Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Джура

ModernLib.Net / Классическая проза / Тушкан Георгий Павлович / Джура - Чтение (стр. 18)
Автор: Тушкан Георгий Павлович
Жанр: Классическая проза

 

 


– Если ты поклянешься, что будешь лежать спокойно, мы тебя развяжем.

– Да побьет меня огонь! – сказал Джура. – Буду лежать спокойно.

С него сняли бинты.

– Спи, – сказал ему лекарь.

И все трое вышли из кибитки.

– Красные джигиты?! – произнес Джура громко и вспомнил Ивашко.

Внезапно ему стало хуже, широко открытые глаза помутнели. Ему послышался свист, тонкий, пронзительный свист. Вначале тихий, он нарастал, ширился, и от него болела голова и ныло в груди. – А-а-а!… – закричал Джура, срывая с груди повязку. Из раны пошла кровь. «Умираю», – подумал Джура и повалился с кровати на пол.

Вдруг в дыре, прорубленной в толстой глиняной стене, показалась собачья голова. Это был Тэке. Он спрыгнул на пол, подбежал и облизал лицо Джуры.

Вскоре в кибитку вошел джигит с пиалой и лепешкой. Он увидел черного пса, который тотчас же кинулся ему навстречу. Джигит выбежал и позвал на помощь.

В кибитку вошли три добротрядца с палками. Они хотели прогнать собаку, но Тэке с громким лаем бросался на них, хватал зубами палки и кружился вокруг Джуры, защищая его. Муса рассердился, вынул из кармана револьвер и прицелился в собаку, но в это время в лекарскую кибитку вошел командир отряда Козубай:

– Не тронь собаку! Разве ты не видишь, что она защищает хозяина? – И, не обращая внимания на грозно рычащего Тэке, он подошел к раненому.

В движениях Козубая не было ни опаски, ни поспешности. Тэке умолк и лег в углу.

– Собаку не гоните: хозяину с ней веселей будет, скорее поправится, – сказал Козубай и, распорядившись снова перевязать Джуру, лежавшего в беспамятстве, вышел из кибитки.

<p>II</p>

Дни сменялись ночами и ночи днями. Мгла, застилавшая глаза Джуры, растаяла, а вместе с ней прекратился бред. Больной и истощенный, он подолгу спал, просыпаясь только для того, чтобы поесть. Наконец наступил день, когда Джура почувствовал себя лучше.

Широко раскрытыми глазами он смотрел на низкорослого незнакомого человека, сидевшего перед ним на кошме. Этот человек добродушно улыбался. Сноп солнечного света освещал его крупные белые зубы. Множество пылинок дрожало в воздухе, издалека доносились людские голоса и ржание лошадей.

– Я Шараф, – сказал он, ласково глядя на Джуру, – я завхоз. А ты кто? – И он снова улыбнулся.

Джура не понял, что такое «завхоз», но добродушный вид Шарафа понравился ему.

– Я Джура, охотник. Арвахи обманули меня: показали джаду – чародейство, а в это время Безносый прострелил мне грудь. – Арвахи? – насмешливо переспросил Шараф.

– Да, арвахи, духи предков.

Шараф засмеялся и хитро спросил:

– А в горах много арвахов?

– О, – серьезно ответил Джура, – в горах живет много арвахов. Аксакал рассказывал: есть сорели, джинны, альбесты. – Он хотел сказать о джез-тырмак, но, вспомнив случай с Зейнеб, сдержался. Шараф, закрыв смеющийся рот рукавом, быстро встал и вышел из комнаты.

Джура удивленно посмотрел ему вслед.

Вскоре Шараф вошел в сопровождении нескольких юношей. Все уселись на кошму возле Джуры, и Шараф опять хитро спросил: – А кто такие горные люди?

– О, – серьезно ответил Джура, не подозревая ничего плохого, – у них все тело волосатое, как у медведя, а ноги вывернуты наоборот.

Шараф, удерживая смех, расспрашивал Джуру, и тот охотно рассказывал об альбестах, не замечая того, что молодые люди толкают друг друга локтями и перешептываются. Когда же Джура, порядком устав, начал со слов Кучака рассказывать о проделках джиннов, общий дружный хохот заглушил слова Джуры. Молодой охотник сразу оборвал рассказ и, поняв, что над ним смеются, рассердился не на шутку. Взбешенный, он оглянулся, ища оружие, но его не оказалось; тогда он схватил пиалу и швырнул её в Шарафа; вслед за пиалой полетели медный поднос и чайник с горячим чаем. Все с хохотом выскочили из кибитки, и Джура остался один. – Что за шум? – спросил Ахмед, войдя в кибитку. Но Джура притворился спящим.

Ахмед все разузнал и доложил Козубаю. Козубай вызвал Шарафа. – Больной – чудак, товарищ начальник, – ухмыляясь, сказал Шараф, – он верит в самых глупых чертей. Я привел ребят, и мы все смеялись как сумасшедшие. – И он весело захохотал, вспоминая рассказ Джуры.

– На одни сутки! – сказал сухо Козубай.

– За что? – удивился Шараф.

– А давно ты сам перестал верить в чертей? Отсиди сутки, подумай, хорошо ты сделал или плохо, насмехаясь над раненым. Ухаживать за Джурой вместо Шарафа приставили подростка Тага, любимца всего отряда.

Таг принес вечером Джуре поесть, но тот спал. Таг попробовал разбудить его, но Джура не просыпался – делал вид, что спит. Он страдал и свирепел от мысли, что над ним посмеялись. Гордость его была уязвлена, и Джура хитрил. Как только Таг вышел, Джура быстро съел мясо. На другой день к нему пришел Козубай, но Джура опять притворился спящим.

Лекарь хотел разбудить его, но Козубай возразил: – Пусть отсыпается.

Джура спал, и Тагу было скучно сидеть возле раненого – ни побегать, ни поговорить, и он убегал с Тэке за крепость, где устраивал собачьи бои.

Шли дни. Джура быстро поправлялся. Он уже ходил по кибитке. Мир новых людей, невиданных животных и вещей его удивлял и тревожил. Но слишком гордый и самолюбивый, особенно после случая с Шарафом, он старался сам, без чужой помощи, разобраться во всем. Джура подолгу смотрел из окна во двор, скрываясь в тени окна. Он боялся, что кто-нибудь заметит его и поднимет на смех, подумав, что он любопытен, как женщина, и выказывает удивление, недостойное мужчины.

Таг восхищался Джурой, застрелившим такого опасного басмача, как Чирь. Джура же скоро перестал его дичиться и начал с ним заговаривать. Таг рассказывал Джуре о пограничниках, о жизни бойцов добротряда. Он много говорил о басмачах, против которых сражался отряд, помогая пограничникам и регулярным частям Красной Армии. Джура понимал не все, но почтение Тага к командиру отряда Козубаю передалось и ему.

Еще бойцы ничего не знали о Джуре, а он, стоя у окна и прислушиваясь, уже знал имена многих и даже клички их лошадей. Мусу он узнал сразу, хотя, опасаясь расплаты за прошлое, всячески избегал его.

Однажды Джура услышал во дворе злобный лай. Он подошел к окну и увидел, что Тэке, привязанный на длинной веревке, с лаем бросается на какого-то человека. Человек держал в руках нагайку и время от времени сильно ударял ею Тэке.

– Не бей, не бей! – закричал Джура и выбежал во двор. Солнце его ослепило. Он на мгновение остановился, закрыв лицо руками, а затем поднял камень и швырнул в обидчика. – Остановись! – закричал ему пожилой киргиз. – Мы учим твою собаку. Спасибо скажешь потом. Мы сделаем из неё хорошего сторожа, а для этого отучаем брать хлеб и пищу из чужих рук… Повторить! – сказал он.

Боец, закутанный в халат, подошел к Тэке и бросил лепешку. Взбешенный Тэке бросился на него, но лепешки не тронул, а обошел её, как раскаленный уголь.

– Не надо этого, – сказал Джура. – Я прикажу, и он будет брать только от меня. А ты кто? – гордо и заносчиво спросил он. – Я? Я командир отряда – Козубай.

– Ты командир? – искренне удивился Джура.

Он представлял себе Козубая старым, седым великаном непомерной силы, с голосом громким, как выстрел, одетым в богатые меха. А оказалось, Козубай такой обыкновенный! Но, несмотря на некоторое разочарование, Джура почувствовал в Козубае большую скрытую силу и, когда Козубай позвал его к себе, послушно пошел за ним.

Они уселись в кибитке Козубая. Джура бросал косые взгляды на стены, увешанные винтовками. Оружие висело даже на потолке. «Самый богатый человек», – подумал он о Козубае.

– Как тебя зовут? – спросил Козубай.

– Джура.

– Откуда?

– Из кишлака Мин-Архар.

– Где это?

– На север от Сауксая.

Начальник вынул из сумки бумагу и разостлал её на коленях. Он долго водил по ней пальцем, потом с недоверием посмотрел на Джуру: – А ты не врешь?

Джура побагровел, жилы на его висках вздулись, и он так посмотрел на начальника, что тот улыбнулся.

Джура был взволновал тем, что ему не поверили. – Басмач Тагай увез мою Зейнеб, и я убью его. Безносый жег меня железом – я отомщу. Мой кишлак – Мин-Архар. Зимой к нам джигиты приезжали, карамультук мой забрали. Один – киргиз твой, Муса, другой – высокий такой, молодой, сердитый, с голубыми глазами, Юрий.

– Да это Ивашко! Это было год назад, когда я был в Уч-Кургане с Максимовым. Так это ты хотел Ивашко ограбить? Он здесь недалеко работает. Увидишь его. Эй, позовите Мусу!

– Я хотел взять его винтовку, – сказал Джура. – Ты убил басмача Чиря, и за это ты получишь его винтовку, – сказал Козубай. – Вот она, видишь, с отметкой на прикладе. – И он показал не стену, где висели винтовки. – Ты хочешь поймать Тагая – очень хорошо. Но знай, что это опасный и большой курбаши, а Безносый – его помощник.

В кибитку плечом вперед, как он всегда ходил, вошел Муса. – Узнаёшь старого знакомого из Мин-Архара? – спросил Козубай. – Он самый, – ответил Муса, удивленно оглядывая Джуру с ног до головы. – И как это он из своего дьявольского гнезда вниз сорвался? Вот не ожидал! Отчаянный!

– А что Юрий делает? – спросил Джура.

– У каждого своя охота, – ответил Козубай. – Мы за басмачами охотимся, а Ивашко за камнями охотится. Он ищет в горах полезные камни. Летом он опять к вам в Мин-Архар ездил. Богатое урочище: и железная руда, и ртуть, и молибден – такие камни, чтобы сталь крепче была. А ты из какого рода?

– Я? Из рода Хадырша, – гордо ответил Джура. – А из какого общества, из какого колена?[35]

Этого Джура не знал; он впервые слышал о том, что род делится на общества и колена.

– Знай, что неподалеку пасет скот на осеннем джейлау род Хадырша, а в этом роду есть общества Мерим и Чокмерим, Тоз, Козике, Ингирчик.

С каждым новым именем глаза Джуры раскрывались все шире. Он никогда не предполагал, что существует такое великое множество людей. Джура разговорился. Он все больше нравился Козубаю, и Козубай думал, глядя на Джуру: «Какой поразительный случай! Человек из патриархально-родового строя попадает сразу в двадцатый век, в советский двадцатый век. Среди диких гор, всегда в борьбе с природой, очевидно, вырабатываются сильные натуры, но и нравы там, должно быть, суровые!»

– А сколько тебе лет? – спросил Козубай.

– Я родился в год дракона и прожил один мечель. Козубай знал, что по старинному летосчислению киргизов один мечель – это двенадцатилетний цикл, а год дракона – пятый по счету.

– Тебе семнадцатый год! На вид ты старше, потому что очень рослый, сильный и суровый. Да! Сколько у твоего отца скота? – Отца не помню, – ответил Джура. – У матери было десять коз. – Как же вы жили? Чтобы кочевой киргиз мог существовать, ему надо не меньше пяти баранов на каждого члена семьи, иначе он не сможет сделать себе одежду из шерсти и сбить войлок, чтобы укрывать юрты.

– Мой отец был великий охотник, он давно умер, и я один весь кишлак мясом кормил. А весь скот принадлежал главе рода Искандеру, – продолжал Джура свой рассказ.

– Ты смелый и храбрый охотник, сильный духом, – сказал Козубай. – Хочешь ходить со мной в походы, дружить, отбивать скот у баев? А ты любишь золото? – неожиданно спросил Козубай. – Зачем ты так говоришь – «любишь золото»? Оно имеет власть только над низкими душами, так говорила мне мать словами отца. Или ты смеешься надо мной?

Козубаю понравился этот ответ.

– А ты бай? – неожиданно сказал Джура.

– Он без головы! – возмутился Муса.

– Почему я бай? – заинтересовался Козубай.

– Я видел твоих лошадей, овец, кутасов, – сказал Джура. – Посмотри, какой ты богатый! – И он показал на винтовки, висевшие на стенах.

Козубай засмеялся.

– У нас все общее, – сказал Козубай. – Эти винтовки отбиты у басмачей, они – общие. А мы охраняем от басмачей всех, кто работает. Понял?

– Я знаю басмачей, к нам приезжал Тагай в горы. – Ты мне все подробно расскажешь о Тагае. Это мне очень важно, Джура.

Кибитка наполнилась народом.

– Вот, – показал на юношей Козубай, – видишь, Джура, это наши сарыкольские комсомольцы. Кто из вас принадлежит к роду Хадырша? – Я, – ответил широкоплечий, рослый юноша с темным пушком на губе.

– А-а, Уразалиев! Этот, Джура, тоже из рода Хадырша. Он спустился со снежных гор, чтобы очистить землю от басмачей. Внесли три блюда плова.

– Садитесь, – предложил Козубай.

Джура сел к самому дальнему от Козубая блюду, но Козубай окликнул его:

– Ты чего там? А ну-ка, иди сюда!

Джура, краснея от гордости, опустился на ковер рядом с Козубаем.

Он смущенно улыбнулся и тихо сказал:

– А нельзя ли позвать сюда и того, из нашего рода Хадырша? Козубай засмеялся:

– Мы не делим мест в зависимости от старшинства рода… Эй, Уразалиев, пересядь сюда!… Если ты хочешь быть среди нас, ты должен стать членом нашего рода, самого великого на земле рода – большевиков, где нет предпочтения богатым, где все работающие равны между собою. У нас нет баев… Мы сами выбираем себе аксакалов, но не за славу рода, не за богатство и не за седую бороду, а за ум, за доблесть, за преданность. У нас славен тот, кто не жалеет своих сил для счастья всего народа. Тот, кто ещё вчера был не известным никому пастухом, но сегодня совершил трудовой подвиг, завтра будет известен народу. А когда ты, Джура, узнаешь, как киргизский народ с помощью великого русского народа добился свободы, то поймешь, что такое Советская власть. Перед тобой откроются все дороги. Первые среди молодых – это члены Коммунистического союза молодежи. Будь как они. Сарыкольские комсомольцы очень много помогают и пограничникам и мне. Каждый из них – герой, – сказал Козубай, показывая на своих джигитов. – Верные большевики, храбрые. Да! Вот ты, Джура, сидишь в крепости, а знаешь ли ты, из чего сделаны эти стены?

– Из камней и глины, – ответил Джура.

– Нет. Из глины пополам с ячменной мукой. Так строил эмир бухарский свои маленькие глиняные крепости, чтобы надежнее спрятать в этих стенах своих ставленников от гнева обездоленного народа. Наша крепость стоит в одном из ущелий Заалайского хребта. На севере от хребта – Алайская долина, в длину пять дней пути, в ширину – один день.

Об Алайской долине говорят так: кто хоть раз побывал в Алае, у того всегда сердце будет рваться к нему. Время согнет человеку спину, сединой покроет голову и потушит пламя его очей, а память об Алае останется неизменной в его сердце.

К югу от нас находится Маркан-Су, пустыня смерчей. На западе её, на южных склонах Заалайского хребта, где начинается река Сауксай, подобрали тебя, Джура, и спасли от смерти. Своей жизнью ты обязан народу, который борется за свободную жизнь. Через Маркан-Су тянется колесная дорога из города Ош к Хорогу. На востоке, в дне пути от нас, – граница. За ней большая страна Китай. Границу стерегут красноармейцы-пограничники от врагов Советской власти, а мы им здесь помогаем… Несколько лет назад, когда басмачи убивали и грабили народ, чтобы запугать его и отдать в рабство Англии, много храбрых дехкан поднялось на борьбу с басмачами, за Советскую власть. Одни дехкане воевали в рядах Красной Армии, другие организовали добровольческие отряды по борьбе с басмачами. А когда басмачей разбили, из добротрядов отобрали самых боевых, чтобы помогать пограничным войскам в тылу, в знакомых горах, позади границы. Вот мы, добротрядцы, и ловим басмачей, которых к нам теперь засылают из Китая, из Афганистана. Ловим контрабандистов – тех, кто без разрешения из Китая анашу и опий возят, а от нас скот угоняют.

Ранее обездоленные, люди труда теперь объединяются в артели, а богачи-баи хотят помешать им. Народный советский закон запрещает нанимать неимущих для обогащения имущих. Вот богачи и восстают против советских законов, против коллективных хозяйств. Они хотят убить всех тех, кто несет слово правды народу, кто ведет их к счастливой жизни.

Эту борьбу стараются использовать богачи других стран в своих интересах, чтобы захватить этот край. Но трудящийся народ этого не допустит. Да! Видят баи, что дело их плохо, и стараются убежать со всем богатством, которое они награбили у народа, в другую страну, за границу. Граница – это та черта, которая отделяет страны, понимаешь? Иногда это река, иногда вершина горы, обрыв, гряда холмов. Вдоль границы кое-где стоят столбы, называются они пограничными знаками.

Граница длинна. Кругом горы. Много секретных переходов. Поэтому весь этот район – и Алайская долина, и Маркан-Су, и дальше – объявлен особо запретным пограничным районом. Чтобы ехать сюда, надо получить особое разрешение – пропуск, и не всякого пропустят. Теперь ты увидишь и Маркан-Су, где на старинных дорогах белеют кости и где очень хорошая охота на архаров, и Алайскую долину. Только когда куда-нибудь поедешь, я тебе такую бумажку дам. А то встретишь пограничников – подумают, что ты посланец врагов, и заберут. Да…

Козубай рассказывал Джуре о городах, о домах на колесах – поезде, который возит людей, о пароходах – больших кибитках, которые плавают по воде, и о многом другом.

Беседа длилась долго. Джура был взволнован. Он многого не понимал, но старое представление о мире рушилось.

<p>III</p>

Ночью Козубай проснулся от криков. Он выбежал во двор с револьвером в руках:

– Что за тревога?

Он окликнул сторожевого, но на башне никого не было. Сторожевой Шараф, связанный по рукам и ногам, катался по плоской земляной крыше. Козубай подошел к нему.

– Джура пришел и кричал, чтобы я отдал ему винтовку… Я не давал, боролся… Он сильный, как медведь. Винтовку взял и руку мне сломал, а сам убежал, – со стоном говорил Шараф. Козубай развязал его и выстрелил вверх.

Отряд собрался по сигналу тревоги. Защелкали затворы. Вскоре несколько человек поскакали ловить Джуру. – Напрасно мы лечили Джуру, – сказал Козубай сердито. – Он ночью обезоружил Шарафа, сломал ему руку и сбежал. – Да ведь он спит у себя в кибитке, – сказал лекарь, осматривая руку Шарафа, – а рука у Шарафа цела. Козубай быстро пошел к Джуре. Он распахнул дверь и удивленно остановился на пороге: Джура спокойно спал, положив голову на винтовку. Козубай разбудил его и потребовал объяснения. – Ты сам мне сказал, – волнуясь, говорил Джура, – что винтовка Чиря теперь моя… Я ночью очень соскучился по ней и пошел к тебе, чтобы взять. Сторожевой кричит: «Кто ходит?» Я влез к нему, смотрю: у него в руках моя винтовка. «Отдай», – говорю, а он не отдает. Ну, я её и взял…

– А зачем ты его связал, да ещё и руку вывихнул? – Я только взял его за руку…

– Слушай, Джура, – спокойно сказал Козубай, – у нас все общее, и ты теперь тоже хозяин наших лошадей, овец, патронов. Но оружия у нас не хватает, и сторожевому выдается дежурная винтовка. Когда придет твоя очередь, ты тоже её получишь. – И, не сдержавшись, Козубай сердито закричал: – Ты должен был меня спросить, а не самовольничать! За самовольство у нас наказывают. Такой у нас закон. Да! Увидишь непорядок – тащи виновных ко мне. Понял? Эх, ты!

– Понял, – ответил Джура.

– Винтовки своей никому не отдавай. Патроны береги: помни, что их мало. Каждый патрон – один басмач.

Все это было сказано так строго, что Джура невольно встал с кошмы.

– На первый раз я тебя прощаю. – И Козубай, положив руку на плечо Джуры, взглянул ему в глаза. – Дикий ты… Вернувшись в свою кибитку, Козубай вызвал Ахмеда и сказал: – Что бы ни случилось, молодого охотника Джуру без моего приказа не трогать.

Прошло ещё несколько дней. Джура не расставался с винтовкой и даже за обедом держал её на коленях. Целый день он её чистил, разбирал и собирал, целился в камни, птиц, горы, но не стрелял. Воспитанный в горах, где дорого ценится каждый заряд, он и мысли не допускал, что можно стрелять так, просто в камень. Держался он все ещё замкнуто и джигитов избегал. Шараф, оправдывая свой страх перед Джурой, чтобы избавиться от насмешек джигитов, рассказывал, что Джура немного сумасшедший, что он злой и может так, ни за что убить. Старые джигиты смеялись над Шарафом, и вновь принятые в отряд поглядывали на Джуру недружелюбно и подозрительно, а Джура думал, что добротрядцы до сих пор его сторонятся, потому что считают его недостойным себя. Это оскорбляло Джуру. Он искал подходящего случая показать себя и заслужить одобрение.

Однажды Джура притащил во двор крепости за шиворот двух молодых добротрядцев.

– В чем дело? – сердито спросил Козубай, когда Джура швырнул обоих джигитов на землю, к его ногам.

Джура снял винтовку, болтавшуюся на ремне у него на шее, и ткнул дулом в сидевшего джигита:

– Эти синие ослы стреляли в камень. Они хуже басмачей. Ты сам говорил: «Патроны беречь надо. Один патрон – один басмач». Еще ты говорил: «Не трогай виновных, а приводи ко мне». Вот я и привел. Джура стоял, гордо подняв голову.

Козубай пытливо посмотрел на него и спросил: – Скажи, Джура, когда ты был мальчиком, ты учился убивать камнями птиц?

– Учился и убивал.

– А они, – и Козубай показал на джигитов, – они не охотники, а пастухи: они никогда не стреляли из карамультука. Понимаешь? Джура понял, что он опять сделал промах, и рассердился. – Я на охоте одной пулей двух козлов убивал, – заволновался он, – а они в одну минуту пять патронов испортили! – Пусть он сам попадет в камень на шестьсот шагов! Пусть попадет! – кричали обиженные джигиты.

– Попадешь в тот камень? – И Козубай показал на камень, белевший на горе.

Джигиты недружелюбно смотрели на Джуру. Он взял винтовку, быстро прицелился и выстрелил. От камня пошел дымок: это полетели осколки.

– Хорошо, – сказал Козубай и показал на орла, парящего высоко в небе.

Джура снова прицелился и выстрелил. Орел покачнулся и начал падать, взмахивая одним крылом: второе было у него перебито. Джура с презрением посмотрел на джигитов. Он увидел в их глазах изумление.

– Продолжайте стрелять, – сказал Козубай и увел с собой Джуру. – Дикий ты. Как тебя только в отряд брать, не знаю. Подумаю.

– Думай, – буркнул Джура.

После этого случая Таг, восхищенный меткостью Джуры, ходил за ним по пятам и выполнял все его приказания. Даже бегал в кишлак и хвастал, что он друг самого меткого стрелка в отряде. Джура окончательно выздоровел. Рана затянулась, и лихорадка перестала его трясти. Выздоравливая, он не лежал, а слонялся по кибиткам. Каждый день Джура доставлял Козубаю новое беспокойство. Джура ходил следом за Козубаем и все время расспрашивал о различных системах винтовок и револьверов. Однажды он пришел к нему поздно вечером и спросил:

– Вот Ахмед говорит, есть большая, тысячезарядка. Правда? Козубай хотел спать, рассердился, но ответил: – Это пулемет. Он может выстрелить не тысячу, а сто тысяч пуль.

Джура побежал к Ахмеду, который к этому времени уже спал, и разбудил его:

– Эй, Ахмед, проснись, что я тебе скажу: не тысячу пуль, а сто тысяч пуль тысячезарядка посылает!

– Хорошо, – ответил Ахмед и перевернулся на другой бок. – А револьверы стозарядные есть?

Ахмед этого не знал, но, чтобы Джура отвязался, сказал: – Есть, есть, ты у Мусы спроси, – и завернулся с головой в халат.

Джура пошел к Мусе. Муса долго не хотел просыпаться, а проснувшись, выругался.

– Ты бешеный! – сказал он Джуре. – Зачем ночью бегаешь, народ беспокоишь? Не все ли тебе равно, какое есть на свете оружие? Ведь у тебя только винтовка.

Джура, сокрушенно вздыхая, пошел спать.

Бойцы вначале удивлялись его вопросам, но, узнав от Козубая, что Джура никогда не видел других людей, кроме жителей своего кишлака, перестали удивляться. Они рассказывали ему о русских, о жизни узбеков, таджиков. Говорили о прежней власти эмира, о дехканской власти, но Джура спрашивал их о кибитках, плывущих по воде, о людях, летающих на железных кондорах, о тенях живых людей, которые можно увидеть на белой стене в темной комнате, и о других таинственных вещах, про которые многие джигиты ничего не знали. Доложили Козубаю.

Козубай вызвал Джуру к себе и спросил, откуда он слышал обо всем этом. Джура рассказал о чародействе, которое ему показал Каип – хозяин зверей в верховьях Сауксая, и о том, что говорил аксакал в кишлаке…

Козубай молча выслушал его и сказал:

– Правильно. Ты видел воду, кишлаки на берегу, базар. Никакого бога гор нет, арвахов нет. Это просто закым[36] в горах. Это часто бывает в пустыне. Видал пустыню? Нет? Это когда едешь десять дней, а кругом один песок или камень и нет воды. Понял?

Джура не понимал Козубая, поэтому не верил и стыдился смотреть ему в глаза.

Козубай понял это и вызвал Ахмеда.

– Ахмед, ты бывалый и много видел и слышал. Расскажи Джуре о большом городе Ташкенте, о пароходах на Амударье, об аэропланах. – Хорошо, – ответил Ахмед. – Пойдем.

Они ушли в кузню, и Ахмед, искусный мастер, исправляя испорченное оружие, рассказывал Джуре о большом городе Ташкенте, об Амударье, о двигающихся без лошадей повозках, в которых ездят люди, и о том, как баи крали у дехкан воду. О многом узнал Джура впервые. Проговорили они до поздней ночи.

В крепости было два места, где всегда можно было застать Джуру: у Ахмеда в кузне, где он помогал ему, или в конюшне. В отряде лошадей для всех не хватало. Некоторым приходилось ездить на верблюдах или на яках. Джура осмелел и пристал к Козубаю с просьбой дать ему лошадь. Пусть это будет самая плохая, он и на это согласен.

– Откуда я тебе её возьму? Ведь ты, наверно, и ездить не умеешь.

– Умею. Я с детства ездил на быстрых яках.

Иметь коня стало пределом мечтаний Джуры. Тоскующий и хмурый, он ходил возле коновязи и жадными глазами выбирал лучшего коня. Иногда даже думал о том, что хорошо бы захватить коня силой и умчаться в родные горы.

«А дальше?» Этот вопрос, заданный самому себе, охлаждал его пыл.

Каждый день Джура предлагал свою помощь джигитам, чтобы они разрешали ему чистить и поить их лошадей, но джигиты не соглашались. Каждый ухаживал за своим конем и не имел права поручать это другому.

Это ещё больше распаляло желание Джуры иметь коня. Единственный человек, не только сочувствовавший Джуре, но и дававший ему ездить на лошади, был старый Джалиль, ординарец Козубая, который ухаживал за обеими лошадьми начальника. Джалиль-большой был и поваром и ординарцем и считался признанным манасчи добротряда.

Однажды, услышав, как Джалиль поет о коне, Джура попросил его повторить песню и теперь всегда просил об этом, если только тот не был занят.

Так было и в этот день.

Козубай уехал к пограничникам, а Джалиль, сидя возле коновязи, помещенной за крепостью, чинил седло. Джура подошел к нему и сел рядом. Старика не надо было просить. Он ласково закивал головой, положил седло на землю и начал:

Нет, послушай меня, Манас,

Восхвалю я коня сейчас.

Если в дальний пойти поход,

Он батыра не подведет,

По крутизнам летя, как стрела,

Не сбросит всадника из седла,

По перевалам сыпучим летя,

В горы, навстречу тучам летя,

Никогда не скинет тебя,

Наземь не опрокинет тебя!

Высок его спины подъем.

Истинной мудрости много в нем.

Сорок дней скачи на нем,

По долинам бесплодным скачи,

И в снаряженье скачи на нем,

Сквозь удушливую вонь

Дымных сражений скачи на нем, —

Жаждой томиться не будет конь,

Копыта не треснут у него,

Шестимесячной ездой

Не истощить такого коня!

Настоящий карабаир!

Все повадки его умны:

Если пустишь его в табуны,

Если сделаешь вожаком, —

Не поведет неверным путем

Угнанные табуны.

Это – вихрем летающий конь,

Это – хитрости знающий конь,

Врагам не попадающий в плен,

И зовут его Карт-Курен!

Выпроси мне дорогого коня!

Если не дашь мне такого коня,

Грусть никогда не покинет меня!

<p>IV</p>

Джалиль ушел, а Джура долго сидел неподвижный, тоскуя о коне– мечте. Он смотрел вдаль невидящим взором. Вдруг удар по плечу вернул его к действительности. Сзади стоял улыбающийся Шараф. – Видал, какого карабаира у басмачей отбили? Змей! Никому не дается. Видно, быть ему без хозяина.

– Где он? – воскликнул Джура.

– Во дворе крепости.

Джура, оставив далеко позади Шарафа, побежал туда. Он увидел привязанного к столбу высокого рыжего жеребца. Кругом стояли джигиты. Такого коня Джура ещё не видел. Конь был редкой золотистой масти, с пышной гривой и длинным хвостом. Сквозь тонкую кожу проступали жилки. Стройные, точно выточенные ноги ни минуты не стояли на месте. Огненные косящие глаза и раздувающиеся ноздри говорили о бешеном нраве. Жеребец дрожал, кружил возле столба и норовил укусить всякого, кто к нему приближался. – К хозяину приучен. Чужому сразу не сесть, – раздавались голоса.

Именно о таком скакуне мечтал Джура, вспоминая строфы из «Манаса»:

Если в дальний пойти поход,

Он батыра не подведет,

По крутизнам летя, как стрела,

Не сбросит всадника из седла…

И вот этот конь перед ним. Конь, который ещё не имеет хозяина.

– Я сяду! – взволнованно сказал Джура.

Все расступились, давая ему дорогу.

Но это было легче сказать, чем сделать. Совместными усилиями четырех человек коня удалось подвести к кибитке, и Джура прыгнул с крыши в седло. Конь захрапел, стал на дыбы и помчался бешеным галопом. Камни летели из-под копыт. Он бил задом, становился на дыбы, стремясь сбросить седока.

Все с восхищением смотрели на эту бешеную скачку. Джура как бы прирос к коню и пытался сдержать его, но жеребец не слушался повода и скакал не прямо, а все время забирал боком вправо, к обрыву за холмами.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37