Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тамплиеры (№4) - Древо Жизора

ModernLib.Net / Историческая проза / Стампас Октавиан / Древо Жизора - Чтение (стр. 22)
Автор: Стампас Октавиан
Жанр: Историческая проза
Серия: Тамплиеры

 

 


— Никакого сравнения! — продолжал не соглашаться Конрад. — При Хиттине мы потеряли все, а здесь Саладин не потерял и десятой доли своих сил.

И все же, несмотря на его доводы, было решено наступать на южные прибрежные крепости и лишь после взятия Аскалона двигаться на Иерусалим. К этому склонялось большинство участников совета. Уже на следующий день после военного совета, войска крестоносцев двинулись на юг, дошли до Хайфы и без труда овладели ею. Немного отдохнув здесь, они вошли в Ханаан, за несколько дней захватили Кастеллум Перегринорум, Сарафанд, Дору, Кесарию. Наконец, около Арзуфа, на широкой Саронской равнине, Саладин, который все это время двигался параллельно христианскому воинству, решил дать сражение. До этого он совершал лишь легкие налеты своей конницы, без труда отражаемые организованным войском франков.

В субботу, накануне праздника Рождества Богородицы, с первыми лучами рассвета полки крестоносцев были атакованы легкой негритянской пехотой, следом за которой сразу же накатила вторая волна — пешие бедуины, вооруженные луками и короткими копьями. Затем обрушилась следующая лавина — сверкающая саблями и секирами турецкая конница. Сражение развернулось по всем флангам.

Стоя на одном из холмов, окаймляющих равнину, Саладин внимательно следил за происходящим. Он видел, как захлебнулись атаки негров и бедуинов, как яростно рубились с турецкой конницей крестоносцы, но когда на правом фланге все пришло в движение, все засверкало, заискрилось, загрохотало, султан разволновался. Зрелище контратаки, совершаемой крестоносцами на правом фланге, было великолепным и оценить его мог бы даже человек, ничего не понимающий в военном деле, что же касается Саладина, то в нем все вскипело от восторга. Он поманил к себе везиря Музгар-Али и спросил:

— Чьи это воины так лихо атакуют наши правые порядки? До чего же хорошо! Просто загляденье!

Через несколько минут Музгар-Али выяснил и доложил султану, что это личная конница короля Англии.

— Я так и знал! — расплылся в улыбке султан. — Мелек-Риджард весьма достойный военачальник. Что и говорить. Всемилостивый Аллах послал мне его, удостоив великой чести сразиться с таким прекрасным полководцем. Мой приказ: трех лучших скакунов оседлать самыми дорогими багдадскими седлами, надеть позолоченную сбрую, из тех, что украшены магрибскими драгоценными каменьями, и отвести этих коней немедленно в подарок Мелек-Риджарду. Но передайте ему — это вовсе не означает, что я простил казнь заложников Акки.

Приказ Саладина был исполнен. Получив подарок, Ричард восхитился благородством врага и повелел отправить в ставку султана ответные дары, в числе которых был замечательный ларец из Лиможа.

— Да, и передайте ему, — добавил он посреднику Мафаидину, — что это вовсе не означает, будто я забыл о невыполненных условиях договора о сдаче Аккры. Напомните Саладину, что он должен мне выплатить двести тысяч бизантов, вернуть Крест Господень и выдать полторы тысячи пленников-христиан.

Битва при Арзуфе была выиграна Ричардом с блеском. Разгромленные полки Саладина, обращенные в бегство, вынуждены были спасаться в окрестных горах. Двинувшись дальше, крестоносцы овладели Яффой и устроили там пышное празднество по случаю Рождества Приснодевы Марии и славной победы над сарацинами. Несколько задержавшись в Яффе, они отправились дальше, овладевая небольшими замками и сражаясь в мелких стычках с сарацинами. По пути им стало известно о том, что Саладин полностью разрушил Аскалон, дабы он не достался христианам. Собравшийся военный совет постановил вернуться в Яффу, накопить силы и двинуться сразу на Иерусалим, а может быть, даже переждать здесь зимние холода, ибо уже наступил октябрь. В Яффе Ричарду суждено было узнать новость, подобную удару ассасинского кинжала в затылок — приплывшие из Генуи купцы сообщили, что Филипп-Август, как только вернулся во Францию, объявил свою клятву не нападать на владения Ричарда недействительной и вторгся в Нормандию и Анжу, а Генри Лэкленд, родной брат Ричарда, оказывает вероломному королю Франции всяческую поддержку.

Пора побед закончилась для Ричарда. Наступил период терзаний — что делать, идти на Иерусалим иди возвращаться в Европу, чтоб воевать с коварным Филиппом? Он стал вести переговоры с Саладином через посредничество его брата, обещая закончить поход, как только Саладин исполнит условия аккрского договора. Хитрый султан продолжал устраивать проволочки, и среди зимы Ричард внезапно объявил о походе на Иерусалим. Неожиданно военный совет одобрил это решение, и войско крестоносцев двинулось через вади Эс-Сарар на восток, туда где томился в ожидании освободителей Гроб Господень.

Этот поход, изначально импульсивый, был заранее обречен на неудачу. С каждым днем стужа и ледяные ветры вымораживали из сердец крестоносцев решимость к действию. Саладин разрушил все замки на подступах к Иерусалиму, включая замечательный Бельмонт, в котором намечалось провести последний военный совет перед началом осады Святого Града. Наконец лагерь был разбит в Бетнубе, с холмов которой уже можно было углядеть очертания Иерусалимских башен. Жан де Жизор с нетерпением ожидал возвращения лазутчиков, посланных им по приказу магистра де Сабле, в Иерусалим. Немалые суммы он посулил им за то, чтобы они принесли именно те сведения, которые нужны великому навигатору ордена Креста и Розы. Он разгуливал по огромному лагерю крестоносцев, разглядывал оборванных, больных, истощенных недоеданием и хворью людей, сидящих у костров. Казалось, явись сюда Ричард и скажи: «Назад, в Яффу!», и все они с великой радостью воспримут этот приказ; но нет, сердца их были полны другой решимости и иных желаний. Чтобы согреться, они начинали громко читать молитвы, петь песни, или, протягивая руки в ту сторону, где незримо лежал Град Святой, как безумные принимались выкрикивать: «Гроб Господень! Спаси нас! Гроб Господень! Защити нас! Гроб Господень! Помоги нам!» Некоторые приходили в экстаз от этих выкриков, сладкие слезы струились по их лицам, а ветер срывал эти слезы с их щек. Несмотря на холод, в лагере сильно пахло гнилым мясом и нечистыми телами.

Навигатор остановился у носилок, на которых лежал больной рыцарь из Бургундии. Он бредил и в бреду причитал довольно весело:

— Господи, мы на добром пути. Боже мой, помоги нам! Пресвятая Богородица, спаси нас. Дева Мария, сподоби узреть Гроб Господень! О, я вижу, вижу его! Боже, благодарю Тебя! Стопы Твои лобзаю… Адель, любимая, я вижу Гроб Господень!..

Навигатор усмехнулся. Он не понимал, что за радость была им всем — увидеть Гроб Господень. Много лет он жил рядом с этим Гробом, и никакой пользы не сыскал для себя в подобном соседстве. Мир безрассуден, глуп, бессмысленен. О, если бы действительно существовал Бог! Насколько легче было бы ему, Жану де Жизору. Он посмотрел на очередную компанию, сидящую у костра и в безумном воодушевлении протягивающей руки куда-то в сумерки, причитая и плача. «Почему они верят? — подумал Жан. — Почему не я? Почему я так одинок и несчастен? Почему они счастливее меня? Что за несправедливость? Ведь это я владею тайными струнами мира, а не они…» Тут его окликнули и позвали на военный совет, поскольку лазутчики возвратились. Навигатор поспешил в огромный шатер, воздвигнутый в защищенном от ветра месте, возле которого выделялся своей необыкновенной красотой и статью Фовель, конь Ричарда Львиное Сердце, привезенный им с Кипра. Гохмейстер тевтонцев входил внутрь шатра, оживленно беседуя с крещеным евреем Жаком де Жерико. Следом за ними шел летописец Ричарда Амбруаз Санном. Внутри шатра было довольно тесно. Лазутчики только-только начали свой рассказ о том, что им довелось увидеть и разузнать. Войдя, навигатор пристроился в незаметном уголке и стал слушать. Его посулы не оказались напрасными. Лазутчики с жаром говорили об огромном скоплении силы, о невиданных машинах, привезенных Саладином из Персии и Индии для защиты Иерусалима от нападения, о новых, только что воздвигнутых, дополнительных укреплениях. Краше всех описывал превосходство сарацин тамплиер Этьен д'Идро. Жан не ошибся в нем — врун первостатейный. Выслушав донесение, разведки, собравшиеся на совет отпустили лазутчиков, навигатор проследовал за ними и спросил Этьена д'Идро, каково в действительности положение дел.

— Прямо противоположное, — усмехнувшись, отвечал лживый тамплиер. — Если сейчас начать штурм города, то к утру Иерусалим будет, в наших руках.

— Вы превосходно справились со своим заданием, удовлетворенно вздохнул навигатор. — Следуйте за мной и вы получите свое вознаграждение.

Когда, расплатившись с наемными лгунами, навигатор возвратился в шатер, где проходил военный совет, там уже все было окончено. Рыцари расходились, лишь немногие продолжали кипятиться и говорить что-то о всеобщем воодушевлении и готовности освободить Гроб Господень несмотря на самое сильное сопротивление магометан. Их горячность уже не имела смысла, решение было принято — возвращаться и идти в Аскалон. У входа в шатер навигатор лицом к лицу встретился с Ричардом Львиное Сердце. Вид у короля был суровый, несколько обиженный. Заглянув в глаза Жана, он вздрогнул и, опустив взгляд, прошел мимо. Жан оглянулся и с нескрываемой усмешкой посмотрел ему вслед.

Ночью, вспоминая эту сцену, он то и дело усмехался и шептал: «Что же ты не показал мне язык на сей раз? То-то! А ведь я показал тебе в сто раз больший язык, чем ты мне тогда, давным-давно, когда еще был молокососом».

Он чувствовал себя победителем. Но гнетущая, сосущая пустота в душе не становилась меньше, а наоборот, еще больше увеличивалась, чернела.

На рассвете войска покидали лагерь в Бетнубё. Ричард, не спавший всю ночь, уже сидел на своем Фовеле, объезжая войска, с горечью рассматривая привезенные осадные механизмы. Барон Меркадье, когда они оказались на вершине высокого холма, указал Ричарду на проступившие в отдалении очертания Иерусалима:

— Взгляните, ваше величество, как четко виден силуэт Святого Града. Мне кажется, это добрый знак, что мы еще вернемся сюда и отвоюем Гроб Господень.

Ричард оглянулся, солнечный луч сверкнул в его зеленых глазах, но тотчас же король прикрыл свой взор рукою и промолвил со стоном:

— О нет! Не буду смотреть. Нет, не увижу Иерусалима до тех пор, пока не завоюю его!

Он пришпорил коня и стал спускаться с холма. В неописуемом горе крестоносцы оставляли заветный город за своей спиною и шли назад, к побережью Средиземноморья. Единственное, что могло их утешить — припасы вина и продовольствия, приберегаемые для дней осады и выданные теперь. На ближайшем же привале был устроен целый пир, обильный, но горький. В угрюмом молчании крестоносцы насыщались и подкреплялись вином и едой, не слышно было ни молитв, ни песен, ни восклицаний. Только тяжкие вздохи…

Через полторы недели войско Ричарда вышло к развалинам Аскалона, за которыми открывался черный простор Средиземного моря — невиданная буря бушевала здесь, вздымая гигантские волны и ударяя их с ревом о берег. Не мешкая, Ричард приказал начать восстановление, города, в свое время принесшего немало славы крестоносцам. И работа закипела. Словно свежий дух вселился в короля Англии, словно буря, увиденная им, смыла следы неудач — он был весел и бодр, как в первые дни крестового похода, он пел свои старые кансоны и сочинял новые, и звук его дивного голоса приободрял работающих. Мало-помалу развалины превращались в заново возведенные строения, крепость обретала свой прежний грозный вид. «Невеста Сирии вновь готовится замуж…» — так начиналась одна из новых кансон Ричарда, которую все так полюбили, что ее можно было слышать повсюду. Жан де Жизор однажды поймал себя на том, что тоже напевает ее себе под нос. Он тотчас злобно сплюнул и пробормотал:

— Проклятье!.. Чему он так радуется?.. Ему и впрямь было мучительно неясно, откуда взялось в Ричарде новое веселье, а главное — почему Ричард, которого преследуют неудачи, не унывает, а он, Жан де Жизор, великий навигатор и тайный рулевой мира, чьи замыслы и планы неизменно сбываются, не может обнаружить в своей душе хотя бы искорки радости. Самым ужасным для Жана было то, что он отчетливо понимал — радость и злорадство противоположны друг другу и ничего общего друг с другом не имеют, хотя и похожи по звучанию. Ему и хотелось бы, возможно, научиться так же точно радоваться, как Ричард, но оставалось довольствоваться лишь умножением злорадства, когда в Аскалон пришли очередные горестные вести из Аккры, где вспыхнула междоусобица между поддерживающими Ричарда и Гюи пизанцами и генуэзцами, стоящими на стороне Конрада Монферратского и крестоносцев-французов. Конрад решил полностью присвоить себе главное завоевание похода, и Ричард никак не мог стерпеть это. Он приказал оставить работы и готовиться к немедленному выступлению. Отмахав тридцать пять лье вдоль побережья, армия вступила в Сен-Жан-д'Акр в тот самый момент, когда назрело решительное кровопролитие. Появление Ричарда резко уменьшило пыл и генуэзцев, и ливанцев. Тотчас собрался совет всех вождей, на котором встал вопрос окончательного разрешения спора о судьбе Иерусалимской короны.

Весть о том, что Конрад Монферратский избран новым королем Иерусалима, застала Саладина как раз в Иерусалиме, уже давно не принадлежащем Иерусалимским королям. Султан давно мечтал провести здесь весну и, в конце концов, посмотреть на знаменитый Огнь Господень, в чудесные свойства которого он не верил и посему желал разгадать, как именно совершается сей фокус. До праздника Пасхи оставалось несколько недель, и первые паломники, стремящиеся отметить Воскресение Христово именно в Святом Граде, только-только начали стекаться сюда.

Выслушав подробное донесение везиря Музгар-Али, Саладин вскинул брови:

— Неужто Мелек-Риджард не воспротивился подобному решению? Я удивлен. По сути, уступив корону Конраду, он признал его первенство среди всего воинства крестоносцев. Это невероятно!

— Мало того, — изображая на своем лице равное удивление, произнес Музгар-Али, — говорят, что Мелек-Риджард сам голосовал за подобное решение. Видимо, все дело в том, что он получил новые неприятные известия из своего королевства, где против него выступил его родной брат, поддерживающий короля Франции. Естественно, его теперь тянет на родину, дабы навести там порядок.

— Что ж, — почесывая переносицу, задумчиво промолвил Саладин, — во всем есть свои плюсы и свои минусы. Если Мелек-Риджард исчезнет, нам будет гораздо легче справиться с гяурами. Хотя, о Аллах! — какая скука наступит! Честно признаюсь, я всю жизнь мечтал бы воевать с этим рыжим королем.

— Всевидец многомилостив, — любезно улыбнулся Музгар-Али, — и непременно пошлет вам нового достойного врага.

— Будем надеяться, — грустно кивнул Саладин. — Но у меня какое-то нехорошее предчувствие, что как только из моей жизни исчезнет Мелек-Риджард… Впрочем, должно быть, это пустое. Однако, избрание Конрада новым королем Иерусалима не сулит нам ничего хорошего. В отличие от слабосильного Гюи, этот король по-настоящему захочет вернуть себе свое королевство. Не люблю Конрада; и не жду от него никаких удовольствий — змеиный расчет, коварство и никакого блеска.

— Дозвольте, о повелитель, осмелиться произнести одно слово, столь неприятное вашему слуху, — робко промолвил везирь.

— Какое еще? А, догадываюсь. Можешь не произносить. Так чего хотят эти выродки?

— Не перестаю удивляться прозорливости величайшего из султанов! — засверкал глазами Музгар-Али. — Три дня назад в Эль-Коде прибыл фидаин из Алейка для переговоров с вами. Он обещает устранить столь противного вам Конрада и просит за это вполне сносную плату. Если вы позволите, я назову эту сумму.

— И слышать об этом не желаю, — махнул рукой Саладин. Он нахмурился, затем лицо его прояснилось и снова сделалось моложавым — в свои пятьдесят четыре султан выглядел на сорок с небольшим. — К тому же, какая к черту плата! Верблюжьему хвосту ясно, что этим мерзавцам-ассасинам Конрад более, чем кому-либо, стоит поперек глотки. Они так и так постараются прикончить его. А тут еще и с нас заодно решили содрать денежки. Вот хитрецы-то! Вся их хитрость как на ладони. Что, разве я не прав?

— Как всегда, правы. О небо, пошли долгих лет жизни великому Салах-ад-Дину! Да не иссякнет мудрость его!.. Но, быть может, стоило бы хотя бы намекнуть фидаину из Алейка, что великий султан одобряет действия шах-аль-джабаля Синана?

— Ты начинаешь раздражать меня, везирь! Я не только не одобряю действий этого старого шарлатана, но от всей души желал бы ему и его людям поскорее отправиться в джаханнам, где их переоденут из белых одежд в одеяния из смолы. Я не хочу больше слышать о них, и постарайся, чтобы упомянутый фидаин поскорее покинул Эль-Коде.

На другой день после этого разговора Саладин получил новые вести из Аккры — все воинство крестоносцев начало усиленную подготовку к решительному походу на Иерусалим, а Конрад и Ричард горят желанием присутствовать при явлении Святого Огня в отвоеванном ими Гробе Господнем. «Не бывать этому!» — твердо решил султан и принялся укреплять городские стены и устанавливать сильные заставы на дальних подступах к городу. Он отдал приказ нескольким своим полководцам привести под стены Эль-Кодса войска, разбросанные по Идумее, Самарии, Аджлуну и Эль-Аммону. Мечта о том, чтобы повторить триумф Хиттина, все ярче разгоралась в душе доблестного султана.

Тем временем приближалась Пасха, и уже наступила Страстная седмица. Глубокое разочарование постигло Саладина, когда он понял, что Ричард и Конрад так и не решились идти стремительной лавиной, дабы завоевать Иерусалим перед Великой Субботой. Сомнение в истинности знаменитого Огня еще больше запало в его душу, а вместе с сомнением закралась мысль о том, что надо раз и навсегда разоблачить сей фокус, ежегодно устраиваемый назарянами, и тем самым доказать, что Иса ибн-Юсеф не был Сыном Божиим, как уверяют неверные, а явился в мир в качестве одного из величайших пророков и предтечи Мохаммеда. В Страстную Пятницу утром весь храм Гроба Господня был очищен от паломников, коих грубо выталкивали и даже били палками, если они не желали покидать место своего паломничества. Кувуклия и ее преддверие были тщательно осмотрены на предмет того, нет ли там каких-либо хитроумных приспособлений для возжигания пламени. Ничего такого там не оказалось, и даже вату и пучки соломы, которые обычно заранее раскладываются на ложе Гроба, верующие пока еще не успели разложить. Приняв все меры предосторожности и убедившись, что храм пуст, Саладин приказал закрыть двери храма и строго сторожить их до самого полудня Великой Субботы. Вечером того же дня сам Иерусалимский Патриарх явился к султану с просьбой отменить все его приказы и разрешить христианам как обычно приготовиться к приятию Святого Огня.

— Я глубоко почитаю ваш сан, — отвечал Саладин, — но осмеливаюсь отказать вам в вашей просьбе. Если сей Огнь возжигается волеизъявлением пророка Исы, то он будет гореть и без всякой ваты и соломы. Если же это обычное шарлатанство, то мы поможем вам избавиться от данного заблуждения, дабы скорее и легче вы могли постичь великое учение ислама.

На другой день в полдень Саладин явился к дверям храма Господня Гроба и увидел зрелище довольно трогательное — усиленные отряды войск окружали вход, а многочисленная толпа паломников, вопя и плача, старалась оттеснить сарацин от врат святыни. Тем временем, Патриарх со всем своим причтом заканчивал обходить вокруг храма крестным ходом. Увидев Саладина, он, вопреки ожиданиям султана, не сверкнул глазами и не проявил в своем взгляде никакого иного чувства, кроме смирения. Саладин почувствовал, как в душе у него что-то дрогнуло, он подспудно осознал, что поступает неправильно, глупо, пагубно для самого себя, что чудо все-таки произойдет, а он, грозный султан, будет посрамлен. Но почему-то ему претило отменить вдруг свои указы и позволить назарянам свершить таинство так же, как они свершали его каждый год.

Патриарх и весь его причт остановились у одной из стен храма чуть поодаль от двери и стали молиться. Двое из епископов заплакали, остальные выказывали завидную стойкость и смирение. Толпа, негодующая у входа, стала медленно успокаиваться — пример Патриарха оказывал на паломников несомненное воздействие. По приказу Саладина, стража образовала коридор, по которому султан мог пройти к дверям храма. Везирь Мирое Шаро с лязгом открыл замок и распахнул двери. В тот же миг ослепительное полуденное солнце, горячими волнами льющееся с неба, стало меркнуть, все невольно обратили свои взоры вверх и увидели черную тучу, неведомо откуда набежавшую и накрывшую собой светило; мощное холодное дыхание волной скатилось на головы присутствующих, и почувствовав его, Саладин остановился в пяти шагах от дверей храма. Ему стало жутко, сердце забилось в тревоге, во рту пересохло. Он сказал, обращаясь к везирю Мирое Шаро:

— Возьми пучок свечей и ступай в Кувуклию. Как только вспыхнет Огонь, зажги им свечи и как можно быстрее неси их сюда. Постой, возьми, на всякий случай, двух людей.

Везирь Мирое Шаро, один из тех, кому Саладин доверял почти как самому себе, исполняя приказ своего господина, с пучком свечей и в сопровождении двух воинов исчез во мраке храма Гроба Господня. Тем временем на улице перед храмом сделалось еще темнее. Саладин вновь посмотрел на небо — черная туча поглотила солнце и замерла, будто вознамерившись переварить светило в собственной черной утробе. Толпа паломников окончательно перестала галдеть и наседать на стражу. Следуя примеру Патриарха, все христиане молились, и лишь некоторые из них, громко всхлипывая, плакали. Везирь Музгар Али, стоя за спиной своего господина, промолвил:

— Мой повелитель, двадцать пять летописцев в данную минуту скрипят перьями, описывая сей великий миг торжества ислама.

— Рано торжествовать… — почти простонал Саладин, слегка оглянувшись на своего верного везиря.

Тягостные минуты постепенно одна за одной иссякали, туча, насевшая на солнце, так и замерла на одном месте, и после недавней жары было даже прохладно. Саладин загадал, что как только солнце вновь появится, все само собой разрешится. Но время шло, и время замерло и все словно провалилось куда-то, где нет времени вовсе. Наконец, не выдержав, султан приказал Музгару Али:

— Ступай туда и посмотри, что там происходит.

Везирь быстрым шагом отправился исполнять поручение и исчез в глубине храма. Казалось, он тоже пропадет навеки, но вскоре его фигура в белых одеяниях, украшенных золотыми узорами, появилась в дверях.

— Повелитель. — обратился Музгар Али к султану, — они сидят там в полной темноте и ждут, но никакого пламени до сих пор нет и, по-видимому, не будет.

— Я так и знал, — усмехнулся Саладин. — Этого и следовало ожидать. Ступай к ним снова и скажи…

Но Саладин не договорил, ибо в сей миг он услышал треск, от которого ему показалось, будто у него лопается грудная клетка, а в следующую секунду он увидел, как зашевелились Патриарх и его окружение, а на стене перед ними образуется трещина и в этой трещине мерцают какие-то искры. Еще мгновенье, и искры разгорелись ярким лиловым пламенем, рвущимся прямо из трещины, образовавшейся в стене. Патриарх возжег от этого пламени пучок свечей и протянул его своему окружению, и в руках у всех зажигались свечи и пучки соломы. Святой Огонь распространялся быстро и непобедимо, а удивленные стражники послушно передавали зажженные пучки свечей и соломы к толпе паломников, восторженно ревущей и рыдающей теперь уже на радостях. Люди окунали в Огонь свои лица, умывались неземным пламенем, проводили им по своим болячкам и ранам, и Саладин в ужасе видел, что бороды христиан не загораются от соприкосновения с чудодейственным Огнем, ресницы и брови не опаляются. Кто-то передал пучок свечей, горящих Святым Огнем Музгару Али, и тот молча, в полной растерянности, протянул их своему господину. Саладин трясущимися руками принял из рук — везиря это пламенеющее чудо и поднес Огонь к своему лицу. Сначала ему показалось, что он ослеп, затем ему увиделся дивный божественный лик, но лишь на мгновенье, Саладин полностью окунул лицо свое в пламя и испытал неизъяснимое, ни с чем не сравнимое и никогда не испытанное наслаждение. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, султан оторвался от пламени и поспешил вернуть горящие свечи Музгару Али. Тот в неописуемом трепете принялся тоже умываться Святым Огнем к величайшему удивлению везиря Мирое Шаро, только что вышедшего из дверей храма.

— Велик и силен Господь Бог назорейский! — воскликнул в экстазе Музгар Али. — Отныне и я — христианин! Мой повелитель! Великий Салах-ад-Дин Аль-Аюби! Отныне мы все станем христианами!

Тотчас сверкнула сталь клинка, голова Музгара Али отделилась от туловища и со стуком упала на камень мостовой. Отбросив в сторону окровавленную саблю, везирь Мирое Шаро подскочил к Саладину и подхватил его под руку, ибо великий султан едва стоял на ногах. Еще двое обступили Саладина и повели его прочь от этого места, где христиане, ликуя, продолжали как дети, радоваться своему Святому Огню. Солнце, освободившись из черной тучи, вновь ярко засияло.

И это желание великого навигатора ордена Креста и Розы исполнилось — веселость Ричарда Львиное Сердце истаяла, будто ее и не бывало. Причиной стала внезапная и страшная гибель Конрада Монферратского, недавно избранного Иерусалимским королем и не успевшего даже отправиться в поход на завоевание своего королевства и столицы. Ужаснее всего, что Конрад был убит в полдень Святой Субботы, находясь у дверей храма в Тире. Он намеревался дать клятву, что в Следующую Святую Субботу будет присутствовать при возжигании Огня Господня в храме Животворящего Гроба в Иерусалиме. Намерение его было твердым и окончательным, ибо в случае возвращения Ричарда в Европу, Конрад становился единственным и главным вождем крестового воинства. Ужасно и то, что никто не заметил, как все произошло. Рядом с ним в храм входили рыцари Анри де Клермон и Гюи де Бурбон, за ними следовали епископ Бове и летописец Урсуе де Лорм, далее — многие другие достойные рыцари. Внезапно, из груди Конрада вырвался страшный хрип, и новоизбранный король стал хвататься руками за плащи де Клермона и де Бурбона, а епископ Бове и де Лорм вдруг увидели, что из затылка у Конрада торчит рукоять кинжала, из-под которой на белый плащ брызжет тонкая, но упругая струйка крови. Но мало и этого — в груди у Конрада чуть пониже сердца, также был обнаружен воткнутый кинжал, из чего следовало, что ассасинов было двое. В том, что это дело рук ассасинов, ни у кого не оставалось сомнений. Только эти изверги умеют совершить убийство в людном месте и остаться незамеченными. Не успели рыцари положить Конрада на ступени храма, как он уже был мертв. Странно вообще, что после таких ран он оставался жив еще несколько секунд.

Зловещий список, в тайне хранящийся у Жана де Жизора, пополнился еще одним знаменитейшим именем. Хотя Жан и не своей рукой прикончил Конрада, он льстил своему угрюмому самолюбию тем, что как бы сам организовал это дерзкое убийство. Дело в том, что незадолго до свершившейся трагедии Жан имел беседу с неким купцом из Алеппо, который намекнул ему, что если высокопоставленный тамплиер не поскупится на пару десятков бизантов, одним Иерусалимским королем станет меньше. И вот совпадение, названная сумма как раз нашлась у сенешаля Жана де Жизора. В отличие от Саладина, Жан даже не подумал о том, что не дай он денег, убийство Конрада все равно состоится.

Но убить Конрада мало, нужно было еще воспользоваться его смертью для нанесения лишнего удара по Ричарду, и великий навигатор не замедлил собрать некоторые, хотя и косвенные, доказательства причастности короля-трубадура к убийству героя Монферратского. Получив эти сведения, магистр Робер де Сабле пустил их в ход, и лживые домыслы о том, что Конрада погубил Ричард, возымели добротную подпитку.

Робер де Шомон все еще пребывал на Кипре, королем которого с недавних пор был провозглашен экс-король Иерусалима Гюи де Лузиньян. Вот уже целый год Робер жил слухами, приходящими из Палестины, жадно расспрашивая всякого, кто приплывал на остров из Святой Земли. Он ликовал, когда был взят Сен-Жен-д'Акр, но перед тем, узнавая о болезни Ричарда, переживал так, что сам начинал чувствовать симптомы леонардии; он чуть не сошел с ума, когда Ричард казнил заложников, и все пытался найти необходимые оправдания такому поступку короля Англии; весть о блистательной победе Ричарда в битве при Арзуфе вновь напоила Робера лучезарной радостью, но затем счастье сменилось печалью, когда пришли худые известия о неудачном походе на Иерусалим, и скверные новости посыпались одна за другой — междоусобица в Аккре, провозглашение Конрада королём Иерусалима (почему его, а не Ричарда?!), сборы Ричарда в Европу, где Филипп и Лэкленд гнусно нарушили все свои обещания и занялись растаскиванием владений английского короля, и, наконец, весть об ужасной гибели Конрада от рук ассасинов.

В конце мая у Робера в Фамагусте гостил епископ Бове, покинувший Святую Землю и плывущий на корабле в Венецию. За обедом Робер принялся подробно расспрашивать его о Ричарде.

— Ричард уже давно не тот, что был раньше, — размякнув от душистого мускатного вина, заговорил епископ. — Сдается мне, его сильно испортила Беранжера. По мне, так это хитрая и вздорная бабенка, у которой на уме одни только шалости да плотские утехи. Скажу больше, она как две капли воды похожа на матушку нашего Кёрдельона, беспутную и бесстыжую Элеонору. Мне достоверно известно, что когда Ричард приказал отрубить головы пяти тысячам заложников, он выполнял каприз Беранжеры, этой новой Саломеи…

— Разве заложников было пять тысяч, а не две? — перебил епископа Робер.

— Пять или две — какая разница? Даже если бы их было пятьсот или двести, или даже двадцать. Все равно это страшный грех пред Господом, — сердито отвечал епископ. — За это Господь и наказывает его. Довел его до Иерусалима и не дал взять Святой Град. Разве это не знамение? Должен вам сказать, Ричард и не очень-то рвется освобождать Гроб Господень. Нет, не рвется. Особенно теперь, когда Филипп подставил ему такую подножку. Да начхать Ричарду на Гроб Господень, ему поскорее хочется во Францию, попировать с трубадурами да сразиться с Филиппом. И Беранжера его постоянно тянет: «Поехали отсюда да поехали отсюда!» Он потому и не возражал, когда Конрада избрали королем Иерусалима — спокойнее можно было теперь бежать из Святой Земли. Но потом строптивая жена опять стала ему нашептывать: «Вот, мы уплывем отсюда, а Конрад возьмет, да и освободит Святой Град. Все тогда скажут — давно пора было Ричарду отвалить, только мешался. Надо бы, прежде чем уплывать, Конрада как-нибудь ликвидировать».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24