Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пах антилопы

ModernLib.Net / Щербаков Александр / Пах антилопы - Чтение (стр. 2)
Автор: Щербаков Александр
Жанр:

 

 


      - Думаете, казахский мой родной?
      В тоне появились пузырьки агрессии.
      - Думаю, да. - Я ответил вполне искренне, но наползающую тучу это не остановило.
      - Хочу заметить, что в моем вопросе ответ уже содержится, и вы напрасно делаете вид, что он вам неизвестен.
      - А какой ответ? - заинтересованно вставил Ваганетов. Его простодушие несколько смягчило Кожамкулова.
      - До одиннадцати лет я в русском детдоме воспитывался. Сестра меня забрала, только когда работать пошла.
      Воцарилось молчание. Физически чувствовалось, как оно заползает в зияющий провал между сиротством Кожамкулова и моим теплым, домашним детством.
      - Александр, чего не наливаешь, прокиснет! - Ваганетов шахматным манером двинул ко мне рюмку. - Давай за вас, Талгат Ниматович. За вашу докторскую. - И, отвернув голову в мою сторону, театральным шепотом объявил: - По моторам в стране первый человек.
      - Был! - отрезал Кожамкулов. - Теперь все первые.
      Выпили.
      - Половинишь, Александр.
      - Половиню, Сергей.
      Полминуты ушло на закусывание, и тут Кожамкулов вдруг резко поднялся из-за стола. Я перепугался, что опять его на скандал повело, но, вглядевшись, обнаружил полное отсутствие в глазах злобы и вообще всего.
      - Готов, - громко констатировал Ваганетов, как будто казах не мог его услышать.
      Он и не услышал - постоял, покачался и вдруг, словно догоняя свой центр тяжести, кинулся вон из комнаты.
      - Не суетись, Александр, - пресек мою попытку последовать за гостем Ваганетов, - очухается через полчасика.
      Все же было интересно, как пойдет процесс очухивания. Выглянул в коридор. Кожамкулов стоял перед зеркалом, опершись рукой о раму, и давил взглядом на точку, помещавшуюся вне пределов материального мира. Надежды, что он быстрее чем за полчаса совместит ее с плоскостью зеркала, и впрямь не было. Успокоенный, я вернулся в комнату.
      - Вглядывается? - осведомился Ваганетов.
      Я кивнул.
      - Потом грустить будет и все раздавать. Мужик святой. Захотел бы, любые бабки мог сшибать: какой хошь двигатель - хоть с иномарки, хоть какой - послушает и сразу говорит, где что. Я, когда гараж покупал, расплачиваюсь, а дед, хозяин, мне вдруг лепит: "По-хорошему с вас надо бы лишнюю тысячу взять". "Счас, - говорю, - с какой радости?" "С такой, что у вас с автомобилем теперь никаких забот не будет. Соседний с вами бокс занимает, можно сказать, лучший в Москве механик". Точно, забот никаких, делаю-то я сам, но гайки вертеть ума не надо, главное - знать чего.
      - Как-то он для такого мастера больно нище одет.
      - А потому что дурак. Кандидат, а дурак. Денег не берет! - Ваганетов ретроспективно рассердился на товарища, но не столько за непрактич ность, сколько за нарушение рыночных основ жизни. - А что в институте получает, все сестре в Кокчетав шлет. Да еще пьет, как лошадь.
      Телефонный звонок вклинился в разговор с обычной своей бесцеремонностью.
      - Сережа, как ваши дела, привез Ваганетов материалы?
      - Привез. Уже все перевели, спасибо Талгату Ниматовичу.
      - Как перевели?! - взревела Эльвира. - Зачем?
      Странное это удовольствие: притопить ближнего, - ведь сидело же внутри меня знание, что Ваганетову влетит за казаха, - а потом тянуть к нему спасительную руку.
      - Затем, что на вашем "Крекекексе" проспекты имеются только на казахском. Без Сергея я бы вообще не знал, что делать.
      - Ну да, а теперь узнали, когда он с этим алкашом к вам заявился. Гоните обоих в шею!
      Приказ был явно невыполним, и я застыл с трубкой в руке, ожидая, пока течение времени отнесет его от меня подальше.
      - Дайте-ка этого умника сюда! - угли в голосе Эльвиры дышали жаром.
      Тезка мой по бизнесу не сразу смирился с неизбежностью, заключенной в протянутой к нему трубке. Он целиком сосредоточился на тыканье вилкой в папиросный кусок ветчины, который без наматывания не подцепишь. Тыкал, тыкал, я стоял с телефоном - долго это продолжаться не могло.
      Текст выволочки почти целиком поступал в ушное отверстие адресата, до меня долетали только те пассажи, которые женщина выделяла жирным шрифтом. Но звука и не требовалось, само действие Эльвириной речи на Ваганетова было достаточно красноречиво. При полном сохранении геометрических размеров на нем с каждой поступавшей по проводам фразой все больше и больше обвисала кожа. В какой-то момент я даже испугался, что она уже никогда до прежней упругости не натянется. Но короткие гудки, гневным многоточием завершившие Эльвирин монолог, немедленно вернули моему напарнику прежнюю наполненность.
      - "Уволю!.." Шла бы она! Как машину чинить - Талгат Ниматович, Талгат Ниматович. Да я ее две штуки вонючих где хошь заработаю.
      Какую боль причинила мне эта фраза, не могу и передать. То, что я всю жизнь списывал на фортуну, оказалось вовсе не фортуной, а строгим законом движения человеческих судеб, в котором записано, что таким, как Ваганетов, уж две-то тысячи в месяц обеспечены. И жена моя этот закон тоже откуда-то знает - почему и уверена, что мне нигде, никогда, ничего не заработать.
      "А что ж он тогда так Эльвириного звонка испугался? - ухватился я за соломинку и сам же добровольно ее отпустил: - Нисколько не испугался, а просто его организм знает, какую реакцию на свой гнев хочет получить хозяин".
      Ни малейшей у счастливчика Ваганетова вины передо мной не было, но по извечной человеческой слабости за свою колченогую судьбу захотелось спросить с него.
      - Сергей, мне за красивые глаза денег не платят, так что давайте прощаться, работа ждет.
      - Ну ты, Александр, и фармазон! - Зуб даю, что Ваганетов не знал значения этого слова, но употребил его очень к месту. - Ладно, давай подписывай, а то кататься все любят.
      И он положил передо мной бумагу следующего содержания: "Трудовое соглашение между: с одной стороны, ЗАО "Ассоциация независимых астрологов-исследователей (АНАСИС)" и с другой, г-ном Кожамкуловым Талгатом Ниматовичем в том, что он в срок до..." В графе "вид работ" стояло: "перевод с французского на русский каталогов фирмы "Крекекекс".
      - Почему с французского? - удивился я, хотя главное вранье содержалось в пункте "объем работ".
      Там красовалась цифра совсем неправдоподобная - три печатных листа.
      - А Зульфия не пропустит, будет орать, что мы ей липу подсовываем. Откуда казахский, когда фирма французская!
      Смекалки Ваганетову было не занимать.
      - А что Эльвира скажет на ваши три листа?
      - Ничего не скажет, подпишет, как миленькая. Машину-то чинить надо, а Талгат из рук деньги не берет. Да и брал бы, свои все равно платить неохота.
      Когда мы вышли в коридор, Кожамкулов только-только начал понимать принцип действия зеркала.
      - Сергей, - обрадовался он и ласково провел рукой по отражению Ваганетова, - сердце у тебя золотое. У него сердце золотое, - повторил он, обращаясь уже ко мне. - Можно я вашу собачку угощу?
      Собачка вертелась рядом в рассуждении как бы оказаться на улице. Япозволил, не очень понимая, что может быть у гостя припасено такого съедобного для пса. Кожамкулов полез в карман, порылся и вытащил мятую купюру достоинством в десять рублей.
      - Если вас не затруднит, купите ей что-нибудь от моего имени.
      Я поднял глаза на Ваганетова - тот взглядом приказал брать.
      - Извинитесь за нас перед супругой, сердце у нее золотое. Сестра мечтала о такой жене для меня, а я... - Казах махнул рукой. Чувство вины перед всеми земными тварями заполнило его до краев, грозя пролиться слезами. - Сережа, надо хозяйке посуду помочь убрать.
      - Напомогался уже.
      Ваганетов довольно грубо перехватил подавшегося было в комнату приятеля и с ловкостью санитара стал облачать в плащ. Но тот вдруг вырвался, вытянулся в струнку.
      - Александр, прошу вас с супругой ко мне пожаловать в субботу.
      Видно, растерянность изобразилась на моем лице уж очень явно.
      - Зря я вам навязываюсь...
      Кожамкулов уронил голову, и снова его накрыло отвращение к собственной персоне, которое он всю жизнь, повинуясь инстинкту самосохранения, гнал из себя из трезвого водкой, а потом пьяный в нем же и тонул.
      Пес выходящих на волю гостей проводил тоскливым взглядом зека. На меня он даже смотреть не хотел - обиделся, подлец, что свалившиеся на него денежки я украдкой сунул Кожамкулову в карман плаща.
      Казах совсем выбил меня из рабочего состояния. Он все не шел из головы, в то время как там должны были находиться приборы фирмы "Крекекекс". Но Эльвира не случайно была поставлена половчанкой на ответственный телевизионный участок. Мало кто так чувствовал автора, как она.
      - Сережа, ну что, идут дела?
      Пришлось врать, благо по телефону это делать нетрудно.
      - Прекрасно. Трудитесь, завтра к десяти пришлю за вами машину.
      Как большой художник одним мазком может вдохнуть жизнь в картину, так и она этой фразой превратила меня из простого поденщика в маэстро. Ведь за мной еще никто никогда машину не присылал.
      Ночь пролетела быстро, ни разу не заявив своих биологических прав на меня. Не била предрассветная дрожь, не трещали, раздираемые зевотой заушины - десять часов подряд весело и споро текст, рождавшийся в какой-то неизвестной науке точке внутри черепной коробки, сбегал вниз по руке и дальше через подушечки пальцев прямо в память компьютера.
      Сюжетом я воспользовался чужим и банальным. Чапай обращается к ординарцу: "Счастливый ты, Петька. Такую жизнь замечательную увидишь". Петька, понятно, интересуется какую. "А такую, что лет через семьдесят наши трудящиеся женщины волосы на своих ногах будут уничтожать, как последнюю контру". Петька буквально раздавлен. Анка же пулеметчица объявляет, что за такое будущее жизнь свою класть не желает. Но Чапай рисует волнующую картину (зритель наблюдает все на экране), как она в роскошном будуаре эпилятором "Крекекекс" обрабатывает себе икры. Девушка в растерянности. Фантазия же Василия Ивановича разыгрывается, он придумывает новые и новые будущие чудеса и в конце концов вовлекает в действие все приборы из третьего Эльвириного списка. Бойцы слушают комдива с открытыми ртами и в конце его речи так воспламеняются, что вскакивают в седла, и зритель видит, как под знаменем "Крекекекс" несется конная лава навстречу полностью механизиро ванной жизни...
      Пока я соскребал со щек скороспелую ночную щетину, жена, конечно же, прочла мое произведение. Во всяком случае, чашку с кофе она мне подвинула к самому носу, как больному.
      - Что, не понравилось?
      - Очень понравилось, - не совсем искренне у нее получилось, - только, чтобы это поставить, нужен Бондарчук с конным мосфильмовским полком.
      - Эльвира сказала, что я могу никак себя не ограничивать.
      Жена вздохнула и вопреки обыкновению не стала дальше открывать мне хорошо ей известное будущее.
      Ровно в десять вымытые с мылом ладошки отсырели от волнения. Но машина задерживалась. Сценарист не генеральный конструктор - эта мысль как-то помогала выгребать против течения времени. В одиннадцать жена, начитавшаяся статей о ранних инфарктах, приказала немедленно звонить этой...
      - Сереженька, рада вас слышать. Как продвигается работа?
      Не было впечатления, что в спину Эльвире дышит съемочная группа.
      - Да уж продвинулась до конца. Вы вроде бы машину собирались прислать.
      - А что, не пришла еще? Может, сломался по дороге. Знаете что - думаю, нет смысла ее дожидаться, езжайте так.
      Я вдруг ужасно раздражился на жену, представив, как она будет меня сейчас провожать взглядом поселкового мудреца. Повесил трубку, набычился. Но женщины, которым эволюция оставила хоть сколько-нибудь звериного чутья, знают, что бывают моменты, когда нельзя свою правоту совать мужу под нос без риска разрушить семью.
      - Ты исподнее бы надел, холодно на улице.
      Я пожал плечами. При всем желании использовать эту фразу в качестве детонатора нельзя было, и весь заряд раздражения пришлось нести с собой.
      Не так даже холодно было, как ветрено. При каждом порыве деревья совершали попытку к бегству, лужи зябко, по-лошадиному подергивали поверхностью. После бессонной ночи тело совсем не держало тепла. Наконец он прихромал, этот автобус. Я схватился за поручень, но тут какому-то деду приспичило вылезать. Пришлось отступить.
      - Щелкунов!
      Я вторично вернул ногу на асфальт и оглянулся. Дед смотрел на меня веселым воробьиным взглядом, из тех, которые с возрастом не тускнеют, а просто в момент остановки сердца гаснут, как лампочка.
      - Здорово задувает. Мне академик Огородский Петр Гаврилович говорил, что эти весенние ветры очень полезны для деревьев. Зимой соки не движутся по капиллярам и стволы немеют, как отсиженная нога. А ветер их покачает, погнет как следует, они и отходят - своего рода массаж. Давно о вас ничего не слышно, что поделываете?
      Как будто меня застали за чем-то стыдным. Ну какой ответ я мог дать этому беззубому, обтерханному старику, под чьим отеческим руководством многие годы без особого любопытства проникал в тайны природы? Что его ученик разродился сценарием рекламного ролика и теперь везет его на прочтение какой-то кочевнице?
      Маленькая полуголая собачка, помещавшаяся у Дмитрия Николаевича под мышкой, задергалась, требуя, чтобы ее спустили на землю.
      - Первый раз в автобусе едет и ведь даже не шелохнулась. Вот ответьте: откуда она знает, что там нельзя, а здесь можно? Ну иди.
      Носорожьего драпа пальто, вытертое местами до ниточного скелета, переломилось в поясе, и пес был бережно поставлен на маленькие мушиные ножки.
      - Так где вы сейчас обитаете?
      - Толком нигде.
      - Ну а все же?
      - Перебиваюсь случайными заработками на телевидении, по редакциям.
      - Понятно. - Дмитрий Николаевич призадумался, в веселом его взгляде появилась хулиганская составляющая. - Выходит, не успел Господь моими слабеющими руками вас из хаоса вытащить, вы опять туда занырнули.
      - Выходит, так.
      Я несколько картинно свесил седеющую голову на грудь. Новый порыв ветра принудил собачку расставить для устойчивости лапки.
      - К Дзантиеву еду. Записываю воспоминания участников проекта "Бристоль". А то последние перемрут. Вот Исая Львовича месяц назад схоронили. Вы, кстати, чего попрощаться не пришли? Весь ваш выпуск был.
      Из деталей детского конструктора я стал прямо на глазах у старика спешно собирать какое-то вранье. Тот даже голову склонил набок от старания поверить. Однако с очевидностью его патологическая доверчивость справиться не смогла.
      - Ну не пришли и не пришли! - оборвал он меня раздраженно. Впрочем, мир никогда надолго не покидал эту душу. - Вы, смотрю, к своему прошлому без большой приязни относитесь. А я вот, - он осклабился, - к будущему. Все ж я вас посчастливей буду, а?..
      Не пустили меня в половецкий офис - пропуск Эльвира не оставила. Позвонил от охранника - "вышла", а куда и насколько, уперлись, не стали говорить. Я гляделся совсем дураком - примчался на пожар, а ничего не горит. Вошли две девушки, по-свойски кивнули охраннику и стали подниматься по лестнице тем специальным аллюром, прелесть которого в диалоге волнующихся женских ягодиц и осеменяющих их мужских взглядов. Внутренняя секреция охранника дала мощный выброс. Потянуло зверинцем. Природа, озоруя, ворвалась в это стерильное царство стекла, металла и кожаной мебели.
      Не враз улеглась гормональная буря. Охранник вставал, садился, менял на столе местами ручку с карандашом. Наконец его потерявшее всякую строгость лицо оборотилось ко мне.
      - Хмелевскую дожидаетесь? С полчаса уже как с хозяйкой отъехала. Скоро воротятся.
      Хоть какая-то появилась надежда. Добрел до диванчика, опустился на него, уставил воспаленный взгляд в точку, никакого материального объекта, кроме воздуха, не содержащую. "Посиди, посиди в прихожей, может, поумнеешь", - вздрогнул и стал озираться. Никого не было. Наверное, я стал задремывать, и эта фраза была случайно попавшим в реальный мир обрывком зарождавшегося сновидения.
      Пробудился от человеческого взгляда. Не прямо от него. Как ни буравил меня охранник (и прав был, потому что разбросанные ноги с отвалившимися вбок носками любое помещение переводят в разряд ночлежки), я бы и дальше спал спокойно, но, видно, в голове сидело, что несолидно будет, если Эльвира с Зульфией застанут сценариста в такой бесформенности, - эта мысль по-собачьи, носом меня изнутри и растолкала.
      Расположение охранника было потеряно. Юноши с гипертрофиро ванным отвращением относятся ко всему с их точки зрения неприлично му, вроде сна в неположенном месте.
      Я подобрал ноги, принял позу посолиднее в надежде как-то реабилитироваться в глазах молодого человека. С той же целью достал из портфеля сценарий. Сперва глаз скользил по знакомым шеренгам без трения, но на второй странице стал вязнуть. Что-то с текстом произошло, пока его транспортировали, - он вроде как створожился. Главное - реплики: они потеряли всякую прыгучесть, передвигались медленно, с отвратитель ным шарканьем. А я так ими ночью любовался, моими фигуристочками.
      - Попрошу вас выйти пока на улицу, я должен ворота открыть. - Охранник строгостью старался компенсировать некоторую робость, которую внушали ему все дяденьки старше тридцати пяти лет.
      Подчинился. Облака налетали на солнце стремительно, но без толкотни. От этого весеннего мелькания душа резко помолодела, перешла в школьный возраст и наполнилась радостным ожиданием скорого окончания учебного года. Меж тем никакие каникулы в ближайшем будущем не ожидались, и вообще дела мои выглядели кисло: шансов быть поставленным при жизни автора сценарий явно не имел, вдобавок только что мне, по существу, было сказано, что я такая шваль, которую и в помещении одну оставлять нельзя.
      Тут, в центре, ветер, издерганный беспорядочной московской застройкой, вполовину не имел той целеустремленности, что у меня на окраине. В промежутках, когда один табун облаков иссякал, а следующий еще был на подходе, становилось почти тепло. Я прислонился к стене и стал смотреть на прохожих добрыми полусонными глазами. Охранник отпер ворота, пропустил во двор мусорную машину и остался ее дожидаться. На воздухе, как это часто бывает с людьми, сохранившими крестьянские корни, он заметно помягчел, даже предложил мне сигарету. "Учится на вечернем, не перечит, когда по воскресеньям мать гонит его выбивать половики, и до конца дней своих будет сажать картошку, даже если ее начнут раздавать бесплатно". От этого списка добродетелей веяло гадким высокомерием, которого я сразу же устыдился.
      - Сессия небось скоро?
      Парень просиял:
      - Через месяц! Тут график удобный - сутки на третьи, а так бы пришлось на вечерний переводиться.
      Он сделал, что хотел: сообщил, что в охранники подался не по свободному выбору, и нашел, надо признать, весьма удачную форму.
      Машина покинула двор в каком-то приподнятом настроении. Видимо, качество мусора у половчанки оказалось выше, чем в соседних домах. Можно было возвращаться в помещение, но мы медлили.
      - Вот интересно, - молодой человек кивнул в сторону стоящей напротив маленькой церквушки, только недавно возвращенной в строй, - бабка у меня верующая, а я нет. Это значит, я назад ушел или вперед? - Поймав мой тревожный взгляд, он попытался высказаться яснее: - К тридцати что будет: до того же Бога додумаюсь или до другого чего?
      Десять лет неопределенности, которые юноша себе отпустил, у меня уже два раза как прошли, и чем-чем, а опытом растительной жизни поделиться я мог:
      - Скорее всего вы просто перестанете думать о таких вещах.
      - Скорее всего, особенно если прилично буду зарабатывать. - Он улыбнулся этому невероятному предположению, затоптал сигарету и покинул меня.
      - Сережа, вы совершенно неуловимы.
      Нет, до такой театральщины жизнь не опускается - один уходит, и сразу появляется другой персонаж. В реальном, а не сжатом повествова нием масштабе времени я минут десять еще простоял у подъезда, мучаясь вопросом: отправиться домой или продолжать брести по почти заросшей тропинке к благополучию? Когда же решение умереть в нищете окончательно утвердилось, тут-то к тротуару и пришвартовался гангстерских размеров лимузин.
      - Я вам звонила несколько раз, никто не отвечает.
      Эльвира врала честно, не прячась, и вера в завтрашний день уже от дверей воротилась ко мне - даже помолодевшей.
      - Это наш автор, Сережа Щелкунов, - представила меня Хмелевская полувылезшей из машины даме в шубе и меховой шляпе, какую носил Робинзон, спасаясь от тропического солнца. Только мех был не козий.
      - Здрсть. - Она еще не успела расправить грудную клетку, и все гласные съелись.
      Половецкого в ней было мало: легкая, многократно разбавленная монголоидность, внесезонная любовь к меху да разбойничий взгляд, но без степной удали - оседлый.
      - Сережа нам сценарий принес. Да, Сереженька?
      Эльвира произнесла это так, словно хвалила меня за хорошо выполненную команду "апорт". Я кивнул подчеркнуто сухо, чтобы дать Зульфии почувствовать разницу между творцом и всякими там исполнителя ми. Она почувствовала, она вообще находилась в постоянном наркоманическом поиске: за что бы такое сорваться на свою наперсницу?
      - Небось давно тут стоите?
      Пожатием плеч мне удалось дать на этот вопрос одновременно два прямо противоположных ответа: один - "Ничего страшного" и другой - "Да уж не меньше часу".
      Зульфия взвилась:
      - Что это за манера человека заставлять ждать?!
      - Вы ж мне сами велели с собой ехать.
      - Ну так позвонить можно, предупредить.
      У Эльвиры в запасе было вполне добротное возражение: "Звонила, но Сергей уже выехал", однако она его в ход не пустила, так как точно знала дозировку - сколько времени держать оборону, чтобы, с одной стороны, победа хозяйке не показалась слишком легкой, а с другой - чтобы та, разъярившись, не вырезала весь город.
      - Как-то не подумала.
      - А вы вообще о чем-нибудь думаете?
      На этом вопросе гейзер раздражения перешел из активной фазы в фазу накопления энергии для следующего выброса.
      Мы вошли в здание. Лестница, вторым маршем нависавшая прямо над головой охранника, что делало его крайне уязвимым с воздуха, вела в длиннющий коридор. Столь тщательно европейские стандарты в Москве блюдут только турецкие рабочие. Они даже часто перебарщивают и вносят в интерьер не всякому помещению созвучные сантехнические мотивы. Вот и в данном случае белое однообразие этой кишки нарушали только таблички на дверях - и не столько латунным своим блеском, сколько содержанием: "Группа теоретической экстрасенсорики", "Отдел астрологического мониторинга", "Ассоциация "Генофонд России", "Объединение эзотериков-практиков". Потом вдруг прозаическая "Бухгалтерия", а за ней "Отдел биоэнергетических трансформаций". Сюда мне страсть как захотелось заглянуть. Неожиданно и Зульфию привлекла эта комната. Резким движением, словно рассчитывая застать там горничную в объятиях лакея, она распахнула дверь, перенесла хозяйскую ногу через порог и по-орлиному, рывками скручивая жилистую шею, обвела помещение плотоядным взглядом. Ни за одним из полдюжины конторских столов живой души не было.
      - Ну и где твои люди? - Голос Зульфии сочился торжеством.
      Эльвира сделала детские глаза:
      - На кофе все.
      - Что еще за кофе?
      - А те два вагона, которые подмокли. Станислав Витальевич, кроме бухгалтерии, все отделы снял. В мешки пересыпают.
      Уже досланный в ствол патрон возвращать в магазин Зульфии не хотелось.
      - А догадаться одного кого-нибудь оставить трудно? Вдруг товар придет?
      - Я ж осталась, - парировала Эльвира.
      Как бык, потерявший из виду матадора, Зульфия застыла на мгновение, потом, качнувшись пару раз с каблука на носок, всем корпусом развернулась в мою сторону и неожиданно мирным тоном произнесла:
      - Вот и живи в таком государстве. Знаете, какие научные силы здесь собраны? Слышали, наверное, о профессоре Столпникове - чашку через бетонную стену проводит. Вот так. А вместо помощи - палки в колеса. Чем только не приходится промышлять, чтобы людей накормить.
      - Сергей, кстати, тоже бывший ученый, - вставила Эльвира.
      Половчанка развела руками:
      - Ну тогда он все сам прекрасно понимает.
      Я против обыкновения не поддакнул, потому что был уязвлен и третьим лицом, и "бывшим ученым". Простым соединением двух несоединимых слов Эльвира, того не желая, выставила меня эдаким мулом - существом, возможно, и полезным, но бесплодным по самой своей природе.
      После отдела трансформаций на душе сделалось нечисто, будто я сам понавесил все эти таблички. Прежней уверенности, что инквизиция, сжигая ведьм, поступала дурно, не было и в помине.
      Из приемной Зульфия сразу проследовала в кабинет, Эльвира юркнула следом, а я как-то сам собою отфильтровался. В комнате на единствен ном диване уже сидел здоровенный румяный бородач, судя по всему, имевший на хозяйку некие права, впрочем, меньшие, чем ему представлялось. Во всяком случае, его намерение увязаться за ней в кабинет было пресечено еще на этапе отрыва зада от сиденья:
      - Коля, сейчас никак.
      Бородач заулыбался, закивал понимающе, но сильно был раздосадо ван. Ревниво на меня покосившись, он расселся еще большим хозяином, то есть принял совсем домашнюю, полулежачую позу, такую, что мне уже места не выкраивалось.
      Я помялся, помялся и присел на краешек стола. Секретарша скосила сердитый глаз, но на экране ее компьютера решалась судьба цивилизации и возможности отвлечься у нее не было.
      Худшая после наркотиков зависимость, зависимость от печатного слова, заставила меня взять валявшийся на столе буклет. Первое, что увидел, раскрыв его, - фотографию этого типа с бородой. В телогрейке, кепке, сапогах посреди раскисшей осенней дороги. Небо свинцовое, и прямо по нему надпись черными чернилами: "Дорогой Зуле с любовью и восхищением. Без тебя, без твоего чувства прекрасного эта выставка не могла бы состояться". Текст на правой стороне разворота был поскромнее: "Николай Напельбаум. Живопись, графика, скульптура". Меня разобрало любопытство: одно дело - просто так смотреть картинки, и совсем другое, когда в наличии имеется живой автор.
      Фотография не обманула - эсхатологический нерв звенел в каждом произведении этого крепыша. Пейзажи все как один осенние, без надежды на зиму, и со множеством ворон. Даже в скульптуре, уж на что жизнелюбивое искусство, он был последовательно трагичен и все старался завести зрителя в непролазный метафизический кустарник.
      Одна композиция, правда, позволяла перевести дыхание. Половой акт. Мастерски, со звериным целомудрием схвачено движение, которое на языке автомехаников называется рабочим ходом поршня. Любовники изваяны анатомически точно, только из не совсем обычного материала: это сваренные между собой разнокалиберные шестеренки и зубчатые колеса. Название работе автор дал зловещее - "Репродукторы", но сама по себе она была не по-напельбаумовски жизнеутверждающей.
      Разглядывая картинки, я из чисто подростковой вредности строил отвратительные рожи, вздыхал, качал головой и саркастически ухмылялся. При этом сохранял невиннейшее выражение лица, как будто знать не знал, что автор сидит напротив. Бородач вскорости засопел, стал покрываться малиновыми пятнами. Наконец за минуту до апоплексического удара не вытерпел:
      - Что, не ваше это искусство?
      Я поднял на него глаза до того честные, что лучшего доказательства злого умысла не требовалось.
      - Очень уж мрачно.
      - Мрачно? - Напельбаумовский взгляд, пройдя через толщу народного горя, приобрел испепеляющую силу лазера. - А где веселость-то взять, она вся на Канарах.
      И тут я чего-то озлился:
      - Находят люди! А у этого Напельбаума за душой нет ничего, вот он и интересничает.
      Художник заморгал часто-часто, сделал несколько глотательных движений, будто проталкивал по пищеводу крутое яйцо, и стал подниматься с дивана. Почувствовал я в этот момент то же, что посетитель зоопарка, вдруг обнаруживший, что горилла, которой он строил рожи, каким-то образом освободилась из клетки. На секретаршу надежды никакой - пока она оторвется от экрана, бородач меня задерет, - бежать как-то стыдно. Безвыходность была полная, и она зажгла в моем теле пламя заячьей отваги. Я сполз со стола, набычился, выкатил желваки и подобрал пальцы в ботинках.
      Однако бородач, приведя свою двухметровую тушу в вертикальное положение, обнаружил, что неверно оценил соотношение наших с ним весовых категорий и самая маленькая порция насилия, которой он располагает, наверняка для меня смертельна. Гнев на его лице замутила растерянность как-то надо было наказать щелкопера, но он не знал как. Итут из кабинета вышла Эльвира.
      - Николай, вы что хотели? - обратилась она к Напельбауму сухо, предварительно для контраста одарив меня ласковой улыбкой.
      - Да вот дожидаюсь, пока хозяйка твоя освободится.
      У бородача к Эльвире, видно, был тот же счет, что у старшего Дубровского к троекуровскому псарю.
      - Сегодня точно не освободится, у нее все по минутам расписано.
      - Ничего, я подожду.
      - Дело ваше. - Эльвира пожала плечами. - Небось опять за деньгами?
      - Конечно, за деньгами. Но не за теми, какие тебе мерещатся. Материал надо закупать.
      Эльвира картинно вздохнула:
      - Вы ж на гостиную все закупили.
      - Так не у ног тремся, работаем. Готова уже гостиная.
      - Ну и притормозите пока. Весь дом вам отделать все равно не по силам.
      До Напельбаума вдруг дошло, что Эльвира не из одного удовольствия с ним пикируется, а только что получила от Зульфии полномочия.
      - Та-а-ак. - Запаса воздуха в его сорокаведерной грудной клетке хватило не на три куцых "а", как здесь изображено, а на пару десятков. Так, - после водолазного вдоха повторил он и ринулся в кабинет половчанки.
      Эльвира проводила его прощальной улыбкой:
      - Надоел до смерти. Устроили ему на свою голову выставку, теперь не знаем, как развязаться. Еще и дачу взялся Зульфии отделывать. Я в ногах валялась. Но она ж упрямая, - Эльвира скосила глаз на секретаршу. "Художник нужен обязательно, а то у всех одно и то же". Вот и кушает теперь- у всех одно и то же, а у нее вообще ничего. За два года, паразит, одну комнату сделал. И слова ему не скажи. Все по дружбе делается, без денег. Только картинки свои ей втюхивает - тысячи по три долларов за штуку.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4