Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ледовая книга (Арктический дневник)

ModernLib.Net / История / Смуул Юхан Ю. / Ледовая книга (Арктический дневник) - Чтение (стр. 5)
Автор: Смуул Юхан Ю.
Жанр: История

 

 


Из скалистых бухт смотрят на меня его умные и суровые, как у старых эстонских островитян, глаза. Я знаю тебя, мой друг, и хотел бы рассказать тебе историю о том, как в стародавние времена два рыбака с острова Кихну возвращались домой с заработков на рижской каменоломне, как они остановились на ночь в Пярну, как попали в гости к веселым девушкам и как один из них пришел утром к выводу, что хорошего не должно быть слишком много. Ведь и у тебя такой нрав, что если ты спокоен, так чересчур, а если принимаешься колотить нас своими серыми кулаками, так тоже не знаешь удержу. Нет у тебя ни размеренности, ни систематичности, ни дисциплинированности, отличающих участников экспедиции, которые через определенные промежутки останавливают автобус у придорожных баров и проверяют, не фальшивые ли у них деньги. Нет, не фальшивые! За них можно получить виски, ром, коньяк, содовую, сигареты и почти даровое пиво. Нельзя сказать, чтобы на "Кооперации" властвовал сухой закон, но многие из нас считают, что какую бы слабость мы ни испытывали к горячительным напиткам на суше, с морем они сочетаются плохо. Но сегодня - другое дело. В барах совершенно вавилонское смешение языков, слышатся одновременно обрывки английских, немецких и русских фраз. Один из барменов так похож лицом на знакомого мне таллинского историка, что я пытаюсь заговорить с ним по-эстонски. Но он вовсе не эстонец, а голландец, и мы переходим на язык, понятный каждому. Поднимаю палец и говорю: "Bier!" Потом поднимаю второй палец и снова говорю: "Bier!" Чтобы укрепить дружбу, поднимаю затем два пальца сразу и говорю: "Ром!" Если бы наши эстонские историки так же хорошо понимали друг друга и достигали бы столь же результативных итогов!
      На воздухе так ослепительно светло, что ощущаешь в глазах резь. Больно смотреть на песок, который сверкает на солнце так же ярко, как февральский снег. А в барах прохлада и сумрак. Те, которые мы посетили, были предназначены только для белых. Бармены в них тоже белые. И здесь негры делают лишь черную работу - моют стаканы, подметают полы, подстригают кусты перед баром. Держатся они робко и как-то незаметно. Непонятно, в связи с чем в ушах у меня зазвучали строки из шахтерской песни:
      Шестнадцать тонн угля - дневной, урок таков,
      Состаришься ты рано от шахты и долгов.
      И не уйти, покуда господь не призовет:
      Ты - собственность компании, ее рабочий скот.
      Становятся понятными негритянские песни с их детскими и конкретными представлениями о небе, о ведущей туда бесплатной железной дороге, о заранее положенных на край облака ботинках, пиджаках и банджо; о белых, которым отплачивают там за все их несправедливые дела на земле.
      Едем дальше. Горы становятся ниже. И вдруг, совершенно неожиданно, появляется слева Индийский океан. Пожалуй, с Атлантического океана можно добросить до него камнем. Но не то странно, что два океана оказались здесь так близко друг от друга, а то, что целый континент, Черный материк, становится здесь таким узеньким. Вблизи берега Иидийский океан синее Атлантического. А вдалеке он такой же холодный, как и его англосаксонский брат: у обоих сливающаяся с небом корма серо-стального цвета. Ну ладно, на Индийский океан мы еще насмотримся вдоволь. Я и без того сегодня многословен.
      Мыс Доброй Надежды отделен от Черного материка высокой оградой. Тут заповедник. На шоссе - ворота. А в этих воротах сидит одетый в хаки ветеран с соломенно-желтыми усами. Он совершенно сливается с каменистым бесплодным пейзажем, кажется его неотъемлемой частью. В его тусклых, выцветших глазах видишь и сверкание песков, о котором я уже говорил, и пористую старость гор, и полное равнодушие. Может быть, он сидит здесь со времен бурской войны.
      На шоссе выходят три зебры. Мы вылезаем из автобусов, аппараты начинают щелкать, и мой "Киев" тоже запечатлевает на пленке три мотающихся хвоста. Зебры не удостаивают нас ни малейшим вниманием. Они толсты и спокойны - ни дать ни взять полные дамы с пляжа в Пярну, которые думают лишь о том, как бы похудеть, и тем не менее очень мало двигаются. Сходство увеличивается еще благодаря природным пижамам зебр - их полосатым шкурам.
      Мыс Доброй Надежды производит сильное впечатление. Мы долезли до маяка. Слева Индийский океан, справа - Атлантический, а впереди та воображаемая полоса, где воды двух океанов смешиваются. Ни высота, ни крутизна скал не поражают так наши чувства, как огромность, бесконечность и спокойствие океана. Даже посреди океана не ощущаешь их так остро, как здесь.
      Подобный пейзаж - объятия океана с материком, суровость скал, клочья взлетающей пены, - наверно, помогает воспитывать поэтов. Те, кто растут среди можжевельников, орешников и валунов, рано или поздно переходят на прозу.
      Возвращаемся.
      Вечером к нам на корабль пришли в гости представители японской антарктической экспедиции. Гости заполнили музыкальный салон. В совершенно одинаковых синих костюмах, они казались очень молодыми и похожими друг на друга. В действительности они не так молоды. От нас их принимали Голышев и профессор Бугаев, из летчиков - Фурдецкий, из радистов - Чернов, из транспортников - Бурханов. Переводчиком был Олег Воскресенский, штурман дальнего плавания и навигатор антарктической материковой экспедиции. Я был, так сказать, представителем прессы. Все тотчас разбились на группы по профессиям. Фурдецкому, которого окружили японские летчики, не удалось получить переводчика - большинство наших "англичан" уехало в город. В записных книжках тотчас появились рисунки самолетов, схемы расположения моторов, цифры, обозначающие число лошадиных сил и высоту полетов, наброски ледовых аэродромов. Люди, имеющие дело с техникой, хорошо понимали друг друга. Бурханов познакомил японцев с "Пингвинами". Машины - ничего не скажешь - хорошие. Нет даже нужды в японской вежливости, чтобы признать это.
      Не знаю, что напишет в свою газету об этой встрече мистер Хикида, корреспондент "Асахи". Среди встретившихся тут коллег мы наверняка хуже всех понимали друг друга. Мистер Хикида говорил по-английски, я по-русски, так что и тут приходилось прибегать к пальцам. Отдельные слова мы понимали, но, поскольку речь шла о литературе, этого было недостаточно.
      - Достоевский, - говорил мистер Хикида, - very good! [1] - Поклон, улыбка. Я тоже отвечаю поклоном, улыбкой и "very good'ом".
      - Толстой! Very, very good! - Поклон, улыбка.
      - Эренбург! - Та же церемония.
      Мы посидели в моей каюте, мистер Хикида закурил "Казбек" (сперва вставив его в рот обратным концом), а я попробовал японскую сигарету. Со стороны наша сердечная встреча могла показаться беседой немых. Я подарил Хикиде свою юмористическую повесть "Удивительные приключения мухумцев", содержание которой несколько позже изложил по-английски Воскресенский, весьма вольно толкуя иллюстрации. Хикида вручил мне свою визитную карточку и открытку с японским пейзажем, на обороте которой значилось: "With Best Wishes for a Merry Christmas and a Happy New Year". [2]
      Я подчеркнул слово: "Christmas".
      Мистер Хикида воскликнул:
      - No! - И начал что-то говорить о теологии, наверняка не о европейской.
      Мы обменились с гостями научной литературой.
      Они пробыли на "Кооперации" до поздней ночи. Капитан организовал угощение. Это еще вопрос, в самом ли деле гости так плохо знали русский язык, как могло показаться. "Бродягу" и "Стеньку Разина" поняли потом довольно многие, равно как и некоторые русские слова, которые обычно не печатают. Правда, сомнительно, чтобы они знали их точное значение. Во всяком случае, одно из них прозвучало в их своеобразном произношении как ласкательное.
      1 Очень хорошо! (англ).
      2 "Желаем веселого рождества и счастливого Нового года!"
      6 декабря 1957
      Сегодня большую часть дня провел с Олегом Воскресенским в городе. Фунты стерлингов жгли карманы, надо было от них отделаться. И вот они просто-напросто растаяли на глазах. Вспомнилось, как мой отец уже в старости как-то жаловался: его, мол, беда в том, что, сколько он ни покупал бумажников, сколько ни менял их, ни разу не попадалось такого, чтобы деньги в нем удерживались. И у меня самого уже перебывало пять бумажников, но все они отличались тем же свойством. Это тем более странно, что я больше всего в жизни ненавижу хождение по магазинам. Если днем мне предстоит что-то купить, то я уже с утра не в духе. Я весь киплю и клокочу от недовольства, хоть и сам понимаю, что это бессмысленное недовольство беспомощного человека.
      Но Воскресенский настолько симпатичен, что на этот раз я не перенес никакой нервной лихорадки. Благодаря его хорошему английскому языку, переговоры с продавцами оказались простым делом. В тех лавках, агенты которых совали нам в руки проспекты еще на корабле, мы покупали мало. Кейптаун, увиденный нами, - это Кейптаун торговый. Стоит лето, а на витринах рождественские рекламы. Продавцы необычайно услужливы. С нами увязался собственник одной лавчонки, русский, и мне кажется, что он сознательно выбирал не самые лучшие магазины. Он без конца говорил о своем магазине, о том, сколько фунтов стерлингов оставили в нем китобои со "Славы", и т. д. Продолжалось это до тех пор, пока один из его конкурентов не спросил:
      - А вы что, спутник этих господ?
      И тут наш разговор перешел на спутник.
      Наш провожатый даже забыл на полчаса о своей лавке со всеми ее достоинствами и выразил самый неподдельный восторг. Дело понятное. Спутник вертится вокруг Земли, а вокруг спутника вертятся мысли людей с самыми разными взглядами, их восторги и злопыхательства, их политические страсти и представления о завтрашнем дне. Мы, участники экспедиции, знаем о втором спутнике довольно мало. Лишь вчера до нас дошла "Правда" от 13 ноября, и сегодня мы уже несколько просвещенней по части спутника. Потрясающее достижение! Мы и впрямь испытываем гордость, хоть и не умеем выражать ее так на диво темпераментно, как кейптаунцы.
      Одного дня мало, чтобы составить себе представление о городе с более чем полумиллионным населением. У меня остались в памяти пестрота кейптаунских улиц, цвет негритянских лиц - от светло-коричневого до черного, яркие, порой даже непривычные для глаза, кричащие краски нарядов, прохлада магазинов, некий пресыщенный господин в баре, задравший на стол свои ноги в больших желтых туфлях, фокусническое проворство официантов, хорошее шотландское виски. И, конечно, "кока-кола". Реклама этого напитка и трехпенсовые бутылочки неотступно преследуют тебя, в самом прямом смысле этого слова. Запомнились двухэтажные автобусы, в которых на первом этаже ездят белые, а на втором - негры и прочие цветные. Специальные бары для негров, которые выглядят (во всяком случае, снаружи) бедно и грязно.
      Но я еще не познал душу города, все его лики, его жизненный ритм. Чужим приехал, чужим уеду.
      Часть наших, в основном москвичи, получили тут письма из дому. Ленинградцы не получили. И Таллин, видно, слишком далеко отсюда. Я втайне надеялся, что мне что-то придет. Но не пришло. И мы подняли рюмки с ромом, полученным нами через флотских снабженцев, за здоровье тех, кто не получил писем. Грустный тост.
      Сейчас мы уже в океане. Впереди Южный Ледовитый океан, холодный и пустынный. Едва ли мы встретим до Мирного хоть один корабль.
      8 декабря 1957
      Пересекли сороковую южную параллель. Все наши опасения или надежды относительно погоды оказались напрасными. Океан очень спокойный, очень серый, очень монотонный. Нам везет. "Оби" здесь досталось так, что только держись да приноси обеты. Скорость у нас хорошая.
      Вчера вечером долго сидели большой компанией, и каждый расхваливал свой родной город. Таллину перепало много лавров. Обменивались мнениями об увиденном в Кейптауне. Пели.
      9 декабря 1957
      Наши координаты - 42ь50' южной широты и 25ь20' восточной долготы. Океан спокоен, скорость ветра четыре метра в секунду. Уже становится прохладнее, температура воздуха сегодня 9,2 градуса, воды - плюс 10,7 градуса. Мы держим курс не прямо на Мирный, а на острова Принс-Эдуард. Торопимся миновать сороковые параллели, чтобы скорее попасть в спокойные воды.
      10 декабря 1957
      Координаты в полдень - 43ь53' южной широты и 28ь16' восточной долготы. Уже довольно свежо. Это, разумеется, особенно ощутимо после тропиков, субтропиков и Кейптауна. Температура воздуха плюс 6 градусов, воды - плюс 7,2 градуса. Сегодня под вечер миновали острова Принс-Эдуард. Мы их не видели, они остались слишком далеко на восток.
      Плохой, тягостный день. Читал О'Нила, и на меня сильное, но угнетающее впечатление произвели его "Китовый жир" и "В опасной зоне". В "Китовом жире" особенно мастерски и с большой психологической достоверностью передана борьба между хрупким человеческим характером и монотонностью моря. Если характер слаб, то эта монотонность, хватка которой железна, неизбежно побеждает.
      В "Красном и черном" Стендаля уже попавший в тюрьму Жюльен Сорель, оценивая свой запас внутренних сил, приходит к выводу: "Ну, вот я и опустился уже на двадцать градусов ниже уровня смерти..." Мне об "уровне смерти" говорить не приходится, тем не менее в длительном плавании у человека должен быть свой внутренний уровень, ниже которого опускаться не следует. А у меня сегодня минус два градуса.
      Идет дождь пополам со снегом. Видимость - ив море и в душе - плохая.
      11 декабря 1957
      Координаты в полдень - 48ь53' и 31ь41'. Уже намного холодней, чем вчера, - температура воды плюс 4,9 градуса, воздуха - плюс 2,8 градуса. Если прежде пунктом всеобщего средоточия была шлюпочная палуба, то теперь там немноголюдно даже во время киносеансов, не говоря уж о середине дня. Ватники входят в почет. Я с недоумением гляжу на свою серую шляпу, висящую на стене, - не то швырнуть ее за борт, не то подарить в Мирном какому-нибудь пингвину. По Анатолю Франсу, пингвины так же кокетливы, как и люди, особенно представительницы женского пола. А жалеть мне свой колпак нечего - не редкость. Во всяком случае, теперь он самая нелепая вещь в нашей каюте.
      Наиболее людно теперь в курительном салоне. Сейчас, в полдвенадцатого ночи, я у себя слышу, как стучат по столу игроки в домино. В карты играют многие, а в домино все. Я старый, довольно азартный картежник и могу понять эту слабость, но столь серьезное отношение к домино вижу впервые. Когда я сегодня после обеда был побит такими "профессорами" домино, как Голубенков и летчик Рыжков, то не на шутку рассердился на своего партнера: зачем он забивал все мои тройки, которыми мы могли бы допечь своих противников. Самое худшее то, что проигравших тотчас выгоняют из-за стола: желающих поиграть слишком много. Вспоминается рассказ Нансена о том, как во время его плавания на "Язоне" в Гренландию тюленеловы играли с утра до полуночи в карты. На "Кооперации" некоторые пары тоже принимаются стучать с утра. Проигравшие снова занимают очередь, и так у них тянется до позднего вечера.
      12 декабря 1957
      Скорость у нас приличная. Вчера прошли двести тридцать пять миль. Сегодня тоже делаем по десять миль в час. Если так пойдет и дальше, 23-24 декабря прибудем в Мирный. Это было бы чудесно!
      Сегодня ночью пересекли пятидесятую параллель. Теперь начнут выдавать усиленную норму питания, полярную норму. Но и до этого на "Кооперации" кормили очень хорошо.
      В полдень нашими координатами были: 51ь54' южной широты и 35ь33' восточной долготы. Температура воздуха плюс 3,5 градуса, воды - плюс 3,2 градуса. Безветрие.
      Встретили первый айсберг - привет из Антарктики. Он появился с правого борта и постепенно все вырастал и вырастал. Ярко-белый с синими тенями айсберг напоминал плавучий скалистый остров с двумя церквами. Как только мы смещались по отношению к нему, изменялся и его вид. То он был похож на свежевымытого белого барана, бодливо склонившего рогатую голову, то на гигантский самолет, стартующий в противоположную от нас сторону.
      Видели много китов.
      "Киев" опять не работает.
      13 декабря 1957
      Прекрасная погода. Хорошая скорость. Любо смотреть на карту, от самого Кейптауна расстояния между красными точками, отмечающими пройденный за день отрезок, остаются одинаковыми: по двести сорок миль или чуть меньше. Возможно, что мы в самом деле покроем за пятьдесят дней одиннадцать тысяч морских миль, то есть двадцать тысяч километров, которые отделяют Калининград от Мирного. Местоположение в полдень: 54ь16' южной широты и 39ь58' восточной долготы. Температура воздуха плюс 3,3 градуса, воды - плюс 1,9 градуса.
      Днем проплыли сквозь огромную стаю косаток, китов-хищников. Стадо примерно голов (или лучше сказать - хвостов) в сто пятьдесят - двести. Менять ради "Кооперации" свой курс они не стали. Это жуткие хищники - гроза тюленей, пингвинов и даже больших китов.
      Косатки не особенно велики. С первого взгляда их можно принять за мичуринских дельфинов. Темные спины с высокими плавниками то исчезают, то опять появляются - киты эти одинаково хорошо плавают и по воде и под водой. Разглядывая их с борта, не находишь в них ничего страшного. Но наши биологи говорят, что в брюхе одной такой рыбешки нашли двенадцать тюленей, а тюлень весит столько же, сколько я.
      Зоолог Зенькович, плывущий с нами в Мирный, где он переберется на "Обь", к морской экспедиции, большой знаток китов, пишет, что эти жадные хищники окружают и уничтожают целые стада моржей, что они нападают на других китов и вырывают у них из пасти языки...
      Совсем на закате "Кооперация" прошла довольно близко от большого айсберга. Он высился над океаном, словно громадная сахарная голова, которую хозяйка начала раскалывать, да так и оставила. Голова уцелела, но от нее все же отбили два небольших куска, которые лежат рядом на синем столе. Правда, семь десятых этой глыбины под водой, но и того, что видно, тоже хватает. Ее окраска удивительно чиста - белая с синеватым отливом, в затененных местах совсем синяя. Надводная часть айсберга на несколько метров снизу невероятно тщательно отполирована волнами. Лед сверкает, словно самый дорогой мрамор. Все это простое и величественное, без архитектурных излишеств. Одна из сестричек этой махины, этого белого утеса напомнила мне старинный сужающийся книзу лакированный комод с резным верхом. Вряд ли хоть один король созерцал когда-либо такой большой и такой белый комод.
      Айсберг со всех сторон разный. Когда ледяная гора уже осталась за кормой "Кооперации", когда на фоне ее белой стены уже заалел наш вымпел, она оказалась похожей на замок с башнями, фортами, службами и с необъятным крепостным рвом вокруг - океаном. Все эти постройки покоятся на большом подводном плацдарме, через который, взметая брызги, перекатываются волны.
      Вечернее освещение. Заходящее солнце. Серо-стальная вода. И сверкание удаляющегося айсберга, краски которого так чисты и прозрачны, что сердце начинает биться быстрее.
      15 декабря 1957
      Разговаривал вчера с капитаном. Возможно, что "Кооперация" прибудет в Мирный еще 21 декабря. Ее сразу начнут разгружать. "Кооперации" было дано твердое распоряжение: вывезти вторую антарктическую экспедицию двумя партиями; доставить первую партию в Александрию, вернуться оттуда в Мирный и забрать остальных участников экспедиции, которых надо отвезти в Калининград или в Ригу. При этом варианте судно пробыло бы в Мирном дней десять. Если же вторую экспедицию удастся забрать всю сразу, то мы простоим в Мирном сорок пятьдесят дней. Пока что наиболее вероятен первый вариант - с двумя заездами.
      Моим первоначальным намерением было тотчас вернуться с "Кооперацией" в Александрию. Но вчера, а также нынешней ночью и утром меня одолевали тяжелые сомнения. Как мне поступить? Проплыть одиннадцать тысяч миль и прожить в море пятьдесят дней с тем, чтобы пробыть в Мирном, в который я наверняка больше никогда не попаду, лишь несколько дней, - это не решение. А если и решение, так легковесное, туристское. Руководство экспедиции согласно, чтобы я задержался в Мирном до возвращения "Кооперации" из Александрии. Отплыв с первым рейсом, я вернулся бы в Эстонию в феврале, отплыв со вторым, попал бы туда в начале мая. Во мне уже созрело убеждение, что мне ничего больше не остается, как задержаться в Мирном. Пишу эти строки с весьма тяжелым сердцем и смешанными чувствами. Я уже очень стосковался по Эстонии, по островам, по домашнему теплу, по своей комнате, в которой достаточно места, чтобы во время раздумья расхаживать из угла в угол, и которая не качается и не трясется без конца. Пока что во мне еще идет изнурительное сражение между рассудком и сердцем. Все зависит от того, на какую чашу весов лягут слова "я должен". Речь идет о трех месяцах жизни в мертвых льдах Антарктики.
      Что говорит против этого?
      1. На кой черт тебе тратить три месяца жизни на антарктический лед, до которого тебе никогда не было и через год-другой опять не будет никакого дела?
      2. Ты не научный работник и не очень-то разбираешься в тех задачах, которые стоят перед нашими исследователями.
      3. И после этих трех месяцев Антарктика останется для тебя такой же terra incognita [1] какой и была.
      1 Неведомая земля [лат.)
      4. Ты выехал прежде всего затем, чтобы пожить на большом корабле и повидать моря да океаны. Ты видал их и видишь, причем посматриваешь порой на них тем же взглядом, каким арестант смотрит на надзирателя. Антарктика - тот же океан, океан вечных льдов, тот же тюремный надзиратель.
      5. В Эстонии тебя ждут дорогие тебе люди. Там, используя выражение Минни Нурме, твои "земные корни". Не оборвутся ли они, не померзнут ли? Там твое рабочее место. Там кафе "Москва" со своей музыкой, с хорошим коньяком и разговорами, что вертятся вокруг вопросов культуры, личной жизни твоих знакомых (для писателя это бесконечно важная область знаний) и прочего.
      6. Не боишься ли ты, что твоя задержка в Антарктике будет истолкована кое-кем как бегство от жгучих жизненных проблем и как увиливание от общественной работы?
      7. Тот, кто добровольно едет в Антарктику, не вынуждаемый к этому ни профессией, ни образованием, тот человек слегка рехнувшийся (будь маршрут в десять раз короче, и то многие наши писатели пришли бы к такому же выводу), а тот, кто добровольно там остается, несмотря на возможность уехать, просто набитый дурак.
      8. Еще сто с лишним самых убедительных аргументов.
      Что говорит за то, чтобы задержаться в Антарктике?
      1. Надо повидать, что же там такое делается, и понять это.
      2. В Александрию не обязательно ехать через Мирный, есть более короткие и простые пути.
      3. У меня девяносто шансов из ста, что мне удастся полетать на самолете над антарктическим материком (в том случае, если я там останусь), и десять шансов из ста, что меня возьмут на тракторный поезд, который направляется в глубь Антарктического материка.
      4. Что бы там ни произошло, это не обойдется без участия тех людей, с которыми я нахожусь вместе уже полтора месяца, но которых еще не видел в деле.
      5. Десятки более достойных и хороших людей, чем я, пускались в более тяжелые, маршруты, не раздумывая перед этим по нескольку часов над тем, легко это или трудно. Надо остаться.
      Все. Это дело решенное.
      Уже который день пытаюсь начать второе действие пьесы. И все никак не удается. В голову лезут другие идеи, связанные с кораблями и с морем, мысли меняют направление и окраску. Сегодня ценой отчаянного напряжения удалось написать одну сцену.
      Над океаном низкий молочный туман. В нескольких десятках метров уже никакой видимости. Долго следил на капитанском мостике за экраном радиолокатора: океан впереди чистый - ни одного айсберга. Идет мелкий снег.
      В полдень сирена "Кооперации" вдруг начала подавать короткие гудки. Учебная пожарная тревога. Через палубу, затянутую туманом, побежали на корму, к месту "пожара", члены команды в пробковых поясах. Настроение же было подлинно тревожным - наверно, из-за тумана.
      16 декабря 1957
      Пытался писать пьесу. Ничего не выходит. За полдня - две реплики, и те не удовлетворяют. Вечером упрячу рукопись на самое дно чемодана. Может быть, как-нибудь в Антарктике, когда забушует пурга, я снова ее достану, а может быть, и нет. Жаль, что не сумел кончить второго действия еще в океане. Но еще не факт, что и Таллине я смог бы кончить за это время пьесу. У меня остается два действия на обратный путь, на океан. Надеюсь, что к тому времени я освобожусь от этого внутреннего возбуждения, вызванного сейчас океаном, близостью льдов и Антарктического материка, вызванного холодным дыханием, обдающим нас с юга, с правого борта. И наконец, насколько мне известно, никто еще не писал пьес между 60-м и 70-м градусами южной широты.
      Сегодня в полдень нашими координатами были 61ь36' южной широты и 57ь33' восточной долготы. День у нас начинается на час раньше, чем в Москве. Ночи уже очень светлые, но какие-то не такие, как в Северной Атлантике. Температура воздуха около нуля, воды 0,6 градуса выше нуля.
      В книге Бэрда впервые встретил выражение "приплод барьера". Сегодня в океане уже много льда.
      Горизонт покрыт зубчатыми конусами, кубами и полушариями маленьких айсбергов. Эти холмы всевозможной формы, мимо которых мы все время проплываем и которые делают линию курса "Кооперации" ломаной, кажутся детьми больших айсбергов, а большие айсберги - детьми ледников и ледяных барьеров. "Приплод" - в самом деле верное и точное слово. С каждым часом все больше и больше льда, не обычного льда, а одиноких айсбергов или их осколков. Многие из них низкие - всего в метр-другой высоты, они доживают последние дни. Вода на несколько метров вокруг них прозрачно-синяя и на вид теплая. Видели небольшой, диаметром в три-четыре метра, ледяной островок, источенный снизу водой. Он был похож на рыжик, выросший в синей траве.
      Возможно, что "Обь" выйдет к нам навстречу, если "Кооперация" не сможет своими силами пробиться сквозь лед вблизи Мирного, в море Дейвиса. Волнующие дни - вокруг нас уже мир льдов, а впереди материк льдов.
      Должен написать несколько писем в Эстонию. "Кооперация" отвезет их вместо меня в Александрию, а оттуда их доставят в Советский Союз участники второй экспедиции.
      Но больше всего меня сейчас интересует лед, лед любой формы и величины.
      17 декабря 1957
      Сегодня в полдень нашими координатами были 62ь10' южной широты и 65ь31' восточной долготы. Свежо, облачно.
      Утром обменивались с Васюковым соображениями о том, что мы скажем, когда вернемся домой, то есть что мы скажем такого, чтобы представить себя великими героями, мореплавателями и завоевателями Антарктики. Мы выдумывали всевозможные опасности, поединки с китами косатками и жуткие штормы, во время которых вели себя героически. Мы вспомнили, на сколько градусов накренялась порой "Кооперация" при качке, и увеличили эту цифру в полтора раза.
      В тесной каюте человек кажется очень большим и могучим. Отсюда возникает ощущение силы. Наверно, от этого ощущения и оттого, что здоровье у меня сейчас лучше, чем было когда-либо после войны, возникает желание подраться. Каждое утро у нас с Васюковым происходит боксерский матч. Их зачинщик - Васюков. Когда мне никак не удается его одолеть, я хватаю нож, выставляю серо-стальное лезвие и кричу:
      - Я человек с финским характером!
      Это всегда помогает. А сегодня, в самый разгар наших разговоров, наших необыкновенных историй, нашего полета фантазии и всех тех чудес, о которых мы намереваемся петь дома, произошла небольшая размолвка: мы оба начали хвастаться своей силой.
      Васюков. Тут я ей (то есть жене) расскажу, как вместо зарядки лупцевал по утрам председателя эстонского Союза писателей. До тех пор лупцевал, покамест тот не залезал под койку - одни пятки торчали.
      Я. И не стыдно тебе так врать, Костя!
      Васюков. Подумаешь! Чуть прибавить - оно красивей получится. Маша (то есть его жена) всему поверит. Да и кто ты в самом деле есть - таллинская килька. У меня силы больше.
      Я. Ладно, Костя, ладно! Я ничего не спущу, за все с тобой рассчитаюсь. Уж я расскажу, как ты трясся в углу от страха, когда я кулак заносил.
      Васюков. Наивный человек! Думаешь, кто поверит?
      Я. Поверят! К тому же это правда. Если хочешь знать, я даже напишу об этом в книге, и ее напечатают. Пусть твои сыновья прочтут, как их отцу доставалось в Южном Ледовитом океане от таллинской кильки. Даже кричал, бедный.
      Переходя ко все более страшным угрозам, мы провели в том же духе еще немало времени. Окончательный итог был таков: все в каюте перевернуто вверх дном, а Васюков отдувается на своей койке.
      Васюков. Мирное сосуществование! Человек должен быть солидным!
      Я. Солидным! Посмотри, как ты выглядишь!
      Васюков. А что, в Эстонии так принято: носить галстук на спине?
      Я. (поправляя галстук.). Завтра в пять утра получишь взбучку.
      Самым худшим во всем этом оказалось то, что опрокинулась чернильница. Залит весь стол. Чернила просочились под стекло. Мы целый час оттирали это стекло и стол, а потом свои руки и носы. Эта чернильная работа скрашивалась хвастливыми речами об Антарктике, о той Антарктике, которой никто еще из нас не видел и которую мы оба выдумывали для других.
      Сегодня двадцатипятилетний юбилей Главсевморпути. К обеду выдали по стакану разведенного спирта. Настроение хорошее. В подходящем месте отмечаем мы эту дату - среди айсбергов.
      Представление, будто южная, ледовитая часть Индийского океана безжизненна, ошибочно. Тут жизни и разнообразия даже больше, чем в тропиках, и зрелищ тоже больше.
      Льда сегодня очень много. "Кооперация" в поисках свободной воды лавирует между льдин. Линия ее пути совсем кривая. Много бугристых айсбергов высотой метров в десять и больше, а в ширину и в длину в несколько сот метров - настоящие плавучие острова. В более старых из них вода выгрызла пещеры. Они вроде ворот крепости из восточной сказки, вроде дверей к ледяному сердцу. Большие айсберги вызывают противоречивые чувства: понимаешь мощь и красоту природы, широту и ледяную глубину океана, свою крохотность и свою мощь, испытываешь ощущение одиночества и невозможность выразить в словах то, что видишь. Когда смотришь на этих зубчатых гигантов, которые сливаются вдали в гористый морской пейзаж, то чудится, что вот-вот где-то за ними возникнет видение белого города с огнями, улицами, людьми.
      Много тюленей, и нередко крупных. Они лежат на льдинах и лишь после того, как мы поднимаем крик, поворачивают к судну свои круглые головы. Разевают пасти, смотрят вверх, но не находят в нас ничего нового и занимательного. И когда корабль проплывает, продолжают спокойно спать.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18