Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Осень в Шотландии

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Рэнни Карен / Осень в Шотландии - Чтение (стр. 3)
Автор: Рэнни Карен
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


      Постарев, она обнаружила странную вещь: с годами тело может сморщиться и даже совсем состариться, но сердце никогда не теряет способности надеяться, тосковать и чувствовать боль.
      Конечно, она его не видела, это все привиделось ей в темноте или в полудреме. Она теперь часто задремывает на минуту и думает, что это Господь готовит ее к вечному сну.
      Нэн не страшила бы смерть, знай она, что по ту сторону навеки соединится с Робби. Вот так бы и проводить вечность! Смеяться вместе, чувствовать на губах его поцелуи. Они снова будут молодыми…
      Нэн сильно стиснула кулаки, но боль в суставах тут же заставила ее опомниться. На морщинистую щеку сползла слеза, но она не стала ее смахивать. Никто не увидит ее слез, никто, кроме призраков. Она сидела на своем стуле очень прямо. Многолетняя привычка позволяла ей не обращать внимания на неудобство такой позы. Она вглядывалась в горящие на ступенях факелы. Может быть, если захотеть очень сильно, снова удастся увидеть, как подъезжает карета, как из нее выходит Робби в сопровождении странного спутника?
      Не за ней ли он явился?
      Стук в дверь, раздавшийся сразу вслед за этой мыслью настолько поразил ее, что Нэн подскочила на месте, но отвечать не стала. Если это явился призрак, он не нуждается в ее разрешении, а если явилась приставленная к ней служанка, то глупая девчонка все равно не обращает внимания ни на какие пожелания Нэн.
      Когда-то Нэн была управительницей замка. Если бы эта девчонка оказалась у нее под пятой, Нэн ее тут же уволила бы, но сначала, конечно, приказала бы выпороть.
      – Я принесла тебе кое-чего вкусного, мать, – сказала девушка, проходя в комнату. – Ее сиятельство подумала, что тебе захочется пунша и кое-каких блюд, которые будут подавать сегодня. Тут мясо, и сыр, и яблоки, и пироги с персиками.
      Девушка держала поднос на вытянутых руках, словно подношение. Нэн хватило бы этой еды на неделю. В тяжелые времена она рыдала бы от счастья при виде такой щедрости, но не стала выговаривать служанке за расточительность. Глупая девчонка все равно не обратит внимания. Пустая ее голова занята лишь мыслями о молодом лакее-англичанине с соломенными волосами. В молодости Нэн такая пара была невозможна. Никто бы не разрешил. В те времена англичан в Балфурине не жаловали.
      А теперь жена хозяина – англичанка.
      Нэн протянула дрожащую руку за печеньем. Второй рукой помогла себе донести его до рта. Возраст заставил ее примириться со многим, с чем она больше не могла бороться. Лучше просто не обращать внимания. Откусив печенья, Нэн в который раз возблагодарила судьбу за то, что у нее сохранились почти все зубы. Не то что у многих из англичан, которых она встречала.
      Печенье оказалось сладким и пышным. Очень вкусно. Однако Нэн не стала говорить об этом девчонке. Покончив с едой, она просто кивнула.
      – Не хотите ли пунша? Он со специями. Я налила его из кувшина для мужчин. Вы же любите хорошее виски.
      Ах так! Девчонка наконец вспомнила, что она – шотландка! Но старуха опять промолчала, а служанка тем временем поставила поднос на столик возле окна и подала ей чашу.
      Сейчас она будет расстилать ей постель, словно Нэн сама не знает, где ей спать. Взобьет подушки, разгладит одеяло и вообще будет раздражать ее изо всех сил.
      Нэн не обращала на дурочку внимания, а смотрела в ночь сквозь свое отражение на стекле. Окно запотевало, верный знак того, что воздух остывает.
      Ветер нес не только зиму. Он нес в Балфурин перемены. Как там в стихах? Нэн никак не могла вспомнить, и это напугало ее до смерти. Она же обещала! Но тут слова всплыли в памяти, Нэн расслабилась и откинулась на спинку стула. Она не хотела вспоминать все стихотворение. В последнее время оно очень уж легко приходит ей в голову. Может быть, это дурной знак?
      Кому нужны сокровища? Пока у тела есть пища, тепло, крыша над головой и чья-то любовь – пусть даже мимолетная, – больше ему ничего не нужно, чтобы жить счастливо.
      Просить большего – глупость, но ведь мир населен глупцами.

Глава 3

      Диксон сидел на кровати и наблюдал, как Мэтью разбирает багаж.
      – Хочешь, я тебе помогу? – спросил он.
      Мэтью всем своим видом показал, что предложение его оскорбило.
      – Господин, вы полагаете, что я сделаю неправильно?
      – Мэтью, ты же не слуга.
      В ответ тот покачал головой и улыбнулся. Но, помолчав, снова заговорил:
      – Человек родится тем, чем он должен быть. Беда начинается, когда он пытается стать большим, чем есть.
      – Или меньшим, – добавил Диксон. – Благодарю тебя, я прекрасно знаю, что есть разные слои общества. Я – кузен графа и знаком со всем, что сопровождает его титул и положение.
      – Я думаю, господин, что у графского титула не так много преимуществ. Этот замок меньше, чем ваш дом в Пинанге.
      Диксон кивнул. Он потратил три года на строительство дома на холмах – прекрасного, окруженного пышными садами сооружения с великолепным видом на долину. Люди тогда считали, что это подарок невесте, но на самом деле дом был безмолвной демонстрацией обретенного им могущества и богатства.
      – Думаю, господин, вы намного богаче графа. У вас пятьдесят слуг и множество наложниц.
      – Не наложниц, – возразил Диксон, и улыбка его померкла. – Неужели женщины в моем доме считают, что их наняли для этой цели?
      – Каждый день приходят две-три женщины и просят работу в вашем доме, господин. Стоит вам пожелать, и весь остров будет у ваших ног. Они знают, как вы одиноки.
      – Всего год, Мэтью.
      – Господин, сердцу неведомо время.
      Когда-нибудь ему придется рассказать Мэтью правду.
      Тогда, возможно, он перестанет делать из Диксона трагическую фигуру – скорбящий муж, горюющий о наступлении каждого нового дня.
      Чувство вины смыкало его уста.
      – Тем не менее, – сказал Мэтью и сделал жест, словно отмахиваясь от всего сказанного, – множество женщин ждут вашего возвращения. Они будут массировать ваше тело ароматным маслом, пить с вами чай, говорить, о чем пожелаете. А когда придет ночь, подарит покой иного сорта. Зачем вам думать о европейской женщине?
      Диксон приподнял бровь:
      – И о какой же европейской женщине я, по-твоему, думаю?
      Мэтью покачал головой и снова полез в сундук.
      – Интересно, почему ты отмалчиваешься, когда я желаю с тобой беседовать, и без умолку трещишь, если мне нужен покой?
      – Простите, что вызвал ваше неудовольствие, господин, – проговорил Мэтью, но его тон оставался безмятежным и легковесным.
      – Ты хочешь, чтобы я уложил в постель женщину, Мэтью?
      Мэтью поднял голову и посмотрел прямо в лицо Диксону.
      – Нет, господин. Я никого не хочу вам предлагать. Но женщины Пинанга настроены на вас так, как никогда не будет настроена европейская женщина. Она ничего не знает о прошедших десяти годах. Ничего не знает о вашей потере.
      Последнюю фразу Диксон пропустил мимо ушей.
      – Похоже, ты считаешь, что я пылаю вожделением к жене своего кузена. Почему бы это?
      – Я видел, как вы на нее смотрели, господин. Как будто она была блюдом, а вы – умирающим от голода.
      – Ты все придумал, Мэтью. Я просто оценивал ее внешность, ничего больше.
      Мэтью с сомнением посмотрел на Диксона, но промолчал.
      – Я сам выберу себе женщину. И дело не в том, из Европы она или с Востока.
      Диксон бросил взгляд на своего спутника и обнаружил, что Мэтью вновь повернулся к сундуку и целиком ушел в работу.
      И так всегда. Спор никогда не длится больше минуты, а чаще – одно мгновение – и все. Мэтью просто замолкает, словно понимая, что слишком близко подошел к границе дозволенного, исчерпал предоставленную ему свободу в отношениях с хозяином.
      Бывали случаи, когда Диксон сам искал ссоры, хотел спора, жаркой дискуссии, но Мэтью никогда не давал ему этой возможности. Просто высказывал свое мнение и тут же отступал, вроде обиженной собаки, которая лает, лает, а потом пугается и убегает.
      – Тебе не понравился Балфурин, так ведь?
      Мэтью выпрямился, и Диксону показалось, что он вовсе не станет отвечать. Или честность его подверглась уж слишком большим испытаниям?
      – Если вы позволите, господин, я буду говорить прямо.
      – Ты всегда имел такую возможность, Мэтью. И тебе незачем просить у меня разрешения. – Диксону постоянно приходилось повторять эту маленькую речь.
      – В этом доме есть что-то темное, хозяин. – Мэтью помедлил, словно подбирая нужное слово. – Не то чтобы порочное, но зловещее. Нечто, существующее во тьме и питающееся болью. Оно ждало вас и сейчас счастливо.
      – Графиня Марн? Мне она не показалась порождением тьмы.
      Похоже, Мэтью обиделся на эту шутку. Он отвернулся и опять склонился над сундуком.
      – Если не она, то кто?
      – Вы сердитесь, – вместо ответа сказал Мэтью.
      – Я не сердит, просто мне не терпится узнать. Могу точно сказать, что-то здесь не так, но пока я не знаю что, а потому не буду спешить с суждением о том, дурное оно или нет.
      – Что это за женщина, если она не знает, как выглядит ее муж? Если она указывает на другого мужчину и заявляет, что это он?
      – А что это за мужчина, если он способен оставить такую женщину? – возразил Диксон. – У меня нет ни одного ответа, а потому мы останемся, пока я их не получу.
      – Тьма будет рада. И она разрастется.
      – А я-то думал, буддисты верят в привлечение добра.
      Мэтью прикрыл глаза и не открывал их целые полминуты, а когда все же открыл, его взгляд был спокоен и безмятежен.
      – Господин, вы же знаете, я не буддист, я баптист.
      – Я думаю, когда тебе надо, ты – восточный человек, и ты – нечто совсем иное, если это больше соответствует твоей цели.
      Диксон явно был раздражен, особенно улыбкой, которой ответил ему Мэтью.
      – Видите, тьма уже принялась за вашу душу, вы становитесь грубым.
      Диксон двинулся к двери, решив избавиться от общества Мэтью.
      – Держитесь подальше от этой женщины, господин, – вслед ему произнес Мэтью.
      Этот совет прозвучал так необычно, что Диксон оглянулся и посмотрел Мэтью прямо в глаза.
      – Она опасна для вас, господин. Я очень сильно это чувствую. Она принесет вам зло. Я знаю, вы в трауре, но ее объятия не подарят вам покоя.
      Диксон, больше не оглядываясь, открыл дверь.
      – Ни слова об этом, Мэтью. Я тебе запрещаю.
      – Этот визит облегчил ваше сердце, господин?
      Диксон, не отвечая, вышел, прикрыл за собой дверь и с минуту постоял, прислонившись к ней спиной. Глупец он был, когда думал, что возвращение домой успокоит его совесть.
      Что же сейчас делать? Можно вернуться на бал, но настроение совсем не праздничное, да и новые угрозы от жены Джорджа ему ни к чему. Пусть Мэтью думает все, что хочет, но он вовсе не стремится снова увидеть графиню Марн.
      Можно было бы пойти на кухню. Мальчишкой он частенько туда заглядывал. Голод мог быть стимулом проверить память – так ли быстро отыщет он кухню, как в детстве? Однако ему никого не хотелось видеть, тем более замученную хлопотами кухонную прислугу.
      Вместо кухни Диксон направился в южное крыло, подальше от бального зала и спальных покоев, в комнату, которую так хорошо помнил – в библиотеку дядюшки.
      Он медленно открывал дверь, давая возможность памяти вместе с ним переступить порог и вернуть душе прежние чувства. Диксону казалось, что в ушах снова грохочет мощный голос дядюшки Стэна: «Закрой-ка дверь! Здесь сквозит! Как можно работать в этом проклятом холоде!» Однако дяди больше здесь не было. Никто не сидел за массивным столом, прослужившим многим поколениям Маккиннонов.
      Диксон вошел внутрь. Время пощадило эту комнату. Здесь почти ничто не изменилось с тех пор, как он покинул Балфурин. Изменился только он сам. Громадный письменный стол больше не подавлял. И стул не напоминал трон. Сколько раз он, робея, стоял здесь, пока дядя читал очередное суровое нравоучение?
      В первый раз его призвали сюда в десять лет.
      – Диксон, я не позволю тебе позорить семью! Не допущу, чтобы о твоих выходках болтали по всей Шотландии! Изволь вести себя достойно, как приличествует Маккиннону!
      – Да, дядя.
      Много лет эта фраза была единственным ответом на все вопросы дядюшки. Позже Диксон научился вести себя с должной решимостью.
      – Правда, что ты заставил служанку переспать с тобой?
      – Это она так говорит, дядя?
      – Она ничего не говорит. Только хихикает, когда кто-нибудь упоминает твое имя. Однако повар утверждает, что люди видели, как вы целовались в кладовке. Это правда?
      Диксон пожал плечами, а дядюшка не стал сдерживаться и изрядно его поколотил.
      Потом его отослали из школы с предупреждением, что исключат за отсутствие прилежания. Дядя снова позвал Диксона в кабинет.
      – Я плачу за твою учебу, молодой человек.
      – Благодарю вас, дядюшка.
      – Мне нужна не твоя благодарность, а твои успехи. Ты должен всегда помнить, кто ты такой.
      На третьем году его все-таки исключили, с позором отослали домой, вручив письмо с описанием его подвигов. Дядя объявил Диксона позором семьи.
      – Мальчик, ты хоть понимаешь, о чем я с тобой говорю?
      – Я не мальчик, дядя. Я мужчина.
      – Нет, ты еще дитя. Только дети ведут себя так, как ты. Мужчина признает свои ошибки.
      На это Диксон не сумел ничего возразить, а потому промолчал.
      Как ни странно, он никогда не обижался на дядюшку за его суровость. Он лишь не понимал, почему с Джорджем обращаются иначе. Однажды Диксон все же набрался смелости и спросил, почему Джорджа не наказали за такой же проступок. Дядя тут же ответил:
      – Потому что Джорджу нет необходимости преуспевать в жизни.
      Кузены были очень похожи внешне, но на этом их сходство кончалось. Джордж был наследником, баловнем судьбы, его ждал графский титул, и воспитывали его так, словно он его уже получил.
      На похороны дяди собралось множество народа. Люди явились издалека, чтобы проститься с человеком, которого они любили и почитали. Диксон стоял под дождем, удивляясь искренности их горя и думая, что, возможно, в этом и есть истинная мера человека – не то, что он оставил после себя, но количество людей на его похоронах.
      Через несколько дней он покинул Шотландию, осознав, что здесь у него нет будущего. К тому же он не желал видеть, как Джордж проигрывает семейное состояние в карты и пускает его по ветру на любовниц и лошадей.
      Больше десяти лет минуло с тех пор, как Диксон в последний раз стоял на этом месте. Достаточно времени, чтобы осознать то, чему учил его дядюшка. Казалось, в кабинете и ныне звучит эхо тех ушедших в прошлое внушений. Диксон ощущал глубокую, неотступную боль – не в его власти заглянуть за смертный покров и послать привет другу, кого он научился любить и кем восхищался.
      – Простите меня, дядюшка, – негромко проговорил он в пустоту. – Простите за все мои прегрешения. За непослушание, за то, что доставил столько забот.
      Диксон обогнул стол и сел в кресло дяди.
      В комнате больше не пахло табаком, пахло розами. В центре стола лежала записная книжка в кожаном переплете с тиснением букета роз. На нем стояла серебряная подставка для пера и чернильница в форме лебедя.
      Видимо, графиня Марн пользовалась этой комнатой как своим кабинетом.
      Она здесь чужая, но ее притязания куда основательнее его собственных. Ему следовало избрать для воспоминаний иное помещение. Но ни одна другая комната так не будила призраки детства, как библиотека.
      Справа лежала стопка корреспонденции. Графине, очевидно, нравилась толстая почтовая бумага кремового оттенка, писала она очень изящно. И подпись тоже кое о чем говорила: она не пользовалась полным титулом, а подписывалась просто: Шарлотта Маккиннон. Графской короны тоже нигде не было.
      Интересно, Джордж женился на ней из-за денег? А если так, почему он тут же ее оставил? Через неделю, сказала она. Либо она лжет, либо Джордж – полный негодяй. Кузена Диксон знал лучше, чем графиню, а потому знал, кого надо винить.
      Он поправил перья, выровнял чернильницу по краю блокнота.
      Итак, Джорджа нет, а Шарлотта принимает его за кузена. Балфурин превращен в школу молодых леди «Каледония». Мэтью предсказывает всяческие страхи, а сам Диксон никак не может избавиться от удушающего чувства вины, которое заставило его пуститься в это путешествие.
      Зачем вообще он вернулся домой?
 
      Мейзи тихонько постучала в дверь и, не услышав ответа, повернула ручку, удерживая поднос одной рукой. Хозяйские покои были пусты, но она все же позвала его сиятельство по имени, думая, что тот может находиться в смежной комнатке.
      Никто не ответил. Мейзи поставила поднос на небольшой письменный стол и вернулась на кухню.
      Подняться выше этажом было труднее. Мейзи позволила себе немного передохнуть, пока никто не видит. Для нее было делом чести не поддаваться своему недугу. Недаром мать говорила, что у каждого есть что-то от рождения. У некоторых недостатки видны сразу, у других скрыты от чужих глаз, но у каждого есть порок, и часто – не единственный.
      Поднявшись наконец на третий этаж, она тихонько постучала в третью от конца коридора дверь. В комнате, которую занимал сейчас Мэтью, когда-то жил один лакей, но сейчас он перебрался в Эдинбург, потому что деревенская тишина стала действовать ему на нервы.
      Мейзи хорошо знала эту комнату – сама ее убирала. Окно выходило на озеро, комната в изобилии освещалась утренним солнцем. На узкой кровати лежало миленькое голубое покрывало, а подушка была мягче ее собственной. Ее недавно снова набили, Мейзи сама проследила, чтобы внутрь положили душистые травы, и теперь она пахла свежестью в любое время года.
      Она еще раз постучала и уже стала подумывать, не оставить ли поднос на полу у двери, но если внутри никого не было, то любой сможет войти. К тому же жалко угощения. В кухне Мейзи взяла из серебряных судков одни и те же блюда и для графа, и для секретаря. Кухарка немного поворчала – угощение приготовлено для бального зала, но Мейзи проявила упрямство, сообщив, что ужин для графа. Кухарка что-то пробормотала, вытерла руки о фартук и отступила.
      Внезапно дверь комнаты распахнулась, и Мейзи оказалась лицом к лицу с восточным человеком.
      Пораженная его видом, девушка на мгновение забыла о вежливости. Мэтью был самым странным человеком из всех, кого ей довелось видеть на своем недолгом веку – удлиненные глаза и такой плоский нос… Красиво очерченный рот, глаза торфяного цвета – темно-темно-карие. Волосы острижены коротко по всей голове. Мейзи задумалась: такие ли они мягкие, как выглядят?
      Он смотрел прямо ей в лицо, не улыбался, но у Мейзи создалось впечатление, что он как будто забавляется.
      – Я принесла вам ужин, – проговорила наконец девушка. – Уверена, вы голодны.
      – Я умею справляться с голодом, но все равно благодарю.
      – Но зачем вам голодать? В Балфурине достаточно провизии.
      Она вытянула руки, думая, что молодой человек заберет поднос. Или следует войти в комнату и поставить его на столик возле кровати? Однако пока она раздумывала, он забрал поднос из ее рук.
      – Здесь такие маленькие штучки, называются тарталетки. Думаю, это что-то французское. Еще ростбиф, сыры и какая-то выпечка, по-моему, вишневый пирог. Кухарка с другими служанками несколько дней готовили угощение. Называется – буфет. Я никогда такого не видела. Но сегодня много необычного. Мама говорит, что день, когда ты что-нибудь узнал, не прошел впустую.
      – Все выглядит аппетитно, – заметил Мэтью.
      – Если вам не понравится, я могу попробовать найти что-нибудь другое, что будет вам по вкусу. Вам нравятся шотландские блюда? – спросила Мейзи.
      – Они очень необычные. Я привык к другому.
      – А к чему вы привыкли? Или нельзя спрашивать? Видите ли, я не знаю, где это – Пинанг.
      – На другом конце света.
      – О! – Мейзи никогда не встречала никого, кроме шотландцев. Ну еще, конечно, англичан, но ведь теперь их следует считать соотечественниками, разве не так?
      – Мне нравится ваша рыба, – объяснил Мэтью. – Лосось. С рисом. И я очень люблю овощи.
      – Тут есть лосось, – обрадовалась Мейзи и указала на одну из тарталеток. – Но риса, боюсь, нет.
      – Благодарю вас, я попробую лосося.
      Мэтью поклонился. Этот жест так поразил Мейзи, что она застыла на месте.
      – Благодарю, – повторил он, явно призывая ее удалиться, но Мейзи очень не хотелось уходить, хотелось стоять здесь и рассматривать гостя.
      – Позвольте узнать, почему вы так смотрите? Потому что у меня необычная внешность?
      – Нет-нет, – смущенно запротестовала девушка и опустила глаза, желая от стыда провалиться под землю. – Это потому, что вы – самый красивый человек из всех, кого я только видела.
      Лицо Мэтью изобразило крайнее удивление, затем он улыбнулся. Улыбка была настолько прекрасной, что у Мейзи не было выбора – она улыбнулась в ответ.

Глава 4

      Бал и шумное веселье продолжались почти до утра. Наблюдая за танцующими, Шарлотта еще сильнее ощутила отсутствие Спенсера. Ведь он непременно приобнял бы ее за плечи и увел от чужих взглядов. А прежде чем отпустить, целомудренно, но нежно поцеловал бы в висок и сочувственной улыбкой постарался бы вселить в нее мужество.
      И кстати, как поверенный, дал бы квалифицированный совет, как вести себя с Джорджем.
      Но Спенсера здесь не было, а Джордж был.
      Да она же его ненавидит! Это открытие ошеломило Шарлотту, пока она стояла, прижавшись спиной к деревянной панели и наблюдая за танцорами. Да, она ненавидит Джорджа, графа Марна. Это чувство накатило на нее так, словно где-то в сердце прорвалась плотина. Ненавидит за все унижения, которые пришлось пережить, за все бессонные ночи, за все страхи!
      За все эти годы от него не пришло ни единой весточки. Ни извинения, ни объяснения, ни хотя бы письма со словами, что он устал от семейной жизни и от нее самой и решил все бросить. Ни какого-нибудь намека на то, что произошло.
      Ее сердце билось так быстро, что голова начала кружиться. Шарлотта направилась к буфету, по пути приветливо кивнула родителям одной ученицы, обменялась вежливым замечанием с другой парой.
      У конца буфетного стола ей встретились две воспитанницы, и Шарлотте пришлось терпеть их хихиканье и перешептывание. Она взяла бокал с напитком – слабым пуншем, рассчитанным на женщин и старших девушек. В этот момент Шарлотта с удовольствием обменяла бы местный погреб на запасы своего отца, села бы в тишине и уединении со стаканом выдержанного вина и залила бы им все свои тревоги. Не слишком приличная мысль для истинной леди? Но ведь у нее все равно не было времени тешить свои женские слабости. Сначала приходилось бороться за выживание в качестве брошенной жены, потом – в должности директрисы школы молодых леди «Каледония».
      Во всяком случае, до появления Спенсера.
      Несколько лет назад ей случилось обратиться к нему как к поверенному в делах, когда у нее появились деньги, чтобы попытаться развестись с Джорджем. С тех пор их отношения углубились.
      Шарлотта сделала глоток слишком сладкого пунша и вежливо улыбнулась паре танцующих. Ей показалось, что молодые люди влюблены друг в друга. Интересно, она тоже влюблена в Спенсера? Конечно, в его присутствии у нее всегда хорошее настроение, как будто сердце улыбается в ее груди.
      Однако, если это любовь, тогда это слишком легкое, почти невесомое чувство. Наверняка любовь должна быть чем-то более основательным.
      Как гнев?
      Никогда прежде Шарлотта не испытывала такого бешеного гнева. Тут она заметила, что хмурится, надела маску приветливости и с трудом заставила себя улыбнуться.
      В бальном зале гремела музыка, не умолкал шум разговоров и смеха. Шарлотта чувствовала себя затерянным в океане островом. Или морским жителем, плывущим в морских глубинах. Голова отчаянно болела, ломило виски. Больше всего ей хотелось уйти отсюда и лечь в постель. Она выпьет порошок, положит на лоб холодный компресс, снимет эти ужасные туфли и разомнет затекшие пальцы. Зашвырнет подальше нижнюю сорочку и, может быть, даже уляжется спать голой. На самом деле она вовсе не такая строгая особа, как представляется остальным.
      Однако надо было продолжать играть свою роль. К ней с бокалами в руках подходили родители учениц. Сыпались вопросы. Шарлотте приходилось демонстрировать чудеса такта.
      – Мэри занимается вполне успешно, – говорила она одной из матерей. – Мне кажется, у нее поэтический дар. – Имелось в виду, что девчушка целыми часами глазеет в окно, время от времени мечтательно вздыхает и почти не обращает внимания на слова учительницы.
      – Возможно, Джанет создана скорее для брака, чем для книжной премудрости, – высказывала она свое мнение другим родителям.
      Джанет, очень милое создание, не способна была выйти из темной комнаты даже с зажженной свечой. Ей отчаянно нужен был муж, чтобы защищать ее от опасностей окружающего мира и от нее самой.
      К трем часам ночи гости начали расходиться. Еще через полчаса Шарлотта в знак официального окончания праздника двинулась к парадному входу. Стоя в дверях, она наблюдала, как гости спускаются по широким ступеням. Тех, кто собирался ночевать в замке, провожали в комнаты для гостей, остальные найдут пристанище в ближайшей гостинице.
      Завтра к полудню Балфурин опустеет, утихнут смех и веселое щебетанье молодых голосов. К вечеру разъедутся и учителя. Следующий учебный год начнется только в марте. На целых четыре месяца в Балфурине воцарится благословенная тишина. И Джордж. Джордж, который выбрал самый неудачный день для своего возвращения.
      Шарлотта улыбнулась одной из последних пар гостей, испугавшись, что лицо ее могло выразить внезапный порыв гнева, который она ощутила при мысли о муже.
      Муж – даже слово звучит для нее странно. Шарлотта много лет была почти вдовой, подверженной всем испытаниям одиночества – сплетням, нелепым домыслам. Одна из учениц, набравшись смелости, как-то спросила: «Ваше сиятельство, правда, что ваш муж умер в первую брачную ночь?» Девушка была очень мила и невинна, к тому же уже помолвлена, а потому Шарлотта сразу поняла тайный смысл вопроса – невысказанную просьбу в поддержке.
      – Нет, Аннабелла. И с тобой такого не произойдет. Я уверена, твой брак будет долгим и счастливым.
      Что за лицемерные утверждения! Слава Богу, эта тема возникала не слишком часто.
      Последней гостьей была тетка одной из воспитанниц, уже не молодая, но все еще красивая женщина. Она опиралась на трость. Шарлотта прежде не видела, чтобы леди Элинор хромала.
      – Ужасно неловко, дорогая, – произнесла она, когда Шарлотта подошла предложить помощь. – Представьте себе, меня лягнул жеребец. Вот негодяй! Не верховая лошадь, а настоящий мустанг! Но ничего, я с ним управлюсь!
      – Очень сожалею, леди Элинор. Вам не помочь спуститься?
      – Одолжите мне своего лакея, ладно? Того, с соломенными волосами и дьявольской улыбкой. Он отнесет меня на кровать. – И она одарила Шарлотту озорной улыбкой. – О, дорогая, вы шокированы? Конечно, шокированы. Как странно. Пожалуй, это меня расстраивает. Моей племяннице не следует подвергаться столь пуританскому воспитанию. – Она на мгновение задумалась. – Но с другой стороны, братец наверняка обрадуется. Он сам немного пуританин.
      – Пуританскому воспитанию? – растерялась Шарлотта, не зная, что возразить.
      – Нам надо бы поговорить о вашем ригоризме. Но сначала давайте присядем. Мне легче делиться секретами, не думая о моей ноге.
      В этот час Шарлотта меньше всего хотела беседовать с леди Элинор. Та была в родстве с герцогом, и когда два года назад ее племянница стала учиться в «Каледонии», количество желающих поступить в эту школу резко возросло. Отец Мойры очень внимательно расспросил Шарлотту и нашел, что ее взгляды и само учебное заведение безупречны.
      Ригоризм? Разумеется, нет.
      Учение нравилось ей само по себе. Нравилось оснащать свою память новыми фактами, и каждый день приносил с собой нечто новое, чего раньше она не знала.
      Они подошли к стульям у наружной стены бального зала.
      – Может быть, вам что-нибудь нужно? – спросила Шарлотта.
      – Кроме лакея? – с усмешкой спросила леди Элинор. – Ничего, разве что немного информации. Кто этот красивый молодой мужчина, с которым вы здоровались на балу?
      Несколько мгновений леди Элинор вынуждена была ждать, пока Шарлотта перебирала в памяти множество мужчин, с которыми она говорила этим вечером.
      – Такой черноволосый, дорогая. И дьявольские глаза. Синие. Уверена, синие. И ямочка на щеке.
      – Джордж, – выпалила Шарлотта. – Мой муж.
      – Муж? – Леди Элинор откинулась на спинку стула и с интересом посмотрела на Шарлотту. – Тогда почему вы были так расстроены? Если бы мой муж был таким красавцем, я бы улыбалась круглые сутки. – Шарлотта не знала, что на это отвечать. – Пожалуй, церемония была длинновата, но зато бал возместил этот недостаток. И лакеев вы выбрали очень удачно. Вечер от этого только выиграл. – Леди Элинор с улыбкой рассматривала длинную процессию молодых людей, которые несли подносы, уставленные бокалами и чашками. – Поистине юные боги. Я часами могла бы на них смотреть.
      «Интересно, как будет «сатир» в женском роде?» – подумала Шарлотта.
      – Скажите-ка мне вот что, – продолжала леди Элинор, – вы тоже это чувствуете? Красивый мужчина заставляет колотиться ваше сердце?
      – Не сказала бы.
      – Неужели? – удивленно спросила гостья. – И даже ваш красавец муж?
      – Честно говоря, мне представляется, что мужчина – это в некотором роде обуза, – отвечала Шарлотта.
      – О, дорогая, мне очень жаль. Надо, чтобы кто-нибудь поучил вашего мужа. Грешно быть таким привлекательным внешне и таким беспомощным в спальне.
      – Простите?
      – Очевидно, он плохой любовник, – пояснила леди Элинор, покачивая тросточкой.
      – Честно говоря, я не помню, – вырвалось у Шарлотты. Может, действительно стоит сказать правду? – Его так долго не было. Мы стали чужими.
      – Значит, он только сегодня приехал? О, дорогая, почему же вы сразу не сказали? Я болтаю и болтаю, а этот красавец вас ждет! – Она поднялась со стула.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17