Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сокол и огонь

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Райан Патриция / Сокол и огонь - Чтение (стр. 21)
Автор: Райан Патриция
Жанр: Исторические любовные романы

 

 


— О, Клэр, не надо винить себя. Мужчины умеют играть нашими чувствами. Ты ни в чем не виновата, — пыталась успокоить ее Мартина.

— Да, но мой отец вряд ли согласится с этим. Он… о Боже, я боюсь подумать, что он со мной сделает, когда узнает. Он, наверное, убьет меня. Точно, он меня просто убьет.

— Ты преувеличиваешь.

— О, вы его не знаете, миледи. — Ее глаза вновь наполнились слезами. — Мне нельзя теперь показываться дома. После того что со мной сделал Бернард… после того что я… нет, я не могу!

Клэр уронила голову на стол и залилась горючими слезами, причитая.

Мартина посмотрела на Фильду. Та, нахмурившись, неодобрительно и с сомнением качала головой. По правде говоря, ей никогда не нравилась Клэр. Мартина и сама недолюбливала маленькую служанку леди Эструды, но она просто не могла позволить этому чувству стать на пути обычного человеческого сострадания к несчастной.

Мартина погладила Клэр по голове.

— Ты можешь остаться здесь, если хочешь…

Клэр схватила ее руку и прижалась к ней щекой.

— О, спасибо, благодарю вас, моя госпожа.

— На некоторое время, конечно, — поправилась Мартина, — пока мы не сможем тебя…

— Все что захотите! — взволнованно выпалила Клэр. — Как скажете, так и будет! О, миледи, я сделаю все, что вы прикажете! Я стану вашей рабыней!

Фильда закатила глаза.

— В этом нет необходимости, — промолвила Мартина. — Я рада, что могу чем-то помочь тебе.


— А ты знаешь, какой сегодня день? — спросил ее Торн по-английски, садясь на их громадной постели и раздвигая полог, чтобы посмотреть на Мартину, которая сидела перед окном в алькове, расчесывая волосы.

Мартина на секунду опустила руку со щеткой. Он понял, что она пытается уловить смысл его вопроса и перевести свой ответ на английский.

— Сегодня… первое мая? — наконец сказала она.

У нее был такой милый акцент, что Торн невольно расхохотался.

— Верно, первое мая, — сказал он, свешивая с кровати свои длинные ноги. — Скоро лето.

Он встал и потянулся, потирая суставы и приглаживая рукой растрепавшиеся волосы. Мартина посмотрела на него через плечо и покраснела, увидев, что он по пояс голый. Она отвернулась к окну, продолжая причесываться.

Торн нагнулся было к полу, поднимая с ковра рубашку, но вдруг остановился. Черт возьми, а ведь он слишком долго проявляет терпение. Они женаты уже два месяца, а он еще ни разу так и не воспользовался своим правом супруга. Он терпеливо ждал, стараясь вернуть ее утраченное доверие, а может, даже и любовь, надеясь, что она перестанет чувствовать себя жертвой, игрушкой в его руках и что тогда, когда он сделает первый шаг, она ответит ему не потому, что подчинится его праву на ее тело, а потому, что будет хотеть этого сама и… Но она продолжает оставаться замкнутой, не показывая своих чувств, и он даже не знает, как она на самом деле к нему относится сейчас и продвинулся ли он хоть немного в своем стремлении снять напряженность в их отношениях. Пожалуй, сегодняшнее утро самый подходящий момент, чтобы наконец это выяснить.

— А тебе известно, как празднуют первое мая саксонские крестьяне? — спросил он, входя в ее альков. Локи, свернувшись клубочком, лежал на шелковой подушке подле своей хозяйки. Торн согнал его и сел на согретое им местечко на кушетке. Он потянулся к Мартине и взял щетку у нее из рук.

— Что-что?

Интересно, что ее так смутило: вопрос или его близость, подумалось Торну.

Он провел по ее волосам щеткой и повторил вопрос по-французски:

— Ты знаешь, как празднует мой народ первое мая?

— Нет, — пробормотала Мартина, полузакрыв глаза и откинув голову назад, пока он расчесывал ей волосы, другой рукой нежно массируя затылок.

— Они проводят ночь в лесу. — Не переставая причесывать ее, он другой рукой обнял ее за талию. — Занимаются любовью всю ночь напролет.

Мартина вскинула голову. Торн отложил щетку и, притянув ее к себе, поцеловал в макушку. Она сидела неподвижно, не пытаясь вырваться, но и не подавая признаков ответного чувства. Торн вдыхал ее запах, чувствуя, как напрягается его утомленная долгим воздержанием плоть. Продолжая обнимать ее одной рукой, он положил другую ей на грудь и легонько сжал ее. Сердце его бешено заколотилось, дыхание стало прерывистым. Он медленно опустил руку в вырез ее рубашки…

— Мартина… — горячо шепнул он ей на ухо.

Она встала, повернулась и пошла к кровати.

— Я буду очень тебе признательна, если это не займет много времени, — холодно произнесла она, снимая халат и садясь на край кровати в одной рубашке.

Что это? Она дает ему понять, что уступает его желанию, но вовсе не хочет этого сама, считая это досадной необходимостью? Дает понять, что готова выполнить свой супружеский долг, и просит лишь о том, чтобы он сделал свое дело поскорее? Это больно и обидно. Похоже, он перегнул палку со своим терпением. Его тактика не сработала, наверное, он был слишком снисходителен к ее чувствам. Но все равно, он не может принуждать ее — ведь он не животное, как Эдмонд.

Торн поднялся и подошел к ней. Мартина легла на спину, но едва она начала сама приподнимать подол своей рубашки, как он остановил ее руку.

— Не так сразу. — Он лег и вытянулся на кровати рядом с ней, провел пальцами по носу и щекам, коснулся нежной шеи. — Дай мне сначала налюбоваться тобой.

Она вздрогнула.

— Я действительно хотела бы, чтобы это не заняло много времени…

— Ты хочешь, чтобы я поторопился, но я не собираюсь выполнять твою просьбу. Я слишком долго ждал этого момента и теперь собираюсь насладиться тобой сполна.

Он сжал пальцами ее набухший сосок, она шумно выдохнула, слегка задрожав.

— Я могу продержать тебя в этой постели хоть весь день, и всю ночь, и все следующее утро. — Он улыбался, гладя ее плоский живот и опускаясь ниже, к заветному бугорку, покрытому золотистой порослью. — Сегодня первое мая, Мартина, и я намерен отпраздновать этот день и показать тебе, как хорошо нам может быть с тобой вдвоем. Позволь мне сделать это. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал это.

Она зажмурилась и стиснула кулаки.

— Я не хочу этого. Все, чего мне сейчас хочется, это чтобы ты побыстрее получил то, что тебе положено, и дал мне заняться моими делами.

Торн навис над ней, опираясь на локти.

— Быстро не получится. Мне понадобится день, а то и два, — нежно прошептал он. — И я обещаю, что после этого ты будешь чувствовать себя великолепно. Будешь чувствовать себя удовлетворенной и счастливой. И самое главное, ты перестанешь думать, что ты игрушка в моих руках.

Он приблизил рот к ее губам и крепко поцеловал их, упиваясь и наслаждаясь их мягкостью и теплотой, затем дотронулся до них кончиком языка, скользнул внутрь, между ними, чувствуя их сладкий вкус, и быстро убрал его, зная, что не должен спешить.

Потихоньку он приблизился к ней, как бы подгоняя себя к изгибам ее тела. Ощутив своей грудью ее упругую и теплую грудь, он чуть не вскрикнул от переполнявшего его желания. Раздвинув коленом ее сомкнутые ноги, он вжался в нее, чувствуя, как она задрожала в ответ. Мускулы его непроизвольно сжались, потом расслабились, и вскоре все тело конвульсивно содрогалось, словно в экстазе. Торн понял, что если не совладает с собой, то не сумеет сдержать обещание доставить ей все возможные наслаждения, и мысленно приказал остановиться. Прижавшись к ее губам, он ожидал почувствовать ответный поцелуй, но она лежала напряженная, отвернув лицо и сжимая руками простыню.

— Расслабься, — мягко приказал он.

— Не могу, потому что я чувствую себя загнанной в ловушку, — дрожащим голосом, но твердо сказала она. — У меня нет другого выбора. Я совершенно беспомощна.

— Беспомощна?! — Торн взял ее руку, разжал пальцы и дотронулся ими до своей пульсирующей плоти. От этого прикосновения он чуть было не взорвался, но сдержался из последних сил, стиснув зубы. — Ты имеешь власть делать со мной такое и говоришь, что ты беспомощна?!

Мартина попыталась вырвать руку, но он удержал ее.

— Почувствуй меня, — тяжело дыша, сказал он. — Почувствуй, что ты со мной делаешь. Почувствуй, как я готов войти в тебя. Я так хочу тебя и знаю, что ты тоже хочешь меня.

— Нет, я не хочу тебя!

— Я не верю тебе. — Торн позволил ей убрать руку. Задрав подол ее рубашки, он лег на нее. Мартина попыталась увернуться, оттолкнуть его, но он схватил ее руки в один огромный железный кулак. Другой рукой Торн гладил набухшую и уже влажную плоть ее лона. — Твое тело говорит само за себя. Оно хочет меня.

— Да, мое тело, но не мое сердце. Теперь я чувствую себя не просто игрушкой в твоих руках. Я чувствую себя униженной, будто меня берут насильно и против моей воли.

— Насильно?!

— Да ты взгляни на нас! — закричала Мартина сорвавшимся голосом. — Как еще я могу себя чувствовать, скажи?..

О Боже, подумал он, глядя сверху вниз на плачущую в его руках женщину. А ведь он хотел быть нежным, хотел покорить ее своей мягкостью, дать ей почувствовать себя хозяйкой его тела, и что же… вместо этого он потерял контроль над собой и сделал только хуже.

Торн отпустил ее, встал с кровати и поправил ее рубашку.

— Я не хотел этого, Мартина. Все, что я хотел…

— Ты хотел соблазнить меня, понимаю. — Она села, потирая затекшие после его кулаков запястья. — Но ты совершенно напрасно придавал этому такое значение, ведь я твоя жена и по закону не имею права отказать тебе, так что было бы намного проще, если бы ты не стал ничего выдумывать, а просто быстренько сделал свое дело и освободил меня от этой пытки.

— Но я не хочу, как ты говоришь, быстро, я хочу любить тебя долго и нежно.

— Почему именно меня? А не какую-нибудь из кухарок? Ведь именно такие женщины в твоем вкусе, разве нет?

— Теперь у меня есть ты, и только тебя я хочу любить, неужели ты не понимаешь?!

Мартина внимательно, испытующе посмотрела ему в глаза, и в какой-то момент ему показалось, что он прочел в них понимание… но тут они сузились в щелки, а потом резко расширились, словно ее осенила какая-то мысль.

— Ты хочешь от меня ребенка! — сказала она. — Теперь я наконец действительно поняла, в чем тут дело. Эти твои знаки нежного внимания, эти поцелуйчики… это все было частью твоего плана постепенно соблазнить меня. Я для тебя всего лишь инструмент.

— Мартина, как ты только можешь…

— Ты ведь теперь барон, — продолжала она, — а баронам нужны наследники, законные сыновья. Удовлетворить тебя может любая, но вот родить тебе законных детей, наследников, могу только я.

— Наследников? — Он стал натягивать штаны, в сильнейшем замешательстве глядя на жену. — Так ты думаешь, что я… — Торн потряс головой, не веря в происходящее. — О Господи, Мартина, да я и в мыслях этого не имел. Я хотел тебя, тебя одну, вот и все.

— Нет, и вовсе не меня, — обхватив руками согнутые колени, возразила Мартина. — И если даже дело не в наследниках, то значит, ты просто нуждаешься в разрядке, только и всего. А для этого годится любая.

— Если бы это было так, то я уж, наверное, не стал бы досаждать тебе, а отправился бы прямиком к толстухе Нэн.

Она, казалось, не понимала.

— К хозяйке борделя в гавани, — пояснил Торн. — И ни одна шлюха не стала бы обвинять меня в том, что я, видите ли, играю ее чувствами.

— Ну так иди же, — с нарочитым безразличием сказала Мартина. — Я прекрасно тебя понимаю, понимаю, что у тебя есть потребности, которые должны быть удовлетворены. И если ты пришел ко мне сегодня утром именно за этим и я не сумела, как подобает супруге, приласкать тебя, то я не против, иди себе, пожалуйста…

— Но я этого не говорил! — «О Боже, она становится невыносимой!»

— Я прекрасно тебя понимаю…

— Да ни черта ты не понимаешь! — Торн шагнул к ней, пытаясь обнять, но она увернулась и толкнула его.

У него вдруг все вскипело. Резко развернувшись, он увидел большое окно и не думая тут же обрушил на него свой кулак. Стекло разбилось. Он услышал, как охнула Мартина, когда из разрезанной руки ручьем хлынула кровь. Она подбежала к шкафу и вернулась с полотняной рубашкой. Разорвав ее на две части, она принялась перевязывать его рану. У него вдруг закружилась голова, он перестал ощущать свою руку.

Несколько минут они молча стояли друг против друга, потом он тихо сказал:

— Наверное, ты права, мне действительно надо съездить в Гастингс. Так будет лучше для нас обоих.

Она хотела было что-то сказать и уже открыла рот, и по выражению ее глаз он подумал, что она сейчас попросит его остаться. Но тут она прикусила губу и отвернулась от него, обхватив себя руками.

Он схватил свой плащ и снял меч со стены.

— Я вернусь завтра утром.

Она кивнула, не глядя на него. Он открыл дверь и столкнулся нос к носу с Клэр, выронившей из рук поднос с вином и хлебом.

— О, простите меня, мой господин! — заверещала она, падая на колени и бросаясь суетливо подбирать осколки.

«Вечно она путается под ногами и почему-то в самые неподходящие моменты оказывается где-нибудь поблизости с вином или едой, которые никто и не просил ее приносить», — подумал Торн. Боясь, что не сдержится и ответит ей какой-нибудь резкостью, он круто развернулся и молча пошел прочь.


Ночью Мартина проснулась от яростного стука в дверь ее спальни. Она инстинктивно повернулась на постели, шаря рукой на соседней половине, прежде чем вспомнила, что Торна здесь нет: он уехал в Гастингс. Было уже далеко за полночь. Кто это может быть в столь поздний час?

— Миледи! Миледи! — Дверь распахнулась, и в комнату влетела Фильда, в ночной рубашке, с фонарем в руках. — Миледи, это Бернард, он здесь!

— Бернард?! — Мартина откинула покрывало и спрыгнула с кровати, подбегая к окну.

Она глянула вниз и ахнула. Десятки вооруженных всадников толпились вокруг входа в замок, некоторые из них спешивались и бежали внутрь с факелами в руках. Она услышала топот ног на лестнице и знакомый голос, отдающий отрывистые команды, — голос Бернарда.

Подскочив к двери, она заперла ее, потом вспомнила о двери, ведущей в церковь, и заперла ее тоже.

— Что происходит, миледи? — закричала Фильда, слыша приближающиеся шаги. — Что ему нужно?

— Думаю, ему нужна я, — дрогнувшим шепотом произнесла Мартина.

— Матерь Божья, сохрани нас, — запричитала служанка. — Ах, если бы сэр Торн был сейчас дома.

Мартина услышала голос Бернарда за дверью: «Вот эта дверь» — и увидела, как поворачивается дверная ручка.

— Отоприте, миледи! — заорал он.

Фильда перекрестилась.

— Что нам делать, что делать, госпожа?!

— Ему нужна я, — хладнокровно повторила она, почувствовав, как с этими словами на нее нисходит спокойствие и возвращается присутствие духа. — Ты можешь ускользнуть, Фильда, не привлекая к себе внимания…

— Нет! — вскричала служанка. Снаружи принялись колотить в дверь сапогами. — Я не стану убегать. Вам нужно, чтобы я была рядом с вами.

— Мне нужно, чтобы ты добралась до Гастингса и привела Торна.

Ломиться в дверь перестали, но это была зловещая пауза, потому что удары вскоре возобновились, теперь уже с помощью чего-то твердого, и дверь затрещала.

Мартина схватила Фильду за плечи.

— Садись на лошадь и мчись в Гастингс. В гавани есть одна женщина по имени… кажется, Нэн…

Фильда охнула и раскрыла рот от изумления:

— Толстуха Нэн?

Мартина кивнула.

— Так он оставил вас тут одну, а сам отправился к…

Мартина повернула ее, толкая ко второй двери. Под очередным сильным ударом на входной двери появилась трещина.

— Найди его, Фильда, и приведи сюда! Скажи ему, что происходит!

Еще один оглушительный удар, и дверь слетела с петель. Темные тени с оружием в руках показались в проеме.

Глава 23

— Беги! — закричала Мартина своей служанке, и в этот момент солдаты схватили ее и швырнули лицом вниз на кровать. Кто-то придавил ее спину коленом в железном наколеннике с такой силой, что она еле дышала, в то время как кто-то другой завел руки за спину и туго связал толстой веревкой, впившейся в кожу. Одновременно кто-то третий свел вместе ее колени и связал их. Теперь она даже не могла шевельнуться.

«Не может этого быть! — Ее била крупная дрожь, глаза были крепко закрыты. — Не может быть, чтобы они осмелились на такое». Ее ноздри затрепетали, чуя запах смазанной маслом стали, кожи, пропитанной потом, и немытых тел. Она могла лишь негодующе, яростно кричать, чувствуя на себе грубые руки и тычки в спину.

«Не плачь! — приказала она себе. — Нельзя терять своего достоинства перед этими скотами. Не доставляй им такого удовольствия».

Двое подскочили к ней, рывком поставили на ноги и придержали, чтобы она не упала.

В свете факела перед ней возник Бернард, со своей обычной холодной змеиной улыбкой. Он один из всех не был вооружен, на нем была черная парчовая туника с золотой тесьмой.

— Леди Фальконер, — как ни в чем не бывало произнес он.

— Что вам надо? — стараясь придать голосу твердость, спросила Мартина.

— По-моему, это ясно и очевидно, миледи. Мне нужны вы.

— Вы опоздали. Я уже замужем.

Бернард расхохотался, солдаты загоготали, вторя ему.

— Не думайте, что я стану просить вашей руки, миледи. — Он сделал кому-то знак рукой, и в проеме появилась фигура отца Саймона с куском пергамента в руках.

— Прочтите, — приказал Бернард.

Священник поднес бумагу к носу и забубнил:

— «Да будет известно, что, пока не доказана ее невиновность, леди Мартина Руанская, или Мартина Фальконер, баронесса Блэкбернская, считается виновной в том, что с помощью заклятий, чар и прочих дьявольских ухищрений совершила следующие вредные, нечестивые и богопротивные деяния, а именно: первое, дышала в рот умершей девочки Эйлис Киркли и тем способом оживила покойную…»

— Что? — воскликнула Мартина.

— «…Второе, — продолжал Саймон, не обращая на нее внимания, словно ее тут и не было, — лишила мужской силы своих обоих мужей как первого, так и второго, подсыпая им яд в питье и иными способами. Третье, подобным же образом, дала отравленное питье леди Эструде Фландрской и тем лишила ее жизни…»

— Это смешно, — возмутилась Мартина.

Священник глянул на нее и кашлянул:

— «…А также, да будет всем известно, что все эти деяния она совершила по поручительству того, кто именуется Сатаной, или же Люцифером, или Вельзевулом. И что колдунья Мартина Фальконер, прислуживая этому повелителю нечистой силы, отвергла Господа Иисуса Христа, всех святых и саму священную римскую церковь».

Мартина смотрела на Саймона, Бернарда, на стоящих вокруг солдат и не верила своим ушам. На всех лицах было выражение серьезности и торжественности. Ее снова заколотило в ознобе.

— Я хочу видеть своего мужа.

Бернард улыбнулся:

— Насколько мне известно, ваш муж сейчас в Гастингсе, и, следовательно, мы не можем исполнить вашу просьбу.

— Конечно, — до нее наконец дошло. — Вы знали, что его здесь нет. Знали заранее. А иначе не осмелились бы сунуться сюда…

— Совершенно верно, миледи. Мы были в курсе дел в вашем замке. Об этом позаботилась моя добрая леди Клэр. Мартина с отвращением вздохнула.

— Клэр! Мне бы следовало сразу догадаться. — Она кивнула на лист пергамента в руках Саймона. — И что же все это означает? Что меня ждет?

Отец Саймон свернул документ в трубочку и спрятал под рясой.

— Вам помогут признаться в ваших грехах.

Спазмы перехватили горло. И когда Мартина заговорила, голос ее дрогнул:

— То есть меня подвергнут пыткам?

— К сожалению, нет, — ответил монах, — увы, у нас в Англии почему-то не одобряют этот весьма прогрессивный метод, применяемый повсюду на континенте. Но вас допросят, зададут вам несколько вопросов, потом будут судить и признают виновной.

Будут судить и признают виновной.

— И какое наказание ждет виновного в колдовстве? — спросила она.

— Не очень суровое, — небрежно ответил Саймон. — Штраф, может, несколько ударов кнутом… в самом худшем случае изгнание из страны.

Она вздохнула с облегчением.

— Слава Богу, — вырвался у нее непроизвольный возглас.

— Но конечно же, — продолжал Саймон, — к вам это не имеет никакого отношения, потому что вас обвиняют не в колдовстве, вас обвиняют в еретическом колдовстве, в колдовстве с помощью самого дьявола. А наказание за такой огромный грех предусмотрено куда более страшное, чем за простое колдовство, — смертная казнь.

— Меня повесят! — выдохнула Мартина.

Саймон шагнул к ней, улыбаясь; Бернард сделал то же самое. Оба явно наслаждались ситуацией и ее беспомощностью, играя с ней, как два довольных кота с маленькой мышкой.

— Вовсе не обязательно, — сказал Бернард. — Хотя вам, конечно, может повезти и вы будете приговорены к повешению. Но в Англии сейчас есть священники, и отец Саймон один из них, которые требуют, чтобы еретиков сжигали на костре.

— Как это принято в более цивилизованных странах Европы, — добавил Саймон.

Мартина медленно покачала головой.

— Нет, не может быть…

— О да, миледи. — Бернард приблизился к ней и взял ее за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. — Вам не по душе было стать моей женой, не так ли? И вы решили, что вместе с сокольничим сумели перехитрить меня? Но на этот раз я своего не упущу, так что не стройте иллюзий. Вас признают виновной, а потом вы умрете на костре, медленно и мучительно. Никакая агония не сравнится со смертью в огне, вы уж мне поверьте.

— За исключением замужества с вами, конечно же. — Мартина мотнула головой, вырываясь из его липких пальцев.

Кто-то из солдат за его спиной весело хохотнул. Бернард обернулся с отвисшей от ярости челюстью, смех оборвался.

— Кажется, вы забыли, кто здесь хозяин положения, миледи, — приблизив к ней лицо, прошипел он. — Ну так я вам сейчас напомню.

Резко взмахнув рукой, он ударил ее в перносицу эфесом меча. Кровавая пелена поплыла перед ее глазами, боль ослепила Мартину, и она рухнула на колени.

— Заткните ей рот кляпом, — приказал Бернард и вышел из комнаты.

Мартина потеряла сознание и больше ничего не чувствовала. Она не помнила, как ее выволокли из замка и погрузили, словно мешок с овсом, на чью-то лошадь.


— Проснитесь, милорд! — Голос был женский. Торн почувствовал, что кто-то трясет его, отчего к горлу подступила тошнота.

Он повернулся на бок, щуря глаза от света. Он лежал на покрытом одеялом соломенном матраце, упираясь грудью во что-то жесткое… кувшин. Он был в одежде и даже при мече.

— Проваливай! — Во рту был такой вкус, словно это и не рот, а пустая гниющая винная бочка.

Женщина что-то зашептала. Несколько рук ухватили его и повернули лицом вверх.

— Милорд, проснитесь. Это я, Нэн.

— Нэн? — промычал Торн. Нэн. Толстуха Нэн. Так, значит, он в ее борделе. Эта мысль вызвала новый приступ тошноты.

— Оставь меня в покое.

— Оставить вас?! После того, что вы сделали? После того, как любили меня всю ночь напролет? Девочки говорили, что вы еще тот жеребец, но представить такое я даже и не…

— Что?! — Торн привстал на локтях, оглядываясь вокруг. Он находился в одной из комнат борделя, грязной и пропитанной запахом греха и пота. Толстуха Нэн и стайка ее полуодетых девиц склонились над ним.

Нэн обернулась к остальным:

— Что я вам говорила? Уж от таких-то слов он вмиг очухается.

Девушки понимающе рассмеялись. Сообразив, что над ним подшутили, Торн немного расслабился. Он молча сел, морщась от жуткой головной боли, и осмотрел девиц, стараясь припомнить, с которой же из них он…

— Вы заказали три штуки, и всех их, так сказать, употребили, — сказала Нэн.

Девицы захихикали, наблюдая за реакцией Торна, который не знал, то ли гордиться, то ли стыдиться таких подвигов. Но что-то в голосе толстухи заставило его насторожиться.

— Так вот, вы заказали еще, но… — Нэн пнула ногой пустой кувшин и рассмеялась, — но успели сделать лишь один глоток и тут же свалились мертвецки пьяным.

Шлюхи разразились веселым смехом. У Торна застучало в висках.

— Так ты хочешь сказать, что все, что я сделал, это…

— А вы сами ничего не помните? — спросила Нэн. — Да, неудивительно. Вы заявились вчера, ревели тут, как медведь, выкуренный из берлоги, велели мне принести побольше бренди и пили, пока не упились в стельку.

Рябая Тильда поправила одеяло и положила голову ему на колени.

— Да, уснули, как младенец на руках у матери, — мечтательно сказала она. — Это было такое трогательное зрелище.

Торну вновь стало плохо, и он подумал, как растрогается эта Тильда, если его сейчас вырвет прямо на нее.

— Я хотела дать вам выспаться, но тут заявилась эта баба и…

Женщины зашушукались и заохали.

— Ну надо же! Они уже дошли до того, что бегают за ним в бордели! Какой мужчина, какая любовь!

Мартина? Здесь? Нет, Боже, только не это! Торн попытался подняться на ноги, оттолкнув бросившуюся помогать Тильду. Шлюхи расступились, и он, шатаясь, побрел вниз по лестнице, думая, что скажет ей. И что скажет она, когда увидит его в таком жалком виде.

— Фильда, ты? — удивленно воскликнул он.

Она быстро подскочила и со всей силы влепила ему пощечину.

— Ты негодяй! — В ее глазах стояли слезы. — Ты оставил ее, чтобы прийти к этим… этим…

— Все, что он сделал, это напился, — возразила Нэн, спускаясь с лестницы. — А теперь у него жуткое похмелье, так что ты лучше была бы с ним по…

— Очень хорошо! Я рада, что ты мучаешься, Торн, — сказала Фильда. — Ты оставил ее одну. Оставил одну!

Она принялась колотить его в грудь, заливаясь слезами. Он схватил ее за руки.

— Да что все-таки стряслось? Ответь мне! Что-нибудь случилось с Мартиной?

Фильда кивнула.

— Что?! Что с ней?!

Нэн взяла ее за плечо и протянула ей чашу с какой-то жидкостью. Выпив ее, Фильда заметно успокоилась и смогла говорить.

— Это все эта сука, Клэр. Не зря она мне так не нравилась. Вечно она путалась под ногами. Как только ты уехал, она тоже куда-то испарилась. Я тогда не догадалась, но теперь понимаю, что она отправилась в Харфорд, чтобы сообщить Бернарду…

— Что такое?! Что ты говоришь, повтори!

— Миледи… ее забрали. Они примчались ночью, Бернард и его солдаты. Я видела, как они выволокли ее без сознания и уложили на коня. Ее лицо было в крови.

— Что-о?!

— Она велела мне отыскать тебя и все рассказать.

— О Боже! — Он упал на колени, держась за живот.

Кто-то поставил перед ним вазу, он схватил ее обеими руками и опорожнил в нее содержимое своего желудка. Заботливые руки убрали вазу и вытерли ему рот мокрым полотенцем. Поднявшись, Торн развязал кошель, высыпал горсть монет в ладонь хозяйке притона и вывалился на залитую полуденным солнцем улицу в сопровождении Фильды.

— Я поеду в Харфорд! Сейчас же соберу своих людей и поеду в Харфорд!

Она тряхнула его за плечо.

— Нет! Она не в Харфорде! Я слышала, как солдаты говорили, что ее повезут сюда, в Гастингс, и будут держать под стражей в Бэттлском аббатстве до суда.

— До какого суда? — Он догадался об ответе, прежде чем эти слова слетели с его губ. Конечно, он должен был это предвидеть, зная Бернарда.

— Ересь, — сказала Фильда. — Бернард обвинил ее в ереси. Говорят, что епископ решил устроить показательный процесс и наказать ее сурово, чтобы другим было неповадно… О Господи, Торн, они хотят сжечь ее на костре. Сжечь заживо!


— Я побывал в Бэттлском аббатстве, — говорил Торн Мэтью тем же вечером. — Но мне не дали повидаться с ней.

— Конечно, а ты чего ждал? — буднично сказал Мэтью. Казалось, он не ведает вообще никаких чувств. — Ты не увидишь ее до суда. Сядь и попробуй собраться с мыслями.

Торн покачал головой, продолжая метаться по комнате.

— Каково ей сейчас? Ей плохо, она знает, что они собираются казнить ее, сжечь на костре. Господи, Мэтью, неужели они и вправду способны на такое?

— В Италии и Франции еретиков сжигали еще сто лет назад. Их имущество при этом конфискуется, часто в пользу обвинителя. Вот почему обвинения в еретическом колдовстве следовало бы тщательно проверять, ведь если люди, подобные отцу Саймону и этому жадному чудовищу Бернарду, получат возможность безнаказанно предъявлять такие необоснованные обвинения, то можешь себе представить, сколько невинных жизней они загубят.

Торн перестал мерить шагами комнату.

— Сейчас меня интересует только одна невинная жизнь — Мартины. Нам надо выработать линию поведения на суде. Я не могу позволить, чтобы ее признали виновной.

— Но она уже считается виновной, понимаешь. И теперь ты должен доказывать ее невиновность перед судьями.

Торн уселся верхом на скамью и недоуменно посмотрел на настоятеля.

— Но суд работает совсем не так. В моем общинном собрании…

— Твой общинный суд, — терпеливо, будто ребенку, принялся объяснять ему Мэтью, — действует на основе древней англосаксонской правовой традиции, согласно которой любой обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана. Церковные же суды действуют совсем по другому принципу. Они будут исходить из того, что Мартина виновна, то есть что она колдунья и еретичка…

— И что, если мы не сумеем доказать ее невиновность? Ее сожгут?

— Несомненно, — коротко сказал Мэтью. — Ее поместья конфискуют. Оливье получит право передать их в другие руки, на свое усмотрение, а он, несомненно, пожалует их Бернарду. Кроме того, какая-то часть перепадет церкви, и, хорошо зная епископа Ламберта, могу с уверенностью сказать, что уж он-то не преминет погреть на этом деле руки. Так что можешь считать, что он лично заинтересован в том, чтобы Мартину признали виновной. Нам будет очень трудно вытащить ее.

Из церкви донеслось стройное пение.

— Я должен идти, — сказал Мэтью. — И ты тоже отправляйся пока домой и молись.

Оставшись один, Торн уставился в темноту невидящим взором, прислушиваясь к службе. Да, надо идти домой и молиться. Он проведет на коленях в часовне всю ночь, как он делал это накануне посвящения в рыцари. Он будет молить Господа указать ему путь к спасению Мартины. Она не может умереть; он не допустит этого. Ведь она теперь частичка его самого, его крови и плоти, их души навек соединены пред Господом. И он любит ее.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24