Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Венок на волне

ModernLib.Net / Детские / Степанов Виктор / Венок на волне - Чтение (стр. 5)
Автор: Степанов Виктор
Жанр: Детские

 

 


      Свободные от вахты матросы, а их оказалось немного, стояли шеренгой спиной к борту. Я пристроился рядом с конопатым гармонистом.
      - Не знаешь, зачем это? - спросил я его.
      - Тише вы там! - оборвал нас кто-то с правого фланга. - Командир идет...
      Наш малочисленный строй шевельнулся и замер, без команды приняв стойку "смирно".
      Командир медленно шел по палубе и нес на вытянутых перед собой руках что-то белое. Цветы! Я не поверил своим глазам. Но это действительно были цветы, те самые астры, которые стояли в командирской каюте.
      Это что еще за номер! Не иначе у кого-нибудь день рождения. И вот вам, пожалте, букетик.
      Но когда командир поравнялся с нашей шеренгой, я увидел, что ошибся. На небольшой деревянной подставке лежал венок. Белый, будто из пышного морозного кружева, переплетенный алой лентой.
      Венок! А это зачем? По спине пробежали мурашки.
      Командир передал венок матросу, стоящему правофланговым, и повернулся лицом к морю. Стало так тихо, что казалось, остановились винты. Только было слышно, как позванивает о форштевень волна. И флаг отщелкивал на ветру над головами.
      Матрос подвязал под деревянную подставку фал - теперь венок был как на маленьких качелях - и вместе с командиром подошел к борту.
      - Смирно! - как-то приглушенно скомандовал командир. - В память моряков "Стремительного", отдавших свои жизни за свободу и независимость нашей Родины, флаг приспустить!
      Флаг дрогнул и чуть-чуть спал. Командир снял фуражку.
      - Возложить венок!
      Матрос стравил фал, и венок, словно на плотике, невесомо закачался на волне.
      С минуту мы еще постояли в строю и вдруг, не сговариваясь, ринулись к борту. Венок плыл рядом. Но вот его чуть подкинуло, он скользнул за корму и превратился в один большой цветок астры, который лежал как бы на живом, бугристом граните моря.
      Командир стоял задумчиво, не надевая фуражку. Казалось, он совсем забыл о нашем присутствии. Прижатые друг другом к леерам, мы, не двигаясь, глядели вслед уплывающему венку до тех пор, пока за гребнем волны он в последний раз мелькнул белой звездочкой.
      - По местам! - кратко сказал командир.
      А еще через минуту мы услышали властное и стремительное:
      - Полный вперед!
      Вдоль линии дозора корабль ложился на боевой галс.
      П и с ь м о в т о р о е.
      "Борис, привет! Мы в море. Я уже отстоял первую боевую вахту. Правда, дублером. Это совсем не то, что дублирующий состав футбольной команды. В любую минуту можешь оказаться в основном составе. Но вряд ли тебя заинтересует наша вахта у радиолокационной станции - день-деньской и темной ночью торчим с Афанасьевым у экрана. Тут романтики, сам понимаешь, никакой. Да обо всем и не напишешь.
      Но вот, Борька, присутствовал я на ритуале, о котором, наверно, век не забуду! Это был ритуал почести погибшему кораблю.
      Представь себе: идем, идем морем, и вдруг "Малый ход!". Выстраиваемся на палубе. Для чего бы? Оказывается, на этом месте когда-то погиб корабль. И вот мы, возможно над ним. Это все точно рассчитано на штурманской карте.
      Командир выносит венок из белых астр, приспускается флаг - и венок уже на волне.
      Это ли не романтика, а? Где-то на дне морском вечным сном спят матросы-герои. Может, они так и замерли на своих постах - кто у руля, кто у орудий. А над ними - густым синим небом километровая толща воды. И вот мы, которых в то грозное время даже не было на свете, идем теми же боевыми курсами.
      На море не ставят обелисков, и мы спускаем венок. Матросы даже песню сочинили об этом. Она называется "Точка". Вот припев, послушай:
      Ее без карт находят капитаны.
      Всем морякам известна точка та.
      Качается, плывет венок багряный.
      Сердца людей - той точки широта,
      И вечное бессмертье - долгота.
      Да, Борис, были люди... Кто они? Я только узнал, что название корабля - "Стремительный". Красивое, правда? Мне он представляется "Варягом" - огромный стальной корабль, гроза фашистов. И вот, наверно, так же, как "Варяг", бился с целой эскадрой до последнего патрона, до последнего снаряда.
      Мелковаты мы на этом фоне, что и говорить. Идем себе в дозоре и высматриваем нарушителей. Но кто сейчас осмелится? Нос побоятся сунуть!
      Ну, вот опять команда: "Очередной смене на вахту!" Придется письмо прервать, допишу потом".
      5.
      Какое сегодня число? Достаю записную книжку и отлистываю календарик. Вот крестик на первом компоте. И тут я с удивлением замечаю, что остальные дни забыл отметить, - значит, просто-напросто перестал считать компоты.
      Все эти дни и ночи мы бороздим море вдоль линии дозора. И сутки поделены не обычными понятиями - утро, полдень, вечер, а командами. "Очередной смене приготовиться на вахту!" И ты уже на ногах. "Очередной смене на вахту!" И ты на своем боевом посту. "Подвахтенным от мест отойти!" И ты снова в кубрике.
      Я роюсь в рундуке, ищу конверт, чтобы написать Борису. Торопиться, впрочем, некуда. Вот на месте и первое письмо, которое не успел отправить с берега, и второе отсюда послать невозможно, ибо пока что нет почтальонов, бегущих по волнам.
      Третье письмо я мысленно пишу уже не один день. Я думаю о нем и на вахте, и на камбузе, и в кубрике везде. Нет, не о письме думаю, стараюсь выяснить, что произошло на том месте, где мы опускали венок. Всех, кого можно было расспросить, расспросил. И наверное, всем уже надоел своими вопросами.
      П и с ь м о т р е т ь е (ненаписанное).
      "Так вот, Борис, о "Стремительном"... О той самой широте и долготе, что красным флажком отмечена на штурманской карте. А было это так...
      Как же это было? В конце сорок первого года приморский город, где базируются наши корабли, выглядел совсем иначе, чем сейчас. Не было такого дома, которого не коснулась бомба или снаряд. И страшная стояла жара от непотухающих пожаров. Почти все жители эвакуировались, и город превратился в бастион. На окраинах уже завязывались бои, и все знали, что рано или поздно сюда ворвутся фашисты.
      И вот однажды, после очередной бомбежки, у разрушенного дома моряк увидел плачущего мальчишку лет восьми-девяти.
      - Тебя как зовут? - спросил моряк.
      - Лешка... - всхлипнул мальчишка, размазывая слезы.
      - А где же твоя мамка?
      Сбивчиво мальчишка рассказал, что, когда началась бомбежка, мать отвела его в бомбоубежище, а сама зачем-то вернулась в дом.
      "Без матери остался пацан", - понял моряк.
      - Ну, вот что, Лешка, меня зовут дядя Петя. - Он протянул широкую, в пороховых крапинках ладонь и пробасил, озорно блеснув глазами: - Хватит ныть. Ведь ты моряк, Лешка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда. Пошли со мной, - сказал моряк, - в порт.
      (Я это вижу совершенно отчетливо, как на экране. Нет, даже ярче. В контрастных цветах беды: в черном - дым над городом, багровом - пламя и в стальном плиты тротуара, по которому, хрустя разбитым оконным стеклом, движутся два силуэта. Один в бушлате - саженьи плечи и ленты бескозырки вразлет. Другой - в куцем пальтеце семенит рядом, взъерошенным вихром касаясь автоматного приклада.)
      - Пришли, - сказал моряк. - Давай прощаться.
      - Как - прощаться? - У Лешки сжалось сердце. - А разве мы не вместе?
      - Нет, - ответил моряк и застегнул Лешке верхнюю пуговицу, как это делала мама, провожая на улицу погулять. - Ты поплывешь на теплоходе. Видишь, - показал моряк, - белый стоит, с красным ободком на трубе? А я поплыву вон на том сторожевике. Это наш "Стремительный". Будем вас сопровождать. Охранять, значит... Ну, чего насупился? Ведь ты моряк, Лешка, моряк не плачет...
      Он проводил Лешку до самого трапа, объяснил что-то матросу, стоявшему на пирсе, и тот согласно кивнул.
      - До свидания, Лешка. - Дядя Петя сжал в своей шершавой, как наждак, ладони его ручонку. - Будет время, посмотри, я тебе со "Стремительного" флажками помашу.
      Матрос, с которым разговаривал дядя Петя, устроил Лешку внизу, потому что на верхней палубе находиться не разрешали: в любую минуту могли налететь "юнкерсы".
      Внизу было сумрачно и душно, словно в бомбоубежище. Да и пассажиры женщины и дети, сидевшие на узлах и чемоданах, - напоминали тех, с кем Лешка и мать прятались в подвале во время бомбежек. Ребятишки хныкали, а женщины перешептывались, испуганно прислушиваясь к грохоту береговых зениток.
      Лешка не почувствовал, как теплоход отчалил от пристани и взял курс в открытое море. И он, конечно, не видел, что с правого борта на небольшом расстоянии пристроился "Стремительный". В полной боевой готовности, если налетят фашистские самолеты или атакуют торпедные катера.
      (Как они проходили рейд? Ума не приложу. Ведь буквально на каждом шагу подстерегала смерть. Кто-то рассказывал, что плотность заграждения в те дни на фарватере была 80 мин на километр. Считай, одна мина на 125 метров. Почти длина теплохода.)
      Хоть на минутку, а Лешке удалось высунуться из люка. Смотрит - и правда, корабль дяди Пети совсем рядом. Сам чуть побольше катера, куда меньше теплохода! А резвый, только бурун за кормой!
      Лешка никак не мог разглядеть, что за матрос стоит на мостике. По фигуре вроде дядя Петя, а может, не он? Но вот матрос замахал флажками. "Он! - обрадовался Лешка. - Конечно, дядя Петя мне машет!" Ведь ты моряк, Лешка! Мальчишка совсем было высунулся из люка и хотел уже выскочить на палубу. Но тут его заметил теплоходный матрос и крикнул:
      - А ну, брысь вниз!
      И Лешка скатился по трапу.
      Сколько они плыли, Лешка не мог знать.
      - Через полчаса будем дома, - сказал матрос женщинам, которые совсем уже пригорюнились. Все сразу зашевелились, как в вагоне перед станцией прибытия. И Лешка, глядя на пассажиров, повеселел. Он представил, как на берегу встретит его дядя Петя. И - почему бы и нет? - Лешка попросится на корабль "Стремительный". Возьмут! Если дядя Петя как следует попросит командира, - конечно, возьмут! Юнгой. Правда, Лешке маловато лет. Но бывают же пятнадцатилетние даже капитаны. А в девять лет запросто можно поплавать юнгой.
      Лешка... юнга! Дядя Петя закажет специально для Лешки маленький черный бушлат, маленькую бескозырку с маленькими лентами в золотых якорьках. И может быть, сделают специально для Лешки маленький, но зато настоящий автомат. Тогда берегись, фашисты!
      Лешка так живо все представил, что сам себе поверил - а как же иначе! И, успокоенный, задремал.
      Очнулся он от страшного грохота. Теплоход подбросило на волне, и Лешка почувствовал, что палуба накренилась. Лампочка погасла, и кто-то истошно закричал: "Тонем!" По трапу прогремели каблуки, и в свете вспыхнувшего карманного фонарика Лешка узнал теплоходного матроса.
      - Спокойно, товарищи! - сказал он. - Ничего опасного, подходим к нашему берегу.
      У трапа столпилась очередь. Лешка протиснулся к ступенькам и пробкой выскочил наверх. Здесь был еще день, и глаза невольно зажмурились от солнца. Лешка подбежал к борту и остановился, оглядывая рейд. Дяди Петиного корабля почему-то не было видно. "Наверно, к другому причалу подошел, к военному", решил Лешка и стал с нетерпением ждать, пока матросы прилаживали трап. Лешке показалось, что делали они это как-то не так. Лица хмурые, словно матросы и не рады, что пришли наконец-то в порт.
      Через минуту на причале стало многолюдно, как на вокзале.
      Лешка начал опасаться, что в такой толпе дядя Петя его не найдет. "Спрошу-ка у теплоходного матроса", решился он и вернулся к трапу.
      - Ты куда же смотался? - недовольно проворчал матрос. - Я же за тебя головой отвечаю.
      - А где дядя Петя? - спросил Лешка. - "Стремительный"-то где?
      Матрос пожал плечами, помолчал, почему-то вздохнул.
      - В море дядя Петя, где же ему быть...
      Так Лешка больше и не увидел того моряка, что назвался дядей Петей. Прямо с причала забрала мальчишку детдомовская машина. Теплоходный матрос подсадил Лешку в кузов, помахал на прощание бескозыркой. И этого матроса он тоже видел в последний раз.
      Машина долго ехала вдоль моря, и Лешка до боли в глазах всматривался в горизонт. Где-то там, далеко-далеко, над чешуйчатым отблеском волн, миражем вставал перед ним "Стремительный", гордо разрезающий волны. А на мостике дядя Петя с красными сигнальными флажками: "Ведь ты моряк, Лешка..."
      Но еще не известно, кем бы он стал, если бы много лет спустя не произошла неожиданная встреча со "Стремительным".
      Десятиклассник Лешка Гренин сидел в читалке и готовился к штурму последнего экзамена. Для разрядки полистал свежий журнал. И вдруг далекой зарницей полыхнул в памяти тот день сорок первого года. На журнальном снимке был запечатлен корабль, горделиво несущий свою единственную мачту с флагом. Ну конечно, это он, "Стремительный"! Над фотографией крупный заголовок: "Подвиг не померкнет в веках" и короткая заметка. Короткая, но оглушительная, как взрыв. Точнее, это было эхо того взрыва, который прогремел над морем в тот военный день. А еще точнее, того самого, что был услышан маленьким Лешкой на теплоходе.
      Вот что произошло за несколько минут до того, как Лешка почувствовал, что палуба сильно накренилась, и в трюме погасла лампочка.
      (Я это так вижу, словно сам стою на палубе теплохода вместо матроса, который запретил Лешке высовываться из люка. Даже больше, я нахожусь сразу на двух кораблях: на теплоходе и на "Стремительном", рядом с командиром и сигнальщиком Петром Семыниным, то есть дядей Петей.)
      Наш берег был уже виден. Далеко, на кромке горизонта, темнели метелочки деревьев и казавшиеся игрушечными портовые краны. Четыре мили, не больше, оставалось до родного причала. И вдруг сигнальщик "Стремительного" крикнул: "Слева по борту - перископ подводной лодки!" И еще через минуту: "Слева по борту - торпеда!"
      С этого мгновения время измерялось только секундами. Может быть, десять, может быть, пятнадцать секунд понадобилось, чтобы принять единственно правильное решение.
      Торпеда неотвратимо неслась к теплоходу. Ее видели все, кто находился на верхней палубе. О ней не подозревали сотни женщин и детей, в том числе и маленький Лешка.
      Нет, время теперь отсчитывалось не секундной стрелкой часов. И не в сторону прибавления. Время устремилось к нулю, к той точке соприкосновения торпеды с бортом теплохода, когда раздастся смертельный взрыв. Сама торпеда была сейчас чудовищным секундомером. Десять, восемь, семь, шесть...
      Теплоход был бессилен отвернуть, и он грузно скользил, уже обреченный, подставив торпеде беззащитный борт.
      На "Стремительном" отсчитывали те же секунды. Опытный глаз командира сразу определил: торпеда пройдет метрах в двух-трех мимо форштевня "Стремительного" и ударит в теплоход. И когда оставалось уже несколько секунд до того, как торпеда пересечет курс, на "Стремительном" раздалась команда:
      - Самый полный вперед!
      Пять... Четыре... Три... Два... Взрыв!
      Сколько ему надо, этому маленькому юркому кораблю? На него хватило бы и трети торпеды...
      Сбоку теплохода вспыхнуло солнце, прогремел гром, и прах повис черным дымом над сомкнувшимися волнами, "Стремительного" больше не было.
      А до нашего берега уже оставалось всего две мили, и уже шли навстречу корабли охранения.
      "...В море дядя Петя, где же ему быть?" - вспомнил Лешка теплоходного матроса. Да, он был теперь в море навсегда.
      С этим журналом, воскресившим подвиг "Стремительного", Лешка в тот же день отправился в военкомат и попросил, как только придет разнарядка, направить его в военно-морское училище.
      Подожди, подожди, Борис, это еще не все. А кем же стал тот Лешка, где он сейчас? Интересно?
      Так вот, тот самый Лешка - не кто иной, как наш командир, капитан 3-го ранга Алексей Иванович Гренин. Теперь тебе понятно, что за снимок висит у него над столом в каюте? Я уже не говорю об астрах и венке на волнах..."
      Вот такое письмо я давным-давно написал Борису мысленно, а взяться за перо никак не могу. Несколько раз принимался - ничего не получается, нет слов. И чем больше я о случае со "Стремительным" думаю, тем меньше желания рассказать об этом Борису.
      Почему? Я и сам думаю: почему?
      Как рассказать Борису о нашем "кап-три"? Поймет ли он, что, узнав о "Стремительном", я стал словно бы обладателем какой-то очень большой, очень личной тайны командира. Нет, Гренин не такой, как все, - это точно. Внешне вроде бы ничем не выделяется, а если присмотреться... Даже на палубе он расхаживает не как другие - по-своему, по-гренински, как будто не в ботинках, а в домашних тапочках. А по трапу летит, как мальчишка по лестничной клетке, презирая ступеньки. Говорят, что на человека накладывает отпечаток комната, в которой он живет, вещи, которые его окружают. Здесь, на корабле, наоборот - все, чего коснулся командир, словно намагничивается им, становится гренинским.
      Любопытно наблюдать, когда он на ходовом мостике. Только прикоснулся к поручням - и уже наверху. Стоит как впаянный, как часть надстройки, которая была спроектирована и установлена еще на верфях. Ветер семь баллов - рвет полы накидки, дождь такой, словно кто-то швабрит наверху облака, а командир забыл про капюшон. И с фуражки не спустил ремешка под подбородок. И не дотронулся, чтобы придержать. Фуражка сидит как влитая. Тоже по-гренински - на сантиметр накренясь к правой брови.
      Вот он взглянул на море. Не так, как мы смотрим, нет! Мне кажется, что к морю он относится, как к существу вполне одушевленному. И если действительно есть моряки, которые с морем на "ты", так это наш Гренин. Он посмотрел на волны так, словно спросил о чем-то, словно сказал: "Ну, ладно, ладно, хватит волноваться и ершиться, ты же, море, знаешь, что нам еще долго нести службу, а впередсмотрящие на баке промокли насквозь. Да и видимость ноль".
      - К вечеру уляжется, - вслух скажет Гренин настолько уверенно, словно хорошую погоду ему пообещало само море. И правда, к вечеру, глядишь, волны обмякли и потеплели.
      Как это все передать Борису? Засмеет: "Лирика! Командир есть командир. И в голове у него одна лишь служба вперемежку с пунктами устава. А ты - "с морем разговаривает!".
      Действительно, что осталось в памяти маленького Лешки? Развалины? Матрос? Как смутна его фигура в клочковатом дыму бомбежки! Среди теплоходов Лешка ни за что не узнал бы того, на котором плыл вместе с беженцами. Но силуэт "Стремительного" мальчишка не мог забыть. Ведь рядом - крикни, и тебя услышат! - плыл провожатым этот юркий кораблик, и с него весело махал флажками дядя Петя.
      Больше десяти лет, словно по бикфордову шнуру, пробирался огонек памяти. И вдруг взрыв! А какие пути привели Гренина к заветной точке в перекрестье широты и долготы! Как нашел командир то место на морской равнине, где волны сомкнулись над мачтой "Стремительного"?
      Мы томились с Афанасьевым в рубке, когда в динамике раздался трескучий голос вахтенного:
      - Матроса Тимошина к командиру!
      - Это еще зачем? - спросил я Афанасьева.
      - Не знаю! - пожал он плечами.
      Командир сидел в той же неловкой позе, как и тогда, при нашем знакомстве. Но выглядел посвежевшим и хорошо выспавшимся. Но я-то знал, что командирский сон в походе не сладок. Меня сразу смутил извиняющийся тон.
      - Садитесь, садитесь, давно собирался поговорить. Да вот все пашем и пашем - фуражка не просыхает. Как служба, Тимошин?
      - Нормально, - сказал я и сострил невпопад: - Кормежка хорошая, остатков нет, сами доедаем.
      Командир усмехнулся:
      - Не сомневаюсь...
      И замолчал. Наверно, это мое про остатки сбило его с толку. Ни к селу ни к городу получилось. Но зачем он все-таки вызвал, не харчем же, в самом деле, поинтересоваться.
      - Хочу вам показать кое-какие документы. - Командир нерешительно открыл толстую кожаную папку. - Уголок боевой славы надо бы оформить, да вот жилплощади маловато. А стенд хотя бы нужен. Афанасьев говорил, что у вас почерк хороший... Возьметесь, а?
      Что за вопрос? Любое приказание готов выполнить не задумываясь, хотя, признаюсь, к стендам особого влечения не испытываю.
      - А насчет чего стенд? - спросил я.
      - Вот с этого можно начать, - тихо сказал командир и развернул истертый на сгибах лист бумаги. - Прочтите.
      Тусклым машинописным шрифтом на листке было напечатано:
      "В этот день дул сильный семибалльный ветер с норд-оста. Пришлось в темноте форсировать минное поле большой глубины и плотности. Отряды и конвои шли в кильватер один другому за тралами базовых тральщиков - выход из протраленной полосы грозил гибелью. Но и на протраленной полосе плавать было далеко не безопасно. Корабли не успевали расстреливать мины, подсекаемые как их параванами, так и тралами тральщиков. Сторожевых катеров, используемых обычно для этой цели, не хватало. Один из эскадренных миноносцев за час обнаружил двадцать мин..."
      Я остановился и недоуменно поднял глаза на командира.
      - Читайте, читайте, - сказал он.
      "Опасность подрыва на минах таилась на каждом шагу. К этой главной опасности прибавились и другие - обстрел береговых батарей, атаки торпедных катеров противника..."
      - Ничего не понимаю. Что это? - опять не выдержал я.
      - Это обстановка того дня, когда "Стремительный" вышел в охранение теплохода, - вздохнул командир, и мы одновременно повернулись к фотографии, висевшей над столом.
      "Стремительный" стоял на рейде и спокойно взирал на нас иллюминаторами.
      - Как "Стремительный"? - вырвалось у меня. - Обстановка чего?
      - Обстановка театра боевых действий по воспоминаниям очевидца, командира одного из кораблей. - Командир бережно сложил прочитанный мной листок и протянул другой. - А это хронологическая запись из вахтенного журнала катерного тральщика, который шел тем же фарватером, что и "Стремительный".
      Я впился в истлевшие строки:
      "12.40 - завели моторы, дали ход, отошли от пирса. 14.45 - поставили катерный трал. 14.47 - взорвался патрон, выбрали трал. 15.00 - поставили трал. 15.30 - затралили мину, выбрали трал. 16.00 - поставили трал. 16.20 - затралили мину, выбрали трал. 16.31 - поставили трал. 16.40 затралили мину, выбрали трал. 17.02 - поставили трал. 17.45 - затралили мину, выбрали трал. 18.10 - поставили трал. 18.15 - затралили мину, выбрали трал. 18.35 - поставили трал. 18.45 - затралили мину выбрали трал. 19.15 - поставили трал. 19.20 - затралили мину, выбрали трал..."
      - Представляете, - командир опять покосился на фотографию "Стремительного", - через каждые десять-пятнадцать минут доставали мину. Через каждые десять-пятнадцать минут их поджидала смерть...
      Да, передо мной были подлинные документы о подвиге, ставшем легендой. Я с нескрываемым волнением смотрел на пожухлые листки. И, как бы упреждая мой вопрос, командир пояснил:
      - В штабы, в канцелярии писал запросы. Еще курсантом начал. Кое-что удалось раздобыть. Да, признаться, и помощников хватает. Все, кто служит, кто бывал на нашем корабле, стараются помочь при первой возможности. Как раз перед самым походом получил я письмо которое ждал больше десяти лет. Прислал матрос, что плавал на теплоходе. "Стремительный" тонул у него на глазах. С Петром Семыниным матрос был знаком еще по учебному отряду. Пусть все читают это письмо, не одному мне оно адресовано. Вот, прочтите... А стенд, его так и можно назвать - "Подвиг "Стремительного".
      П и с ь м о, а д р е с о в а н н о е в с е м.
      "Здравствуйте, товарищ Гренин!
      Во-первых, сообщаю, что запрос относительно гибели "Стремительного" получил я из райвоенкомата, который сообщил и Ваш адрес.
      Коротко о себе. Рождения двадцатого года. Работаю слесарем в вагоноремонтном депо. А в сорок первом году плавал сигнальщиком на известном Вам теплоходе. Как я понял, Вас интересуют подробности относительно "Стремительного". Могу рассказать только о том, что сам видел.
      От пирса мы отошли почти одновременно. Старшина 2-й статьи Петр Захарович Семынин действительно привел перед самым отходом мальчонку, потерявшего родителей. Выходит, значит, это были Вы. Но я, признаться, Вас в личность не помню - много ребятишек мы тогда переправляли на наш берег. Если не сбиться со счету, так около двух сотен наберется. Почти столько же было у нас на борту женщин, раненых бойцов.
      Как сейчас, помню, вышли мы в четырнадцать ноль-ноль на траверз маяка. Оружия, понятно, никакого у нас не было, и потому на мачту подняли флаг с красным крестом, как на госпитальных судах. И надо сказать, что на этот флаг мы сильно надеялись. Фашист, он хоть и зверь, но даже зверь имеет понятие, кого можно трогать, кого нельзя. Сопровождать нас было приказано "Стремительному", у которого, как Вам известно, тоже не ахти какие силы. Шел сопровождающий рядом с нами. Так что я совершенно отчетливо видел старшину Семынина, который стоял на мостике.
      Сначала, пока шли по чистой воде, все было спокойно. Но ненадолго. Фашистские самолеты налетели неожиданно, вынырнули из-за солнца коршунами - и на теплоход. "Стремительный"-то мелкая цель для них. Пролетели бреющим, так что могли определить, какое судно под ними, наверное, и флаг с крестом различили. Но в следующем развороте сбросили, стервецы, бомбу. К счастью, она в теплоход не попала. Пулеметчик "Стремительного" успел поймать в прицел одного бандита и дал по нему очередь. Самолет закачался в воздухе, от его крыла полетели вниз обломки. Но гитлеровец выровнял машину. Высунул из кабины голову и пронесся еще раз над теплоходом. Потом круто поднялся вверх, чтобы зайти для повторной атаки.
      "Держитесь, товарищи!" - крикнул нам Петр Семынин.
      Снова пронеслись над нами самолеты врага. Со страшным свистом бомбы падали в море. Одна из них разорвалась совсем рядом с теплоходом, в борт ударили осколки, в пробоины хлынула вода.
      "Готовы помочь!" - просигналили со "Стремительного". Но мы справились сами - на "Стремительном" тоже было жарко. Я видел, как ранило пулеметчика, - качнувшись, он сделал несколько шагов по палубе и упал на леера.
      Воздушная атака была отбита, но впереди нас поджидала другая беда мины. Море буквально кишело черными рогатыми шарами. И самое страшное было в том, что на поверхности их было меньше, чем на глубине. Прошедший впереди тральщик смог очистить лишь часть фарватера, и мы каждую минуту ожидали взрыва.
      Мины были повсюду. То и дело слышалось: "Слева по борту мина!", "Мина справа!". Матросы легли на палубу и, свесившись за борт, отталкивали мины шестами. Но шесты не всегда могли выручить. И тогда раздавалась команда: "Добровольцы, за борт!" Добровольцами вызывались все. Я тоже прыгал в воду несколько раз и руками отводил мины от борта.
      А тут опять вражеские самолеты. Опять нацеливаются на теплоход. И опять вся надежда на моряков "Стремительного". Я видел, как раненого пулеметчика заменил Семынин. Прогремела очередь, за ней вторая, третья. И вдруг огромный шар черного дыма появился на месте головного самолета. Попадание по бомбам! Второй самолет пошел как-то боком: один мотор у него не работал, видно, тоже досталось. Снова заговорил пулемет Семынина. Самолет, покачиваясь с крыла на крыло, терял высоту. Левое крыло стало разваливаться. И в это время пулеметная очередь ударила по фюзеляжу. Самолет рухнул в море.
      Я тут же передал Семынину семафором: "Спасибо. Молодец!"
      "Вас понял, будем продолжать в том же духе", - ответил он.
      Следующие полчаса прошли сравнительно спокойно. А потом случилось то, что до сих пор не могу забыть. Перископ вражеской подводной лодки мы увидели почти одновременно - и с теплохода и со "Стремительного". И еще через минуту раздался голос, который и сейчас звучит в ушах. Наш сигнальщик крикнул: "След торпеды!"
      В ту же секунду мы, стоявшие на верхней палубе, увидели бурун, который несся прямо на нас. Что-либо предпринять было уже невозможно. Ни отвернуть, ни сбавить ход - ничто не поможет. И в этот момент "Стремительный" словно подпрыгнул, сделал рывок и подставил торпеде свой борт. Он принял удар на себя. И удар этот был настолько сильным, что "Стремительный" раскололся, как грецкий орех, и сразу начал тонуть.
      Потрясенные увиденным, мы стояли на палубе. "Стоп, машины! скомандовал капитан теплохода. - Спустить шлюпку!" Мы спустили шлюпку в надежде кого-нибудь подобрать. Но на волнах качалась лишь бескозырка. Она наверняка принадлежала Семынину: на верхней палубе в момент взрыва находились только двое - он и командир. Бескозырку я сохранил и берегу, как святую реликвию, потому что "Стремительный" спас нам жизни.
      Коротко о Семынине. По годам он мне ровесник. Детдомовский. Так что родных нет. Был настоящим человеком морской души. Очень любил ребятишек.
      С военно-морским приветом,
      Ваш Николай Стружаков, бывший
      сигнальщик".
      - Вот бы попросить у него бескозырку, - сказал я.
      Командир молча сложил письмо и протянул мне папку.
      - Оформите стенд - вернете.
      Вопреки всем правилам я положил папку не в рундук, а под подушку. А для надежности надвинул на нее угол пробкового матраса.
      6.
      Я вспоминаю тот день, когда мы с Борькой только-только свалили экзамены - и в лес. "Эге-ге-гей! Хо-хо-хо-хо! Здравствуй!" - это эхо невидимой белкой мечется с дерева на дерево, вторя нашим голосам.
      - Давай наоремся вдоволь, - предлагаю я.
      - Давай, - соглашается Борька.
      И мы кричим, кричим до хрипоты: после торжественной тишины экзаменационных дней это доставляет особое удовольствие.
      Наверное, ничего нет в мире красивее подмосковного июньского леса. Бредешь по тропе, словно из сказки в сказку: вот завороженным хороводом стоят белые березы; сними с них чары - и они закружатся на мураве, как девушки из знаменитого ансамбля; а из-за хоровода уже выглядывают кряжистыми парнями дубы. Сколько силы затаенной - потягиваются, вывертываются ветвями-руками вверх, кто кого перемахнет; глядишь, а на поляну выбежала елка, и кругом разноцветными огоньками ромашки, колокольчики, словно какой-то великан нес огромный букет да вот и обронил самые диковинные цветы.
      А с чем сравнить настоянный на разнотравье и чуть-чуть разбавленный можжевельником да хвойником лесной воздух! И уж конечно, ни один искусный орнитолог не в силах передать даже высококачественной записью голоса птиц в природе.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7