Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Комиссар Мегрэ - Мегрэ забавляется

ModernLib.Net / Классические детективы / Сименон Жорж / Мегрэ забавляется - Чтение (стр. 5)
Автор: Сименон Жорж
Жанр: Классические детективы
Серия: Комиссар Мегрэ

 

 


— Ну ладно, я пошел, — негромко проронил он.

— Ты вправду не пал духом?

— Нет.

Конечно, мадам Мегрэ устала, к тому же ей требовалось время, чтобы привести в порядок свой гардероб, ведь каждый день, чтобы доставить удовольствие, она надевала разные платья, а столько летних туалетов у нее не было.

Да, не следовало ему заставлять жену питаться в сомнительной забегаловке, что возле бульвара Шапель, а затем тащиться пешком под дождем. А он-то думал, что это ее забавляло! Оба они тогда промокли, а Мегрэ при порывах ветра ее подзадоривал:

— Представь, что ты на берегу моря!

Впрочем, все это было не важно, просто у нее действительно побаливали ноги.

Он купил свои газеты и, несмотря на прохладную погоду, уселся в уголке террасы кафе и заказал ставший уже традиционным кофе.

Утренние газеты не сообщали ничего нового относительно интересовавшего комиссара дела. Они довольствовались повторением, причем менее подробным, сообщений, опубликованных вчера в вечерних выпусках.

Мегрэ ощутил пустоту, как если бы дознание застыло на мертвой точке. Он даже почувствовал себя обманутым. И первой его мыслью было: «Чем же тогда они занимаются?»

Комиссар подумал о Жанвье и других инспекторах с набережной Орфевр, по долгу службы призванных разгадывать такие сложные загадки, и прошло довольно много времени, прежде чем над огорчением вновь возобладало чувство юмора, и он посмеялся над самим собой, сообразив, что у него сработал рефлекс среднего читателя, которому не дали своего — пару раз в день — чтива. В какой-то момент у него, как у заурядного гражданина, возникло впечатление, будто полиция бездействует, и теперь он стал лучше понимать настойчивость репортеров, штурмовавших дверь его кабинета в ходе расследования какого-нибудь сенсационного дела.

«Сообщите нам хотя бы что-нибудь новое, комиссар, любую мелочь!»

Он наскоро просмотрел газету: прогноз погоды на различных курортах и модных пляжах, остроты кинозвезд, дорожные происшествия — и дошел до длиннющей статьи о будущем телевидения.

Остаток утра прошел спокойно. Он побродил по улицам, посетил пару небольших бистро, где выпил аперитива… Когда он вернулся домой, его ожидал домашнего приготовления цыпленок и мадам Мегрэ, уже сожалевшая о том, что наговорила ему утром.

— Ты не рассердился?

— Из-за чего?

— Надеюсь, ты не подумал, что мне скучно с тобой?

Это все мои ноги…

— Я знаю.

— Тем не менее тебе ничто не мешает пройтись одному, побывать на людях.

Возможно, вскоре вновь разразится гроза или просто задождит, потому что и небо стало беспросветно серым.

Солнце совсем скрылось. Мегрэ не знал, куда теперь направить свои стопы, но все же вышел, ворча. Вместо того чтобы пойти налево, на бульвар Вольтер, он свернул вправо, и когда уже добрался до площади Республики, в самом деле начался дождь, расчерчивая все вокруг серыми штрихами.

Мегрэ зашел в знакомое кафе, как раз напротив мэрии, где в заднем зале находилась бильярдная, и сказал себе, что, подвернись сейчас хороший партнер, он бы с удовольствием с ним сыграл очков на двести. Когда-то раньше он неплохо играл на зеленом сукне. Любил следить за перемещениями шаров, которые, если придать им соответствующее вращение, выглядят почти разумными, любил слушать стук, который они издавали, ударяясь друг о друга.

Оба бильярдных стола были закрыты чехлами. Напротив, возле окна, сидели игроки в белот, и Мегрэ устроился неподалеку от них. Со своего места он видел карты сразу двух игроков, и один из них не преминул начать оборачиваться к нему и подмигивать всякий раз, когда на руках у него собиралась хорошая масть.

В конечном счете здесь было довольно уютно. Старший из четверых игроков, вероятно пенсионер, некогда вращался в высоких административных кругах, ибо являлся офицером ордена Почетного легиона, а его партнера называли профессором. Впрочем, он, возможно, был простым преподавателем лицея.

— Пики-козыри, еще раз пики-козыри и туз…

Отставник был единственным, кто, помимо Мегрэ, протянул руку, когда в зал заскочил разносчик газет. Однако занятый картами, он довольствовался тем, что не глядя положил свой экземпляр на соседний столик.

Наконец-то появилось кое-что новенькое. Уголовная полиция — Мегрэ в этом нисколько не сомневался — не бездействовала, просто дважды в день представлять сенсационные новости прессе она, конечно, не могла.

Первая страница пестрела многими заголовками, но самыми крупными были следующие:

«АЛИБИ ДОКТОРА ЖАВА», «ИНСПЕКТОР ЖАНВЬЕ В КАННАХ», «ДРАГОЦЕННОСТИ УБИТОЙ».

Для одного раза этого было предостаточно, и Мегрэ перестал следить за игроками, погрузившись в чтение.

«Дело о трагедии на бульваре Османн, — писал Лассань-проныра, — за последние сутки приняло новый оборот, что позволяет в дальнейшем ожидать сюрпризов.

Как представляется, заслуга в этом целиком и полностью принадлежит инспектору Жанвье, который в отсутствие комиссара Мегрэ, все еще находящегося в отпуске, руководит расследованием.

С самого начала расследования в департамент Приморские Альпы была направлена мобильная бригада, которая допросила мадемуазель Жюссеран, няню маленькой Мишель Жав, все еще находящуюся на вилле «Мария-Тереза».

Что же за сведения получила там уголовная полиция?

Их нам не сообщили, но вчера утром один из наших репортеров, крутившийся на набережной Орфевр, последовал за инспектором Жанвье, который в спешке выехал оттуда на машине.

Эта слежка, если будет позволено так выразиться, привела нашего сотрудника в Орли, где инспектор Жанвье устремился в самолет, почти сразу же взлетевший.

Мы немедленно позвонили нашему корреспонденту на Лазурном берегу и оказались в курсе нового витка этой истории.

Как мы уже сообщали, мадемуазель Жюссеран до сих пор отказывалась от каких бы то ни было заявлений, и репортеры только и могли, что время от времени наблюдать, как она прогуливалась с ребенком в саду виллы «Мария-Тереза».

Этот особняк, снятый на шесть месяцев доктором Жавом, расположен за чертой города и находится чуть ли не на широте Калифорнии. Окрашенное в желтый цвет здание построено в начале века, в эпоху расцвета стиля рококо. При вилле довольно обширный парк, заросший эвкалиптами и зонтичными соснами.

В течение трех дней местные журналисты и фотографы напрасно томились ожиданием перед воротами, которые открывались только для того, чтобы пропустить поставщиков продуктов.

Инспектор Жанвье зашел на виллу вместе со своим коллегой из Канн, и их встреча с мадемуазель Жюссеран длилась более трех часов.

— Мадемуазель Жюссеран — женщина лет пятидесяти, может несколько старше, с суровыми манерами, бледным и малоподвижным лицом, — особа, судя по всему, неприветливая. Она долгое время работала медсестрой в частной клинике, и, кажется, именно там доктор Жав и отыскал ее, когда у него родилась дочь.

Она не замужем, и, глядя на нее, даже трудно себе представить, что в ее жизни был хотя бы один мужчина.

Наш корреспондент сообщил об укладе жизни, которую вели супруги Жав в Каннах до того момента, как произошла трагедия.

В их распоряжении был большой «понтиак» серого цвета, на котором они приехали из Парижа, однако Эвелин Жав, кажется, сама никогда не садилась за руль. Доктор же пользовался машиной каждое утро, чтобы отвезти жену с ребенком и няней на пляж, где сам не задерживался, поскольку тут же отправлялся на ближайший теннисный корт и тренировался там с профессионалом по два часа.

Эвелин Жав на пляже не поддерживала никаких знакомств. Она купалась в море вместе с ребенком, а потом ложилась на песок — всегда под зонтом, скрываясь от солнечных лучей, — передоверив заниматься малышкой няне.

К полудню доктор Жав забирал их и отвозил на виллу «Мария-Тереза».

Наш корреспондент, которому удалось поговорить с кухаркой, нанятой из числа местных жителей на период отпуска Жавов, спросил ее:

— У них все шло гладко?

— Я не знаю.

— Случалось ли им ссориться?

— Ничего подобного не слышала.

— А не приходилось ли вам хотя бы иногда видеть, как они целуются?

— О месье…

Послеполуденное время доктор проводил либо в глубине парка за чтением медицинских трудов, либо прогуливался по Круазет, где неизменно выпивал аперитив в баре «Мажестик».

Выйдя из особняка «Мария-Тереза», инспектор Жанвье выглядел озабоченным, отказался от каких бы то ни было заявлений и поспешил в аэропорт. Но сегодня утром, уже в Париже, вероятно, после обсуждения ситуации со следователем Комельо, он решил встретиться с журналистами и сообщить им некоторые подробности своей поездки.

Происходившее несколько напоминало пресловутые пресс-конференции в Белом доме, хотя, разумеется, в уменьшенном масштабе. Каждый из присутствовавших задавал вопросы. Инспектор ответил не на все.

А теперь в нескольких словах о том, как провели доктор Жав и его жена часы, предшествовавшие смерти последней.

Речь идет о версии, выдвинутой мадемуазель Жюссеран.

В пятницу, часов в девять вечера, пока ее муж совершал прогулку, Эвелин Жав позвонила в Париж и имела с кем-то довольно продолжительный разговор.

Инспектор Жанвье не скрыл от нас, что номер ее собеседника установлен и закреплен за квартирой доктора Негреля на улице Сен-Пер.

Позже мадам Жав заявила няне:

— Завтра я буду отсутствовать весь день. Нужно встретиться с подругой в Сен-Тропе, — и дала указания, что нужно сделать по дому.

Вполне возможно, то же самое она сказала мужу. Мадам должна была сесть на автомотрису, которая отправлялась из Канн в восемь десять, и заказала такси, дабы добраться до вокзала.

Вот теперь-то и начинает по-настоящему меняться ситуация. Считалось, что Жав отправился следом за женой, упустил в Ницце девятичасовой самолет на Париж и, стремясь ее догнать, сел на лондонский рейс в девять пятнадцать.

Заявление же мадемуазель Жюссеран разрушает эту версию и высвечивает врача с бульвара Османн в новом ракурсе.

Жав действительно покинул виллу «Мария-Тереза» вскоре после своей жены, точно дожидался, пока путь освободится, и, сидя за рулем собственной машины, покатил в аэропорт Ниццы. На парижский рейс он опоздал всего на две-три минуты. О жене он не спрашивал ни у кого из служащих аэропорта.

Согласно показаниям няни, он в тот момент не знал, что мадам Жав села в самолет и всерьез верил, что она отправилась к подруге в Сен-Тропе. Так что доктор Жав воспользовался отсутствием жены, чтобы улизнуть из Ниццы. Речь, несомненно, идет о тайном бегстве, что полиция вскоре докажет».

Мегрэ должен был перевернуть страницу и тем временем машинально взглянул на игроков в карты. На третьей полосе он обнаружил новый заголовок:

«ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ ДОКТОРА ЖАВА.

Нам лучше всего воспроизвести здесь некоторые вопросы и ответы, прозвучавшие в кабинете инспектора Жанвье, то есть там, где обычно работает комиссар Мегрэ, ибо инспектор расположился здесь временно».

Мегрэ при этом беспричинно вздрогнул.

«— На ваш взгляд, мадемуазель Жюссеран была расположена к откровенности?

— Нет. Ответы приходилось из нее вытаскивать, иногда, как говорится, чуть ли не клещами.

— Не ведет ли она себя так из преданности своим хозяевам?

— У меня создалось впечатление, что она ненавидит все человечество.

— Как она относилась к мадам Жав?

— Полагаю, что не любила ее.

— Короче говоря, она не жалует никого?

— Только себя и ребенка, считая его чуть ли не своим собственным. Она очень высокого мнения о собственной персоне.

— Из тех ли она женщин, кто подслушивает разговоры под дверьми.

Тут инспектор Жанвье осмелился произнести фразу, которая восстановит против него миллионы читательниц:

— А разве есть такие, что не подслушивают?

— Вы верите ее свидетельствам?

— До сих пор все, что она сказала, или почти все подтвердилось.

— Была ли у доктора какая-либо интимная связь в Париже?

— Да. И притом даже больше чем связь. Вполне уместно говорить о большой любви.

— Жена знала об этом?

— Подтверждения этому нет.

— Но мадемуазель Жюссеран была в курсе?

— Похоже на то.

— Кто еще был посвящен в эту тайну?

— Жозефа.

— Почему?

— Потому что речь идет о ее дочери Антуанетте, проживающей на улице Вашингтон в двух шагах от апартаментов на бульваре Османн.

— Жозефа с пониманием относилась к этому роману?

— Да.

Инспектор Жанвье представил нам несколько деталей.

Пару лет тому назад у Антуанетты Шовэ, дочери Жозефы, работавшей тогда продавщицей в магазине на Больших бульварах, началась чахотка, и доктор Жав взялся ее вылечить.

Заметим, что внешне девушка напоминает мадам Жав.

Она, как и та, сухощава, с несколько помятым лицом и глазами, о которых говорят «пугливые».

Жав взял за привычку посещать ее на улице Вашингтон.

Поскольку Антуанетта нуждалась в полноценном отдыхе, доктор содержал ее на свои средства и даже помог вывезти на пару месяцев за город. Когда она вернулась, его визиты возобновились и не прекращались в течение двух лет.

Именно эта ситуация дала кое-кому основания сплетничать, будто Антуанетта — девушка легкого поведения.

Выздоровев, она на работу не вернулась, а Жав, если выдавалась свободная минутка между визитами пациентов, тут же устремлялся на улицу Вашингтон.

— Даже когда там находилась Жозефа?

— Да, именно так. Для нее Жав — нечто вроде полубога, имеющего право на все.

— Получается, что в субботу Жав помчался к Антуанетте Шовэ?

— Консьержка с улицы Вашингтон это подтверждает, поскольку видела, как он появился там спустя всего три четверти часа после приземления в Орли самолета из Лондона.

— Как долго он оставался у своей пассии?

— Минуточку. Жозефа в это время отсутствовала, так что у нас есть только свидетельство Антуанетты. Согласно ее показаниям, доктор Жав покинул их квартиру лишь в семь вечера, иными словами, учитывая столпотворение в это время, только-только, чтобы успеть к отходу восьмичасового поезда с Лионского вокзала.

— А Жозефа?

— Она по-прежнему утверждает, что ушла из здания на бульвар Османн почти следом за доктором Негрелем, то есть часов в шесть, и сразу отправилась к дочери.

— Где и застала доктора Жава?

— Да.

— Она оставалась с этой парочкой до семи?

— Так она уверяет.

— Получается, что у доктора Жава есть алиби?

Однако инспектор Жанвье не был столь категоричен.

Учитывая благоговейное отношение Антуанетты и ее матери к доктору, он уверен, что их свидетельство может расцениваться как внушающее подозрение. Кстати, консьержка, которая видела, как доктор Жав вошел, не заметила, как он вышел. Правда, около семи она бегала в бакалейную лавочку по соседству, и дворницкая пустовала минут пятнадцать-двадцать. Если предположить, что Филипп Жав в это время покинул Антуанетту, то возникает вопрос, располагал ли он достаточным временем, чтобы заскочить на бульвар Османн, убить жену, запереть ее в шкафу и добраться до Лионского вокзала? Такое маловероятно, но его передвижения должны восстановить уже сегодня с тем, чтобы прояснить этот момент».

Мегрэ встревожился. До сих пор кое-какие факты так и не стыковались. Разве доктор Пардон не сообщил ему о том, что Жав увяз в долгах? Между тем Антуанетта в своем скромном жилище на улице Вашингтон не могла обходиться доктору слишком дорого.

Он немного завидовал Жанвье, и вовсе не по причине его успехов, а из-за одного в общем-то смехотворного пустяка. Каждый раз, когда при расследовании требовались средства на поездки, приходилось сражаться с распределителями фондов в уголовной полиции, которые до обидного скрупулезно придирались к представляемым счетам. Каким же образом Жанвье ухитрился слетать в Канны? Видно, этому делу придавалось большое значение, раз удалось развязать тугие кошельки бюрократов.

Мегрэ перешел к статье под названием «ЖЕНЩИНА С ДРАГОЦЕННОСТЯМИ».

Время от времени кто-то из игроков посматривал на него, а один, бросив взгляд на газету, чуть наклонился к Мегрэ и спросил:

— Это сделал Жав?

— Пока неизвестно.

— А я считаю, что он.

Однако, прочти этот картежник продолжение статьи, он был бы менее решителен в своих суждениях.

«Поездка инспектора Жанвье в Канны принесла еще один сюрприз, не менее любопытный, чем первый.

Уже несколько дней болтали, что семейство Жав, несмотря на кажущееся благосостояние, испытывает финансовые трудности — доктор обременен долгами. И в голову сразу приходила мысль, что Жав вел вторую, скрытую от посторонних глаз жизнь, возможно тратя деньги на расточительную любовницу, поскольку сам он не является ни игроком, ни биржевым спекулянтом…

В какую же пропасть уходили приличные доходы от завода мадам Жав и более чем солидные гонорары, получаемые за труды ее мужем?

И опять ключ к загадке дала все та же мадемуазель Жюссеран. Поступила ли она так из чувства женской мести или неумышленно? Не нам об этом судить! В тот самый момент, когда инспектор Жанвье уже собирался раскланяться, женщина у него спросила:

— Не захватите ли вы с собой шкатулку с драгоценностями? Поскольку я остаюсь здесь одна с ребенком и кухаркой, мне не хотелось бы брать на себя ответственность за ее сохранность.

— Где она находится?

— В спальне мадам. Хозяйка всегда забирает ее с собой, отправляясь в поездку, и я поражена тем, что она оставила ее тут в этот раз.

Речь, как оказалось, шла не о шкатулке, а скорее о небольшом чемоданчике, изготовленном в престижной кожевенной мастерской на улице Фобур-Сент-Оноре. Естественно, он был заперт.

— Я знаю, где ключ, — заявила мадемуазель Жюссеран, которая была о многом осведомлена.

Она указала на один из ящиков комода, где под стопкой белья тот был обнаружен.

Инспектор Жанвье не скрыл от нас, что был очень удивлен при виде драгоценностей, хранившихся в чемоданчике. Они еще не прошли экспертизу, но на глазок можно сказать, что стоимость этих украшений не менее тридцати миллионов. Кольца, колье, браслеты, клипсы, серьги — и все куплены в лучших ювелирных лавках на улице Де-ля-Пэ. Теперь вы понимаете, почему мы считаем, что ситуация в корне изменилась. Прежде полагали, что у доктора Жава, жена которого на первый взгляд выглядела такой скромницей и простушкой, завелась мотовка-любовница.

И вдруг выясняется, что именно его жена подорвала их бюджет, в то время как любовница влачила скромное и безвестное существование. Мы переговорили по телефону с Ивом Ле Тереком, братом погибшей. Он все еще находится в Париже, в отеле «Скриб», и не скрыл от нас причину своего столь длительного пребывания в столице.

Он дожидается возможности перевезти останки сестры в Конкарно, чтобы похоронить в фамильном склепе.

Однако окончательное решение остается за Жавом.

— Вы уже обсуждали с ним этот вопрос?

— Я не смог ни увидеться с ним, ни переговорить по телефону. Я написал ему, вернее, поручил сделать это моему адвокату, поскольку у меня нет никакого желания поддерживать отношения с этим человеком, но ответа мы до сих пор не получили.

Неужели возникнет какая-то свара вокруг трупа между мужем и братом?

Когда мы разговаривали с Ле Тереком, он еще ничего не знал о драгоценностях, поэтому мы и спросили его:

— Не отличалась ли ваша сестра кокетством?

— Оно ей, как мне кажется, не свойственно. Несмотря на свое состояние, она всегда отказывалась одеваться у известных кутюрье, а некоторые платья шила себе сама.

— Она любила драгоценности?

— Вообще их не носила. Когда умерла матушка, фамильные драгоценности поделили между Эвелин и моей супругой. Они не слишком дорого стоили, особенно старые. Так вот, сестра предложила жене выбрать самой те, что ей нравились, ничуть не заботясь о своей доле.

— И тем не менее у нее оказалось драгоценностей на сумму почти тридцать миллионов?

— Что вы сказали?

— Повторяю, тридцать миллионов.

— Да кто мог сказать такое?

— Их обнаружили в Каннах.

Тут, кое-что смекнув, Ле Терек внезапно сменил тон.

— Это куда же вы клоните?

— Никуда. Я просто спросил, известно ли вам, что еще в девичестве ваша сестра приобрела бриллианты, рубины и изумруды.

— Полагаю, она имела на это право, не так ли?

— Вне всякого сомнения.

— Хочу обратить ваше внимание на то, что, имея доходы от завода, она могла позволить себе вообще не обращаться к мужу за деньгами. Ведь у нее были свои средства, разве не так?

— В общем, верно…

— Тогда не вижу причин выяснять, как распоряжалась ими моя сестра. Если она предпочитала покупать драгоценности, это ее дело.

На этом Ив Ле Терек резко прервал разговор, повесив трубку.

К полудню мы пришли на улицу Вашингтон, где тротуар запрудила толпа фотографов.

Здание, в котором на пятом этаже живет Антуанетта Шовэ, старинное, но все еще выглядит неплохо. Поскольку лифт не работал, нам пришлось подниматься пешком.

Но мы напрасно стучали в дверь, на которую нам указали. Она осталась для нас закрытой. Зато открылась соседняя. Довольно пожилая седоволосая женщина, одетая во все черное, обратилась к нам.

— Если вы к мадемуазель Шовэ, то ее нет дома.

— И давно она вышла?

— Вот уже два дня.

— Вы не видели ее двое суток?

— Нет. Лишь дважды приходила ее мать — у той свой ключ.

— Вы не знаете, забрала ли девушка с собой вещи?

— И вы называете ее девушкой? Ту, которая принимает у себя женатых мужчин?

— Почему вы сказали «мужчин», их что, было несколько?

— Кто принимает одного, способен приводить и других — вот так я считаю. А если при этом присутствует еще и мать, то я просто уверена…

Мы так и не сумели полностью выяснить мнение соседки Антуанетты, поскольку преисполненная благородного негодования, она неожиданно отступила в глубь квартиры и резко захлопнула дверь перед нашим носом.

Где же находится Антуанетта Шовэ? Не скрывается ли она попросту от журналистов и фотографов? Полагая, что об этом осведомлена полиция, которая ее допрашивала, мы позвонили инспектору Жанвье, чтобы выяснить нынешний адрес Антуанетты, но он ответил, что пока девушку не стоит беспокоить.

Как видите, довольно сложно сделать хотя бы резюме возникшей ситуации. Дело все больше и больше запутывается.

Возникают все новые вопросы, на которые пока невозможно дать ответ. — Знала ли Эвелин Жав о любовной связи мужа?

С чего это ей звонить в пятницу вечером домой доктору Негрелю? Заметьте, этот телефонный звонок подтверждает слова консьержки с улицы Сен-Пер, утверждавшей, что по крайней мере дважды она видела молодую женщину, приходившую к ее жильцу.

Почему, заявив будто едет к подруге в Сен-Тропе, мадам Жав вылетела самолетом в Париж?

Встретились ли Эвелин Жав и Жильбер Негрель?

Не лгут ли Антуанетта Шовэ и Жозефа, свидетельствуя, что у доктора Жава не оставалось времени побывать на бульваре Османн, прежде чем занять место в «Голубом экспрессе»?

И наконец, почему мадам Жав, которая отнюдь не была кокеткой и редко надевала драгоценности, принялась их скупать, испытывая при этом нечто вроде болезненного влечения?»

Мегрэ, вздохнув, сложил газету и, позвав гарсона, заказал новую порцию выпивки. Сосед полюбопытствовал:

— Ну так как все же он?

— Этого по-прежнему наверняка не знают.

— Уж поверьте мне, молодежь редко бывает столь ревнива, чтобы пойти на убийство. Скорее люди моего и вашего возраста готовы вспылить.

Комиссар едва совладал с собой, чтобы не рассмеяться.

Игрок в белот и не догадывался, что обращается к человеку, которому в течение тридцати лет пришлось заниматься всеми драматическими происшествиями в Париже. Знай он это, не заявлял бы так безапелляционно. Люди тем больше уверены в правильности своего видения мира, чем меньше у них знаний и опыта, его подтверждающего.

— Гарсон, повторите.

Комиссар покосился на пару бильярдных столов, испытывая прямо-таки детское желание поиграть. Напротив него сидел маленький старикашка, который выглядел как любитель бильярда, но он читал газету, попивая кофе со сливками, и Мегрэ не осмелился его побеспокоить.

Расследование дела у Жанвье шло нормально. Теперь комиссар был в состоянии представить себе всю его суетливую беготню, смысл его поиска. Сейчас на набережной Орфевр или на бульваре Османн должны были снова засыпать вопросами доктора Жава.

Мегрэ дорого бы дал, чтобы самому вести этот допрос. И еще с удовольствием провел бы полчасика лицом к лицу с мадемуазель Жюссеран, няней, презиравшей все человечество, которая по собственной воле, хотя ее об этом не спрашивали, раскрыла секрет драгоценностей.

Что касается Жозефы, то для него она не представляла загадки. Он знавал много подобных вдов-тружениц, которые всю жизнь придерживались традиционной морали, но когда речь заходила об их собственных дочерях, нежданно-негаданно проявляли всепрощенчество.

Ловкач Лассань писал, что в ее глазах доктор Жав был полубогом. Это вполне объяснимо. Он спас ее дочь. Должно быть, вначале он относился к ней с почти отеческой нежностью. Комиссара ничуть не удивляло, что Жав влюбился в женщину, напоминавшую ему жену. Мужчину зачастую привлекает более или менее одинаковый тип женщины.

Может быть, это даже доказывало, что в Конкарно доктор женился по любви, а не из-за денег.

Перед ним была девушка, зациклившаяся на себе самой, которая вела совершенно безрадостную жизнь.

А не оказалась ли она совершенно иной, чем Жав себе представлял? И не указывает ли на это история с драгоценностями, которые она собирала с упорством трудяги муравья, делающего запасы в своем муравейнике? Через три года волею случая Жав познакомился с другой девушкой — тоже телесной больной и тщедушной, как и первая. Стоит ли удивляться, что в нем, как и тогда, вспыхнула любовь?

Он отправился в Канны с семьей, оставив Антуанетту в Париже! А тут его жена сообщает, что собирается провести целый день, а может быть, и всю ночь у подруги в Сен-Тропезе. Не воспользовался ли он этим, чтобы помчаться в аэропорт, одержимый желанием хотя бы несколько часов побыть с Антуанеттой? Похоже на то. Впрочем, можно привести и некоторые возражения, которые, в свою очередь, можно опровергнуть.

Если все происходило именно так, то ему не было никакого смысла появляться на бульваре Османн. Во всяком случае, до тех пор, пока там находился Негрель. После шести — пожалуйста, путь открыт.

Но зачем, спрашивается, ему туда идти? И почему, прилетев на самолете, он не вернулся в Ниццу тем же путем, оставив Эвелин в неведении о своей отлучке при условии, конечно, что сам поверил в ее поездку к подруге?

Среди вопросов, которые он задавал самому себе, был и тот, что ставил Лассань: знала ли мадам Жав о любовных похождениях мужа? Не забывал Мегрэ и о другом, тоже правомерном и пока остающемся без ответа вопросе: знал ли доктор Жав о любовной связи своей жены с его заместителем? Пока не ясно какого рода, но связь между ними существовала, поскольку мадам Жав звонила в пятницу вечером молодому врачу.

Сомневаться в свидетельстве консьержки более не приходилось. Эвелин нанесла за месяц по меньшей мере два визита в дом на улице Сен-Пер.

Если Жав знал, что его жена отправилась в Париж, а не в Сен-Тропе, то вовсе не опоздал на самолет, а умышленно дождался другого рейса?

Что же теперь собирается предпринять Жанвье? Мегрэ представлял, как кипятится снедаемый нетерпением следователь Комельо, который, должно быть, настаивает сейчас на аресте доктора Негреля.

Все еще моросил дождь. Желающих сыграть в бильярд так и не оказалось. Мегрэ, расплатившись, слегка кивнул на прощанье игрокам в бел от и вышел, глубоко засунув руки в карманы.

Комиссар думал, что на месте Жанвье он бы…

Дождь в общем-то не был таким уж противным, и Мегрэ незаметно для себя дошагал до площади Республики. Зашел в свою утреннюю пивную, попросил пива, лист бумаги и ручку, а затем принялся выводить печатные буквы, как уже делал однажды. Текст был таким же кратким, как и в первой записке в адрес Жанвье.

«НА ВАШЕМ МЕСТЕ Я БЫ ОТПРАВИЛСЯ В КОНКАРНО!»

Почему бы и нет, если администрация оказалась настолько любезна, что оплатила самолет до Ниццы!..

Глава 6

Поездка в Конкарно

Анонимное послание Мегрэ не успело дойти до набережной Орфевр, как некто другой решил съездить в Конкарно, причем с весьма эффектной подачей своей инициативы. Впрочем, раньше случилось куда более важное событие, но комиссару довелось узнать о нем лишь вместе с остальной публикой.

А пока он под дождем вернулся на бульвар Ришар-Ленуар. И словно находясь в пляжном отеле в плохую погоду, даже не усевшись в кресло, спросил мадам Мегрэ:

— Что будем делать?

— Что захочешь.

Было всего пять часов пополудни, и следовало как-то заполнить остаток дня.

— А почему бы нам не посмотреть фильм?

Посетить кинотеатр дважды в течение одной недели — такого не случалось с ними уже долгие годы. Только в этот раз ради смены обстановки они вместо киношки у себя в квартале выбрали большой кинозал на Елисейских полях, добравшись туда на метро.

После кинохроники, документального фильма и последовавшей за ними изрядно затянувшейся паузы на экране появился текст, должно быть наскоро написанный от руки на стеклянной пластинке, как это делается в дни выборов или великих катастроф:

«В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ»

«ДЕЛО НА БУЛЬВАРЕ ОСМАНН»

«ДОКТОР ЖИЛЬБЕР НЕГРЕЛЬ АРЕСТОВАН СЕГОДНЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ У СЕБЯ ДОМА».

То было весьма впечатляющее зрелище: в огромном, заполненном от силы на одну треть кинозале после мельтешения кадров в музыкальном сопровождении появился всего лишь краткий текст, но, казалось, возвратились времена старинного «волшебного фонаря». Зрители беспокойно заерзали в креслах. В разных концах зала раздавалось покашливание и перешептывание.

Надпись на побелевшем, но по-прежнему светившемся экране вскоре исчезла, и появилась фотография молодого врача. На снимке он был не один. Находился в группе медиков в белых халатах, стоявших во дворе больницы. Крестик под одним из врачей указывал на человека, которого следователь Комельо только что отправил в камеру предварительного заключения, обвинив в убийстве.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8