Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дом блужданий, или Дар божественной смерти

ModernLib.Net / Отечественная проза / Широков Виктор / Дом блужданий, или Дар божественной смерти - Чтение (стр. 3)
Автор: Широков Виктор
Жанр: Отечественная проза

 

 


Да ради Бога, дружок, сиди в своих испарениях, дыши фимиамом супруги, все равно останешься через сто лет в этих вот инвективах! Вообще, мне бы тоже надо отдохнуть от кроликовских эскапад, от его истерик по телефону по поводу моего якобы скрытного характера, мол, только из "Вавилонской ямы" узнал он об истинном положении дел в семье моей дочери, о моей антипатии к бывшему зятю и его придурковатому отцу... В общем, бред какой-то.
      Настоящая дружба, по-моему, не нуждается вовсе во всеоткрытости, важно общее мирочувствие, взаимовыручка и поддержка, мгновенная готовность к поддержке и взаимовыручке. А хитрюга Кроликов, не будучи семитом по происхождению, был истинным жидярой, русожидом, да простят меня все, реагирующие болезненно на данное определение. Жид - не национальность, а диагноз и тут нечего добавлять.
      Итак, дорогие братья и сестры, из нашего повествования на время вздорный Кроликов устраняется, хотя так будет не хватать этого почти бесполого существа, с наклонностью к самокастрации, отличающегося большими хватательными способностями по части морковки и аналогичных лакомств, огромными защечными мешками для тайного постоянного складирования запасов, умением в случае нужды незамедлительно дать стрекача, некоторой эмоциональной тупостью и ленью, впрочем, легко переходящей в противоположность, длинноухостью, что свидетельствует помимо наклонности к подслушиванию ещё и о природной дурковатости.
      Что касается его напарника по части моего унижения и шапкозакидательства, то господин Калькевич хоть и цепко расцарапывал волдыри моей мнительности, мол, смотрите, господин автор, накликаете, ещё допрыгаетесь, предадут вас анафеме с высокого амвона, но иногда, на всякий пожарный случай, прикидывался доброхотом и даже извинялся в пьяной болтовне.
      Такие вот шустрики, отнюдь не мямлики, меня окружали и окружают по сей день, и придется, видимо, не однажды испить горькую чашу до дна, поднесенную псевдозаботливой рукой,
      Много есть синонимов для обозначения человеческой глупости. Стоит, видимо, вспомнить, что питали её своими сосцами две нимфы : дочь Вакха Мете (Опьянение) и рожденная Паном Апедия (Невоспитанность). Спутники же Глупости: Филавтия (Самолюбие), Колакия (Лесть), Мисопония (Лень), Гедонэ (Наслаждение), Акойя (Безумие), Трюфэ (Чревоугодие), а также боги : Комос (Разгул) и Нигретос-Гипнос (Непробудный Сон). Следовательно, меня и приятелей моих по праву можно окрестить морософами (глупомудрецами), словечко сие придумал и пустил в оборот Эразм Роттердамский. Уроженец голландского города, поскитавшийся по белому свету, поживший и потрудившийся в окружении славного Альда Мануция, он написал свое похвальное слово Глупости в домике Томаса Мора в Англии, без малого (всего-то десять лет не хватает) пятьсот лет тому назад.
      Словно готовясь к великому юбилею, наш кружок невольных морософов провел генеральную репетицию праздника. По прошествии нескольких дней от начала повествования оказалось, что все мы, друзья-враги, приглашены на юбилей к ещё одному нашему земляку Натану Гараджеву. Ему стукнул "полтинник", возраст несерьезный для его обладателей, но только если бы мне назвали данную цифру лет тридцать пять тому назад - непременно бы ахнул: так долго не живут.
      Опять же необходимо углубиться в историю вопроса: юбилеи наши следовали друг за другом. Мой отгремел тройку лет до того, дружная компания собралась тогда у меня дома (на ресторан, увы, финансы не располагали), прибыл Калькевич с женой-арфисткой, с которой не разлучался последнее время, как иголка с ниткой; Кроликов, естественно, без супруги-армянки, которую никогда с собой не захватывал; Натан Гараджев пришел с приятелем (я о ту пору был с ними обоими ещё и сослуживцем по РИК "Тинктура"); незабвенный Иван Чепраков, именно тогда познакомившийся с Кроликовым, сидя бок о бок, причем моментально с ним скорешился (есть такая порода людей, обнюхаются как псы и все в ажуре, свои в натуре); тогдашний мой зять Андрей Кларенс с горячо любимой дочерью Златой; наконец, относительно недавний курортный знакомец, на тот момент коммерческий директор журнала "Пламя" Чеширский с непременной супругой; ах да, совершенно забыл сокурсника по первому институту, доктора медицины, психиатра и полковника (супернастоящего) Андрея Ахова с женой.
      Кроликов, бывший на год меня моложе, юбилей свой перенес на неопределенное будущее (сначала омолодив себя на пятнадцать лет, покрасив остаток шевелюры и функционерские брови, всё надеясь отхватить хотя бы молодежную литпремию, но последнее время, опамятовшись, пока выбирает стать ли моложе на пять или на семь лет - экий смышленыш, такой пройдоха, что даже от души не позлорадствуешь).
      Калькевич (младше меня на два года) празднество тоже зажал, скорее всего, по нехватке денег, о чем предпочитал не распространяться, хотя может быть ещё и потому, что не любил непроизводительных расходов (помните, как он "кинул" художника Ластикова?), а также избегал любых бытовых напрягов тем паче хлопот по организации домашнего застолья.
      А вот Натана мы все трое, не сговариваясь, но поняв друг друга с полужеста, что называется дружно "достали", надавили и вот, бедный (а на самом деле самый состоятельный из нас) юбиляр, внутренне возможно помарщиваясь, пригласил к себе в гости. Жил Гараджев в доме новейшей застройки (успел проскочить в последние "кооперативы"). Я ехал к нему впервые и столковался о партнерстве с Кроликовым. Ради такого случая он милостиво отменил санитарно-кордонные санкции против меня.
      Встретились мы в вестибюле ближайшего метро и отшагали до нужного дома пешком (Кроликов, кстати, уже бывал у Натана и даже неоднократно. Он вообще многажды выгащивался и у меня, и у Калькевича, только вот к себе не приглашал ни разу - Колюня был непробиваем: "моя нора - моя тайна", к тому же не забывайте и об его скопидомстве природного грызуна).
      Что описывать обстановку стандартной интеллигентской квартиры - у всех читателей она на виду, можно сказать, на зубок знакома, опробована: просторный удобный холл, четыре комнаты, одна из которых была отведена под парадный кабинет (все-таки Натан тоже был отчасти писатель, сочинял сценарии документального кино и театральные пьесы, да и другого литрукоделья не чурался, кстати, немало лет он проработал завлитчастью театра на Патриарших прудах), изысканная спальня, прелестная детская (пятнадцатилетний сын его лихо упражнялся на компьютере, изучал португальский и фехтовал, став бронзовым призером столицы среди подростков), наконец, стильная гостиная. Впрочем, когда собрались все гости, устроились мы на кухне, достаточно вместительной для восьми человек.
      Арабскую кровать-сексодром, югославскую стенку, великолепное венецианское трюмо и стеллажи, скорее всего отечественной работы, не описываю. Кстати, библиотека у Гараджева была универсально-безликой (по этой части он мне уступал, но только по этой, превосходя во всем остальном): многочисленные собрания сочинений, преимущественно зарубежных авторов, все возможные справочники и словари, масса толстых журналов (и тут нас превзошел, имея лишние деньги на периодику; лично я давно сдался и брал журналы в библиотеке ЦДЛ. либо через жену Машу в библиотеке колледжа, где она преподавала философию; Кроликов с Калькевичем тоже как-то устраивались: ходили в читальный зал РГБ, пользовались театральной библиотекой и даже районной).
      Калькевич, как водится, запоздал, он любил накидывать на себя величественную значимость, некую загадочность, помимо непременной жены-арфистки он захватил сына, ровесника натановскому отпрыску, который заслуживает отдельной характеристики, будучи кость от кости, плоть от плоти такого неординарного родителя.
      Лучащийся довольством Натан развлекал нас с Кроликовым в гостиной , демонстрировал телевизор с необыкновенно широким экраном, гонял по видюшнику свои клипы (он помимо документальных фильмов навострился клипмейкерстовать и даже сварганил в Амстердаме небольшую частную студию-фирму, продукция которой демонстрировалась регулярно аж по Би-би-си, не говоря уже о паре-тройке отечественных каналов, где у него было давно все схвачено).
      Калькевич ворвался в наш круг, плотоядно улыбаясь и растирая озябшие на морозе породистые пальцы, изредка дуя на них и тут же, быстро вскинув голову, обводя всех собравшихся хитрыми, влажными, как консервированные маслины, глазами восточного гордеца.
      Он вручил торжественно подарок Натану - огромную коробку, завернутую в цветную бумагу, в которой оказались вложенные одна в другую чуть ли не полдюжины коробочек мал мала меньше, и в самой маленькой находился очаровательный макет автомашины "Джип Чероки" (Калькевич давно коллекционировал игрушечные автомобили и всевозможные монеты, считая это лучшим помещением капитала, после того, как крупно опростоволосился с "Чара"-банком). Выполненная в точном масштабе (чуть ли не I: 1000), машинка заводилась ключом и ездила по ровной поверхности стола или по полу без устали.
      - Позволь поздравить тебя, дорогой друг, - сказал он Гараджеву с особенно фамильярным акцентом на слове "друг" и пожал ему руку, приобняв другой своей цепкой рукой его же за плечо. - Желаю тебе, Натанчик, кавказского долголетия и возможности непременно оженить правнука, побывав у него на свадьбе и станцевав "семь-сорок". Кстати, а что тебе подарили эти насупившиеся аксакалы?
      Кроликов переглянулся со мной стеснительно и даже несколько виновато: врученная им записная книжка в чехле из натуральной кожи не шла с механическим чудом ни в какое сравнение. Впрочем, и мой набор разнообразных книжек, большинство которых было связано с кинематографией, был подношением явно сиротским.
      Спасли нас от неминуемого позора женщины и дети, ввалившиеся гурьбой в гостиную и защебетавшие немедленно на несколько голосов. Им было весело от солнечного света, щедро и вольготно льющегося через расшторенное окно, от предвкушения обильного пиршества, просто от полноты жизни.
      Натан задумчиво почесал правой пятерней иссиня-черную ассирийскую бороду (он в отличие от нас, оплешивевших, был давно и полностью лыс) и пригласил к столу.
      Войдя в кухню, я быстро пролез на край, прилегающий к окну, сев спиной к газовой плите (не люблю оставлять за спиной открытое пространство), рядом со мной устроился настороженный Калькевич, беспричинно полагавший, что уж я-то умею устраиваться наиболее удобно и удачно; затем села его жена-арфистка; в торец стола уткнул немалый живот оживленный юбиляр, затем визави выстроились последовательно сынок Калькевича, жена юбиляра Деянира (этакое редкостное имя отличало подругу кинодеятеля) и также впритык к окну жался подобравшийся Кроликов.
      Натан поначалу хотел не допускать подростков за "взрослый" стол, но капризный сынуля Калькевича противно закапризничал, загундосил и пришлось хозяину великодушно уступить, сдаться, уплотниться и подсадить заодно и своего отпрыска.
      Закусок было невпроворот, Деянира была отменной хозяйкой и мастерицей по части солений, маринадов, разносолов. К тому же времена острого дефицита продуктов давно прошли, купить в магазинах и на рынке можно было, как говаривал отчим, черта с рогами, всё, что пожелает душа, только вот "бабки-бабули-пенендзы" были сегодня далеко не у каждого. У счастливчика-Натана бесперебойно водились и "деревянные", и "баксы", и даже голландские гульдены и дойче-марки, хотя он любил придуриваться, прибедняться и, расплачиваясь обычно только самыми крупными купюрами, приговаривать, мол, не знаю, хватит ли на завтрашний день. Но приходило утро и всё повторялось к всеобщему удовольствию.
      Когда мы окончательно расселись, каждый положил себе в тарелку различных яств, первый тост произнес как и ожидалось, Калькевич, он никогда не уступал пальму этого первенства. Он встал, сутуловато-высокий, все ещё красивый восточной красотой изнеженного самца и обвел маслянистыми глазами собравшихся:
      - Замечательная традиция образовалась, ребята. Вот относительно недавно мы славно посидели у Миши; простите великодушно, что сам вас не собрал, приболел некстати; жаль, что Колюня наш никак с юбилеем не определится; но зато Натан - настоящий орел, не подвел друзей, собрал всех безропотно. Так выпьем за настоящих мужчин, проживших пока к счастью только половину, если не треть всей отпущенной создателем жизни.
      И не садясь, расчетливо влил в себя только часть водки, самоцветно искрящейся в рюмке уральского хрусталя (отец Натана был директором Дома культуры при крупном оборонном заводе на Западном Урале. Все мы, ещё раз повторюсь, земляки, родом из города П.)
      Кроликов тоже мудро слегка обмочил губы в спиртовом растворе, и лишь мы с Натаном бодро приняли на грудь по полной порции алкоголя. Арфистка, постоянно подкладывая наиболее лакомые кусочки сыну и мужу, негромко произнесла:
      - Какие вы замечательные друзья! Какие все славные! Как же вы умеете дорожить друг другом!
      Слезы непритворного умиления выступили у неё на глазах, она осторожно и в тоже время кокетливо промокнула их кружевным платочком. А я, не перенося на дух такого открытого славословия собственному супругу, в пику восторженной дамочке пробурчал:
      - Велика сложность, попить-поесть на халяву! Дружба проверяется не этим, а, прежде всего на изломах судьбы, готовностью немедленно прийти на взаимовыручку и поддержку... Меня тут же перебил вездесущий Кроликов:
      - Действительно, господа хорошие. Вот я недавно читал на сон грядущий Хайдеггера (это давно был якобы его любимый философ; вообще-то Колюня заучил всего-навсего полдюжины афоризмов и стихотворных отрывков и постоянно цитировал их ни к селу, ни к городу на протяжении последних двух десятилетий, но так как никто из нас обыкновенно не прислушивался к собеседнику, а предпочитал слышать в любом хоре голосов только свой, любимейший, то и избитость кроликовских суждений никому не царапала слух), он говорит, что край света - за ближним углом. Поэтому давайте ещё раз выпьем за то, чтобы угол этот был от нас как можно подальше.
      - Великолепно, очень точно и знаменательно, - пробасил Натан. - За это и выпьем без промедления. Только не ссорьтесь, ребята. Ура!
      И он вдруг внимательно посмотрел мне прямо в глаза, а потом вдруг озорно подмигнул, намекая на что-то понятное только мне.
      Я пожал плечами и молча влил в себя содержимое хрустального сосуда. У меня появилось желание скорейшего улёта из этого времени, из этого места. Особенно меня раздражал бесцеремонный сынок Калькевича, вполне половозрелый нахаленок, привычно надувавший пухлые губки и старательно игравший роль очаровательного пупсика, из которого он, тем не менее вылупился не менее десятка лет тому назад. "Ему бы уже о девках думать!" - чуть-чуть грубо не вырвалось из меня вслух, но, слава Богу, сдержался.
      - При чем тут Хайдеггер, скажи на милость, никак не пойму, - осторожно прошептала арфистка мужу, но тот ответил ей сурово-властным взглядом, мол, не возникай.
      - Натанчик, а ты знаешь, что наш Мишка Мятлев на старости лет учудил, перешел со стихов на прозу и окарикатурил всех нас в очередной нетленке под странным названием, аж не упомнил, - почти нараспев проговорил срывающимся фальцетом Кроликов, причем отнюдь не травоядно блеснули его резцы, и тут же, делано благодушно обратился ко мне:
      - Миша, как полностью называется твой роман?
      - Да ладно. Проехали. Не слушайте вы его сказки, братцы. Я ещё не закончил окончательный вариант, уже восьмой раз переписываю, умения не хватает. Вот переработаю, дай Бог, издам и тогда каждому по экземпляру с трогательной надписью, клянусь, подарю.
      - Хоры. За это и выпьем, - примирительно произнес юбиляр, и наши уральские рюмки с великолепным хрустальным звоном соединились над столом. Гип-гип-ура! Затем Натан все-таки беспрекословно отправил детей в детскую, щедро оделив их конфетами и другими сластями.
      Мы расселись свободнее, расслабились и заговорили внезапно все сразу, обращаясь бесцеремонно то к ближайшему соседу, то через его голову к следующему едоку, то переключались визави. Женщины, впрочем немедленно выделились и согласованно затарахтели о способах приготовления тех или иных блюд. Я волей-неволей стал переговариваться
      - Слушай, а что ты жену свою не захватил, я очень твою Машу люблю, хоть она и высокомерной стала, тоже мне философ в юбке! Вот у меня кандидатская степень уже двадцать лет, меня в восьми странах цитируют, израильский университет собирается почетным профессором провозгласить, все-таки я не только писатель, а историк в первую в очередь, мои книги по этикету не только в Тель-Авиве и Хайфу, они есть и в Ватикане, и в Кембридже, и даже в Библиотеке Конгресса США. Так я порой, не застав тебя, начинаю только беседу с Машей, а она ни в какую, даже о здоровье моих детей не спросит, а ведь дети это же святое, - вдруг стал снова выговаривать мне он.
      - Слушай, ты же толком не пил, а пьян. Сколько можно талдычить об одном и том же. Мы же этот вопрос с тобой уже обсуждали. Ты вот меня постоянно упрекаешь в беспамятстве, а сам - хорош гусь - заладил одно и то же, сказку про белого бычка, - хмуро ответствовал я.
      - Нет, ты все же скажи Маше, она не права.
      - О,кей, передам обязательно. Только не надейся, результат будет отрицательный.
      Арфистка, различив в нашей беседе аккорды возможной перепалки, дернула мужа за рукав и попросила передать ей заливное. Выговорила опять же шепотом, что он плохо за ней ухаживает.
      Калькевич утих, успокоился и занялся мастерским перекладыванием всевозможной еды на тарелку верной подруги.
      И все-таки разговор за столом перешел постепенно на женщин, на любовные истории. Все стали рассуждать о делах давно минувших дней, досконально вспоминать неутомимость Мишки Мятлева, например, то бишь меня, в пикантных различных ситуациях. Я сидел, хлопал ресницами, веки мои тяжелели, и втихую подливал себе водки. Совсем забыл, подлец, что дал Маше честное слово не пить, вернее, пить аккуратно, никак не больше трех-четырех рюмок. А ведь махнул уже не меньше десяти, ну да ладно, пока еду домой протрезвею.
      Незаметно пролетело часов пять-шесть. За окном стемнело. В кухне зажгли свет, красивая восьмирожковая люстра давала по углам причудливые тени. Сыновья Гараджева и Калькевича давно убежали на улицу и постоянно звонили, балуясь, по мобильнику; во-первых, от скуки; а во-вторых, чтобы аккуратно извещать о своих передвижениях, дабы не волновать излишне впечатлительных родителей (Москву трясло, два якобы чеченских взрыва изрядно перепугали население столицы, всем постоянно мерещились всякие ужасы, которых между прочим и на самом деле было к тому же в избытке).
      Натан как-то погрустнел, стал посматривать на новые часы, их подарил вчера уважающий делового зятя тесть. Часы были механические, супермодные и стоили как минимум несколько тысяч долларов. Мы поняли несложный намек и стали прощаться.
      В два приема спустились в лифте на первый этаж панельной "башни", вышли на улицу. Натан забрал сына, подошедшего к подъезду, и, помахав нам рукой, обнаженной по локоть (он вышел в стужу в одной фланелевой рубашке в крупную клетку), разгоряченный разговорами, более-менее искренними славословиями и удавшимся застольем, скрылся за железной входной дверью.
      Сын Калькевича меж тем зашелся в доподлинной истерике. Он требовал всенепременно отправиться домой только на такси, мол, именно это и обещали вероломные родители. Сконфуженный отец пытался урезонить любимое чадо, но то ли стеснялся применить обычные доводы, хотя бы силу, то ли не хотел привлекать наше, уже постороннее внимание. Арфистка квохтала над сыночком что есть сил, словно курица с цыплятами, и мы с Кроликовым незаметно, по-английски дали дёру в сторону вожделенного метро, где вскоре расстались вполне довольные приемом и друг другом, пообещав легкомысленно непременно созвониться на следующий же день.
      Я вернулся домой почему-то совершенно голодный и удивил Машу тем, что тут же достал из холодильника грибной суп, который съел прямо из кастрюли, прихлебывая через край и не разогревая. Она никак не могла взять в толк, что алкоголь нуждается в связывании спиртовых молекул как можно большим количеством нейтрализующей жидкости.
      Потом я без конца звонил знакомым по телефону, читал стихи, нес ахинею, а когда, наконец, угомонился и уснул, то во сне очутился в одном из залов Третьяковки, где на портрете работы прославленной Серебряковой, родной сестры не менее известного Лансере, почему-то вместо изысканной авторши в зеркале мелькнул несколько искаженный облик Веры Важдаевой. "Что за наваждение!" - подумал я, проснулся, ушел в туалет, заперся и долго курил невзатяжку, стряхивая пепел белыми столбиками на желтый керамический пол, пока встревоженная Маша не прошлепала босыми ногами и не вытащила меня буквально за ухо, прицыкнув:
      - Нишкни! Тоже мне герой-любовник!
      Возразить на это как никогда справедливое замечание я не осмелился и поплелся досматривать сны, которые были гораздо менее красочные. Опять я стоял, как святой Себастьян, привязанный к столбу и утыканный стрелами как подушечка иголками или как мумифицированный дикобраз. Кстати вспомнился анекдот об охотнике, мечтающем настрелять ежей - жене на воротник, а теще для стелек в боты. "Это, к сожалению, мне не грозит, хоть и очень хочется", - прокричал кому-то в темноту я и почувствовал, как на меня прыгнула бодрствующая кошка и принялась когтить меня сквозь недавно купленное одеяло. Собаки сидели, видимо, у края кровати и настороженно ждали хозяйского сигнала, чтобы проучить эту обнаглевшую тварь.
      XI
      Момус в диалоге Лукиана язвительно вопрошает: "Что это за Митра? Что это за мидянин, в платье с большими рукавами и в тиаре; Митра, не говорящий по-гречески и даже не понимающий, когда пьют за его здоровье?" А между тем Митра обладал не менее древним благородством, чем сам Зевс-Юпитер, прежде чем оказался новопришельцем на греческом Олимпе. Прежде чем быть мидянином, Митра занимал важное место в Пантеоне древних арийцев, как бог восходящего солнца и благодетельного света, чуть ли не наряду с Варуною. В зороастризме он занял место рядом с Агурою-Маздой.
      Его культ, пережив расцвет в Персии, исчезнет на долгое время и вновь возродится в Римской империи II-V веков, соперничая с христианством. Любопытно и сообщение Геродота о том, что персы называют Митрою Афродиту, которую ассирийцы называли Милитою, арабы - Амилат и которая, по сути, не что иное, как сирийская Матерь богов.
      Фригийские божества Сабазий, Мен, Аттис нередко отождествлялись с Митрою. Опять же в зороастризме Митра в качестве покровителя верующих был сближен с Саошиантом, спасителем, который должен был при конце мира воскресить мертвых, убив быка, мозг которого дал бы новое тело каждому воскресшему.
      После великих завоеваний Александра Македонского греческие идеи и восточные верования слились, видоизменив культ Митры. И этот преображенный культ вскоре расцветет в Риме, где многие подземные комнаты были переделаны для служения культу Митры, как, например, первоначальный склеп церкви св. Климента.
      Сохранившиеся изображения Митры различны на разных памятниках. Так, на Капитолийском барельефе, находящемся в Лувре, над сводом ритуальной пещеры видны: колесница солнца, которую везут четыре лошади, на ней - юноша, а впереди бежит человек с факелом, затем три высоких сосны и колесница луны, которую везут уже две лошади, на ней молодая женщина, а впереди другой факелоносец, быстро спускающийся по покатости свода со своим опрокинутым факелом.
      Более традиционно следующее изображение: в глубине грота или пещеры со сводом Митра в виде молодого фригийца В национальной шапке, короткой тунике и в плаще, развевающемся по ветру, упирается коленом в спину присевшего на задние ноги быка; левая рука погружена в ноздри животного и поднимает ему голову, между тем как другой рукой он вонзает ему кинжал в шею. По правую и по левую стороны быка, хвост которого оканчивается пучком спелых колосков, двое юношей, одетых также во фригийские одежды, держа по зажженному факелу каждый; у одного факел поднят кверху, у другого - опрокинут.
      На большей части памятников фигурируют пять символических животных: сверху, на краю или в извилине грота - птица, чаще всего - ворон, иногда сова; внизу, около быка - скорпион, жалящий его в семенные органы; собака, жадно лакающая кровь, текущую из раны быка; напротив собаки змея; наконец, лев, то лежащий, то сидящий, то прыгающий на урне.
      Толкование изображенных таинств неоднозначно. Искупительное ли это жертвоприношение Агуре-Мазде, совершаемое богом-посредником и Спасителем? Изображение ли солнца, вечно юного, победоносного, непобедимого, входящего в зодиакальный знак Тельца во время весеннего равноденствия?
      Однозначно лишь то, что Тесей греческих мифов - на мой взгляд ипостась Митры. Он (также как и Минотавр) - незаконнорожденный сын Посейдона, принесший, по сути, в жертву своего брата во имя высшей справедливости и всеобщего очищения. Позже этот (нередкий и для греческих мифов) мотив единоборства братьев за обладание женщиной, идеей, городом, царством не раз аукнется в схватке Ромула и Рема, Кия и Хорива.
      Крито-микенская культура - свидетельство взаимопроникновения персидских и древнегреческих культов, ранний синкретизм восточных и западных верований, неудачная попытка основания всеобщей религии, своего рода "вавилонское столпотворение" наоборот, с закономерным исходом.
      Основным обрядовым таинством в культе Митры было омовение в очистительной крови, фригийский тавробол, совершавшийся жрецами Великой Матери. Постепенно оно стало превращаться в магическое таинство, действующее уже без всяческого участия верующего.
      Явно напрашиваются параллели между обрядами культа Митры и христианскими таинствами, то есть тавроболом и возрождающейся кровью Христовой, подмечено это было давно. Так Юстиниан-мученик и Тертуллиан указывали, что и другие, более специальные обряды культа Митры (очищение неофитов, конфирмация посвященных, освящение хлеба и воды) являются дьявольским подражанием христианским установлениям (крещению, миропомазанию и Тайной Вечере).
      Культ Митры имел своих последователей преимущественно в войсках, среди легионеров. Последователи Митры составляли достаточно закрытое общество, которое Ренан остроумно сравнивал с языческим франкмасонством. Главным праздником для них был праздник возрождающегося солнца 25 декабря, языческий прототип христианского Рождества. Религиозные собрания происходили чаще всего в подземных часовнях, устроенных в природных пещерах или в искусственных гротах. Существовало всегда в глубине пещеры как бы рельефное алтарное изображение принесения в жертву быка Митрой.
      Священный огонь обычно пылал на семи жертвенниках, горели также лампады с жемчужными украшениями, свечи, вставленные в просверленные линейки. Бог был изображен в различных видах, чаще в облике юноши, чей бюст отделялся от столба из необделанного камня. Около него находились урны, символизирующие источники плодородия. Интерьер дополняли статуи факелоносцев (Утро и Вечер или Весна и Осень), изображения символических животных, воспроизведения сцен посвящений, портреты святых, распространявших культ Солнца или Митры. Существовала строгая иерархия посвященных, во главе которых стоял Отец Отцов. Верующие (и мужчины, и женщины равноправно) становились солдатами Митры. Имелось множество отдельных названий для ступеней посвящения: солдат, ворон, лев, гиена, перс, солнечный конь, орел, ястреб, отец. Применялись различные испытания для желающих вступить в общину или перейти на более высокую ступень: умерщвление плоти (продолжительный пост, бичевание); другие более опасные роды испытаний - пламенем или водой. Вследствие случайностей или избытка рвения порой эти испытания приводили к смерти неофита. Возможно, именно отсюда жуткие слухи, что культ Митры дозволяет человеческие жертвоприношения. Император Адриан, говорят, был вынужден запретить их официально, а Коммод, наоборот, был, несомненно, виновен в ряде человекоубийств, совершенных в храмах Митры.
      Приверженцы Митры во времена от Аврелия до Юлиана вполне достоверно надеялись на то, что их бог, непобедимое Солнце, вечный Митра, одержит окончательную победу над всеми другими богами Востока и Запада, недаром он тогда заменил Христа вовсе шире и шире распространяемых учениях манихейцев. Надеялись, что религиозное объединение уже совершилось вокруг их возрожденного бога.
      Однако неудача предпринятого Юлианом восстановления язычества вызвала напротив торжество Христова искупления над возрождением из мертвых, предлагаемым Митрой. Непротивление злу насилием оказалось более доступным нравственным ожиданиям верующих, нежели воинственная жестокость зороастрийцев-митраистов.
      В 377 году римский префект Гракх отдал распоряжение закрыть храмы Митры, и его религия окончательно уступила христианству в ареале западного мира, и несколько позднее заменилась на Востоке в основном, исламом.
      Старый арийский бог умер. На время или навсегда? На этот вопрос пытался ответить Ницше, позже не успел продолжить, к счастью, Геббельс. Неужели в Чечне боевики-наемники, нацепив маски волков, готовы возродить неоязычество, заменив жертвенных быков козлами, а то и похищенными инородцами в силу особенностей местности?
      XII
      Свое горе - велик желвак, чужая болячка - почесушка. Память помнит все, конечно, не сознание, а подсознание. Шевельнул кончик ниточки, потянул, она и пошла, так чуть не весь клубок размотался. В этом году незаметно промелькнул очередной мой юбилей: 35 лет тому назад в п-ской областной газете тиснули мое стихотворение и даже гонорарий выплатили. Сегодня такое едва ли возможно, особенно для восемнадцатилетнего. Разве что за родительские деньги. А вот самый первый гонорар получил аж тремя годами ранее - за фотографию (собирался даже в фотокорреспонденты) и заметку, тиснутые всё в той же газете. Не для похвальбы вспомнил: констатирую, что громыхал когда-то печатный конвейер, который обслуживали различного уровня работники, а сейчас он функционирует, увы, с перебоями.
      Намедни позвонили из солидного издательства, мол, приходите получить денежку за переводы очередного английского классика. Съездил, получил, курам на смех сумма: хватит, чтобы две недели попользоваться городским общественным транспортом или приобрести три бутылки плохой водки. Тоже мне счастье! Минимум в 10-12 раз меньше, чем при советской власти, про царскую же и не поминаю. Что ж, зато сейчас есть другие радости и достижения.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5