Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Три жизни

ModernLib.Net / Эзотерика / Рампа Лобсанг / Три жизни - Чтение (стр. 7)
Автор: Рампа Лобсанг
Жанр: Эзотерика

 

 


Никто не знает, что это такое. Никто еще не придумал, к какому делу ее приспособить, но мы трубим на весь свет „НОВИНКА, НОВИНКА, НОВИНКА“, и обладать такой вещицей стало престижно. Мы даже гравируем на ней инициалы владельца – само собой, за отдельную плату. Не забывай, что здесь, на американском континенте, публика вечно требует чего-нибудь новенького. Все старое мигом отправляется на свалку. А мы подбираем это старье, покрываем позолотой, чтобы бросалось в глаза, и рекламируем как последний крик моды с гарантированным таким-то эффектом. Само собой, ничего такого эта вещица не делает. Весь секрет в покупателе, в том, что он о ней думает. Даже если клиент считает, что от нее никакого проку, ему не хочется признавать, что его облапошили, и он сам начинает продавать ее всем подряд, чтобы и другие ходили в таких же дураках, как он сам. Что до меня, то я на этом сколотил недурной капиталец».

«Силы небесные, Мозес, – воскликнул его приятель, – только не говори мне, что продаешь доверчивой публике никуда не годный ХЛАМ!»

Мозес МакОгуошер приподнял седые брови в притворном ужасе: «Боже меня избавь, как ты мог подумать, что я стану надувать почтенную публику? Разве я мошенник?»

Приятель не удержался от смеха: «Каждый раз, встречая католика с именем Мозес, я задаюсь вопросом, что заставило его выкреститься из иудеев в католики».

От души посмеявшись шутке, старый Мозес поведал другу историю своей жизни, – как он открыл свое дело в Верхней Силезии, как пользовался доброй репутацией за высокое качество работы, деловую порядочность и низкие цены, и тем же веселым тоном добавил: «И все полетело в тартарары. Пришли русские и все забрали, пустили меня по миру, выгнали из собственного дома, а ведь я был честным человеком, не мошенничал и не продавал подделок. Ну, покрутился я туда-сюда, начал без зазрения совести продавать втридорога всякую дребедень и за это стал уважаемым человеком! Посмотри на меня теперь – у меня свой бизнес, своя фабрика, свой кадиллак и даже свой святой покровитель св. Люкр!» Все еще смеясь, он подошел к небольшому стенному шкафчику в углу кабинета, неторопливо открыл дверцу и так же неторопливо подозвал приятеля: «Kommen Sie hier».

Приятель живо вскочил на ноги и весело заметил: «Не на том ты языке говоришь, Мозес. Теперь тебе немецкий ни к чему, и как канадский гражданин, ты должен сказать „Опрокинь-ка рюмочку, дружище“».

Он подошел поближе – туда, где соблазнительно манила к себе чуть приоткрытая Мозесом дверца. Тут она внезапно распахнулась настежь, и его взгляду открылся небольшой постамент черного дерева. На нем возвышался отлитый из чистого золота символ доллара, над которым сиял такой же золотой ореол. При виде его оторопелой физиономии Мозес расхохотался. «Это и есть мой святой, мой св. Люкр. Оно конечно, деньги – презренный металл. Так вот, мой святой – это доллар чистоганом».

К этому времени Хоги заметно полегчало. Нажав кнопку селектора, он вызвал секретаршу: «Зайдите ко мне, мисс Уильяме. – В кабинет вошла очень деловая на вид молодая женщина и молча присела у края стола. – Пригласите моего адвоката, пусть придет. Пожалуй, мне пора составлять завещание».

«О, мистер Хоги, – встревожилась секретарша, – да на вас лица нет. Может, лучше вызвать доктора Джонсона?»

«Нет, нет, дорогуша, – возразил Хоги. – Просто я немного переутомился, а лишняя предосторожность не помешает. Так что позвоните адвокату и попросите его явиться ко мне завтра в десять утра. А на сегодня все». Он жестом отпустил секретаршу, и она вышла из кабинета, гадая, не овладело ли Хоги МакОгуошером предчувствие близкой смерти или еще какой беды.

А Хоги вернулся к размышлениям о прошлом и будущем, как, должно быть, не раз сиживал и его отец. Покружив немного над словами мисс Уильяме, его мысли исподволь вернулись к жизни Папаши МакОгуошера. Мисс Уильяме как-то рассказывала Хоги, что зайдя однажды в кабинет, увидела Папашу МакОгуошера, угрюмо сидящего за своим столом. Он молча глядел в небо, на стремительно пролетающие над фабричными корпусами облака, затем, неловко шевельнувшись, испустил глубокий тяжкий вздох. Мисс Уильяме испуганно замерла, решив, что старик при смерти. «Мисс Уильяме, – произнес он, – немедленно вызовите машину. Велите шоферу подъехать к входной двери, я поеду домой». Мисс Уильяме молча кивнула, и Папаша МакОгуошер откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. Открыв немного погодя дверь кабинета, мисс Уильяме совсем встревожилась при виде сгорбившегося за столом хозяина. «Машина у подъезда, сэр, – сказала она, – помочь вам надеть пальто?» Чуть пошатнувшись, старик встал на ноги: «Ой, ой, мисс Уильяме, что я, по-вашему, совсем уже развалина?» Секретарша улыбнулась и молча подала ему пальто. Он неловко сунул руки в рукава, а она аккуратно обдернула на нем пальто и застегнула пуговицы. «Ваш портфель, сэр. Я ни разу не видела вашего нового „кадиллака“. Можно я провожу вас до машины?» Старик что-то одобрительно буркнул, и они вместе дошли до лифта и вниз.

Затянутый в униформу шофер пружинисто выпрямился и быстро открыл дверцу. «Нет, сынок, нет, нет. Сегодня я сяду впереди, рядом с тобой», – возразил старик, усаживаясь на переднее сиденье. Махнув рукой мисс Уильяме, он наконец устроился поудобнее, и машина тронулась с места.

Мистер МакОгуошер Старший жил в отдаленном пригороде, милях в двадцати пяти от офиса, и пока машина сквозь потоки транспорта выбиралась из центра на окраину, он с любопытством глядел по сторонам – так, словно все видел впервые. Прошло не меньше часа – что поделаешь, транспортные пробки – прежде чем машина остановилась перед усадьбой МакОгуошера. Миссис МакОгуошер уже стояла в дверях, так как мисс Уильяме, как и положено хорошей секретарше, успела ей позвонить и предупредить, что боссу нездоровится.

«Ах, Мозес, Мозес, я так за тебя сегодня беспокоилась, – сказала миссис МакОгуошер, – ты слишком много работаешь, пора устроить себе каникулы. Ты слишком поглощен делами компании».

Отпустив шофера, старый Мозес устало переступил порог. Это был дом человека богатого, но не отличающегося хорошим вкусом. Бесценные раритеты и дешевые современные поделки стояли в нем бок о бок, образуя такую немыслимую мешанину старого и нового, присущую старым евреям, выходцам из Европы, что вместо лавки старьевщика получился вполне привлекательный интерьер.

Миссис МакОгуошер взяла мужа за руку: «Пойдем, присядем, Мозес, у тебя такой вид, будто ты вот-вот свалишься с ног. Я, пожалуй, пошлю за доктором Джонсоном».

«Нет, нет, мама, нет. Прежде чем приедет доктор Джонсон, нам надо поговорить», – возразил Мозес. С этими словами он сел и в глубокой задумчивости охватил голову руками.

«Мама, – произнес наконец Мозес, – помнишь нашу Старую Веру? Иудейская вера – вот вера нашей семьи. Как же мне теперь не позвать раввина и не потолковать с ним? Мне очень во многом надо разобраться».

Жена осторожно положила в приготовленный коктейль кубики льда и подала ему стакан. «Но как же мы вернемся в иудейство, если мы стали добрыми католиками, Мозес?» – спросила она. Старик неторопливо обдумал ее слова, попивая свой вечерний коктейль, и, наконец, сказал: «Ну, ну, мама, когда слетает последняя штукатурка, нечего возводить ложный фасад. Мы не можем вернуться в землю наших отцов, но вернуться в старую веру можем. Думаю, мне пора повидаться с ребе».

На этом разговор до поры и закончился, но за ужином старик вдруг со стуком выронил вилку и нож и, задыхаясь, стал сползать со стула.

«Ну, нет, Мозес, с меня довольно, – воскликнула жена, бросаясь к телефону. – Я сейчас же звоню доктору Джонсону».

Быстро пробежав пальцами по клавишам, она нажала кнопку вызова. Новейшее электронное чудо тихонько пожужжало, отыскивая домашний телефон доктора Джонсона. Спустя мгновение в трубке послышался чей-то голос, и миссис МакОгуошер сказала: «Доктор Джонсон, приезжайте скорее, мужу совсем плохо, опять приступ грудной жабы». Доктор, зная, что имеет дело с богатым пациентом, не колебался ни минуты: «Хорошо, миссис МакОгуошер, я буду через десять минут». Женщина положила трубку и, вернувшись к мужу, присела на ручку его кресла.

«Мама, мама, – промолвил старик, держась обеими руками за грудь, – помнишь, как мы приехали из Старого Света? Помнишь, как мы плыли самым дешевым классом, как скот в загонах? Мы с тобой тяжело работали, мамочка, и ты, и я, в жизни нам крепко досталось, и теперь я уже не знаю, правильно ли мы поступили, став католиками. По рождению мы иудеи и должны ими оставаться. Думаю, мы должны вернуться в Старую веру».

«Но мы не можем этого сделать, Мозес, просто не можем. Что скажут соседи? Нам этого никогда не простят. Не лучше ли нам поехать куда-нибудь на отдых, и там ты немного поправишься. Надеюсь, доктор Джонсон подыщет нам сиделку, которая станет за тобой ухаживать». Раздавшийся звонок сорвал ее с места. Горничная уже спешила к двери, и спустя пару минут доктора Джонсона провели в комнату.

«Ну, ну, мистер МакОгуошер, – бодро приветствовал его доктор, – что с нами такое? Боли в груди? Должно быть, очередной приступ стенокардии – один из первейших ее симптомов, знаете, – ощущение близкой смерти».

Миссис МакОгуошер печально кивнула. – «Да, доктор, последнее время он только о том и думает, что больше не продержится, вот я и решила срочно вызвать вас».

«И правильно, миссис МакОгуошер, правильно, для того мы и здесь, – согласился доктор. – Давайте-ка уложим его в постель и хорошенько осмотрим. У меня с собой портативный кардиограф, так что сделаем кардиограмму на месте».

Вскоре старый Мозес уже лежал на огромной двуспальной кровати, укрытый пестрым стеганым на старый европейский манер одеялом. Немного погодя доктор тщательно осмотрел больного, становясь все мрачнее, и, наконец, изрек: «Боюсь, некоторое время вам придется полежать в постели. Вы очень больны, работаете на износ, не щадя себя, а в вашем возрасте это непозволительно». С этими словами он закрыл кардиограф, убрал стетоскоп и вымыл руки в шикарно отделанной ванной комнате. Затем, обменявшись рукопожатием с пациентом, он вместе с миссис МакОгуошер спустился по лестнице в холл. И только внизу, поманив к себе миссис МакОгуошер, он тихонько шепнул: «Мы можем поговорить где-нибудь наедине?» Она провела его в кабинет хозяина дома и закрыла дверь.

«Миссис МакОгуошер, – сказал доктор, – боюсь, ваш супруг тяжело болен и не сможет выдержать малейшей нагрузки. Как ваш сын Хоги? Он все еще в колледже?»

«Да, доктор, – ответила миссис МакОгуошер, – он в колледже Бэлли Оул. Если вы сочтете нужным, я тотчас ему позвоню и попрошу приехать. Он славный мальчик, очень славный».

«Да, – заметил врач, – я это знаю. Мы с ним не раз виделись. Но сейчас, полагаю, ему следует приехать, чтобы повидаться с отцом – как бы не в последний раз. Хочу подчеркнуть, что ваш муж нуждается в тщательном круглосуточном уходе, и позаботиться об этом предоставьте мне. Я могу прислать к вам сиделок».

«О, да, доктор, разумеется, это мы можем себе позволить. Мы сделаем все, что вы посоветуете».

Доктор поджал губы, прихватив их большим и указательным пальцами и, задумчиво скосив глаза на кончик носа, произнес: «Я бы, разумеется, предпочел, чтобы он лежал в моей лечебнице – там бы ему был бы обеспечен безупречный уход, но в данный момент я побаиваюсь, что транспортировка может ему повредить. Так что придется лечить его дома. Я пришлю сиделку, которая пробудет здесь восемь часов, затем ее сменит другая, а завтра в восемь утра я первым делом явлюсь к нему. Сейчас я выпишу рецепты и распоряжусь, чтобы аптека прислала лекарства с посыльным, а вы строго соблюдайте все мои предписания. Желаю здравствовать, миссис МакОгуошер». Доктор неторопливо направился к двери, и пройдя через гостиную, вышел к машине.

Некоторое время миссис МакОгуошер сидела в полной растерянности, схватившись за голову. От невеселых раздумий ее отвлекло появление горничной: «Хозяин зовет вас, мэм». И миссис МакОгуошер заторопилась по лестнице наверх.

«Почему еще не позвали ребе, мамуля? – спросил он. – Он мне нужен по-быстрому. Мне с ним о многом надо потолковать и, может быть, все приготовить к тому, чтобы мой сын или старый друг прочитал Каддиш».

«Ой, вей, Мозес! – воскликнула жена. – Так ты в самом деле хочешь позвать ребе? Не забывай, что ты добрый католик. Как мы объясним соседям, что ни с того ни с сего обратились в иудейскую веру?»

«Но разве могу я умереть с миром, мамуля, не зная, прочтет ли кто-нибудь надо мной Каддиш?»

Миссис МакОгуошер немного постояла, подумала и, наконец, произнесла: «Теперь я знаю, как все сделать. Мы позовем ребе в гости как доброго друга, а когда он уйдет, позовем католического священника, и так выкрутимся перед обеими религиями и перед соседями».

От безудержного хохота у старика даже слезы выступили на глаза и прежняя боль снова выпустила когти. Немного успокоившись, он сказал: «Ой, вей, мамуля, что же, по-твоему, я был так плох, что теперь нуждаюсь в защите двух религий, чтобы наверняка заручиться заступничеством на Небесах? Ладно, мамуля, пусть так и будет, но первым делом пусть поскорее придет ребе, а уж потом католический священник. Так мой уход в иной мир окажется сразу под двойной защитой».

«Я уже позвонила Хоги, Мозес, – сказала миссис МакОгуошер, – сказала, что тебе немного нездоровится, и попросила приехать на денек-другой, чтобы тебя порадовать. Он пообещал немедленно приехать».

Воспоминания о давно минувших днях настолько живо всплыли в памяти Хоги, что на какое-то время он позабыл о собственной боли. Он припомнил, как зябкой ночью проносился в огромной машине через города и поселки. Припомнил оторопелую физиономию выскочившего невесть откуда полисмена, который пытался остановить мчавшегося во весь опор Хоги, а затем пустился за ним в погоню на мотоцикле, но так и не догнал. Машина у Хоги была отличная, да и сам он был недурным водителем, А полисмен, должно быть, был новичком, так как вскоре безнадежно отстал.

Хоги вспомнил, как приехал в отцовский дом. Далеко на востоке только занимались первые проблески зари, расцвечивая небо красными, голубыми и желтыми тонами. Тем же утром, передохнув лишь самую малость, чтобы отец не заметил, как его вымотала ночная гонка, он отправился к старику.

У лежащего на кровати папаши МакОгуошера на голове красовалась ермолка, которую в определенных случаях надевают ортодоксальные иудеи. Его плечи его покрывала молитвенная шаль. При виде сына он слабо улыбнулся: «Хоги, сынок, я рад, что ты успел вернуться. Я иудей, а ты добрый католик. Ты свято веришь, что добро воздается сторицей, мой мальчик, поэтому я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Я хочу, чтобы ты прочитал надо мной Каддиш, нашу заупокойную молитву. Я хочу, чтобы прочитал ее ты, как было принято в старину. Это ведь не повредит твоим католическим убеждениям, сынок?»

Хоги заколебался. Он был ревностным католиком, безоговорочно верившим и в Святое Писание, и в святых, и во все прочее. Он свято верил, что на Папе Римском и всех прочих иерархах католической церкви почиет Божественная благодать. Как же он, будучи истым католиком, вдруг обратится на какое-то время в иудаизм, веру своих отцов? Старик, не сводил глаз с сына, пристально следя за выражением его лица, и наконец с глубоким вздохом откинулся на подушки. «Ладно, сынок, не стану тебя смущать своими просьбами, но все равно я думаю, что все мы возвращаемся в Дом Отца нашего одним путем. И совсем неважно, что я иудей, а ты католик. Путь у нас один. Если жизнь прожита хорошо, то нам уготована за нее добрая награда. Но скажи мне вот что, сынок, – добавил он, слабо улыбнувшись, – почему католики сильнее страшатся смерти, чем все прочие? Чего ради католики так непримиримы к другим религиям и цепко держатся за то, что если ты не католик, то не видать тебе рая небесного, как своих ушей?» «Не иначе, как они загодя выкупили все билеты в рай», – не удержался от смеха старик.

Хоги со стоном взмолился: «Папа, папа, позволь мне немедленно пригласить священника. Если ты сейчас же обратишься в католическую веру, место на небесах тебе наверняка обеспечено. А так у тебя, как у иудея, нет никаких шансов, и ты попадешь прямо в преисподнюю, как и тот старый писатель. Недавно священник застал меня за чтением одной его книжки, и наложил на меня суровую епитимью за одно только чтение книги этого типа Рампы. Помню, одна добрая католическая монахиня проливала над ним слезы сожаления и сказала, что ему прямиком уготована дорога в ад, как буддисту – подумать только, буддисту!»

Бросив на сына взгляд, полный сострадания и жалости, папаша МакОгуошер сказал: «Ты слишком долго был вдали от дома, сынок, и католическая вера въелась в тебя накрепко. Ну, да ничего, малыш. Я позову старого друга, который был мне дорог как родной сын. Вот он и прочтет надо мной Каддиш, чтобы не смущать тебя в вере».

К папаше МакОгуошеру приехал старый раввин, и они довольно долго беседовали наедине. Старик сокрушенно пожаловался: «Мой сын так изменился, что, пожалуй, уже перестал быть моим сыном. Он ни в какую не хочет читать надо мной Каддиш и даже слышать не хочет о нашей вере. Вот я их хочу попросить тебя, старый друг, прочти надо мной Каддиш».

Положив руки на плечи старого приятеля, раввин промолвил: «Само собой, я все сделаю, Мозес, но мой сын тоже очень достойный человек, и наверное будет лучше, если это сделает он, – он ведь почти ровесник твоему сыну. А я скорее принадлежу к одному с тобой поколению».

Немного поразмыслив, старый Мозес согласно кивнул: «Да, да, это хорошая мысль, ребе. Я согласен, и пусть твой сын, если захочет, прочтет надо мной Каддиш, как если бы он был моим сыном». Старик умолк, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина. Затем он добавил: «Ребе, ты знаешь что-нибудь об этом писателе по имени Рампа? Тебе попадались в руки его книги? Мой сын говорит, что многим католикам было запрещено читать его книги. О чем там идет речь?»

Раввин рассмеялся: «Одну такую книжку я захватил с собой и для тебя, дружище. В ней много говорится о смерти, но человеку она приносит только ободрение и поддержку. Я даже попрошу тебя прочесть ее, ибо она вселит покой в твою душу. Я уже не одному человеку рекомендовал ее прочесть. Да, кое-что мне о нем известно. Этот человек пишет чистую правду. Его беспощадно травила пресса, вернее радио и телевидение. Несколько лет назад против него затеяли настоящий заговор. Сразу несколько газет обвинили его в том, что на самом деле он сын слесаря, хотя, насколько я знаю, это бессовестное вранье. Впрочем, я вообще не понимаю, что дурного в том, чтобы быть сыном слесаря, если уж на то пошло? Ведь принято считать, что их Спаситель Христос был сыном плотника, да и многие католические святые были выходцами из простонародья. Тот же святой Антоний был сыном свинопаса. Иные же и вовсе были обращенными в новую веру грабителями с большой дороги. Нет, этот человек пишет истинную правду. Мне, как раввину, многое доводится слышать. Я получаю множество писем. В этом человеке нет ни капли притворства, но кучка недоброжелателей облила его грязью, и с тех пор его травят без устали, а средства массовой информации ни разу не дали ему возможности оправдаться».

«А чего ради он должен оправдываться? – спросил Мозес. – Если его подставили, как это часто бывает, почему он сразу ничего не предпринял и к чему теперь ворошить старое?»

Помрачневший раввин ответил: «Когда его дом целыми тучами осаждали репортеры, он был прикован к постели коронарным тромбозом. Все думали, что он вот-вот умрет, а пресса вконец озверела, и никому не пришло в голову усомниться в ее выдумках. Но довольно об этом, займемся лучше тобой. Сейчас пойду, поговорю с сыном».

Дни шли за днями. Миновало три, четыре, пять дней, и на пятый день в комнату отца вошел Хоги. Старик лежал, безвольно откинувшись на подушки, глаза его были полузакрыты, нижняя челюсть отвисла на грудь. Хоги бросился было к отцу, затем, спохватившись, подбежал к двери и позвал мать.

Похороны Мозеса МакОгуошера были скромными, тихими, неприметными. Спустя три недели Хоги вернулся в колледж, чтобы завершить образование и продолжить отцовский бизнес.

Глава 8

Вздрогнув, как от удара, Хоги МакОгуошер рывком вернулся к действительности и тотчас упрекнул себя – это сколько же времени пропало зря? Да что там время – слепящая боль накатила с новой силой, и схватившись за грудь, он подумал, не уготован ли ему тот же конец, что и отцу.

Дверь в кабинет тихонько приоткрылась. Хоги удивленно поднял глаза. Это еще что такое? Неужто какой-нибудь грабитель явился обчистить офис? Что это за уловки? Дверь приоткрылась чуть шире, и возникшее в просвете лицо уставилось на него одним глазом – секретарша! Поймав взгляд хозяина, она вошла в кабинет, румяная от смущения: «О, мистер Хоги, я так за вас беспокоилась. Я дважды заходила в кабинет, а вы ничего не заметили. Я уже собиралась звонить врачу. Надеюсь, вы не подумали, что я за вами шпионю?»

Хоги добродушно улыбнулся. «Нет, милочка, я знаю, что шпионить вы не станете, и мне немного неловко, что я вас так встревожил. – И он чисто по-еврейски вопросительно поднял брови. – Ну? Вы что-то хотите спросить?»

Секретарша помедлила в нерешительности: «Мистер Хоги, в последние дни не только я, но и другие сотрудники заметили, что вам докучают сильные боли. Почему бы вам не пройти тщательное обследование, сэр?»

«А я уже обследовался – у меня стенокардия, словом, грудная жаба, так что, по-видимому, мне придется уйти с поста президента компании – если я до этого доживу. А посему я намерен назначить преемника. Возможно, завтра после обеда надо будет созвать Совет директоров, так что попрошу вас известить всех членов Совета».

Секретарша кивком подтвердила полученное распоряжение: «О, мистер Хоги, я так надеюсь, что все еще будет хорошо. Может, позвонить миссис МакОгуошер и предупредить, что вы едете домой?»

«Нет, нет, – возразил Хоги. – Жена и без того тревожится за меня, так что вызовите лучше шофера и велите подогнать машину к подъезду. А я тем временем сойду вниз и подожду в вестибюле. Пусть зайдет за мной, как только подъедет».

Лениво пробежав глазами по нескольким лежащим на столе бумагам, Хоги резким движением схватил их в охапку и запихнул в открытый сейф. Бросив взгляд на часы, он окинул глазами кабинет и запер сейф, после чего просмотрел содержимое ящиков стола, запер все до единого и не спеша спустился по лестнице в вестибюль.

Хоги жил в одном из новых пригородов, милях в восемнадцати от офиса. Это был довольно обширный, недавно застроенный район. По дороге домой Хоги удивленно смотрел на новостройки – прежде он их просто не замечал. По пути с работы и на работу он обычно сидел, уткнувшись носом в деловые бумаги, а теперь впервые в жизни просто глядел в окно на кипящую ключом жизнь и думал: пожалуй, скоро и я умру, как умер отец, а жизнь будет идти своим чередом без меня.

«О, Хоги, я вызову врача, – воскликнула миссис МакОгуошер. – Сейчас же позвоню ему. Лучше всего доктору Роббинсу. Он тебя знает, как никто». Она бросилась к телефону и вскоре связалась с секретаршей доктора. Поначалу в свойственной секретарям манере эта особа держалась весьма высокомерно: «О, доктор Роббинс очень занят, пусть ваш муж сам приедет на прием». Но миссис МакОгуошер отлично знала, как разговаривать с людьми такого сорта, и тотчас заявила: «Вот что, милочка, если до вас не доходят мои слова, то я немедленно позвоню жене доктора. Мы с ней близкие подруги».

Хоги тем временем сел перекусить и нехотя ковырял вилкой в тарелке. Есть совершенно не хотелось. Он неважно себя чувствовал и побаивался перегружать сердце сытным обедом. «Пожалуй, пойду, прилягу, – сказал он, вставая из-за стола. – Думаю, доктор Роббинс приедет часа через два-три. Странный народ, эти нынешние медики. Сострадания к больному у них ни на грош – один гольф на уме, и чтобы вовремя поступали чеки». С этими словами он медленно с натугой стал подниматься по ступенькам. В спальне он порылся в карманах, выложил на тумбочку у кровати всю мелочь, затем аккуратно сложил снятую одежду и, надев свежую пижаму, – ведь придет врач! – улегся в постель. Какое-то время он просто лежал, размышляя о том, как почти в точности испытывает то, что довелось испытать его покойному отцу.

«Пресвятая Дева, Матерь Божия, – начал молитву Хоги, – пребудь с нами ныне и в час нашей смерти». В этот момент где-то в отдалении послышался звонок и вслед за ним торопливые шаги. Затем скрип открывшейся двери, приглушенный говор, и вверх по лестнице взбежала горничная. «Доктор приехал, сэр. Провести его наверх?»

«Что? Ах, да, проводите тотчас же».

Вошедший доктор лаконично поздоровался и, достав из кармана стетоскоп, тщательно прослушал всю грудную клетку больного. «Да, мистер МакОгуошер, – вымолвил он наконец, – приступ у вас нешуточный. Ну, да ничего, мы вас вытащим, нам не привыкать. Так что беспокоиться не о чем». И присев на край кровати, он повторил старую песню о том, что первейшим симптомом стенокардии является страх близкой смерти. «Что ж, рано или поздно все мы покидаем этот мир, даже врачи. Не родился еще врач, способный исцелить сам себя, так что все мы смертны, а смертей на своем веку я повидал достаточно. Но ваше время еще не пришло. В этом я уверен. – Он немного помолчал, поджав губы. – Вам, пожалуй, понадобится дневная и ночная сиделка. И вам будет спокойнее, и вашей жене, которая и без того крайне встревожена – кстати, совершенно напрасно – вашим состоянием. Если вы не против, сиделок я организую сам».

«Ах, доктор, – ответил Хоги, – лучше вас этого никто не сделает. Может быть, есть смысл устроить все так же, как было при отце, – две сиделки днем и одна ночью. Разумеется, я буду вам весьма признателен».

Некоторое время спустя в спальню Хоги поднялась сиделка. Раздраженно окинув взглядом эту угловатую мымру, он подосадовал, что ему не прислали хорошенькую медсестру с пышными формами. Впрочем, сиделка оказалась весьма деловитой и тотчас принялась наводить порядок в комнате, перевернув все вверх дном так, что бедняга Хоги уже не знал, на каком он свете. С этими женщинами всегда так, думал он, вечно умудряются так прибрать в доме, что после уборки ничего не найдешь. Делать нечего – когда ты болен, волей-неволей приходится с этим мириться.

Ночь не принесла желанного покоя. Приступы боли чередовались с приемом все новых лекарств, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем сквозь щели венецианских жалюзи просочились первые проблески зари. Более скверной ночи у него в жизни не было, подумал Хоги, и едва в спальню вошла жена, поспешил сказать: «Думаю, мне сегодня же надо повидать священника и исповедаться». Спустившись вниз, жена набрала телефон католического священника. После бурных словесных излияний, послышались наконец долгожданные слова миссис МакОгуошер: «Я так рада, отец мой, так рада. Муж тоже будет очень рад, если вы сможете его навестить».

Ближе к вечеру в дом пожаловал священник. Хоги выпроводил сиделку, и они остались наедине. «Могу заверить, мистер МакОгуошер, – сказал священник, – что вы всегда были безупречным католиком, и когда придет ваш последний час, вы вне всякого сомнения отправитесь на небеса, ведь вы так много добра сделали для Церкви. И я присоединяю свои молитвы к вашим». С этими словами он опустился на колени прямо посреди спальни и елейным голосом промолвил: «Помолимся вместе?»

Хоги согласно кивнул. Подобные вещи всегда приводили его в смущение. Ему вспомнился отец, старый добрый еврей, – которого он никогда не стыдился. Да и сам-то он кто такой, как не вероотступник, предавший религию своих предков? Он где-то читал, что нельзя отрекаться от своей веры без достаточно веских оснований, а разве можно считать веским основанием положение в обществе!

Этой ночью Хоги долго лежал без сна, погрузившись в раздумья. Боль куда-то отступила, но недомогание как было, так и осталось. Где-то в глубине сердца затаилась странная пустота, и временами ему казалось, что оно БЬЕТСЯ НАОБОРОТ. Так он и лежал в темноте, глядя в ночное небо поверх деревьев, приникших к окнам спальни. Он размышлял о жизни, размышлял о религии. Согласно преподанным ему догмам, Царство небесное оставалось бы для него за семью печатями, не стань он приверженцем учения Иисуса Христа. Он раздумывал над тем, что стало со всеми душами, обитавшими на Земле за многие тысячи лет до христианства, о многих миллионах тех, кто исповедует иные веры, – что стало с ними. Была ли хоть доля правды в том, что, не будучи католиком, нельзя попасть в Царство небесное? Так в этих размышлениях он и погрузился в глубокий спокойный сон.

Через несколько дней состояние Хоги заметно улучшилось. Врач не скрывал удовлетворения. «Ну, мистер МакОгуошер, – пообещал доктор Роббинс, – совсем скоро я разрешу вам вставать, и вы сможете отправиться на столь необходимый вам отдых. Вы уже решили, куда поедете?»

Хоги уже не раз задумывался над этим, но так и не мог прийти к окончательному решению. Куда же поехать? Собственно говоря, придавленный бесконечной усталостью, он и не хотел никуда ехать. Боль ослабела, но, сам не зная почему, он чувствовал себя не в своей тарелке – в глубине груди что-то по-прежнему надсадно ныло, не давая покоя. Правда, доктор сказал, что его дела пошли на поправку, да и сиделки твердят, что ему лучше. Даже преподобный отец, навестив его, сказал, что милостью Господней он выздоравливает.

Наконец наступил день, когда Хоги было разрешено встать с постели. Он надел уютный теплый халат и немного постоял у кровати, глядя в окно на проносящиеся мимо автомобили, на соседей, с любопытством глазевших из-за полуприкрытых занавесок. Однако что толку торчать в спальне, не лучше ли спуститься вниз.

Он медленно подошел к двери и не без труда открыл ее. Взявшись за ручку, он не сразу сообразил, что с ней делать – повернуть, толкнуть или потянуть на себя. Он немного постоял, пытаясь разобраться, как действует ручка, пока наконец случайно не повернул ее, и дверь открылась так стремительно, что он едва не упал навзничь.

Он вышел в выстланный пушистым ковром коридор, добрел до верхней площадки и ступил сначала на верхнюю ступеньку, затем ниже, еще ниже и еще. И вдруг болезненно вскрикнул. Боль, бешеная, слепящая, неумолимая! Он резко обернулся, ища за спиной убийцу, который всадил ему нож в спину, потерял равновесие и беспомощно рухнул на лестницу вниз головой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11