Современная электронная библиотека ModernLib.Net

'Вороново крыло'

ModernLib.Net / Теккерей Уильям Мейкпис / 'Вороново крыло' - Чтение (стр. 7)
Автор: Теккерей Уильям Мейкпис
Жанр:

 

 


      - Они согласны на двадцать фунтов в счет погашения долга. - С этими словами он показал письмо мистера Мосроза к мистеру Бендиго, в котором Бендиго представлялось право отпустить Уокера, если мистер Вулси обязуется уплатить вышеозначенную сумму.
      - Нет смысла оплачивать этот счет, - твердо сказал мистер Уокер, - это значило бы попросту ограбить вас, мистер Вулси; в отсутствие моей жены мне предъявили еще семь исков. Теперь уж мне не избежать суда. Но, дорогой мой сэр, - добавил он шепотом, обращаясь к портному, - долги чести для меня священны, и если вы будете настолько любезны и одолжите мне двадцать фунтов, даю вам честное слово, что я немедленно верну их, как только выйду из тюрьмы.
      По-видимому, мистер Вулси отказал ему в этой просьбе, ибо как только портной вышел, Уокер в невероятном бешенстве накинулся на жену, проклиная ее за медлительность.
      - Почему же ты, черт возьми, не взяла кеб, - заревел он, услышав, что она шла пешком до Бонд-стрит. - Эти кредиторы явились только полчаса тому назад, и если бы не ты, я бы уже был на свободе.
      - О Говард, разве я не отдала тебе последний шиллинг, - проговорила Морджиана, пятясь от мужа и снова заливаясь слезами.
      - Ну, ничего, ничего, любовь моя, - успокоил ее прелестный муженек, слегка покраснев, - ты не виновата. Придется, значит, пройти через суд, вот и все. Я тебя прощаю.
      ГЛАВА VI,
      в которой мистер Уокер продолжает оставаться в затруднительном
      положении, но покорно переносит выпавшие на его долю невзгоды
      Потеряв всякую надежду ускользнуть от своих врагов и считая долгом мужчины более от них не уклоняться, но встретиться с ними лицом к лицу, достойный подражания герой решил покинуть роскошные, хотя и несколько тесные апартаменты, предоставленные ему мистером Бендиго, и претерпеть мученичество во Флитской тюрьме. И вот в сопровождении вышеупомянутого джентльмена он переехал в тюрьму ее величества, вручив себя попечению тамошней стражи; он не обратился за разрешением жить за пределами тюрьмы (что по тем временам значительно облегчало положение многих должников), ибо прекрасно знал, что ни одна душа на свете не согласилась бы поручиться за то, что он выплатит те колоссальные суммы, которые он задолжал и из-за которых подвергся аресту. Не важно, в каких именно цифрах выражались эти суммы; мы не собираемся удовлетворять любопытство читателя на этот счет. Во сколько сотен или тысяч фунтов исчислялся его долг, было известно лишь его кредиторам; он оплатил первый иск, как было сказано выше, и тем самым выказал намерение оплатить все векселя до последнего фартинга.
      В домике на Коннот-сквер, куда, простившись с мужем, вернулась Морджиана, ее встретил в дверях мальчик-слуга, изъявивший желание немедленно получить жалованье; на желтом шелковом диване сидел весьма непрезентабельного вида человек в очень потрепанном пальто (поставив перед собой на альбом кружку пива, дабы не испортить столик розового дерева). Этот непрезентабельного вида человек заявил, что пришел за мебелью, которая подлежала изъятию в счет одного из неоплаченных исков. Другой джентльмен, столь же мало презентабельный, сидел в столовой, читая газету, и пил джин; он представился миссис Уокер как судебный исполнитель еще по одному иску и тоже собирался изымать какое-то имущество.
      - На кухне сидит еще один, - предупредил мальчик-слуга, - он описывает мебель и грозится посадить вас в тюрьму за то, что вы стащили и потихоньку заложили посуду.
      - Сэр, - проговорил мистер Вулси (ибо этот достойный джентльмен проводил Морджиану домой), - сэр, - сказал он, потрясая своей палкой перед молодым слугой, - если вы позволите себе еще хоть одно оскорбительное замечание, я сорву все пуговицы с вашей куртки. (Так как вышеупомянутых украшений на куртке было не менее четырехсот штук, слуга умолк.) Для Морджиа-ны было великим счастьем, что ее сопровождал честный и преданный портной. Этот добрый малый целый час терпеливо дожидался ее в приемной комнате долговой тюрьмы, предвидя, что по дороге домой Морджиане потребуется защитник; и читатель еще более оценит его доброту, когда мы скажем, что, пока он сидел в приемной комнате, он подвергался насмешкам, - да что там насмешкам! - форменным оскорблениям со стороны некоего корнета Фипкина из голубой гвардии, посаженного в тюрьму по иску, предъявленному ему "Линей, Булей и Кo", - ибо сей корнет как раз завтракал в то время, как его настойчивый кредитор входил в приемную. Корнет (восемнадцатилетний богатырь ростом в пять футов и три дюйма в сапогах, задолжавший пятнадцать тысяч фунтов) был страшно зол на этого упрямого кредитора, и заявил ему, что, если бы не тюремные решетки, он вышвырнул бы его в окно; затем он вознамерился свернуть портному шею, но Вулси выставил вперед правую ногу и привел в боевую готовность кулаки. "А ну, попробуй!" - сказал он молодому офицеру, после чего корнет обозвал портного грубияном и вернулся к прерванному завтраку.
      Когда судебные исполнители завладели домом мистера Уокера, миссис Уокер вынуждена была искать прибежища у своей матери по соседству с "Седлерс-Уэлзом", а сам капитан обосновался со всеми удобствами во Флите. У него были с собой кое-какие деньги, которые позволили ему устроиться там вполне роскошно. Он был окружен лучшим тамошним обществом, состоявшим из нескольких выдающихся в своем роде молодых джентльменов самого благородного происхождения. По утрам капитан садился за карты и курил сигары, а по вечерам - курил сигары и вкушал обед. После отменного обеда - снова садился за карты, и так как он был опытным игроком и чуть ли не двадцатью годами старше большинства своих приятелей, он почти неизменно выигрывал; получи он в самом деле чистоганом все выигранные деньги, он смог бы выйти из тюрьмы и сполна расплатиться со всеми своими кредиторами, в том случае, конечно, если бы он этого пожелал. Какой смысл, однако, слишком подробно заниматься такими подсчетами, когда молодой Фипкин заплатил ему на самом деле только сорок фунтов из семисот, вручив на остальную сумму несколько векселей; Элджернон Дьюсэйс не только не заплатил ему проигранных трехсот двадцати фунтов, но еще занял у него же семь шиллингов и шесть пенсов, кои и остался должен ему по сей день; а лорд Дублкитс, проиграв капитану девятнадцать тысяч фунтов в орлянку, отказался платить вовсе, ссылаясь на свое несовершеннолетие и на то, что играл в нетрезвом состоянии. Может быть, читатель помнит заметку, обошедшую все газеты, под названием "Дуэль во Флите": "Вчера утром (во внутреннем дворе позади водокачки) лорд Д-бл-ктс и капитан Г-в-рд У-р (судя по всему: близкий родственник его светлости герцога Н-р-фл-ка) сошлись на поединке и обменялись двумя выстрелами. Секундантом этих молодых благородных отпрысков был майор Грош (у которого, кстати сказать, в данный момент нет ни гроша за душой) и капитан Пэм, оба из драгун. Говорят, что причиной ссоры послужила карточная игра, во время которой, как нам стало известно, доблестный капитан довольно грубо обошелся с носом благородного лорда". Услышав эту новость в "Сэдлерс-Уэлзе", Морджиана чуть не лишилась от ужаса чувств; она тут же бросилась во Флитскую тюрьму и с обычной горячностью, проливая, как всегда, потоки слез, прижала к груди своего супруга и повелителя, к вящему неудовольствию этого джентльмена, находившегося как раз в это время в обществе Пэма и Гроша и не особенно мечтавшего о том, чтобы его хорошенькая жена слишком часто появлялась в ограде столь малопочтенного заведения, как Флитская тюрьма. Он еще не настолько утратил стыд, чтобы позволить ей поселиться с ним вместе в тюрьме, несмотря на ее неоднократные просьбы.
      - Достаточно того, - с мрачным видом говорил он, возводя глаза к небу, - что приходится страдать мне, хотя всему виной твое легкомыслие. Но довольно об этом! Я не хочу упрекать тебя за вину, в которой, я уверен, ты сама теперь раскаиваешься, но видеть тебя среди всей этой мерзости и нищеты в столь неприглядном месте было бы выше моих сил. Оставайся дома с матерью и предоставь мне влачить здесь жалкое существование в одиночестве. Вот только, если можно, любовь моя, принеси мне еще того светлого шерри. Мне хочется хоть чем-нибудь скрасить это одиночество, и, кроме того, от вина у меня не так болит грудь. А когда будешь в следующий раз печь для меня кулебяку с телятиной, положи в нее побольше перца и яиц. Я не в состоянии есть ужасное варево, которым нас здесь кормят.
      Уокеру во что бы то ни стало хотелось (не могу, право, объяснить почему, но только желание это разделяют очень многие в нашем странном мире) уверить свою жену, что он испытывает невероятные душевные и телесные муки; и эта простая душа с полным доверием, захлебываясь от слез, выслушивала его жалобы; затем, приходя домой, она рассказывала миссис Крамп, как ее драгоценный Говард тает на глазах, как он разорился из-за нее и с какой ангельской кротостью он переносит свое заточение. В самом деле, он так легко и покорно переносил свое заточение, что никому и в голову не могло бы прийти, что он несчастлив. Его не тревожили назойливые кредиторы, - он с утра и до ночи принадлежал самому себе, кормили его хорошо, его окружало веселое общество, кошелек его никогда не пустовал, и никакие заботы его не тяготили.
      Миссис Крамп и мистер Вулси относились, быть может, с некоторым недоверием к рассказам Морджианы о бедственном положении ее мужа. Мистер Вулси был теперь ежедневным посетителем "Сэдлерс-Уэлза". Его любовь к Морджиане сменилась теплой великодушной отеческой привязанностью; вино, что так благотворно действовало на слабую грудь мистера Уокера, поступало из погребка этого доброго малого; и он пытался тысячью других всевозможных способов порадовать Морджиану.
      Она и в самом деле была несказанно рада, когда, вернувшись однажды из Флита, увидела в гостиной миссис Крамп свое любимое большое фортепьяно и все свои ноты, которые добрый портной купил с аукциона при распродаже имущества Уокера. Морджиана была так растрогана, что, когда вечером мистер Вулси пришел, как обычно, к чаю, она расцеловала его (мне ничуть не стыдно признаться в этом), немало напугав этим мистера Вулси и вогнав его в краску. Она села за фортепьяно и спела ему в этот вечер все его любимые песни, старинные песни, а не какие-нибудь итальянские арии. Подмор, ее старый учитель музыки, присутствовавший при этом, пришел в восторг от ее пения и был поражен успехами Морджианы. А когда маленькое общество расходилось по домам, он взял мистера Вулси за руку.
      - Позвольте мне сказать вам, сэр, что вы славный малый, - проговорил он.
      - Что верно, то верно, - подтвердил первый трагик "Уэлза" Кантерфилд. Мужчина, чьи кошелек и сердце всегда открыты для обездоленной женщины, делает честь человеческой природе.
      - Ах, что вы, сэр, какие пустяки! - запротестовал портной, но, клянусь честью, слова мистера Кантерфилда были совершенно справедливы. Я бы рад был сказать то же самое о прежнем сопернике портного мистере Эглантайне, также присутствовавшем на аукционе, но, увы, парфюмер испытывал лишь жестокое удовлетворение от сознания, что Уокер разорился. Он купил желтый атласный диван, упоминавшийся выше, и водворил его в свою, как он выражался, "гостиную", которую он украшает и поныне, храня следы многих хорошо вспрыснутых сделок. Вулси торговался с Бароски из-за фортепьяно, пока цена инструмента не поднялась чуть ли не до его настоящей стоимости, после чего учитель музыки отступил; а когда Бароски позволил себе пошутить над разорением Уокера, портной строго оборвал его:
      - А вы-то, черт возьми, чего потешаетесь? Ведь это ваших рук дело, и разве вы не получили по своему иску все до последнего шиллинга?
      - Мистер Булей всегда был гробиан, - заметил на это Бароски, повернувшись к мисс Ларкинс и применив к портному то же слово, что и корнет Фипкин, только в несколько ином произношении.
      Итак, мистер Вулси оказался грубияном: я же, со своей стороны, смею заверить, что, несмотря на всю его неотесанность, отношусь к мистеру Вулси с несравненно большим уважением, чем к любому благородному джентльмену из тех, что появлялись на страницах этой повести.
      После того, как мы назвали имена мистера Кантерфилда и мистера Подмора, нетрудно догадаться, что Морджиана снова оказалась в излюбленном театральном кругу вдовы Крамп, и так оно на самом деле и было. Маленькие комнаты вдовы сплошь были увешаны портретами, упоминавшимися в начале нашей истории и украшавшими некогда распивочную "Сапожной Щетки"; несколько раз в неделю она принимала своих друзей из "Уэлза", скромно потчуя их чаем и сдобными булочками, купленными на свои скудные средства. Морджиана жила и распевала среди этих людей с не меньшим удовольствием, чем среди представителей полусвета, составлявших общество ее мужа, и, хотя она не решалась признаться в этом даже самой себе, была куда счастливее, чем все последнее время. Миссис Уокер и теперь еще оставалась для друзей своей матери знатной дамой. Уокер, директор трех компаний и владелец прекрасного экипажа, запряженного парой, даже после своего разорения казался этим простым людям могущественной персоной, и если им случалось упоминать о нем, они с необыкновенной торжественностью говорили о капитане так, словно он отдыхал где-то в деревне, и выражали надежду, что миссис Уокер получает от него добрые вести. Все они, конечно, знали, что он сидит во Флитской тюрьме, но разве и в тюрьме он не дрался на дуэли с виконтом? Монморенси (из театральной труппы Норфолка) тоже сидел во Флите, и когда Кантерфилд пришел навестить бедного Монти, тот указал своему другу, первому трагику, на Уокера, говоря, что капитан во время игры хлопнул по спине ракеткой лорда Джорджа Теннисона, - и это событие немедленно стало известно всей труппе.
      - Однажды, - рассказывал Монморенси, - они попросили меня спеть куплеты и прочитать монолог, потом мы пили шампанское и ели салат из омаров, - это такие "нобы"! - добавил актер. - Там были Биллингсгет и Воксхолл и просидели в каталажке до восьми часов вечера.
      Когда этот рассказ был передан матерью Морджиане, она выразила надежду, что ее дорогой Говард хоть немного развлекся в этот вечер, и преисполнилась благодарности за то, что он хоть ненадолго забыл о своих горестях. Но как бы то ни было, после этого она уже не стыдилась того, что могла быть счастлива, не упрекая себя и не испытывая угрызений совести, и радостное состояние духа более не покидало ее. Мне и в самом деле кажется (увы, мы сознаем это почему-то, только когда все уже в прошлом), мне кажется, повторяю, что это время было самым счастливым в жизни Морджианы. У нее не было никаких забот, если не считать приятной обязанности навещать время от времени мужа, ее легкий, веселый характер позволял ей не задумываться о завтрашнем дне, и к тому же ее переполняла радостная надежда по поводу одного предстоящего весьма замечательного события, о котором я не стану подробно распространяться и скажу только, что доктор Морджианы мистер Скуилс советовал ей не переутомлять себя пением и что вдова Крамп шила бесчисленные маленькие чепчики и крошечные батистовые рубашечки, изготовлением которых спокон веку занимаются счастливые бабушки. Надеюсь, я сумел намекнуть на событие, которое должно было произойти в семействе Уокера, в столь деликатной форме, что сама мисс Прим не могла бы сделать лучше. Мать миссис Уокер готовилась стать бабушкой. Вот верно найденное выражение! Не сомневаюсь, что "Морнинг пост", упрекающая нашу повесть в грубости, тут уж не сможет ни к чему придраться. Уверен, что и в придворном календаре не нашли бы более деликатного выражения для столь интимного обстоятельства.
      Итак, маленький внук миссис Крамп появился на свет к несказанному, должен добавить, неудовольствию своего отца, который, увидав младенца, принесенного к нему во Флитскую тюрьму, резким движением запихнул его обратно в конвертик, откуда он был извлечен ревностным тюремным сторожем. Почему сторожем? - спросите вы. А потому, что Уокер поссорился с одним из них, и негодяй был твердо уверен, что в свертке, переданном миссис Крамп зятю, спрятано бренди!
      - Чурбан! - негодовала эта леди. - И отец такой же чурбан, - добавила она, - он обратил на меня не больше внимания, чем на какую-то судомойку, а на Булей - нашего милого, драгоценного херувимчика, смотрел, как на баранью ножку!
      Миссис Крамп была тещей, да простится же ей ненависть к мужу дочери.
      Булей, которого только что сравнивали с бараньей ножкой и одновременно с херувимчиком, был совсем не знаменитый компаньон фирмы "Линей, Булей и Кo", а младенец, которого окрестили Говардом Булей Уокером, с полного согласия его отца, признававшего портного "чертовски славным малым" и чувствовавшего себя действительно обязанным ему и за херес, и за одолженный для тюрьмы сюртук, и за доброту, проявляемую портным к Морджиане. Портной всей душой полюбил мальчика, он провожал мать до церкви, а младенца - до купели и послал в подарок своему маленькому крестнику два ярда тончайшего белого кашемира на пелеринку, - из того же самого куска в его мастерской были сшиты невыразимые для одного герцога.
      Мебель покупалась и продавалась, уроки музыки давались, дамы разрешались от бремени, детей крестили, другими словами, - время шло, а капитан все еще сидел в тюрьме! Не странно ли, что он до сих пор должен был томиться в обнесенных частоколом стенах по соседству с Флитским рынком, вместо того чтобы вернуться к бурной светской жизни, украшением которой он некогда был? Дело в том, что его вызывали в суд для рассмотрения дела о его банкротстве, и член королевской парламентской комиссии с необычайной жестокостью, никак не допустимой по отношению к ближнему, находящемуся в столь плачевном состоянии, в самых резких выражениях позволил себе коснуться способов, которыми капитан добывал деньги, и снова водворил его в тюрьму на девять календарных месяцев (срок сугубо условный) или до тех пор, пока он не выплатит всех долгов. К такой отсрочке Уокер отнесся как истинный философ и, нимало не унывая, продолжал оставаться самым веселым игроком на теннисном корте и душой ночных пиршеств.
      Зачем нам ворошить прошлое и перебирать кипы старых газет, чтобы узнать, какие именно проступки капитана так разгневали члена королевской парламентской комиссии. Мало ли мошенников прошли с тех пор через суд; держу пари, что Говард Уокер был ничуть не хуже других. Но так как он не был лордом и у него не было друзей (которые помогли бы ему по выходе из тюрьмы), он не оставил денег жене, и у него, надо в этом признаться, был на редкость скверный характер, то вряд ли ему простили бы этот последний недостаток, окажись он снова на свободе. Вот, например, когда Дублкитс вышел из Флита, семья встретила его с распростертыми объятиями, и не прошло и недели, как в его конюшне уже стояли тридцать две лошади. Драгун Пэм по выходе из тюрьмы немедленно получил место правительственного курьера, - должность эта в последнее время считается столь привлекательной (и не удивительно: курьер получает больше, чем полковник), что ее усердно добиваются наши лорды и джентльмены. Фрэнк Урагайн был послан столоначальником в Тобаго, Саго или Тикондараго, - говоря по правде, младшему сыну порядочного семейства чрезвычайно выгодно задолжать двадцать или тридцать фунтов, ибо он может быть уверен, что после этого получит хорошее место в колониях. Ваши друзья так жаждут избавиться от вас, что готовы горы сдвинуть, лишь бы услужить вам. Таким образом, все вышеупомянутые товарищи капитана по несчастью очень скоро вновь обрели благоденствие; но у Уокера не было богатых родителей, его старый отец умер в Йоркской тюрьме. Как же мог он снова занять место в жизни? Где была та дружеская рука, которая наполнила бы его кошелек золотом, а его бокал - искрометным шампанским? Поистине он был достоин самого глубокого сострадания, - ибо кто же заслуживает большего сострадания, чем джентльмен, привыкший к роскоши и не имеющий средств для удовлетворения своих прихотей? Он должен жить богато, а денег для этого у него нет! Разве же это не трагично? Что касается жалких ничтожных бродяг, каких-нибудь безработных или уволенных ткачей, - стоит ли из-за них огорчаться? Фи! Они привыкли жить впроголодь. Они могут спать на голых Досках и питаться коркой хлеба, тогда как джентльмен в подобных условиях неминуемо умрет. Я думаю, что именно так рассуждала бедняжка Морджиана. Когда мошна Уокера в тюрьме начала истощаться, она, зная, что ее ненаглядный не может существовать без привычной роскоши, стала занимать у матери, пока средства этой бедной старой леди не иссякли. Как-то Морджиана в слезах даже призналась Вулси, что задолжала двадцать фунтов бедной модистке и не осмеливается включить эту сумму в долговой список мужа. Излишне говорить, что эти деньги она на самом деле отнесла мужу, который мог бы необыкновенно выгодно пустить их в оборот, не найди на него в эту пору полоса невезения в карты, а что, черт побери, можно поделать, когда не везет?!
      Вулси выкупил одну из кашемировых шалей Морджианы. Однажды она забыла ее в тюрьме, и какой-то мерзавец стащил ее, послав при этом, однако, мистеру Вулси любезную записочку с указанием ломбарда, где она была заложена. Кто бы мог быть этим мерзавцем? Вулси проклинал все на свете и был уверен, что он-то знает, кто этот мерзавец, но если шаль стащил сам Уокер (как подозревал Вулси и что было вполне вероятно), вынужденный к этому необходимостью, справедливо ли с нашей стороны называть его за это мерзавцем и не должны ли мы, наоборот, превозносить его за проявленную деликатность? Он был беден, - ведь картам не прикажешь! Но он не хотел, чтобы жена узнала, до какой степени он беден, ему была невыносима мысль, что она вообразит, будто он пал так низко, что мог украсть и заложить ее шаль.
      И вот Морджиана, обладательница прелестных локонов, вдруг стала бояться простуды и пристрастилась к чепцам. Как-то летним вечером, когда они с младенцем, с миссис Крамп и мистером Вулси (или лучше сказать, - когда все эти четыре младенца) смеялись и резвились в гостиной миссис Крамп, играя в какую-то самую что ни на есть бессмысленную игру (толстая миссис Крамп пряталась за диваном, Вулси кудахтал и кукарекал и выделывал всяческие штуки, которыми чадолюбивые джентльмены неизменно забавляют детей), малютка дернул мать за чепчик, чепчик соскочил, и тут все увидели, что Морджиана коротко острижена!
      Лицо Морджианы стало красней сургучной печати, и она задрожала.
      - Дитя мое, где твои волосы? - взвизгнула миссис Крамп, а Вулси разразился такими яростными проклятиями по адресу Уокера, что, услышь их мисс Прим, с ней наверное сделался бы нервный шок; и, закрыв лицо платком, портной чуть не расплакался.
      - Ах он мер-з-ц, ах он такой сякой разэдакий! - рычал он, стиснув кулаки.
      Когда за несколько дней до этого случая Вулси проходил мимо "Цветочной Беседки", он видел, как Мосроз расчесывал черные как смоль локоны и с какой-то особенной усмешкой приподнял их, словно для того, чтобы Вулси мог их получше разглядеть. Портной не обратил внимания на этот странный жест, но теперь он понял все. Морджиана продала свои волосы за пять гиней; она, не задумываясь, продала бы руку, если бы этого потребовал муж. Когда" миссис Крамп и портной заглянули в ее шкаф, то обнаружили, что она продала почти все свои платья; правда, вещи малютки были целы. С локонами, составлявшими ее гордость, она потому и рассталась, что муж покушался на позолоченную коралловую погремушку малыша.
      - Я дам вам двадцать гиней за эти волосы, бессовестный жирный трус! набросился в тот же вечер маленький портной на Эглантайна. - Сейчас же отдайте их мне, не то я вас убью...
      - Мистер Мосроз! Мистер Мосроз! - завопил парфюмер.
      - Ну что такое? В чем дело? А ну-ка, чья возьмет! Кто кого, а? Ставлю два против одного за портного, - приговаривал Мосроз, радуясь предстоящей потасовке. (Он видел, как Вулси, проскочив мимо него и даже не заговорив с ним, ворвался в залу и набросился на Эглантайна.)
      - Расскажите ему про эти волосы, сэр!
      - Ах, эти волосы! Ну так успокойтесь, мистер Наперсток, меня вы не запугаете. Вы спрашиваете про волосы миссис Уокер? Ну так в чем дело, - она продала их мне, вот и все.
      - А вы мерзавец, если согласились купить их! Хотите получить за них двадцать гиней?
      - Нет, - ответил Мосроз.
      - А двадцать пять?
      - Не пойдет, - стоял на своем Мосроз.
      - Вот вам сорок, черт бы вас побрал, согласны?
      - Мне очень жаль, что я не оставил их у себя, - проговорил еврейский джентльмен с неподдельным сожалением. - Как раз сегодня вечером Эглантайн сделал из них парик.
      - Для герцогини Плешьстьерн, супруги шведского посла, - вставил Эглантайн. (Его еврейский компаньон не был дамским любимцем и занимался исключительно денежными делами фирмы.) - И как раз нынче вечером этот парик находится в Девонширском дворце, украшенный четырьмя страусовыми перьями и разными другими драгоценностями. А теперь, мистер Вулси, я попрошу вас извиниться.
      Мистер Вулси вместо ответа шагнул к мистеру Эглантайну и щелкнул пальцами так близко от его носа, что парфюмер попятился и схватился за шнурок звонка. Мосроз разразился хохотом, а портной, заложив руки за лацканы сюртука, с величественным видом вышел из лавки.
      - Дорогая моя, - обратился он вскоре после этого случая к Морджиане, вы не должны поощрять взбалмошные выходки вашего мужа и продавать с себя последние платья ради того, чтобы он мог разыгрывать в тюрьме знатного джентльмена.
      - Но ведь это ради его здоровья, - оправдывалась миссис Уокер, - у него слабая грудь, и бедняжка тратит все деньги до последнего фартинга на доктора.
      - Ну так слушайте, что я вам скажу: я человек богатый (это было большим преувеличением, ибо доходы Вулси - младшего компаньона фирмы - были совсем не так уж велики), и я могу назначить вашему мужу пенсион, пока он находится во Флитской тюрьме; капитану я уже об этом сообщил. Но если вы дадите ему еще хоть одно пенни или продадите какую-нибудь свою безделушку, - клянусь честью, я откажу Уокеру в пенсионе, и, хоть мне это будет тяжело, я никогда больше не увижусь с вами. Не захотите же вы причинить мне такое горе?!
      - Я готова ползать на коленях, лишь бы угодить вам, да благословит вас небо! - проговорила растроганная Морджиана.
      - Тогда обещайте мне исполнить мою просьбу, - попросил Вулси, и Морджиана обещала.
      - А теперь вот что, - продолжал он, - мы с вашей матушкой и Подмором все обсудили и решили, что вы сами можете очень недурно зарабатывать; хотя, смею вас уверить, я бы хотел устроить все иначе, но что поделать! Вы же лучшая в мире певица.
      _ О! - воскликнула Морджиана, чрезвычайно польщенная.
      _ Я, конечно, не судья, но я никого лучше не слышал. Подмор уверяет, что вы получите хороший ангажемент в театре или на ряд концертов, и он не сомневается, что вы с этим справитесь; раз от вашего мужа ничего путного ждать не приходится, а у вас на руках малютка, которого надо растить, то вам уж непременно придется петь.
      - Ах, с какой радостью я выплатила бы его долги и отплатила ему за все, что он для меня сделал! - воскликнула миссис Уокер. - Вы только подумайте, ведь он потратил двести гиней на мои уроки с мистером Бароски, разве это не благородно с его стороны? Но неужели вы и в самом деле думаете, что я сумею добиться успеха?
      - Ведь добилась же мисс Ларкинс!
      - Эта вульгарная коротышка со вздернутыми плечами? - презрительно фыркнула Морджиана. - Ну уж если она добилась успеха, я уверена, что у меня получится не хуже.
      - Как можно сравнивать ее с Морджианой, - возмутилась миссис Крамп, да она не стоит мизинца Морджианы.
      - Разумеется, - согласился портной, - хоть я и не очень в этом разбираюсь, но если Морджиана может разбогатеть, то почему бы ей не попробовать.
      - Бог свидетель, как мы в этом нуждаемся, мистер Вулси! - воскликнула миссис Крамп. - А увидеть дочь на сцене было всегда моей заветной мечтой!
      Да и сама Морджиана когда-то мечтала об этом. А теперь, когда она загорелась надеждой помочь этим мужу и ребенку, ее желание превратилось в обязанность, и она снова принялась с утра до вечера упражняться за фортепьяно.
      На случай, если Морджиане понадобится продолжить обучение (хотя он даже не представлял себе, чтобы Морджиана в этом нуждалась), самый великодушный из портных на свете пообещал ей одолжить любую сумму. И вот по совету Подмора Морджиана снова поступила в школу пения. Об академии синьора Бароски после всего, что между ними произошло, не могло быть и речи, и она доверила свое образование знаменитому английскому композитору сэру Джорджу Траму, чья огромная безобразная супруга, подобно Церберу, стояла на страже добродетели и собственных интересов: она не спускала глаз с учителя и его учениц и была самым строгим блюстителем женской нравственности как на сцене, так и в жизни.
      Морджиана появилась в очень благоприятный момент. Бароски только что выпустил на сцену мисс Ларкинс под именем Лигонье. Лигонье пользовалась изрядным успехом и выступала в классическом репертуаре перед довольно многочисленной публикой, тогда как мисс Бате, последняя ученица сэра Джорджа, потерпела полнейший провал, и школе-сопернице некого было противопоставить новой звезде, кроме мисс Мак-Виртер, которая хоть и была старой любимицей публики, но давно потеряла передние зубы, а заодно - и способность брать верхние ноты, и, говоря по правде, ее песенка была спета.
      Прослушав миссис Уокер, сэр Джордж похлопал по плечу сопровождавшего ее Подмора и проговорил:
      - Благодарю вас, Подди, с таким голосом мы заткнем за пояс этого апельсинщика (под такой фамильярной кличкой Бароски был известен в кругу своих противников).
      - От него мокрого места не останется, - сказала леди Трам своим глухим низким голосом. - Вы можете остаться отобедать с нами.
      Подмор остался обедать и ел холодную баранину и пил марсалу, всяческими способами выказывая благоговение перед великим английским композитором. На следующий же, день леди Трам отправилась в наемном экипаже, запряженном парой, с визитом к миссис Крамп и ее дочери в "Сэдлерс-Уэлз".
      Все это хранилось в глубочайшем секрете от Уокера; благодаря еженедельному пенсиону в две гинеи от Вулси, который капитан принимал чрезвычайно величественно, и с добавлением нескольких шиллингов, то и дело даваемых ему Морджианой, он умудрился устроиться как нельзя лучше. Не имея возможности доставать кларет; он не испытывал отвращения к джину, а этим напитком в бывшей ее величества Флитской тюрьме торговали чрезвычайно широко в "свистушке".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10