Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Свидание с Петербургом (Гардемарины, вперед !, книга 2)

ModernLib.Net / История / Соротокина Нина / Свидание с Петербургом (Гардемарины, вперед !, книга 2) - Чтение (стр. 19)
Автор: Соротокина Нина
Жанр: История

 

 


      И странно, он очень легко увильнул от размышлений на тему, за что он, собственно, угодил в крепость. Да мало ли... Лядащев в записке пишет, мол, зря шлялся к Лестоку. Предположим, здесь собака зарыта, но столь же позволительно думать, что виной тому старая дуэль. Сама просится в голову мысль, что он привел на хвосте погоню в свой дом. Но кому гнаться-то, если на мызе вся охрана была повязана. Будет допрос - будем думать...
      Он проспал три дня с перерывами на завтрак и ужин, а потом вдруг разом понял-выспался! И усталость, проклятье куда-то делись, и мысли поползли в голову, мысли беспокойные. По его понятиям давно должен был объявиться Лядащев. Не можешь прийти сам, так дай дельную информацию, подтверди лозунг, что "все обойдется!"
      И вообще, сколько он будет валяться на этой латаной - перелатаной простыне? И какого черта он сюда попал? И почему мерзкая каша сдобрена прогорклым маслом? И как не беситься, если омерзительный сторож на все вопросы твердит с глупейшей ухмылкой одну и ту же фразу: "Не могу знать". Несколько дней он обходился без чистого воздуха, а сейчас хотел бы прогуляться, пусть не в роще, шут с ней, но на тюремный двор он имеет право?
      Саша принялся ходить по камере вначале по кругу, потом строго по периметру, затем начал считать шаги. Бог ты мой, со временем это может стать привычкой! Нет, считать шаги он не будет. Он будет размышлять. Если друзья не дают о себе знать, значит не могут. С чего он взял, что с Никитой все в порядке? Да он мог умереть каждую секунду! Сто двадцать четыре, сто двадцать пять... Нет, это непереносимо!
      Он с силой ударил кулаком по стене, потом по столу и наконец по кованой двери и барабанил в нее до тех пор, пока рука не начала болеть. От этого вдруг полегчало. Правду говорят, что физическая боль врачует боль душевную.
      Дверь неожиданно отворилась. Смотритель, морда белесая, волосы на пробор, над губой болячка, что-то жевал. Выражение лица вполне благодушное, все бы исполнил, но все "не могу знать". Саша принял независимый вид.
      - Слушай, братец, а не раздобудешь ли ты мне карты? Во взгляде смотрителя промелькнуло доселе незнакомое выражение любопытства.
      - Какие карты?
      - Подземных ходов под крепостью с выходом к Неве,- в сердцах крикнул Саша.-Ты что, не понимаешь, какие карты бывают? Короли, валеты, дамы...
      - Карты имеются, но с кем, простите, сударь, вы намерены играть?
      Показалось ли Саше или смотритель впрямь ударил себя по карману, мол, этот инструмент держим всегда при себе?
      - А хоть бы и с тобой,- весело ответил Саша.- Я понимаю, что не положено. Но мы будем играть ночью и по маленькой. Святое дело!
      Смотритель хмыкнул, неопределенно повел плечом и, ничего не ответив, исчез, а ночью после сигнала вдруг явился в камеру с новенькой колодой карт и щелкнул ею заправски.
      - Денег, как ты понимаешь, у меня нет, но есть адресок, по которому получишь все до копейки. Только бумаги дай, чтобы я записку мог чиркнуть.Саша старался говорить самым обычным тоном, как будто это совсем в порядке вещей - ходить к супруге подследственного за долгом.
      - Как играть изволите?- Сторож, казалось, пропустил все Сашины замечания мимо себя.-Я, знаете ли, все эти квинтичи, лоберы и прочие тресеты не уважаю. Кадрилья - хорошая игра, но в нее надобно вчетвером... Памфил, а по-русски говоря "дурачок",-вот это для меня. Можно еще в ерошки или хрюшки... Как желаете?
      Саша смотрел на своего Аргуса с восторгом. Неужели ему повезло, и этот тип с вислой фигурой и непропеченным лицом азартный картежник? Одно смущало: про игру в дурачка, любимую простолюдинами, он знал мало, помнил только, что "памфил" - это червонный валет, его еще называют "филей".
      Смотритель оказался хорошим учителем, и уже во второй игре Саша выиграл. Видя, как вытянулось лицо у партнера, он немедленно взял себя в руки, сменил тактику и начал плутовать. Задача была поставлена четко: три игры спустить, четвертая для себя, чтоб не пропадал азарт. У смотрителя от жадности глаза разгорелись, губы вспухли. Когда выпадала нужная карта, он ими как-то странно, со всхлипом, причмокивал.
      - Когда за выигрышем пойдешь?
      Было четыре часа ночи, силы обоих были на исходе.
      - Это от нас не уйдет,-уклончиво ответил смотритель.-Третьего надо, чтоб настоящий интерес был.
      - Да где ж его взять, третьего-то?- не понял Саша. Третий появился на следующую ночь и оказался весьма колоритной фигурой - темноликим, желтоглазым, молчаливым человеком по имени Шафар. Он носил европейское платье, но по обличию, обилию золотых украшений - тут тебе и серьга в ухе, и цепь на шее, и браслеты на обеих руках - в нем угадывался азиат. В игре он был азартен, но голоса не подавал, а только раздувал узкие, изящно вырезанные ноздри. Как выяснилось вскоре,, он был хивинец и состоял при леопардах, доставленных восемь лет назад посольством Хивы в подарок государыне. Звериный двор находился, оказывается, в приходе Святого Симеона, что на Хамовой улице. Саша столько раз ходил мимо высокого забора, не предполагая, что за ним обитают диковинные звери.
      - Шафар, а еще какие животные на вашем дворе есть? Хивинец вскидывал на него горящий взгляд, но не отвечал, весь сосредоточенный на картах, а смотритель, трогая болячку над губой, сообщал гугниво:
      - Львица есть, совсем старуха, а по двадцать фунтов говядины в день трескает.
      - Опять же мартышки. Этим извольте дать бананы, но и на морковь они согласные. Дама треф... А еще есть в столице Ауроксов двор. Неужели не слышали? Там содержатся дикие быки, подаренные королем прусским. Но государыня ни быков, ни короля прусского не жалует. Я раньше при этих быках состоял. Хорошее место, всегда убоинка в достатке, но потом ушел. За охрану людей больше платят.
      Третья ночь началась так же приятно и в той же компании, но игра была неожиданно прервана. В мертвой тишине крепости вдруг раздался невнятный шум, голоса, топот ног - тюремная какофония звуков, понятная только стражу, который испугался, быстро смел карты со стола и спрятал их в карман. Не обращая внимания на Сашины вопросы, он подал Шафару знак, и они на цыпочках вышли из камеры. Спустя несколько минут гулкие шаги раздались подле Сашиной двери, потом послышался звук отпираемого засова. Это могло означать только одно: рядом появился сосед. Эта близость - мало, что ли, пустых камер в крепости - наводила на неприятную мысль: он связан, с новоиспеченным арестантом общим делом. Каким?
      Утром, как обычно, служитель принес завтрак. Был он сух, сосредоточен и на все вопросы отвечал "не могу знать", словно не резались они в этой камере в "дурачки с пар" и "дурачки в накладку" по такой высокой ставке, что и сказать совестно.
      Однако к ужину поведение служителя переменилось. Прежде чем уйти из камеры, он наморщил мясистый лоб, убедился, на месте ли болячка, потом через силу выдавил:
      - Я к вам послабление имел, сами знаете. Но об этом - молчок. В противном случае и у вас, и у меня будут огромные неприятности.
      - Это понятно,- с готовностью согласился Саша.- Но я человек чести, карточный долг не дает мне спокойно спать. Когда пойдешь, мил человек, к супруге моей за деньгами?
      - Не торопите меня, сударь. Такие дела не в один день делаются!
      Служитель был верен себе, не один томительный день прошел, прежде чем, ставя перед Сашей миску с едой, он шепнул с отвлеченным видом:
      - Ходил. Долг получил сполна, но монеты мелкого достоинства и кошелек плохенький.
      - Что мне просили передать?-У Саши от волнения пересохло горло.
      Он был уверен, что получит сейчас записку или в крайнем случае что-то на словах, но служитель молча положил на стол кольцо с рубином. Положил и ручкой эдак сделал; жест этот мог обозначать только одно: я честный человек, хотя вполне мог бы и украсть.
      - Дай мне только выйти отсюда, в, накладе не останешься!- заверил его Саша.
      Оставшись один, он надел кольцо на безымянный палец. Может, это знак какой-нибудь - кровавый рубин? Кольцо жало, он примерил его на мизинец, потом посмотрел на свет.
      Записка была вложена под камень, крохотная и невесомая, как лепесток. Саша развернул ее трепетной рукой. Там было написано три слова: "Вина-Лесток Гольденберг". "Это Лядащев",-подумал Саша, тщательно разжевывая записку.
      -16
      Никита пришел в себя, когда Мария уронила чайную ложку, именно этот бренчащий, обыденный звук вывел его из небытия. В поисках ложки девушка опустилась на колени и вдруг поняла: что-то изменилось в комнате. Ей показалось, что она спиной чувствует его осмысленный взгляд. Но Никита смотрел вверх, глаза его были неподвижны и блестящи, как влажное зеленое стекло.
      Мария тоже посмотрела на потолок. Художник был плох, нарисованные розы были непомерно большими и плотными, как капустные кочаны, и казалось, не вплети их живописец в венок из незабудок, они непременно попадали бы вниз под весом собственной тяжести.
      Однако нельзя до бесконечности сидеть на полу. Мария медленно и неловко поднялась. На шум Никита повернул голову, вернее, перекатил ее с затылка на ухо, взгляд его оставался безучастным.
      - Ложка упала,- сказала Мария, предъявляя ее как вещественное доказательство, и почувствовала, что запунцовела вся от макушки до пяток.
      Он ничего не ответил, только сморщил растрескавшиеся губы. При желании это движение можно было принять за улыбку. Мария приободрилась и села, сложив по-ученически руки на коленях.
      - Как вы себя чувствуете, князь? Вы только молчите, не отвечайте мне. Вам нельзя говорить. Вы четыре дня без сознания!- Она подняла руку с растопыренными пальцами.-Помните? Вы были в тюрьме, мы вас похитили, а теперь прячем...
      И опять неопределенное движение губ. Мария не столько услыхала, сколько угадала вопрос: "Где?"
      - Во флигеле у князей Черкасских. Вокруг парк. Аглая Назаровна приходила сюда, чтобы на вас посмотреть. Не приходила, конечно, ее приносили на носилках. Она замечательная! А Гаврила спит рядом в комнате. Он, бедняга, от недосыпа еле языком ворочает. Аглая Назаровна его к себе требовала, а как увидела вас, так и сказала - пусть барина лечит, меня потом...
      Мария говорила шепотом, ей казалось, что говорить громко неприлично, но даже этого малого звука было достаточно, чтобы Гаврила пробудился ото сна. Он буквально вломился в комнату, подбежал к изголовью кровати, потом вдруг смешался, обошел ее на цыпочках и с благоговением припал к ногам Никиты.
      - Очнулся! Слава тебе. Господи! Позади беды... Все позади. Слезы и молитва заняли у камердинера не более минуты, с колен поднялся уже совершенно другой человек: деловитый, уверенный и непреклонный.
      - Любезная Мария, позвольте мне занять ваше место. Перевязка, лечебное питье, сон.
      Мария пробовала возражать: она поможет наложить бинты, она уже помогала...
      - Одно дело за бесчувственным ходить, а совсем другое, когда человек в сознании. Ваш вид может вызвать в организме ненужное волнение, и вообще... А ну как рана откроется! Завтра приходите, а лучше послезавтра.
      Гавриле очень хотелось сказать, что хорошо бы отложить визиты до полного выздоровления барина, но пожалел девицу. Она была хорошей помощницей все эти дни, и никаких там "ах, боюсь", "ах упаду в обморок!"
      На пороге Мария выглянула из-за плеча камердинера. Никита смотрел ей вслед внимательно и строго.
      Выпроводив девицу, Гаврила немедленно приступил к обязанностям лекаря и алхимика, принес корпию, бальзамные мази, приготовил жаропонижающее лекарство.
      - Кто она?- спросил вдруг внятно Никита.
      - Девица-то? Мария Луиджи, дочка венецианского ювелирщика. Нет, вы молчите, Никита Григорьевич! Вам нельзя напрягаться. Я вам и так все расскажу. Добродетельная девица, эта Мария. В карете ездила, чтоб вас из беды извлечь. А сейчас все, роток на замок...
      Гаврила начал осторожно распеленывать барина, снимая, как жуков, расположенные в складках бинтов драгоценные камни. Больше всего здесь было "зодиачных" аметистов, которые сообразно месяцу рождения Никиты должны были "притягивать" его планету и подобно жизненным духам вливать силы в артерию, печень, селезенку и кости больного. Непосредственно у раны, которая, благодарение Богу, не гноилась и превратилась в струп, располагалась золотисто-коричневая яшма, которая, как известно, обладает кровоостанавливающими свойствами.
      - Не надо камней. Они жесткие. Как на горохе спишь.
      - Тише, Никитушка,-это несколько фамильярное и теплое обращение выскочило само собой.-Я только сверху положу. Парочку маленьких. Вот так... А теперь перекусить бы надо.
      - Посади.
      Гаврила с готовностью бросился выполнять просьбу барина. Приподнявшись, Никита покачал головой, словно проверяя, держит ли ее шея, и замер, неожиданно поймав в зеркале свое отражение. Бородатый, лохматый человек с удивленными глазами. Никита опять мотнул головой, словно сомневаясь! что тот, отраженный, повторит его движение.
      - Не узнаете?-грустно спросил Гаврила.-Обросли вы очень и похудели.
      - Ерунда, просто я от себя отвык...- Никита упал на подушки.
      Каша, а может быть, протертая брюква, была отвратительна, но вареная телятина показалась неожиданно, вкусной. И заснул он легко, не провалился в бездну, когда все падаешь, подозревая, что дна вовсе нет. Он вошел в сон, как в теплую воду.
      Никита проснулся, когда было очень рано, голубой сумрак висел за высокими голландскими окнами. Верхняя створка была открыта настежь, могучая ветка клена была видна каждым своим разлапистым листом, ствол дерева только угадывался в тумане. Что-то капало с дерева - дождь, роса?
      Удивительно покойно было у него на душе. Все в мире пребывало в гармонии. Хороша была эта комната с жесткой кроватью, столиком с лекарствами и кудлатой головой Гаврилы, который так и уснул, сидя в кресле. Хорош был мир за окном, он был просторен...
      Очевидно, чтобы почувствовать это, надо какое-то время просидеть в темнице. В ней мир мал, как в чреве кита. Смерть тоже темница, но что люди знают о смерти? Пока ты живее нет, когда ты умерее уже нет, есть только сам миг умирания. Это, пожалуй, не страшно, уйти к праотцам, сколько там уже достойнейших, но... Если подумать, смерть - это потеря мира вокруг тебя... Кто знает, может, есть другие миры, но как жалко этот...
      В парке все еще спят, и птицы, и насекомые, а где-то в хижине землепашца уже вжикнула струя молока в подойник, взбивая пену, и звук отбиваемой косы разнесся по деревне. В Геттингене, сидя на книжках, пьют пиво студенты, в Греции среди олив или на старом некрополе бродят козы, на севере самоед над фитильком, плавающим в рыбьем жиру, чинит меховую одежду, в старом, нагретом светильниками храме восседает Будда, а над Финским заливом сияет Полярная звезда, указывая путь мореплавателям. Матерь Божья, какое счастье чувствовать себя живым! Никиту ознобил холодок восторга. Пока еще это все принадлежит ему.
      Раненое плечо слегка ныло, но боль ощущалась как приятная. Он ощупал бинты с жесткими аметистами и улыбнулся. Ради Гаврилы он готов стерпеть эту начинку.
      И особенно приятно было, что мысль о женщине с ласковыми глазами, которую звали Фике, не только не причиняла боли, но даже не развлекала. Он задвинул воспоминание о ней в самый глухой угол сознания. Так бросают на дно сундука отслужившую вещь, зная заранее, что она не понадобится. Было и прошло... И даже неинтересно знать, из-за каких превратностей судьбы он угодил в темницу, а потом под пулю.
      За окном раздались далекие звуки, усадьба просыпалась. Гаврила заворочался в кресле, и Никита тут же закрыл глаза, ему не хотелось вести утренние обыденные разговоры. И опять он закачался на теплых волнах. "Экая у нее стройная шейка,- подумалось вдруг.- Не иначе как она носит высокие, жесткие воротники, шея сама собой и удлиняется. Что за чушь иногда лезет в голову!"
      После завтрака, не обильного, но сытного, Никита задал вопрос, который пришел в голову сразу после пробуждения.
      - Гаврила, а почему не идет эта стройная девушка-Мария?
      - Я ей только завтра разрешил прийти.
      -- Разреши-ил! Что за наглость такая? Как тебе не стыдно? Выздоравливаете, Никита Григорьевич,-осклабился камердинер.- Вот уже и ругаться изволили начать...
      - Ты мне зубы не заговаривай. Пошли ей записку. Намекни, мол, пусть придет.
      - Она и без всяких намеков прибежит. Проявляет к вам сия девица огромное внимание. Оно и понятно - влюблена...
      - Гаврила, не говори глупостей.- Никите очень хотелось, чтобы камердинер как можно дольше развивал эту тему.
      - Какие ж глупости? Мы как приехали во флигель, она встала У кровати, вцепилась руками в эти столбики и смотрит на вас, а сама как неживая. Софья Георгиевна ей говорят: "Надо домой ехать немедленно. Хватятся нас - ругать будут! Еще разыскивать начнут". А Мария словно и не слышит. Еле отлепили ее от кровати-то. На следующий день опять явилась: "Гаврила, я за барином буду ходить". И не просит, требует. Я иногда допускал. Особливо когда домой надо было наведаться за камнями,-пояснил он с достоинством.- Вы не волнуйтесь, Никита Григорьевич, я ходил с полными предосторожностями.
      - Я и не волнуюсь. Кого ты боишься?
      - Сыщики бродят. Расспрашивают. Вас ищут.
      Да, конечно, ищут. Объяснил бы кто-нибудь, в чем он виноват. Но стоило Никите задать самый невинный вопрос, как Гаврила начинал бродить вокруг да около: не знаю, вам нельзя волноваться, вот Алексей Иванович пожалует, тогда и спросите.
      Мария появилась раньше, чем ей было дозволено. Она выглядела смущенной, но повела себя столь решительно, что Гаврила не посмел спорить, отступился. А может, явная заинтересованность барина девицей сыграла свою роль. Если девица полезна для здоровья, то он и не против.
      - Здравствуйте, князь. Я буду у вас до вечера и никуда не уйду. - Все это было сказано резко, напористо. Она села к изголовью и поставила на стол корзинку.- Это земляника. Вы любите землянику?
      - Обожаю,- серьезно сказал Никита, пристально всматриваясь в гостью.
      - Гаврила, дай чашку, я сама буду поить князя. Камердинер безмолвно повиновался. Никита рассмеялся и открыл рот. Он уже мог пить чай без посторонней помощи, но почему бы не доставить себе удовольствие и не принять его из рук милой девушки. Мария подносила ложку, выливая содержимое в его рот, складывала губы сердечком и непроизвольно повторяла глотательные движения. С чайной процедурой было покончено, надо о чем-то говорить.
      - Вам не скучно здесь лежать одному?
      - Нет, что вы... Мне было скучно, а теперь мне весело.- Он рассмеялся счастливо.- Но где все? Почему они не идут? Алешка, Софья, Саша...
      - Алеша в Кронштадте, там случилась аварея, а Саша очень занят по делам службы.
      Последние слова Мария произнесла с некоторым усилием, но Никите и в голову не пришло заподозрить неладное.
      - А Софья сегодня придет. Она очень рада, что вам лучше.
      - Софья ваша подруга? Я помню, как встретил вас в саду перед маскарадом.
      - Потом вы пошли на свидание к важной даме и не вернулись,прошептала Мария.
      - Вам и это известно?
      "Мне все известно, только говорить запрещено!-хотелось крикнуть Марии.- А это очень трудно, держать язык за зубами, особенно, если есть вещи, касающиеся меня лично!"
      Появился лакей с запиской от Аглаи Назаровны. Княгиня проведала, что Никита пошел на поправку, и потребовала к себе Гаврилу хоть на час. Отказаться было невозможно. Камердинер потоптался около кровати барина, приготовил лечебное питье и со словами: "Если что, бегите за мной немедленно",- вышел.
      Оставшись с Никитой наедине, Мария тут же потеряла половину своей храбрости. Главное, не смотреть больному в глаза. А он, казалось, не замечал затянувшейся паузы, лежал тихо, без движения и вдумчивым, изучающим взглядом смотрел на девушку.
      - Меня арестовали,- сказал он наконец, словно очнувшись.
      - Вместо Сакромозо...- тихонько добавила Мария.
      От удивления Никита сел, но тут же со стоном повалился назад; видно, неловким движением он потревожил рану. Перепуганная Мария сразу бросилась к нему, пытаясь помочь. Губы его неожиданно коснулись ее руки. Она замерла.
      - Не убирайте руки...- Никита прижался щекой к ее ладони.- Но ради всего святого, откуда вам это известно?
      - Можно я вам задам один вопрос?- Голос девушки задрожал.- Если не захотите, можете не отвечать. Только не обижайтесь на меня. Хорошо?
      - Да разве я могу на вас обидеться? Вы самая очаровательная сиделка в мире... Нет, что я говорю? При чем здесь сиделка? Вы вообще самая чудесная и...
      - Я хочу спросить вас о важной даме,- перебила его Мария.- Не будем называть ее имени, но... Вы любите ее? Никита поднял голову, и она резко убрала руку.
      - Я не мог тогда не пойти к ней- Она позвала, и я пошел.
      - Она не звала вас,-выпалила Мария.
      - Как не звала? Я же сам получил записку.
      - Записка предназначалась не вам. Податели ее перепутали на маскараде кареты. На вас и Сакромозо были одинаковые костюмы.
      - Во-он оно что...- протянул Никита и замолчал надолго, словно в раковину спрятался.
      Марии показалось, что он вообще забыл о ее присутствии. Наверное, сейчас он нашел наконец объяснение несуразностям, которые преследовали его последние два месяца. Он оскорблен, обижен. Ведь это так мучительно чувствовать себя глупцом, занявшим чье-то место. И сколь велика плата за его самомнение! Но Мария заглушила в себе ревнивые чувства.
      - Известная особа вообще никому не назначала свидания,- сказала она, всем своим видом выражая сочувствие.- Записку сочинили в Тайной канцелярии. ,
      - О, я идиот! Коровья голова! Сколько передумал в тюрьме, но такое мне даже в голову це приходило! Это отвратительно, непорядочно! Но зачем это нужно Тайной канцелярии?
      - Лядащев предполагает, что этой запиской хотели скомпрометировать известных вам особ.
      - При чем здесь Лядащев?-вскричал Никита.
      - Василий Федорович и распутал весь этот клубок. Нам такое просто не под силу.
      - Не мудрено. Ворон ворону глаз не выклюет!
      - Он давно не служит в Тайной канцелярии!-обиделась Мария за Лядащева.
      - Это ведомство как родимое пятно, оно не смывается.
      - Вы несправедливы!
      - Отчего же?- Голос Никиты звучал холодно и отчужденно.- Я благодарен Василию Федоровичу за внимание к моей скромной особе и при встрече непременно скажу ему об этом. И поверьте, я сочувствую ему всем сердцем. Этот человек достоин лучшей доли, чем служба в Тайной канцелярии. Будем надеяться, что мне никогда больше не понадобится его помощь.
      - Кабы так!- вырвалось у Марии.
      - Вы хотите сказать... Ах, да, конечно. А иначе почему возле моего дома бродят сыщики и почему меня прячут здесь?
      Разговор шел совсем не так, как хотелось Марии. Он начался так нежно, трепетно, и вдруг нахлынули все эти политические дела, словно в мутный, зловонный поток попали, и он потащил их неведомо куда. Никита понял огорчение девушки и сразу сменил тон.
      - Давайте лучше есть землянику...
      - Конечно, князь...- Мария зачерпнула полную ложку ягод.
      - Не зовите меня - князь. Для вас я Никита. А землянику надо есть горстями.
      Мария вмиг бросила ложку и пододвинула корзину к молодому человеку, но тот со смехом покачал головой.
      - Только из ваших рук.
      Конечно, она покраснела, но покорно сложила руку ковшиком и насыпала в нее земляники. Никита брал ягоду губами осторожно, словно целовал, а у Марии спина заболела от напряжения. ,
      Что может быть лучше в мире, чем земляника прямо с теплой, вздрагивающей ладони? Дурацкий вопрос сам вылетел. Доел землянику и спросил:
      - Мария, скажите, в чем меня сейчас обвиняют? Девушка так и застыла с перепачканной кровавым соком рукой. Появление Гаврилы избавило ее от продолжения тяжелого разговора. Камердинер пришел не один, вместе с ним явилась Софья. Она перекрестила Никиту, поцеловала в лоб, а потом села прямо на кровать, с умилением всматриваясь в его лицо. В ее улыбке было что-то материнское, так она смотрела на спящих детей своих.
      Никита попробовал было порасспрашивать Софью. В его вопросах проглядывала осведомленность куда большая, чем следовало, и Софья укоризненно посмотрела на Марию.
      - Никита, милый. Я не знаю, что тебе отвечать. Приедет Алеша, мы все вместе соберемся для важного разговора. А тебе надо скорее встать на ноги. Нам так надо, чтобы ты был здоров!
      Расстались они в сумерки, Мария пообещала прийти завтра сразу после обеда. Никита рад был остаться наедине. От счастливых событий тоже устают, кроме того, он хотел привести в порядок мысли, чтобы каждый кирпичик - в свое гнездо. Зачем он приставал с вопросами к Марии и Софье, если и сам знает, какие обвинения ему предъявляют. Колченогий страж все это проорал на допросе: убийство купца и еще какая-то дрянь, связанная с его работой в Иностранной коллегии. Опять Германия? Не хочу, не хочу...
      - А что хотите, голубь мой?- Гаврила склонился к изголовью, видно, последние слова Никита произнес вслух.
      - Спать хочу!-гаркнул молодой князь.-И если ты, мерзавец, еще раз назовешь меня голубем...
      - Нет, нет, Никита Григорьевич. Вы - орел! Голубь птица глупая,-совершенно смешался Гаврила.
      - ...или орлом!- гневно продолжал Никита, но вдруг рассмеялся.- Не буди меня до обеда. Сны буду смотреть. Авось повезет! Мария пришла, как и обещала, в три часа.
      - Больше никаких вопросов, князь Никита- Я получила страшный нагоняй от Софьи. Все вопросы будете задавать Алексею Ивановичу.
      - Ну хорошо! А ответить-то мне можно? Помните, я так и не ответил вчера на ваш вопрос.
      - Забудем об этом,-губы Марии дрогнули от обиды.-Я вела себя крайне неосмотрительно.
      - Милая Мария, осмотрительность вам совсем не к лицу! Я не люблю известную вам особу. Слышите? Встреча с другой, тоже известной вам особой, совершенно излечила меня от этого тяжелого, как недуг, чувства. Я понятно выражаюсь? Почему вы так смотрите на меня, Мария?
      Девушка в смущении поднялась с места и начала задергивать штору, приговаривая: "Солнце прямо в глаза... нет солнца, плохо... выглянет печет невыносимо..."
      - Пожалуйста, поправьте мне подушки.
      - Сейчас.- она нагнулась, взяла подушку за уголки, неожиданно для себя зажмурилась. В тот же миг руки Никиты обхватили ее за талию, и она очутилась в его объятиях.
      Гаврила открыл зверь и замер, застав эту картину. Влюбленные не заметили его появления. Что испытывал в это мгновение верный камердинер негодование, радость? На лице его застыла особая, нежная и чуть грустная улыбка, которая возникает у людей, когда они смотрят на влюбленную юность. Но внутренний голос Гаврилы не был столь сентиментален: "Ювелирщик отец-то! Пустой человек! Кто в камне светскую красоту ищет да еще деньги на этом большие имеет, тот бесу слуга!"
      Он вздохнул и осторожно прикрыл дверь.
      -17
      Слуга в дом Черкасских был послан за Марией к шести часам вечера. Луиджи был в восторге, что его умная дочь смогла обзавестись столь значительным знакомством. О том, что в княжеском флигеле находится раненый молодой человек, ювелир даже не подозревал.
      Не заходя домой, Мария решила посетить Софью. Девушка была взволнована до крайности, и это волнение не имело названий. Всего не расскажешь подруге, но можно хотя бы контуром обрисовать тот безграничный восторг, который она испытала у постели Никиты.
      Мария уже свернула с кленовой аллеи на тропку, ведущую к флигельку Корсаков, как услыхала цокот подков на улице, а затем звук открываемой калитки. "Неужели Алеша вернулся,- подумала она с радостью,- значит мой визит сейчас неуместен. Однако он никогда не приезжает верхами..."
      Она вернулась в аллею и столкнулась с молодым человеком в форме поручика. Он пронзительно глянул на Марию бедовыми, черными глазами и тут же отвел их вбок. Он вообще был какой-то черный. Брови - как два прямых мазка сажей, волосы, а может, парик, тускло-серого с чернотой цвета, тщательно выбритые щеки отливали синевой. Костюм на нем был мят и неопрятен, однако сапоги начищены до блеска. Он вежливо поклонился, слегка дотронувшись до эфеса, и шпага подпрыгнула под его рукой, задрав полу короткого, не по форме, плаща. Так с задранной полой, решительно впечатывая каблуки в гравий, он отправился к дому Луиджи.
      Мария внимательно проводила его взглядом. Откуда она знает этого человека? Наверно, видела у отца... Мало ли народу в Петербурге желают заказать себе или невестам своим драгоценные уборы? Однако поношенный вид поручика наводил на мысль, что изделия Луиджи вряд ли сейчас ему по карману.
      Мария опять повернула к дому Корсаков, но сразу поняла, что разговаривать сейчас с Софьей ей не хочется. Чем-то смутила ее недавняя встреча, сбила с толку. Она обошла дом, мимо отцветших сиреней и жимолости вышла по тропинке к дальней беседке. Пролетевший над Петербургом шторм учинил здесь большой беспорядок. На лавке и на полу валялись сорванные листья и целые ветки ломких ив, любимые розы ее были поломаны, видно было, что сюда давно никто не приходил.
      Она смела листья со скамьи, села, в задумчивости теребя крестик на груди. Со всей уверенностью Мария могла сказать, что уже видела лицо посетителя, такие лица не забываются. Знакомыми были походка - ходит так, словно колени плохо гнутся - и задирающая подол плаща шпага. Помнится, она еще подумала тогда, что посетитель носит шпагу как рапиру. Но когда это было?
      Ночь... Она услыхала, как к дому подъехала карета. К окну она подбежала прямо в сорочке, очень хотелось увидеть, как Софья с Никитой после маскарада пройдут мимо ее дома. Потом она долго ждала, когда же Никита распрощается с Софьей и вернется к карете. Наконец он вышел. Мария очень удивилась, что Никита идет со стороны их дома, однако скоро она поняла, что ошиблась. Это был не Никита, а этот - черный. Она еще подумала тогда: что за странные посетители являются к отцу ночью,
      Никиту она тоже дождалась, он вышел много позже. На лужайке под ее окном он задержался. Марии показалось даже, что он смотрит в ее сторону, и она спряталась за штору, а когда выглянула, его уже не было.
      - Надо сказать отцу, чтоб завел, наконец, садовника,-сказала Мария вслух, поправила розы и, тут же забыв об этом, направилась к дому.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23