Остальные собаки сидели шагах в двадцати от норы Кучака, но постепенно они подбирались все ближе и ближе. И вот собаки уже улеглись в двух шагах вокруг норы умирающего. Снова влез в войлочную нору серый пес, и снова поднялись остальные. Голодный, больной нищий не хотел умирать, но бессвязные слова срывались с его губ все реже и реже. Наконец Кучак замолчал. Собаки тихо выли.

БИТВА У МОГИЛЫ

<p>I</p>

Большой черный пес с белым пятном на груди бежал, почти уткнувшись носом в тропинку. Иногда он взбирался на пригорки, останавливался, поднимал голову и, насторожив уши, внимательно смотрел вдаль.

Перед ним простиралась все та же каменистая кашгарская полупустыня. Через неё одна возле другой тянулись тропинки. Далеко впереди виднелись еле заметные сизые дымки.

Пес долго и напряженно прислушивался, поворачивая во все стороны уши: вдалеке шелестели кусты полыни. Из-за холма доносился шорох осыпающихся камней. Сверху слышался свист крыльев. Пес жадно вдыхал различные запахи, но среди них не находил запаха своего владыки и друга – Джуры.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37