Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Фитиль для керосинки

ModernLib.Net / Отечественная проза / Садовский Михаил / Фитиль для керосинки - Чтение (стр. 7)
Автор: Садовский Михаил
Жанр: Отечественная проза

 

 


-- И посмотрела на часы. -- Еще пять минуток..." Она закачала головой, вспоминая свои страхи по поводу первой курсовой работы... она писала о композиторе Шебалине, он о Прокофьеве... помогали друг другу... вслух читали... получилось -- не зря... сначала их отметили профессора, а потом и читатели, потому что их рекомендовали для печати. Теперь у нее появилось много дел, а времени стало не хватать, но только не для него... он был первым советчиком и рецензентом, он первым, с кем делилась радостью, кому дарила свои пахнущие краской странички с автографом... а больше никто и не просил... она ему -- он ей...
      Замелькали лица, лица... и перед самым дипломом она поняла, что наступает самое страшное -- распределение на работу, потому что она не может себе представить, что скоро они вынуждены будут видеться совсем редко. Не бывает же, чтобы так везло долго -- столько лет проучились вместе. Теперь диплом, потом работа... он в одном месте, она в другом.... нет -- вот этого она себе представить не могла. Не могла и все. Ее красивое лицо с чуть тяжелым подбородком стало очень напряженным... она даже сама заметила в зеркале... и еще улавливала, как брошенный на нее мужской взгляд сначала загорался, а потом ускользал в сторону... и она чувствовала, что не из-за ее "уродства" (как она про себя называла), а скорее всего из-за этого написаного на лице и
      живущего в глазах напряжения... нет, все что угодно, но не врозь -- так все отчаянно кричало в ней! -- Но почему? -- Возражала она сама себе, -- Невозможно же быть всю жизнь вместе! -- Почему? -- Опять опровергала она, -- почему невозможно? -- И однажды пришедший сам собой ответ ошеломил ее: потому что я люблю его... Господи, как это случилось? Господи? -- Кто же еще мог ей ответить!
      А он ничего не замечал. Где уж ему, когда она сама об этом только догадалась! Ему вроде и не нужны были девушки, ему хорошо было с ней. Все любили его, как любят привычного веселого товарища, который никогда не откажется помочь, и если лишний рубль завелся, что случалось крайне редко, всегда отдаст любому -- "Раз нужно, -- возражал он на ее прогматичный укор, что тот "все равно прокутит"! -- "Ну, так ему же нужно"! Он не понимал, как можно отказать...
      А она всем своим существом, напряженным и сверчувствительным, возражала против предстоящей разлуки, и не знала, как быть, что делать... только не стать смешной со своим чувством, не навязываться, чтобы он должен был страдать из-за нее? -- Никогда! А без него. Без него... что без него? Это вообще не реально... "без него" для нее не существовало. Но получилось, как и предположить невозможно... Все окончившие, да их не так уж и много то было, получили распределение, и она- в печатавший их журнал. Получили все, кроме него... "Вы настолько талантливы, у Вас такая характеристика, что мы пока не можем подобрать вам места"! -- Сверхвежливо улыбаясь, заявил ему чиновник в министерстве. Он был убит -- и что только ни делал, где ни искал работы... да еще без диплома, потому что диплом выдавали после распределения по месту работы... ехидный заколдованный круг...
      Она даже поежилась, вспомнив это время... зато виделись опять каждый вечер... а тут грянуло "Дело врачей". Они и раньше говорили о его национальности (она знала, что такое быть изгоем после того, как забрали отца) -- обид и страхов хватало, но теперь просто стало физически страшно... может оттого, что понимать больше начали, стали старше, а может, и, правда, так страшно еще не было... еврей превратилось в клеймо. Проклятие. Было ясно: теперь без работы -- смерть... "беспачпортному"... И она взялась за телефон. Побежала по друзьям. Знакомым. Знакомым знакомых...
      "Ирочка, -- спрашивали ее, -- Для кого ты хлопочешь?.. Ты разве не устроена?" И когда узнавали -- разговор заканчивался. Но... "Может быть, это чудо, -думала она, когда получилось, -- может, я вправду, помощь с небес получила?!." И дома потихоньку целовала крестик, который хранила в шкатулке под бумажкой, покрывавшей дно... напрасно она боялась, что он станет возражать против такого места: Как? С консерваторским образованием? С "красным дипломом" и в музыкальную школу?... она улыбнулась -- А теперь уходить не хочет...-- четыре года прошло...
      Она посмотрела на часы -- все, пора идти... Она не волновалась, не спешила, и не думала, заставляла себя не думать, что будет... с тех пор, как поняла, что все равно без него жить не сможет, главное было уже сделано: она нашла профессора, который согласился ее оперировать... это оказалось очень трудно. Очень. Один шанс из десяти... зато три сантиметра вверх... она посмотрела на солнце -- тучка миновала, и не было в голове больше никаких пошлых слов, вроде "все будет хорошо". Удачное время, -- только подумала она -- его неделю не будет... маме записку написала... вот и все дела...
      Мама, мама... она мне всегда говорила: "Ирка, гляди: влюбишься -- пропадешь совсем. Ты вся в меня, вполовину жить не умеешь..." Мамочка, мама... Она подсунула пальцы под широкий ремень на груди, тряхнула плечом, поправля сумку на спине, и это вернуло ее назад -- отбросило... и ступени впереди стали просто мокрыми, недаром люди так спокойно шли по ним, ничего не замечая. Она знала с того момента, как поняла, что любит его, что сделает этот шаг -- сделает. Сделает этот шаг -- будь он верным или не верным -- для нее единственно возможным.
      Она на мгновение опустила веки, занесла ногу и наступила на небо... голубизна нарушилась. Отпечатались ее мокрые следы -- раз, два, три ступеньки... талая вода снова натекла, и небо отразилось в ней -- все стало, как было... не все ли равно ступеням, воде, небу, кто и зачем их потревожил...
      ГОЙКА
      Много детей случается не от счастья -- от безысходности. О чем думаешь, то и выходит. Хочется вырваться, самоутвердиться -- семья, дети -- это так надежно и просто, кажется, ну, и...
      Ну, а когда это все же произошло -- он почувствовал огромное облегчение "Але гефинен гойкес"48, -- сетовала бабушка и тяжело вздыхала... "подожди... она еще ему скажет "жидовская морда..." Так оно и вышло. У них в семье все почему-то женились на русских... и он тоже, причем жили-то они с женой неплохо. Ссорились, конечно. Но что же это за семья без маленьких скандалов, которые ее только укрепляют, потому что они после размолвок так бурно мирились, что незаметно дело уже пошло на четвертого. Но когда она произнесла "заветные слова", обнаружив в себе "это" и не на шутку разгневавшись, он ничего не сказал в ответ. Вышел, будто в другую комнату, потом в следующую дверь, потихоньку пронырнул на лестничную площадку в чем был, только успел захватить туфли и пиджак -- и все. Вот тогда-то неожиданно для себя он почувствовал невероятное облегчение и, очень удивившись, стал разбираться, почему? Выходило, что не семья давила его, не вечные домашние заботы и неурядицы, нехватка денег и вопрос, как их достать, чтоб хватало на необходимое -- нет. Он совершенно отчетливо понял, что все шесть лет, что был женат, прожил в ожидании этих слов, которые произнесла, наконец, его любимая женщина...
      Ну, так вышло: его двоюродный брат, то есть сын сестры матери, его тетки по крови, Ленька, женился на казачке и уехал подальше за Каменный пояс, чтобы не раздражать семью. Тогда их общая, как понятно, бабушка сказала своей дочери, его, значит, тетке, пророческие слова. А они так запали в его мальчишескую душу -- Ленька на десять лет старше -- так запали, что остались на всю жизнь, неизвестно по какой прихоти всплыли во время его женитьбы в памяти и уже не забывались, а теперь -- пожалуйста. Откуда она все знала, спросить уже было не у кого. С Ленькой они не виделись со дня его свадьбы. Друзья, вероятно, даже не поняли бы, о чем идет речь. Он занял денег и уехал. То есть полностью повторял путь брата. Вот семейка... Тосковал страшно. Зарабатывал много. Пересылал через знакомых, чтобы она не узнала, откуда, средства на детей. Жил один, а когда бывал с женщиной, то думал о своей гойке и ничего не мог с этим поделать. Наверное, любил... страшно переживал, иногда доходил до иступления, явственно ощущая ее запах и кожу на губах. Бывало, даже вскакивал в порыве немедленно вернуться, но потом обнаруживал, что не в силах переступить тех слов. Однажды поехал в круиз по Средиземномор ским странам, из порта Хайфы, на автобусе один, оторвавшись от группы, махнул в Бет-Лехем к Шпиндлеру, с которым учился в институте, погостил у него три дня, а потом все рассказал и заявил, что обратно ни за что не вернется. С этой новостью они поехали по инстанциям, и много трудов ему стоило, чтобы убедить чиновников, что обратно ему ну -- никак, что заели "там" иноверца и нет житья, что осуществилась его мечта и т.д. Путь эмигранта через ульпан к языку, через унижение к обществу и через терпение к работе и жизни всем известен. К этому времени потеплело в мире, и он решил, что не гоже его детям повторять ошибки отца, и решил их вызвать к себе, но они оказались... не евреи! Их мать была... что говорить... "гойка"...
      Прошло столько лет. Он никогда не интересовался, как она жила, с кем... только посылал и посылал деньги на детей... он стал добиваться, чтобы им присвоили его национальность, и выяснил через друзей, что она, его жена, ведь он так и не был разведен -- только паспорт потерял, чтобы избавиться от штампа -- что она добивается того же, ходит на курсы там, учит язык, а поскольку не крещена, то готовится принять иудейскую веру... Он обалдел от такого вероломства и предстоящей возможности снова не по своей воле воссоединить семью -- ясно, для чего она старалась. Такой подлости он не ожидал и не знал, как поступить. Как она его разыскала, через кого, а впрочем, ведь он посылал и запросы, и вызовы, и документы... "Бобе, бобе, где ты? Что бы ты сказала? Никакой ребе не посоветует лучше тебя? Что делать?"
      Это только рассказывать быстро, а каждый день мучений и сомнений долог, как год, а каждая бессонная ночь в одиночестве черна, как черная южная ночь, и все звезды твои, и ни одна тебе не светит.
      "Если младшему восемь, то старшей -- четырнадцать -- самое время начинать сначала... да и она не девочка -- тридцать шесть..." И он все чаще ловил себя на мысли, что до сих пор помнит ее запах, ее ноги и движения, ее жесты и взгляды и думает теперь об этом без раздражения и отвержения, а на их место возвращается внутренняя нервная дрожь и тоскливое нетерпение. "Что это? Что?.." И он честно признался себе, что ни с кем ему не было так хорошо, как с ней, и, вспоминая теперь прожитые вместе годы, он с ужасом понимал, что ни одного дня не было не отравленного словами бабушки, заставившими насторожиться какие-то потайные гены, которые отвечали за его святое богоизбрание. Больше оно ни в чем не выражалось -- только в немыслимом страдании от ожидания... сапер, работая над заложенной миной, не имеет права думать, что она взорвется, чтобы этого не случилось, но тот, кто хоть на миг уступает этому страху... вот почему саперы ошибаются только раз... Теперь он пытался выяснить -- может быть, все было не так страшно, может быть, это не та интонация -- ведь главное интонация! Возможно... "Ох, бобе, бобе, что ты наделала?" А если бы все шло, как шло, сколько бы у него теперь детей было, чем бы он их кормил, и сидел бы в своей "хрущебе" на пятом этаже без лифта?!
      Он поехал их встречать, захватив друга, на его "венчике", и отвез на снятую в ближнем пригороде квартиру. Дети не знали, как его называть, он не знал, как ему себя вести, как счастливому отцу воссоединившегося семейства или поставленному перед фактом поимки беглецу. Галя, чтобы дать ему освоиться, взяла сумку и ушла, категорически отказавшись от провожатых. Она весьма прилично знала язык -- потихоньку занималась им три года, то ли наметив себе цель, то ли предвидя, что так случится. Они все успели изрядно поволноваться, пока она вернулась с полными сумками продуктов и незнакомой женщиной, оживленно болтая и выказывая этим свою совершенную независимость. И вдруг он отчетливо понял, что снова возвращается "в исходное положение", что не поможет ни его тысячелетняя генетическая обида, ни отдельно снятая квартира, ни предостережение бабушки, которое опять уже нависло над ним и без причины терзало. Она уложила детей и пошла проводить его. "Что беспокоиться? -- возразила она, -- Дети взрослые и могут побыть немного сами. Они хорошо говорят, потому что она их учила, а Фрида, эта соседка, с которой она приходила, присмотрит за ними." Он уже отвык от ее практичности, от ее умения не теряться и настаивать, от ее привычки делать так, как она хочет... "Только попробуй уйди! -- Возразила она беззлобно и настойчиво. Я столько лет ждала, чтобы мучаться еще одну ночь?!" Они ложились и вставали, тонули и выплывали, снова ложились и ссорились из-за инициативы... он с ужасом думал о том, что, может быть, не стоила его обида стольких потерянных ночей, что она такая голодная, потому что, действительно, ждала его в одиночестве и поднимала его детей, и уже другие слова крутились у него в голове. И когда полное изнеможение овладело их телами, а чернота ночи не давала ни малейшего шанса рассмотреть черты лица, и только глаза поблескивали, отражая звездные искры, она сказала ему, почти засыпая:
      -- Теперь тебе придется сделать обрезание и пройти геюр!
      -- Зачем? -- Спросил он, не оборачиваясь.
      -- Чтобы я могла иметь а хупе и по делу сказать тебе те же самые слова, на которые мог обидеться только идиот "а гой", а не настоящий а ид.
      -- Опять начинаешь? -- Закипел он, но она не обратила никакого внимания.
      -- Помнишь, так же было перед тем, как я родила Ромку... ты забыл... конечно, ты забыл. Это могут помнить только женщины... -- и он, повернувшись лицом в подушку, тихо заплакал от стыда и обиды.
      СТИХИ
      Памяти Льва Эммануиловича Разгона
      В безлунные ясные вечера он приходил на берег реки, садился на вросшее в песок бревно и смотрел на звезды. В воде. Здесь они казались живыми: качались, протягивали друг другу тонкие синие руки, а то и вовсе сходились и сливались, потом исчезали куда-то вниз, неожиданно возникали и расплывались в разные стороны. Он давал им людские любимые имена, чтобы можно было поговорить с ними, потому что больше ему поговорить было не с кем. Все ушли. Все. Это не страшно. Страшно, что он остался. Страшно и непонятно -- зачем, почему? Казалось бы, после всего, что ему досталось, -- наоборот, он должен был их всех встречать там... а что вышло?.. что вышло, что вышло... И зачем он читал ему стихи?! Ну, зачем? Сказал бы: забыл. Отшибли память. И вообще молчал бы. Ну, зачем он это сделал!? Он никак не мог успокоиться... так часто переживают что-то страшное не в тот самый момент, а после, когда ноги становятся ватными и пересыхает во рту. Но, в конце концов, какая разница теперь? Ну, сделал. Ну, читал. Но теперь то, какая разница. И этого следователя Смирягина давно уже нет на свете... и не то, чтобы жалко его, но эти дурачки думали своей жестокостью откупиться, а потом сами шли туда же, как лишние свидетели... следом за обреченными... Если бросить камешек или палочкой побултыхать у берега, звезды сейчас же заволнуются... как хорошо, как послушно, и тихо...
      О, знал бы я, что так бывает,
      Когда пускался на дебют,
      Что строчки с кровью -- убивают, Нахлынут горлом и убьют.
      И ему за это еще добавить хотели, потому что Смирягин записал, что "это бессовестные очернительские, облеченные в зарифмованную форму, намеки врага на то, что происходит вокруг в такое трудное для советской страны время"... наверное не успели... со смертью главного вершителя все разом оборвалось. Когда начало светать, он поднялся, по старой привычке отряхнул полы длинного драпового ,лоснящегося от старости пальто и поплелся к дому.
      -- Абрам! -- Раздалось у него за спиной, и он невольно втянул голову в плечи. Это имя всегда преследовало его. Теперь здешние сорванцы не давали ему прохода, дергали за полы и плевали в спину... но это была Клава... единственная уцелевшая соседка по улице. -- Зайди, я тебе налью молока! -- И он послушно завернул в калитку, дошел до крыльца и остановился.
      -- Здравствуйте...
      -- А подняться на крыльцо ты уже не можешь? -- Она говорила точно, как Сара. Тут все так говорили. -- А если бы я тебя не позвала, что бы ты завтракал сегодня?
      -- Мммм...-- Он посмотрел на нее и ничего не ответил. Вот бы тогда он так молчал!!!
      -- Ты можешь даже присесть... Знаешь, я ходила в церковь... помолилась за Николая, за упокой. Мне легче стало. Пей.
      -- Да... -- Он поднял на нее глаза и не опускал.
      -- Может, тебе тоже помолиться? Станет легче -- Вот увидишь. -- Он ничего не ответил, вытер ладонью губы, потом ладонь отер о бедро и только вздохнул. -Что ты вздыхаешь? Ты думаешь, если мальчишки тебя дразнят, а ты трясешь головой, как припадочный, так я поверила, что ты шмасшедший? Нет и нет. Потому что я же знаю, какого ты ума, что если бы тут на всех понемногу разделить, так они бы не жили так, как живут... -- Он ничего не отвечал -- это была привычка. Но это уж появившаяся потом. А сначала... зачем он ему читал стихи? Купился. "Говорят, Вы много стихов на память знаете! Я сам люблю..."
      И попросил его почитать стихи... Кто стукнул, что он братве читал часами!..-- И сам, закинув ногу на ногу, с папироской между пальцев, стал бормотать: "Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире прочнее гвоздей..." Ну, и черт с ними, с гвоздями! Так он должен был вставить ему:
      От шуток с этой подоплекой
      Я б отказался наотрез,
      Начало было так далеко, Так робок первый интерес.
      И главное, слушал так внимательно... и вглядывался, аж сверлил глазами -- он просто не знал, чьи стихи! Стихи сочинять не разрешалось... если только для лозунга...
      Они ж, зеки, его сами заставляли читать, звали "поэтом". Им все равно, чьи стихи... Кто-то же стукнул. Он сам-то никогда не писал. Кто настучал? -Застыдился он снова за кого-то неизвестного.
      -- Абхам, -- прокартавила его память, -- опять, бля, жидовская морда, воруешь
      -- стихи чужие... -- но тот, шустрый, не успел договорить. Сзади на его плечо легла тяжелая рука, и тихий голос снизу приговорил в темноте: "Позволь ему выдти!" И в бараке стало одним меньше. -- Читай, Абрам, -- теперь имя его уже прозвучало не как позорное оскорбление. Так потом и было до конца срока: Абрам -- "стихи"... "стихи", пойди сюда... это значило уже: свой, они берегли его для утоления души...
      -- Знаешь что, ты все же сходи помолись... -- Вернула его Клава, -- а не хочешь в церковь -- тут, на иконку! -- И она распахнула дверь с терраски в комнату.
      -- Нет. -- Он покрутил головой.
      -- А что? Ты думаешь, тебя за это теперь вызовут.
      -- Нет! Простите, Клава, я не могу... Вы же знаете: у меня другой Б-г.
      -- Бог у всех один! А если твой лучше, сходи к своему!
      -- Это только все гои рисуют идолов и украшают храм, а у евреев Б-г в сердце.
      -- Вот, вот. За это вас и не любят, -- потому что вы гордые... чересчур...
      -- Спасибо, Вам...
      -- Спасибо. Что, "спасибо".
      -- Спасибо... -- Повторил он снова, еле слышно.
      -- Ты совсем пропадешь, Абрам. Николай, так хоть без вести пропал... Знаешь, что я думаю... может, он еще объявится, он ведь такой... -- она замолчала и вздохнула... -- так, может, он еще объявится где-нибудь... может, в плену был и боится назад ворочаться, знаешь...
      -- Я пойду, да и Вам пора на базар с молоком.
      -- Если бы твоя Сара посмотрела на тебя, она бы не была довольна. Ты зря так. Так не проживешь. Ты же умный. Может, в школу обратно вернешься? Учить?.. -Но он уже ничего не слышал. Имя жены увело его так далеко назад, что голос Клавы туда не доносился из будущего, и вся эта улица с кривыми заборами и заколоченными домами была совершенно холодной и неродной. Он ее такой не знал. Пока на ней было пусто, он вернулся в дом, затворил двери, прошлендрал
      в комнату и опустился на табуретку. "Все, -- решил он, -- Больше здесь не могу, действительно сойду с ума".
      Он снял со стены последнюю и единственную фотографию, запихнул рамку за пазуху, вытянул из заветной щели тонкий сафьяновый бумажник с писулькой вместо паспорта и посмотрел в окно.
      К нему уже привыкли за несколько месяцев, что он вернулся. Величко, знавший его отца в двадцатых и с уважением отнесшийся к справке о реабилитации, вздохнул: "Надо ж, как вышло, сколько невинных"! Он помог даже отыскать кое-что из бывшей мебелишки у соседей...
      Абрам осторожно вышел на гнилое крыльцо, чуть притворив дверь, прошел на зады к собачьей конуре, снял с крюка внутри Лиркин ошейник, скомкал его в карман, оглянулся, неожиданно ловко перемахнул закачавшийся и заскрипевший низенький заборчик из продольных ошкуренных кривых осинок и легко пошел через луг наискось к ветхому мостику. Чужие никогда не ходили в эту сторону
      -- тут можно было и не вернуться назад, с болотами шутки не шутят. Он шел споро, иногда подбирая полы пальто, и в такт его шагам, перепрыгам через кочки и с бугорка на бугорок в нем проклевывалось что-то свежее, крепкое и испытанное:
      Но ста-рость -- э-то Рим, ко-то-рый
      Вза-мен ту-ру-сов и ко-лес...
      "Надо было Клаве сказать". Он не знал, зачем и что надо было сказать Клаве. Она была единственной ниточкой с прошлым, и казалось иногда, что вслед за Клавой из ее дома выйдет Сара с блюдечком соли или стаканом молока, которого по -- соседски...
      Не читки требует с актера,
      А полной выкладки всерьез.
      "Зачем я ему читал Пастернака?! Зачем?!" -- Разозлился он. -- "Впутал в такую мразь! Этому подонку! Читал! Стихи! Не какого -- то там Луговского, Тихонова, а стихи! Зачем?"... И когда их уводили всех, так она же спрятала нашу малышку...
      Но она убежала ночью спасать маму... у всех, конечно, горе... но Клава еще родить не успела... Николай... кто его знает, все может быть... ну, больше же никого... и где их расстреляли? Если бы хоть отыскать этот ров". Когда он почувствовал, что не хватает дыхания и ноги не дают нужного толчка, чтобы перелететь трясину, он остановился и понял: уже вечер. Тогда он оглянулся, и ему стало ясно, что крепко сбился с пути -- надо был взять правее, а теперь непонятно, как быть: идти вперед -- не видно, куда, назад -далеко и невозможно -- нельзя возвращаться. Здесь на месте можно только стоять и негде даже сесть -- нет сухого и твердого места... Нехорошее чувство вспыхнуло внутри и захлебнулось -- это не был страх, но инстинкт зверя, попавшего в ловушку, на мгновение возобладал над человеческим характером. Он огляделся по сторонам, прикинул, сколько времени еще до темноты, и стал читать стихи вслух, громко, отчетливо, как делал это в карцере, чтобы не свихнуться и не сдаться:
      Когда строку диктует чувство,
      Оно на сцену шлет раба,
      И тут кончается искусство, И дышат почва и судьба.
      -- И никаких гвоздей из людей делать не надо! Не надо! -- заорал он.-- И не надо "Левой! Левой! Левой!" Не надо. -- Дышат почва и судьба. Они дышат, дышат Сарой и Ракелечкой и стариками... эта почва... и эта судьба... эта их общая... почва... и полная выкладка... всерьез... " Его мутило от голода. Голова кружилась от этого сумасшедшего слияния, от этих шуток с подоплекой, вздыхающего человеческими голосами болота, где дышали все ушедшие без него навеки...и близкие, и чужие... все -- почва... и судьба... в никуда... где-то...
      И вдруг простая до оторопи мысль пронзила его: так просто -- если нет сил вытянуть их оттуда, -- надо к ним туда! Вниз... и снова быть вместе... ему надо, надо следом -- это -- мгновенье! . . и звезды будут опять стекленеть над нами!!!
      Он наклонился над черным, притягивающим блюдцем воды. Там был покой и ответы на все вопросы. Там было прошлое, будущее, которое не состоялось и которого он мог теперь достичь!
      Нет! Нет!... Не ради этого он столько дров нарубил! Он рывком достал портрет из -- за пазухи, протер рукавом и повернул к западу, чтобы рассмотреть при угасающем дне их лица. Вот они втроем. Он совсем молодой, в светлой косоворотке с комсомольским значком -- вдвое моложе... они ездили вместе в облцентр и там фотографировались, и рамку там купили... вместе!.. как ее только не разбили... за печкой стояла у стенки... вот так, говорят, некоторых не тронули -- у них кто-то сидел, и таких не тронули... откупились вроде... и они сидели по домам... сидели... и выжили... только не евреев -- тех подряд гребли... сидели и выжили... может быть, тоже стихи читали?.. Он потом спрашивал, как полоумный у всех, с кем возвращался оттуда, и выходило, что все читали стихи... но они читали себе, как он в карцере, а зачем было читать стихи на допросе? Ну, зачем? "От шуток с этой подоплекой..." Он не мог себе простить этого...И он тогда ничего не знал о доме. Он валил лес. Все воевали, а он валил огромные деревья... и теперь сдаться?! Уйти в эти черные рамки!?.
      Он перескочил через два темных блюдца воды, поставил портрет на кочку, налегая грудью и ослабевшими руками согнул одну осинку, потом другую, вытянул из-под пальто, не расстегивая его, а запустив руку в полу, ремень из брюк и связал им вершинки деревьев, потом наклонился за рамкой, лег спиной поперек на стволы, прижав их к трясине, положил на грудь рамку лицами вверх, и они молча все трое уставились на звезды, как делали это часто, когда мир казался прекрасным, люди добрыми, небо высоким, а светила вечными. ПРИЧИНА
      В долгом снегопаде есть некая неотвратимость... чего? Она опускается бесшумно вместе со снежинками и убеждает нас бессловесно, что жизнь неизбежна, неизбежна так же, как смерть, что они вместе, что это, вообще-то говоря, одно и то же... потому что саму смерть тоже надо прожить. Прожить достойно и не уронить ею, не осквернить всей своей предыдущей жизни, если ты этой жизнью хоть немного дорожишь, и тебе не все равно, какая память на земле о тебе останется и на какой срок...
      На этом месте своих раздумий Дора остановилась, отошла от окна и стала натягивать валенки... в подъеме любая обувь была ей тесна... это еще с молодости... она очень гордилась, что у нее такой "балеринский подъем", как объяснил ей один ее знакомый... знакомый...
      Она натянула, наконец, серые мягкие, подшитые резиной деревенские валенки, накинула свой овчиный тулупчик, еще эвакуационного времени и вышла на крыльцо. Двор поднялся, наверное, на полметра. Все яблони стояли в снежных воронках, а стволы их чернели ярче на таком белом ослепительном фоне... и пахло... пахло, как ничто другое на свете, -- свежим снегом... Дора вытащила из-за выпустившей ее двери легкую белую лопату с короткой ручкой, и, не надевая ничего на руки, стала прежде всего чистить ступеньки... работала она легко, спокойно, даже сосредоточенно. Так обычно работают хорошие мастеровые -- они не торопятся, не суетятся, но дело продвигается споро, и не приходится ничего потом дотягивать, подправлять и переиначивать...
      Если он не сообщил, значит, не мог... он же знает, как я волнуюсь. .. ну, телеграмму бы прислал или попросил кого-то заехать при случае... тут же у него много друзей было...некоторые из них выбились в люди.... в какие Люди? Он тоже выбился... они все выбились... как ее Гершель... лучше бы жил незаметно... а как жить незаметно?...
      Теперь она уже спустилась с крыльца и принялась за дорожки. Сначала она направилась в сторону калитки, огибая дом. Один бросок налево -- другой направо... и снова -- налево, и снова -- направо... снег не прекращался. Она стряхнула платок и подоткнула поплотнее на шее. Руки стали мокрыми, потому что снег таял на них, но пальцы плохо слушались ее уже давно... это еще до войны началось от тяжелой работы, а потом уж и годы подошли... указательный искривился и пригнулся в сторону среднего, да так и стремился все время на него вскарабкаться, а потому и черенок лопаты приходилось сжимать сильнее, чтобы не проскальзывал. От этого чрезмерного сжатия рука уставала больше... Дора снова чуть наклонилась вперед и пошла: налево -- направо, бросок, бросок, бросок... она добралась до калитки... прислонила к ней лопату и оглянулась -- ничего, ровно... только сыплет сильно, и надо на обратном пути просто вести перед собой лопату, тогда с двух сторон от нее образуются ровные снежные валики...
      -- Дора Исаковна, -- окликнули ее с улицы. Она обернулась и откинула щеколду, потому что неудобно здороваться с соседом через штакетник...
      -- Надо же, какой сегодня снег! -- Сказала она вместо приветствия -- и это вполне прозвучало: "Как я рада вас видеть!" -- Может быть из-за ее певучего не по годам голоса...
      -- Вам не надо этого делать...
      -- Кидать снег? -- Удивилась Дора.
      -- Да. Кидать снег...
      -- А что такое?... он же падает... значит, надо чистить...
      -- Я же не говорю не надо чистить... но не вам... это тяжело...
      -- Эйх мир а пурец!49 -- Пропела Дора. -- Кто это будет делать? Пушкин?
      -- Почему Пушкин! -- Мужчина шагнул в калитку, прикоснулся рукой к ушанке, минуя Дору, не останавливаясь, прихватил лопату и направился по расчищенному к дому. Около угла он остановился, прикинул взглядом направление и начал расчищать в сторону колодца. Он работал совсем по-другому: упирался в торец лопаты двумя руками, а на них налегал животом и шел, как бульдозер, вперед. Дора остановилась теперь на развилке.
      -- Конечно, у вас лучше получается... вы же мужчина...
      -- Богатый опыт... комендант в лагере очень любил чистые ровные дорожки, а снег там сыпал восемь месяцев в году... и я чистил...
      -- Вы один?
      -- Нет. Но на мое счастье, он заметил однажды, как у меня получается, и каждое утро ставил на расчистку...
      -- Ничего себе счастье...
      -- Это, действительно, было счастье! Вы не понимаете! -- Он разогнулся и оперся о лопату. -- Иногда снег переставал, но меня боялись забирать -- вдруг опять повалит, а дорожка не расчищена, и тогда майор озвереет, а когда он злой, лучше не попадаться...
      -- И что?
      -- Так я мог передохнуть, -- это же курорт просто! На свежем воздухе... и еще иногда он мне что-нибудь подбрасывал... зазывал в свой хлев и просил почитать стихи... а потом или пайку выдаст или нальет...
      -- Хороший человек был... а за ер аф им!50
      -- Да... -- сомнительно протянул мужчина...
      -- Я понимаю... -- откликнулась Дора... -- это тот еще хороший... но сейчас вы уже заработали свою рюмку и свою пайку... хватит... генуг!.. он все равно сыплет, будто с цепи сорвался... пошли в дом.... и что вы ему читали?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18