Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Жизнеописания византийских царей

ModernLib.Net / История / Продолжатель Феофана / Жизнеописания византийских царей - Чтение (Весь текст)
Автор: Продолжатель Феофана
Жанр: История

 

Загрузка...

 


Продолжатель Феофана

Жизнеописания византийских царей

Введение[1]

И это, разумеется, о мудрейший царь, твое — в числе прочих великих — достоинство, что восстанавливаешь и возвращаешь к новой жизни увлеченное и унесенное в небытие потоком времени, радеешь о благе истории и не небрежешь теми, кто прежде владел царской властью. Не станем говорить о страждавших страстью, к коей бесстрастны добрые люди, они ни в чем не стремились выделиться из многих, ибо не учености они питомцы, а невежества забава. Зачем самодержцу заниматься тем, что... не приносит пользы разумным людям, если нужно печься о мужах и всего более о словесной науке (от них происходит сила царской власти!), дабы не сгинули, словно бессловесные твари, люди и не предано было молчанию то, чем мы отличны от всех. Мудрые люди, кроткий царь, увидят, как радел ты, не говоря о..., о науке и о мужах, ибо и ты — ты прежде всего! — и они — мудрые. Ты сам повествуешь, лишь взяв в помощники мою руку, о том, чем жили до тебя люди, хотя немало было у них и дурного и бесславного (ведь и это не следует оставлять без внимания пользу блюдущим). И вот любому делу и любому досугу предпочел ты занятия словом (как ничто другое возбуждает оно рвение и добродетель в подданных, любящих науки и историю), кое-что взял из устных рассказов и пожелал представить всем некое общее поучение, при этом сочтя наилучшим началом сей истории то, что послужило концом блаженному Феофану, которому близок по родству и приходишься внуком[2]. Ты достаточно возвеличил его своими достоинствами и сам в свою очередь получил от него толику славы.

Феофан завершил повествование царствованием куропалата Михаила и понесенным им из-за предательства поражением от болгар и только упомянул о поражении Льва, не поведав читателю, ни откуда он был родом, ни как воспитывался. Мы же, как бы добавляя к голове прочие члены, представляем свою историю не полузаконченной, но полной и передаем ее для потомков и следующих поколений, для тех, кто отверг легкомысленную жизнь, и пусть она будет им не в ущерб, а в прибыль (если, конечно, хорошо и согласно с безопасностью узнавать о жизни как добрых, так и дурных).

Книга I.

Лев V

1. Отечеством же упомянутого Льва была Армения, а вот род свой он вел с одной стороны от ассирийцев, а с другой — от армян, тех, что в преступном и нечестивом замысле пролили кровь своих родителей, были осуждены на изгнание и, живя беглецами в нищете, выродили этого зверя[1]. Только Лев достиг юношеского возраста, как сменил отечество на селение Пидру, расположенное в феме Анатолик. Там он возмужал и был сопричислен к самым воинственным и кровожадным и обрел славу храбреца. Бразды и правления держал тогда Никифор (тот, кто доставил трофей болгарам[2]), он-то и отправил единовластным стратигом Вардана по прозвищу Турок и ввиду его воинской храбрости и прочих выдающихся достоинств доверил ему заботу и попечение над пятью восточными фемами[3]. Вардан же, стремясь одолеть врагов и каждодневно мечтая о царской власти, включил в число слуг того самого Льва, о котором говорится, ибо он и видом был устрашающ, и ростом огромен, а речью казался изыскан. То ли незадолго до этого, то ли немного позже он сделал то же самое с Михаилом Травлом и Фомой с озера Газура, людьми низкими и скромными, только что ставшими известными воинским начальникам[4].

2. Они оба были преданы Вардану и возлагали на него все свои земные надежды. А тот, мечтая о царской власти, поведал о своем намерении и желании одному мужу, монашествующему и проживающему в Филомилии, и просил возносить Богу просительные молитвы, дабы направил его шаги и даровал царскую власть[5]. Но выслушав такое, монах сразу же: «Не замахивайся на такое дело, Вардан, ничего из него не выйдет, кроме загубленного имущества, вырванных глаз и всякого несчастия, и если хочешь слушаться совета, отступись как можно скорее и, раз так обстоят дела, не помышляй о власти». При этих словах Вардан исполнился печалью и мраком и покинул хижину, полный горячи отчаяния. Но увидев, как упомянутые выше мужи — Лев, Михаил и Фома подводят своему [8] хозяину коня, монах велел стратигу вернуться, и тот в мгновение ока вернулся рассчитывая услышать нечто новое и неожиданное. Но монах вновь попросил Вардана оставить опасные планы и не менять на беды в будущем благополучие в настоящем. А про тех людей вещей речью утверждал и свидетельствовал, что первый и второй, а не ты, овладеют столь желанной тебе царской властью, а третий сподобится лишь провозглашений и славословий, а больше не преуспеет и только погубит свою душу[6]. Слова монаха уязвили Вардана в самую душу, краска хлынула ему в лицо, и он, ругая и понося монаха, направился домой, а тем людям передал касающиеся их пророчества, причем сопроводил свой рассказ громким хохотом.

3. Вардан не обратил никакого внимания на речи монаха, собрал против царя Никифора большой отряд, подчинил своему приказу четыре фемы (за исключением Армениака, который ему не повиновался) и 19 июля одиннадцатого индикта начал восстание[7]. Обремененные тяжестью налогов подданные ненавидели тогда Никифора, и это стало поводом и основанием для восстания[8]. Но была тому и другая причина. Когда в жестокой войне с агарянами[9] была взята большая добыча, Вардан справедливо разделил ее и сделал это не по чинам и личностям, а в зависимости от боевых заслуг, потому-то воины и сочли его достойным царской власти. Провозглашенный царем гласом народным, удостоенный народом многих других почестей и наград (например, в его честь построили и возвели храм), Вардан отправился к Никомидии. Но не малое и не слабое войско вывел против него царь Никифор, толпой своих воинов он заставил мятежника отчаяться в успехе и принудил первым просить о снисхождении. А дело, кроме того, и в том, что и Лев и Михаил еще раньше перебежали к царю (первый получил в награду должность начальника федератов, царский дом Зинона и Дагисфей, другой — должность комискорта и дворец Кариан[10]), чем вселили в Вардана сомнения в своих силах. Поэтому он попросил у царя снисхождения себе и своему войску и повернул в Малагину[11]. Там он получил ручательства неприкосновенности и золотой крестик, который носил Никифор и который был послан ему в знак безопасности и доверия, и ночью в сопровождении одного только Фомы бежал в монастырь Ираклия, где и выразил желание снять красу головы своей[12]. Но предстоятель монастыря этого не допустил, и тогда Вардан мечом, которым был опоясан, сам обрезал себе волосы и, облачившись в нищенское платье, отправился в путь к острову Проту, где находилось его богатое имение. Этот остров царь и определил ему местом изгнания. Переправившись туда и сотворив полагающиеся молитвы, Вардан облачился в божественные монашеские одеяния и, нареченный Саввой, принялся за великие подвижнические труды. Вскоре некие ликаонийцы напали на Вардана, с ведома и согласия императора лишили его глаз, а потом искали убежища в великом и святом Божьем храме[13]. Так исполнилось пророчество монаха, обитавшего в Филомилии. Вардан же, помолившись за них, будто за своих благодетелей, еще больше предался суровой жизни, совсем не употреблял вина, рыбы и масла, никогда, даже в жестокую зиму, не покрывал головы и не обувался. Еще он обходился только одним хитоном: [9] летом одевал хитон из шкур, а зимой набрасывал власяной. Жив был он не пшеничным хлебом, а изготовленным из ячменной муки. Так он проводил свою жизнь, дотянув до времени, пока царской властью не овладел Лев. Он заставил постричься в своем доме нареченную Афанасией супругу Домнику вместе с дочерью и сыновьями, а все богатство, разумеется, разделил между бедными. Вот так все случилось с Варданом.

4. Лев любил славу, а вознесясь из скромного и униженного состояния до знатного положения и получив должность начальника федератов, возгордился. Но неблагодарным он остался по-прежнему, проявил неблагодарность и к своему благодетелю. Тем не менее он любил славу[14] и, завязывая сражение за сражением, мужественно воевал с исмаилитами, ибо благодаря своей природе и упражнениям приобрел в этом деле великую силу. Однажды владевший троном Никифор поручил ему раздать солдатское жалование, однако нимало не заботясь о выполнении царских поручений, Лев ничего не делал, но в праздности и легкомыслии проводил время в городке Евхаите и откладывал со дня на день выдачу войску причитающихся денег. Не выказал он никакой заботы об охране ни казенных денег, ни собственной персоны, ни своих подопечных, и вот когда напали на нас агаряне и стали грабить ромейскую землю, не кто иной, как Лев, по своей беспечности доставил им добычу, но врагу предал он не самого себя (ему удалось спастись в стремительном бегстве), а солдатские деньги, которые разве что только сам не вручил в руки противнику. По этой причине, хотя и не в полной мере, держал он ответ перед доверившимся ему Никифором, был бит по спине и груди и наказан пожизненной ссылкой. Но пал во время скифского похода в сражении 26 июля четвертого индикта израненный Никифор, скончался Ставракий, получивший в бою смертельную рану и проживший еще два месяца и восемь дней[15] (он процарствовал вместе с отцом восемь лет и семь месяцев), и когда в октябре пятого индикта[16], после смерти Ставракия второго октября, царскую власть получил куропалат Михаил — зять Никифора[17], из рода Рангаве, обосновавшийся в Манганах[18], Льва по благородному обычаю ромейских царей[19] освободили от ссылки, вернули из изгнания и записали в число служащих во дворце равдухов самого Михаила, а вскоре почтили также честью патрикия и назначили стратигом Анатолика. Тогда же царь, обновляя свою дружбу с товарищем детства, сделал Михаила (того, кто предательством Вардана заслужил себе должность комискорта) поверенным своих тайн и приобрел в нем надежнейшего человека в делах внутренних и весьма деятельного во внешних. Но этот нечестивец, в свирепости взращенный, в жестокости вскормленный, готов был уже опять запятнать себя грехом неблагодарности и новыми преступлениями затмить старые.

5. Болгарский царь Крум, делая вид, будто стремится к согласию и дружбе, искал с нами мирного договора при том, однако, условии, что ежегодная дань, как и решено было предками, будет доставляться ему в уплату подати; к тому же он предложил, чтобы как болгарские, так и ромейские перебежчики были возвращены на родину. Требование о перебежчиках показалось синклиту неуместным, хотя царь Михаил, боясь утратить мир, был совершенно согласен с болгарским предводителем. [10] Однако сенат, чье мнение защищал и поддерживал магистр Феоктист, взял верх[20], и от пустых слов снова перешли к ратным делам[21]. И это безусловно правильно, ибо кто, если он только человеколюбив и сострадателен, согласится выдать свирепости ничем от диких зверей не отличающихся скифов[22] человека, который из-за превратностей жизни отказался от родины (а как говорят, ничего нет ее слаще[23]), от супруги и детей и бежал в Ромейскую державу, будто к неприкосновенному алтарю. Многие не могли вынести скифскую жестокость и дикость и бежали к нашей кротости и порядку, по этой причине и боялись их князья, как бы не обезлюдело и мало-помалу не перебежало к нам их племя, и потому неоднократно вплоть до нашего времени вели с нами долгие переговоры. Но напрасны, согласно пословице, были их песни[24]: они натолкнулись на твердых людей.

6. И вот вскоре обе стороны снарядились одна против другой. Михаил велел своему ипостратигу Льву вместе с войском быстро вернуться с Востока и переправиться, но, рассчитывая на его помощь, он лишь приобрел непримиримого врага. Осыпая ромеев градом хвастливых речей и угроз, грозил Крум людей гибелью, земли разорением, деревьев вырубанием, домов сожжением; словно весенний поток устремился он на нас и хвастался, что всех подчинит своей власти. Но царь выступил против него и сразу пресек эти непомерные угрозы и только что не вынудил оставаться в собственных пределах, не переходить границ и не грабить нашей земли. Не раз из рядов своих вызывал противника Михаил, но тот, зная о своем бессилии, не осмеливался и не решался поднять меч на царя. И доволен был царь, что и без боя (никогда не ясен его исход!) удалось ему дать отпор натиску Крума и смирить дерзость его воинов. «Поскольку, — сказал царь, — мы не можем из наших рядов вызвать врага на битву, но он уклоняется от боя и остается на месте, что надо нам делать?» И пожелал царь тихо, спокойно вернуться в свое царство, однако Льву показалось недостойным для ромейского царя обращать спину врагу: так он расценил прекрасное царское решение потому, что не умел мыслить честно и здраво, а только дурно и коварно, а еще потому, что сам замыслил взять всю власть над Ромейской державой. «Двинем на врагов, царь, — сказал Лев, — и еще сегодня увидишь ты, как я их одолею и завоюю победу, ибо твоей молитвой и твоим упованием обрету мужество и пойду в бой». Взволнованный и увлеченный такими речами Михаил распорядился развязать сражение. Но не успела начаться битва, как Лев, постоянно мечтающий о царской власти, повернул назад и устремился в бегство. Какое-то время ни враги, ни сам Михаил не могли ничего понять, ведь еще не случилось ничего такого, что обычно происходит в сражениях, ни с той, ни с другой стороны не успел отличиться ни один воин, битва только начиналась и даже было неясно, сошлись ряды или нет. Вот почему и болгары и вообще все решили, что это — хитрость и что ромеи хотят увлечь их за собой, а потом повернуть ряды и напасть на них. Когда же до тех и других дошло, что бегство это настоящее, а не из хитрости, враги напали на бегущих и победно учинили великую резню[25]. Михаил же с немногочисленными своими воинами пытался лишь спасти самого себя и даже не помышлял [11] сопротивляться врагу. Именно так изображают это сражение некоторые авторы, но есть и такие, которые приписывают спасение войска и мужество в бою Льву, в то время как замыслили зло и покинули боевые порядки якобы не воины Льва, а царские отряды[26]. Как бы то ни было болгары неожиданно взяли верх, ромеи же, удрученные страшным и тяжким поражением, отослали прочь царя, тревожившегося за свою душу. И вот он направился к царским покоям, а Льва, как некий оплот, оставил следить за врагами, чтобы не учинили они большого разбоя. А тот, воспользовавшись удобным случаем, принялся подстрекать солдатский сброд и понуждал его поносить царя. «Не пристало, — говорил он, — начальствовать над львами оленю (это по басне[27]), который ныне пустился в бегство и бежит к жене под юбку, а нас, свое войско, оставил на растерзание врагу». Не успел он закончить перед сообщниками такие речи, как подхваченные толпой болтливых льстецов, стали они претворяться в дело. И вот немедленное провозглашение, и в один день, в какие-то мгновения превратился Лев из частного лица в императора[28].

7. Не успело войско провозгласить Льва, как обуяли мятежника ужасы и страхи. То ли он ломал комедию, чтобы иметь оправдания на будущее, то ли вправду задумался над последствием своих действий (перед самым деянием нередко слабеет воля у посягающих на чужое), а, главное, не знал, как он, стоя лагерем вдали и под открытым небом, сможет проникнуть во дворец. Однако предстояло Льву занять царские покои, и потому мерзкий дух обуял Михаила Травла и грозил смертельно ранить Льва, если только тот не примет благосклонно провозглашения, а все трудности и как проникнуть во дворец — это де его забота. Так все и случилось.

8. Некий муж по имени Иоанн Эксавулий, которому были доверены забота и попечение о стенах, узнав после возвращения императора, что для охраны оставили Льва, сказал (а был он наделен даром издалека распознавать природу людей): «Не приведет к добру его начальство над войском». Так подал он царю совет поразмыслить и под благовидным предлогом сместить мужа. Впрочем, надо было обнаружить волка под овечьей шкурой[29] и, как золото в тигле, испытать Божьих избранников. Подобному соизволено время от времени случаться, и, думаю, происходит это по демонской просьбе (как это было с Иовом[30]), дабы познать и различить благочестивых, изгнать и удалить дурных.

9. Еще не кончил говорить Эксавулий, как упреждающая молва уже возвестила о провозглашении узурпатора. Когда это случилось, город от такого известия разве что ума не лишился и пришел в неистовство в страхе перед междоусобной войной, от которой нередко гибли целые города со всеми своими жителями. Самодержец был потрясен душой, но умом не поколеблен; едва узнав о неблагодарности Льва, спокойно шепотом сказал, что де покоряться божественной воле — благо, и, освободив город от волнений и ужаса, приказал всем встречать узурпатора, дабы сохранить в целости свой город, не запятнать и не замарать его кровью сограждан. Нашлись, правда, и такие, кто побуждал, не боясь грядущих бед, с оружием в руках выступить на битву, при этом обещали блюсти верность кроткому и честному царю. И хотя согласны были с ними супруга [12] царя Прокопия и некто Мануил из амаликитян[31], в то время протостратор, сказал царь, что не хочет видеть царства, истекающего братской кровью. На это, говорят, его супруга в неистовстве и гневе[32] воскликнула, что будет страшно, если корону себе на голову водрузит Барка (так называла она жену Льва[33]). Царь сурово ее выбранил и, всего себя посвятив Богу, стал ожидать будущего. А как только разнеслась весть, что узурпатор входит в город через Золотые ворота[34], весь синклит собрался встретить его у Божьего храма Предтечи (того, что воздвиг от основания Студий[35]), приветствовал его запрокинутыми ладонями, пошел вослед и принялся превозносить до небес[36]. Приблизившись же ко дворцу, узурпатор решил остановиться у так называемой Халки[37] и вознести молитвы перед ликом божественной иконы вочеловечившегося ради нас Божественного Слова; одет он был в пурпурный плащ, который по воинскому обычаю носил без пояса (знатоки в этом деле именуют его «орлом» или «морем»[38]), но сразу его снял, а Михаил (тот самый, который отмечен пороком речи, в то время — блюститель коней Льва) взял плащ и немедленно в него облачился. И многие сочли это за знак того, что он станет царствовать после Льва. Когда же процессия оказалась в Скиле[39] (так называется место около дворцового входа), быстро шедший вслед за узурпатором Михаил неосторожно наступил ногой на край его плаща, тогда уже и сам Лев понял, что от Михаила можно ждать любой дерзости. Так и случилось в будущем. [13]

10. А когда Лев вступил в город, Михаил обрезал вместе с женой и детьми волосы и отправился в Божье святилище, именуемое Фаросом[40] (по сути и имени подобно оно александрийскому и названо так потому, что для всех зажигает свой свет и указует путь в безопасное убежище), чтобы вымолить благосклонность нового царя.

А тот решил, что не гоже отрывать от Бога и лишать жизни Михаила и потому отправил его изгнанником на остров Плат, велел жить там незаметно и положил ежегодные денежные выдачи. Рассказывают, что там он принял монашество, получил имя Афанасия и прожил еще тридцать два года. При нем находились его сын Евстратий, по приказу Льва постриженный и оскопленный двадцати лет от роду[41], и Никита, который прежде еще мальчиком командовал иканатами (он стремился дружить с воинами и теми, кто проводил жизнь под открытым небом и опытен был во многих делах), а тогда тоже постригся, был прозван Игнатием, проводил свои дни с отцом и пристрастился к иноческой жизни. А вот супругу его Лев отнял, отделил и переселил в монастырь Прокопии[42], хотя Михаил горячо просил этого не делать. Михаил ушел из жизни одиннадцатого января 6032 года, оставил свой прах на том же острове и был похоронен на правой половине церкви. Евстратий же после смерти отца прожил еще пять лет, усоп пятнадцатого января 6037 года и упокоен на левой стороне церкви[43]. Игнатий же, прежде именовавшийся Никитой, сподобившись сана константинопольского епископа[44], много позже предал погребению его святое тело в монастыре Сатира, который сам незадолго до того возвел от основания. Монастырь этот именуется также небесным и названия свои получил следующим образом. Сатировым именуется он потому, что невдалеке от него расположен древний Сатир, где находилось сооруженное эллинами святилище Сатиру. Из-за этой близости тем же именем был наречен и упомянутый монастырь. Из этого святилища брал материал на строительство Врийского дворца и император Феофил[45]. Восточным же назван он по такой причине. Некогда царь Никифор охотился в тех краях, где ныне расположен монастырь (местность там лесистая, труднопроходимая, пригодная для охоты). Вдруг перед ним появился огромный олень, все пустились его преследовать и поймали как раз в том месте, где ныне возведен монастырский алтарь. И найден был там древний стол на колонне с такой надписью: «Это алтарь небесного архистратига Михаила, воздвиг же его апостол Андрей»[46].

Случилось же это не тогда, а по прошествии немалого времени.

11. Вернем, однако, назад повествование и исследуем причину, побудившую их, будто по согласию, одного — Михаила — вовсе отказаться от борьбы за царство (ведь по пословице, есть и в муравье желчь), а другого — Льва, напротив, решительно и дерзко его добиваться. Ибо истинным образованием и наставлением в делах государственных я полагаю умение вскрывать причины как очевидные, так и сокрытые, без которых любая историческая книга, не знаю уж, какую может принести пользу. Так вот жила неподалеку от Михаила одна служанка, которая время от времени под влиянием вина и возбуждения прорицала и пророчествовала и, приходя к берегу Вуколеона[47], громогласно кричала, обращая свои [14] слова императору: «Спускайся, спускайся, Михаил, уйди от чужих». Так делала она постоянно, и не укрылось это даже от тех, кто хотел бы прикинуться глухим и жить в веселии. Но дошло это, хотя и поздно, до императорских ушей, возбуждая ропот и недобрые разговоры. Царь же (каждый любит делиться своими горестями с друзьями) сообщил об этих речах своему родственнику Феодоту Мелиссину по прозвищу Каситера и посоветовал осуществить один безопасный и сулящий успех замысел. А заключался он в том, чтобы, когда пророческое вдохновение сойдет на девчушку, всяческим образом уговорить ее сказать, из какого дома будущий царь, какое имя носит и каков его образ. Он согласился, и обуянная пифоновым духом[48], ничего не тая, она сказала: «Когда будешь на акрополе, в определенное время туда придут два человека. Того, кто будет ехать на муле, зовут Лев, другого — иначе. Первый и сподобится царства». Но ото всего этого сей богопротивный муж в разговоре с царем отказался и ни о чем из случившегося ему не рассказал, а ее слова назвал вздором, не заслуживающим никакого внимания. Впрочем, для него самого не были они ни вздором, ни блевотиной, ибо сразу пошел он и застал, как и услышал, мужа в святилище божественного Павла — пристанище сирот, вступил в беседу, завоевал и внушил ему доверие и велел мужаться и радоваться, ибо, — сказал он, — втайне открыл мне будущее глас Божий, ясно возвестивший, что тебе быть царем[49].

Эти нашептывания, будто второй слой краски, придающий в живописи образ первоначальным контурам (так я называю первые прорицания монаха из Филомилия[50]), заставили Льва увидеть грядущее царство не расплывчато и в тумане, а четким, ясным и уже как бы наступившим. Это разожгло угасающее и иссякающее пламя надежд Льва, а Михаила погрузило в пучину отчаяния, и вознеслась твердыня души одного, поколебалась — другого. Причина тут не только в этой бабенке, но и в Каситерец ему доверились, а он обманул. Однако вернемся снова к истории.

12. Взявший самодержавную власть и всенародно провозглашенный в июле шестого индикта[51] Лев произвел в сан патрикия шепелявого Михаила, у которого прежде принял из Божьей купели его первенца. Фому же, своего сверстника и товарища детских игр, назначил турмархом. Что же до Мануила, протостратора Михаила, то он сопричислил его к патрикиям, возвел в ранг стратига Армении и сказал: «Не к лицу тебе воевать со мной, а царю и Прокопии подавать советы». На что тот без всякого стеснения ответил: «А тебе не к лицу поднимать руку на своего благодетеля и кума»[52]. И замолчал тогда Лев, устыдившись добродетели мужа.

13. Узнав же, что болгарский предводитель[53], возгордившись своей прошлой победой, вновь опустошает соседние земли, истребляет и разоряет поля, уводит с собой много людей и много скота, Лев прежде всего решил посольством напомнить ему о мире, а когда успеха не возымел, собственными стараниями восстановил пришедшие в негодность участки стен и быстро выступил с войском на помощь, а явившись в Месемврию, воспользовался такой хитростью. Когда стало ему известно, что окрестные болгары, поднявшие на него оружие, испытывают большие лишения во всем [15] необходимом, он ночью в сопровождении большого числа закаленных в боях и трудах воинов оставил то место, где стоял лагерем (при этом о своем плане поставил в известность только одного человека), и засел в засаду на одном из холмов, сообщив о знаке и времени начала сражения. Вскоре рассвело, стратиг остался без царя, и все кругом, ничего не зная о случившемся, решили, что он, то есть царь, бежал. Поэтому враги подняли голову, уже не могли оставаться в лагере, воодушевились и сочли, что наше войско уже у них в руках. С наступлением ночи Лев из засады напал на не подозревающих об опасности, расслабленных сном и ободренных мнимым бегством царя и учинил такую резню и сечу (по сигналу ромеи бросились на них со всех сторон), что погубил все войско, и, по пословице, даже огненосец не спасся. В набегах и нападениях он увел в полон всех взрослых, насмерть расшиб о скалы и землю их детей и быстро вернулся на родину. И холм с тех пор носит имя Льва, болгары же, проезжая мимо, всегда качают головой, показывают пальцем и не могут забыть о случившейся там беде[54].

14. Эта победа прибавила ему дерзости и наглости и возбудила свойственную ему жестокость. И не делал он уже различия между проступками малыми и большими, но для всех, кто бы в чем ни был уличен, существовал у него один приговор: усечение самых главных членов, кои вывешивались потом на всеобщее обозрение. Такое он проделывал со всеми [16] людьми и вселил к себе ненависть и огромное отвращение. Ибо тот кто, безо всякого удержу выказывает свойственное ему зверство, кое ни обуздать, ни смягчить невозможно, и безжалостно терзает родственную природу, не дружбу получил в награду, а вражду.

15. Так он действовал, и вот, припомнив монаха из Филомилия, решили возблагодарить его за прорицания, послать ему благодарственные приношения и испросить побед для своей власти. Однако монах уже успел покинуть сей мир, а в доме старца под видом благочестия водворился некий; мерзкий и завистливый демон, ибо остерегусь назвать человеком того, кто всюду сеет замешательство и смуту и, подобно той древней змее[55], вливает яд в ухо несчастного Льва, человека ума недалекого. А звали же этого: человека Симватий, он выбранил царского вестника, осыпал поношениями царя (не про себя, а прямо в лицо) и к тому же просил, ничего не тая, передать, что-де недолго тебе царствовать в идолопочитании — о его мерзкий язык! — и в уповании на образы, коим поклоняются эта тигрица и вакханка, а также Тараксий (так в связи с божественными иконами именовал распущенным своим языком царственную Ирину и святого Тарасия[56]). Льву же, воистину образу демонскому, рабу невежества, тени безгласное, надо бы было этим пренебречь, а если уж нет, то сообщить и описать все державшему бразды церковного правления, собрать к тому же синод[57] и всерьез рассмотреть серьезное дело, а не доверяться людям без здравого смысла (о дружба, на хитрости замешанная!), которые не о царских, а о своих собственных делах пекутся и заботятся. Он же делится со своим любимым Каситером и докладывает ему обо всем, что ему передали. Но тот не лечит, а лишь возбуждает зло злом, ярость яростью и знакомит царя с другим человеком, костенеющим в том же заблуждении о божественных иконах и обосновавшимся в портике Мавриана[58], безмерной болтовней возносит его до небес и утверждает, что он выше ангелов. «В этих делах, царь, пользуйся его наставлениями и не ошибешься, если поступишь по его слову».

16. Дав этот совет, он сразу решил отправиться к монаху, наболтал ему всякое, а потом сказал, что следующей ночью приведу я тебе сюда самого царя, облаченного в простое платье, который будет с тобой советоваться о вере и других непустяшных вещах. Ты ему обещай, что будет он управлять царством семьдесят два года, назови тринадцатым апостолом и уверь, что увидит он на троне детей от детей своих, если только последует в вере примеру Льва Исавра[59]. А если откажется он пообещать, поклянись, что грозят ему от Бога погибель и гибель, стремнины и пропасти. Такие дал он ему наставления в своем преступном и мерзком замысле и в установленное время привел к нему царя. И когда вошли они вместе с Феодотом и приступили к заветному, монах сказал: «Негоже тебе, царь, менять пурпурное платье на простую одежду и морочить умы людей». Царь был восхищен и поражен этой речью, счел ее божественным прозрением, словно тень от статуи, не мог отстать от монаха и, будто глиняный сосуд за ушко, был привязан к речам монаха. Но об этом писали и до нас в стихотворном произведении[60].

17. Тотчас провозглашает он уничтожение святых икон[61] и требует [17] от патриарха (это был Никифор[62]) скрепить указ собственноручной подписью, если только он не хочет отправиться в изгнание. А тот, и по другим признакам заключивший об отвращении царя к божественному, счел лучше отправиться в ссылку, а не оставаться с царем, и остался верен осужденному учению[63]. И вот в дни божественной пасхи получил Феодот Каситера[64] в награду патриарший престол. Не обойдем молчанием и следующего доказательства. Никифор — первый в священстве просил у Льва посредством священного свидетельства подтвердить свое согласие с Божьей верой. А тот сразу его представить отказывался и откладывал до времени, когда окончательно будет провозглашен императором, и объяснял отсрочку тем, что от рождения привержен еретическому безумию[65].

18. Но есть и другое доказательство, куда более ясное. Когда впервые он был провозглашен императором и на его проклятую голову нужно было возложить корону (а должен был это сделать патриарх), тот подошел, но прикоснувшись, ощутил не мягкие волосы, как должно было, но тернии и колючки; он уколол руку, словно о жало, и был пронзен болью[66]. Это, однако, случилось раньше. А тогда, подчинившись вынесенному приговору, отправился в путь изгнанный патриарх и, как рассказывают, отплыв на грузовом судне далеко от берега, увидел в одном месте издали блаженного Феофана, воскурениями и светильниками почитаемого, торжественным шествием в благой своей вере шествующего. Как и должно, вознеся ему хвалы, в молитвах препоручив его Богу, он как бы воздел ввысь руки и обнял его, издали посылая прощальный поцелуй. А когда кто-то из спутников спросил, кому он его предназначает с такой горячностью и пылом, сказал пророческим голосом: «Исповеднику Феофану, настоятелю монастыря Агра»[67]. Так все вскоре и случилось. Сам он его больше не увидел, Феофан же надел венец исповедничества. Это о патриархе.

19. Лев заложил столь успешное начало своего царствования, таким образом распорядился церковью, как никто другой болея честолюбием, принялся за государственные дела: словно оса, никогда не расстающаяся со своим жалом, он сам упражнял свое воинство, во многих местах Фракии и Македонии собственными стараниями возвел от основания города и объезжал земли, дабы вселить страх и ужас во врагов. Потому-то, как рассказывают, и сказал после его кончины святой Никифор, что не только злодея, но и радетеля общего блага потерял город в его лице. Весьма волновался он о чинах и должностях, причем не только о гражданских, но и воинских. Сам он был выше сребролюбия и потому из всех предпочитал людей неподкупных и отличал всех по доблести, а не богатству. Он хотел прослыть любителем правосудия, однако на деле им не был, впрочем, не был ему чужд, сам восседал в Лавсиаке[68] и многие судебные дела рассматривал самолично.

Как-то раз подал ему жалобу один человек по поводу похищения его жены, будто похитил знатный муж его жену и что сколько не докучал я эпарху, ответа не удостоился. И вот он повелел тотчас представить ему эпарха и, когда удостоверился, что так все и было, осудил его, сместил с должности, излил на него немало гнева, а прелюбодея велел предать [18] закону. Однако всем этим он хотел подольститься к народу и как бы покупал его расположение.

20. А вот против веры безумствовал он ужасно, так что почитал дурным даже поминать имя Божие. Так, клятвенно скрепляя тридцатилетний мир с гуннами, именуемыми болгарами, и заключая мирные соглашения[69], когда должен был их подтвердить и упрочить, ни одной из наших клятв он не воспользовался, не призвал в ручатели и свидетели дел и слов ни Бога, ни силы небесные, ни Матерь христову и Божию во плоти, но, словно варварская душа, не знающая богопочитания, призвал в свидетели собак и тех, кому приносят жертвы не ведающие закона племена, и даже отрезал и не побрезговал взять в рот в подтверждение договора то, чем они нажираются[70]. И доверил он им христианскую веру, в которую предстояло им, как и положено, перейти с нашей помощью[71]. И за то, что, по словам Господа, метал он бисер веры перед свиньями[72] и влагал его им в уста, заслуживает отвращения сей нечестивец. А за то, что властитель ромейского царства и государства во всенародном театре[73] при стечении множества верных и неверных позволял посвящать себя в их обряды и таинства, достоин он вечного червя и адского пламени. И где только ни находил он людей, блюдущих истинное учение, истязал их жестоко и страшно. Кроме того, он сколачивал и собирал отряды и полки единоверцев, держал их при себе и осыпал милостями. Был в их числе и Иоанн Грамматик, человек ничему доброму не обученный. Этим-то людям и велел Лев написать сочинение, провозглашавшее дерзкую и мерзкую веру, а потом двинулся в поход на божественные иконы. Вдохновлял же, раздувал его пыл и как бы возносил ввысь (легок был умом царь и ни в чем разумом не руководствовался) начальник святого воинства и дворцового клира. Издавна подстерегал он Льва, словно из засады, как Протея мечтал поймать его, и когда как-то в церкви во всеуслышание провозглашали божественные слова: «Итак, кому уподобите вы Бога? И какое подобие найдете ему? Идола отливает художник, а золотильщик покрывает его золотом»[74], — он потихоньку подошел и, выступив вперед, сказал: «Разумей, царь, что говорит святое речение, да не раскаешься ты в начинаниях своих. Выбрось прочь образы, лишь по видимости святые, держись веры тех, кто их не почитает». Речи эти неразумные, как я уже говорил, разгорячили царя, возгорелся он своей несчастной душой и на благочестивых обрушил все свое безумие, а нечестивых обрек на справедливый гнев Божий. Он вызвал указами из других стран всех архиереев, соблазнял их, дабы сделать послушными своей воле, не допустил до патриарха и многим уготовил прекрасное мученичество, из-за того что не повиновались ему[75].

21. Бог же, чей нрав не суров, а великодушен, лишь сверкал мечом, но не разил им. И постигали их то мор, то засуха, то солнечный жар, то землетрясение, то извержение, то сверкание пламени в небе, то гражданские войны — из бед самая страшнейшая.

Но нельзя было сдержать душу, словно вепрь с кручи летящую. И потому поздно, но направил Бог смертоносный меч, дабы клином вышибить клин и злом исцелить зло. А мечом этим стал Михаил, пребывавший тогда в должности начальника федератов, тот самый, что обвинен был в оскорблении [19] царского величества[76], но великими трудами и стараниями сумел себя обелить. Но, словно жертва после заклания[77], в скором времени обнаружил он то, что всегда держал за зубами. Болтлив и дерзок был язык Михаила, и без устали трубил он о зверском нраве Льва, поскольку и вырос вместе с ним, и собственной храбростью наслаждался. А Лев (даже одному глупцу не может царь позволить взять верх, если, конечно, умеет держать. в узде не только мужей, но и собственный гнев) посадил своих людей в засаду, чтобы подслушали и через посредника передали ему слова Михаила. Ведь он опасался грядущего и не стерлись в его душе слова филомилийского прорицания, возвестившего, что после Льва провозглашен будет Михаил. Был среди этих соглядатаев и Эксавулий, муж искусный в познании людского нрава. Но не иссякала со временем ни болтовня, ни злопыхательство Михаила, напротив, как река в половодье выносит на берег ил и грязь, так и он грозил Льву страшной гибелью и всем, что порождали его злоба и мерзость. Об этом донесли царю, и схвачен был Михаил в тот же день. В конце концов обвинители привели доказательства, и он был уличен как покушающийся на захват власти. Случилось же это накануне дня сошествия в мир и воплощения Христа, слова и Бога нашего[78]. Вина его полностью подтвердилась (сам царь вел расследование в Асикритии[79]), бежать преступники не смогли, и приговаривается он к смертной казни, причем не к простой, а такой, где зрителем и исполнителем был бы сам царь; то ли осилило Льва чувство гнева, то ли радостью наполняла жестокость, но должны были бросить Михаила в печь царской бани на съедение жестокому пламени. Так было постановлено, и отправился царь посмотреть на сие действо. Однако его супруга (Феодосия, дочь Арсавира) прибежала неприбранная, в чем была, словно распаленная вакховым неистовством, отговорила мужа, остановила его, обозвала злодеем и богопротивным, который не стыдится даже дня, когда причащается тела господня. Робея перед злом, опасаясь Божия гнева, пошел Лев на попятный, даровал Михаилу спасение, при этом поручил сторожить его папию, но ключи от ножных кандалов счел нужным хранить при себе. Однако жене своей он пригрозил: «Сегодня ты освободила меня от греха. Но и ты, жена, и вы, дети, семени моего порождение, вскоре увидите, что из этого выйдет». Этими словами он предвосхитил и предсказал будущее.

22. Жил в его душе страх из-за одного прорицания, будто рухнет все его счастье и царство в день воплощения Христа и Бога нашего. Прорицание же это было сивиллино[80] и содержалось в одной книге, хранившейся в царской библиотеке, и находились в этой книге не одни оракулы, но и изображения и фигуры грядущих царей. Был изображен там и лев и начертана буква хи, от хребта до брюха его. А позади — некий муж, с налету наносящий смертельный удар зверю через хи. Многим показывал Лев книгу и просил разъяснений, но один лишь исполнявший тогда квесторскую должность растолковал прорицание, что де царь по имени Лев будет предан губительной смерти в день рождества христова[81].

23. Наполняло Льва страхом и видение его матери. Сначала он не придал ее рассказу никакого значения, а теперь он грыз его душу. А виделось [20] ей, что когда является она в Божий Влахернский храм[82], то встречает ее дева, окруженная людьми в белоснежных одеждах, а храм полон крови. И велит дева одному из рядом стоящих наполнить кровью горшок и дать выпить ее матери Льва. Но та ссылается на многолетнее свое вдовство, из-за которого в рот не берет ни мяса, ни живности, отказывается принять горшок. «Как же, — гневно ответствовала дева, — твой сын непрерывно наполняет меня кровью и гневит этим моего сына и Бога». И не раз с тех пор молила она сына отступиться от иконоборческой ереси и повествовала о трагическом этом видении.

24. Но не меньше устрашало его и другое ночное видение. Слышалось ему, будто давно почивший славный патриарх Тарасий побуждает некоего человека, именем Михаила, напасть, смертельно ударить и сбросить его в бездонную пропасть. А к этому еще и слова монаха из Филомилия и одежды быстрая перемена[83]. Все это вместе заставляло его трепетать от страха, волноваться душой, а о ночном сне он и думать забыл. Вот почему в середине ночи, рассудив скорее по-мудрому, нежели по-царски, он высадил дверь, ведущую в покои папия (велика была сила его рук!), и поспешил в его комнату. Когда же он туда явился, предстало перед ним зрелище, немало его поразившее. Осужденного он увидел удобно расположившимся на кровати папия, а папия застал лежащим на полу. Царь приложил руки к голове Михаила, желая узнать, спит тот сном беззаботным и сладким (который сопутствует счастливым людям) или же беспокойным и пугливым. Когда же он обнаружил, что сон его спокоен и нетревожен (даже касанием своим не разбудил его царь!), Лев пришел в еще больший гнев от такого неожиданного зрелища и ушел, грозя всякими страхами не только Михаилу, но и папию. Не укрылось это от людей папия, но один из стражников Михаила узнал царя по красным сапожкам[84] и точно обо всем рассказал. Придя в ужас, охваченные необоримым страхом, принялись они раздумывать, как спастись.

25. С рассветом сделал вид Михаил, будто хочет через Феоктиста (которого позже произвел в чин каниклия) поведать одному боголюбивому мужу о грязи души своей. И получил на это разрешение и соизволение императора. И говорит он Феоктисту: «Передай нашим сообщникам, что де грозит он все раскрыть царю, если только не выкажете вы доблести и не избавите его от смерти и тюрьмы». Заговорщики же, выслушав такое, составили следующий план. Было тогда у святого клира в обычае оставаться на ночь не как нынче в царском дворце (с того случая это и повелось), а в своих домах, в начале же третьей стражи[85] собираться у Слоновых ворот, чтобы воздать утренние славословия господу Богу нашему[86]. С ними-то и смешались заговорщики, держа под мышками кинжалы, которые им в потемках удалось скрыть под священническими одеждами. Они спокойно прошли вместе с клиром и затаились в ожидании сигнала в одном темном месте. Закончился гимн, царь стоял вблизи певчих, ибо часто сам начинал свое любимое «Отрешили страстью всевышнего» (был он по природе сладкоголос и в исполнении псалмов искусней всех современников[87]), вот тогда-то сообща и бросились заговорщики, однако с первого раза ошиблись, напав на главу клира, обманутые то ли телесным сходством, [22] то ли похожими уборами головы. Ведь дело происходило в суровое зимнее время, и прикрывали оба себя одинаковыми одеждами, а на голове носили острые войлочные шляпы. Предводитель клира отвел от себя угрозу (сразу обнажив голову, он обеспечил себе спасение лысиной), а вот Лев, скрывшись в алтаре, спастись не смог, но сопротивляться все-таки попытался. Он схватил цепь от кадильницы (другие утверждают — Божий крест) и решил защищаться от нападающих. Однако тех было много, они бросились на него скопом и ранили, ведь царь оборонялся и материей креста отражал их удары. Но, словно зверь, постепенно слабел он под сыпавшимися отовсюду ударами, отчаялся, а увидев, как замахнулся на него человек огромного, гигантского роста, без обиняков запросил пощады и взмолился, заклиная милостью, обитающей в храме. Был же этот человек родом из крамвонитов. И сказал он: «Ныне время не заклинаний, а убийств», — и, поклявшись Божьей милостью, ударил царя по руке с такой силой и мощью, что не только выскочила из ключицы сама рука, но и далеко отлетела отсеченная верхушка креста. Кто-то отрубил ему голову, оставив тело валяться, словно булыжник.

26. Такой смертью умер Лев в декабре месяце[88] (был десятый час ночи), процарствовал же он семь лет и пять месяцев. Он отличался жестокостью и, как ни один из предшественников, — нечестием. И этим опозорил он свойственные ему заботу о государственном благе, силу рук и храбрость. Говорят, будто в тот же час раздался с неба голос, возвещающий всем о его смерти. Его слышали моряки, которые заметили время ночи, а после выяснили, что случилось это в ту самую ночь.

Книга II.

Михаил II

1. Как об этом рассказывалось в предыдущем разделе, люди Михаила убили Льва, а его труп без всякого сожаления и жалости через Скилу вытащили на ипподром[1] и сделали это без тени страха, поскольку дворец кишел заговорщиками и злоумышленниками. Вослед вывели они его супругу и четырех их сыновей: Симватия, после коронации переименованного в Константина[2], Василия, Григория и Феодосия, посадили их на корабль и отправили на остров Прот. Юношей подвергли там оскоплению, причем Феодосию это стоило жизни (его похоронили в одной могиле с отцом).

2. Михаила освободили из-под стражи папия и, не сняв с ног кандалы (не могли найти ключей, которые для безопасности Лев хранил при себе), усадили на царский трон, и все находившиеся во дворце преклонили колена и провозгласили его самодержцем. В середине дня, когда молва о случившемся уже распространилась повсюду и едва удалось разбить молотом кандалы, царь, не омыв рук, не обретя в душе страха Божия и вообще не успев сделать ничего необходимого, отправился в великий храм Божий[3], дабы получить венец от руки патриарха и сподобиться всенародного провозглашения; опорой же и защитой были у него лишь те, кто злоумышлял вместе с ним и участвовал в убийстве. Да и кто стал бы удивляться зломыслию их обоих: Льва ли, у которого не нашлось ни одного помощника из бывших льстецов и хвалителей (как змеи попрятались они по своим норам), Михаила ли с его бесстрашием и кровожадностью, который не как палач (а случилось это по воле всем повелевающего провидения), а будто увенчанный победой атлет, шествовал по улицам, хотя надо бы сидеть тихо и скорбеть, не из-за того что он по справедливости пролил достойную того кровь (в этом тоже нет ничего похвального), а потому, что недостойно сделал это в месте божественном и чистом, где ежедневно льется кровь господня — искупление грехов наших. [23]

3. Но пусть обратится история к его родине и, повествуя о делах его, расскажет и о нем самом. На свет его произвел город нижней Фригии по названию Аморий, в котором издавна проживало множество иудеев[4] и неких афинган[5]. Из-за постоянного общения и тесного с ними соседства возросла там ересь нового вида и нового учения, к которой, наставленный в ней с детства, был причастен и он. Эта ересь позволяла, совершая обряд, приобщаться спасительной Божьей купели, которую они признавали, остальное же блюла по Моисееву закону, кроме обрезания. Каждый, в нее посвященный, получал в свой дом учителем и как бы наставником еврея или еврейку[6], которому поверял не только душевные, но и домашние заботы и отдавал в управление свое хозяйство. Приверженный к ней с детства и преданный душой, не сохранил он в чистоте и этих убеждений, но — вот уж смешение всяческого безверия! — вскоре и ее исказил, при этом и христианское учение извратил, и иудейское замарал. Этого учения он придерживался и, войдя в зрелый возраст, будто виноградная лоза от усов, не мог избавиться от невежества и грубости. Взращенный в них и воспитанный, изучал он и соответствующие науки, которыми, достигнув царской власти, гордился и тщеславился, видимо, более нежели короной. Что же до словесных наук, то он их презирал и ловко отводил от своей души, ибо они опровергали его доводы, могли переубедить и отвратить от еретической веры. Умудрялся он и свою веру почитать и нашу не отвергать, ибо не мог состязаться с таким сонмом блистательных мудрецов, и возрастом и числом превосходящих.

4. И тем не менее чтил он свое. А было это предсказывать, какие из новорожденных поросят вырастут упитанными и размерами не будут обижены, или наоборот, стоять рядом с лягающимся конем, ловко погонять лягающихся ослов, наилучшим образом судить о мулах, какие из них пригодны под грузы, а какие хороши для седоков и не пугливы. А кроме того, с одного взгляда определять коней, какие из них сильны и быстры в беге, а какие выносливы в бою. Определять также плодовитость овец и коров, какие из них от природы обильны молоком, и более того, различать, какой детеныш от какой матки родился, если даже животные с детенышами не издают ни звука. Вот что он знал и чем гордился в первые (а можно сказать и последние) свои годы.

5. Михаил терпел и переживал нищету, а когда возмужал, всеми способами попытался от нее отделаться, и вот явился он как-то к своему стратигу, чтобы себя показать и шепелявым языком привлечь внимание. В это время один афинган (знакомый и доверенный стратига) объявил, что Михаил вместе с еще одним человеком вскоре прославятся и даже сподобятся царской власти. Такие речи разгорячили душу стратига, он уже как бы пожинал будущие плоды и решил из-за собственной медлительности не упускать случая, вернуть который нелегко и непросто. И вот уже и стол накрыт, и стратиг, махнув рукой на всех прочих, зовет на пир этих мужей. В разгар попойки стратиг вывел к ним своих дочерей и объявил их женихами и невестами[7]. Изумленные столь неожиданным оборотом дела, они сначала лишились от удивления дара речи, а потом согласились и решили единодушно, что стратиг скорее Богу подобен, нежели человеку. [24]

6. Не хочу один спорить со многими и не стану отрицать, что искусство прорицаний включает в себя многие вещи: полет птиц, сновидения, лицезрение рассеченных тел всевозможных животных. Однако ни я, ни, как полагаю, никто из благомысленных людей не станет также и утверждать, что это искусство чисто и обходится без помощи демонов, силящихся оторвать человека от Бога, ведь мы слышали, что хорошим его знанием отличаются люди образа жизни не непорочного и чистого, а скорее низменного и жалкого[8]. Но зачем задаюсь я сейчас таким вопросом ? А затем, чтобы не решил кто-нибудь, будто люди, этим занимающиеся, вещают по Божьему вдохновению, и не приписал Богу ответственность за их зломыслие или — что то же самое — за их власть, и не подумал, что благомысленны те, кто этим людям доверяется (ежедневно множество их терпит неудачу и сами становятся причиной собственной гибели). Пусть лучше обвинит он первопричину зла — змею, ту, что, обходя вселенную и найдя подходящие органы, бросает семена вожделения к царской власти не в одного или двух, а во многих, подзадоривает и подстрекает их к покушению, убеждает их возмущать народы и учинять гражданские распри по образу и подобию того слепца, что непрерывно мечет камни: бросив много камней, он, и не видя, рано или поздно попадет в того, кого хочет[9]. Я уклоняюсь сейчас от темы повествования, чтобы никто не возвел к Божеству ни эти события, ни царствования еще более мерзкие, и при этом опираюсь на известное изречение, гласящее: «Поставляли царей сами, без меня»[10].

7. Словно Божий глас выслушал он слова афинганского прорицателя, а потом точно так же, как я уже рассказывал, филомилийского; с тем большей наглостью совершил он убийство Льва, а после того, как исполнил свой замысел, быстрее должного вошел в Божий храм. Он дурно поступил с первым своим благодетелем — тем самым Варданом, но еще хуже со вторым — Львом, сына которого воспринял из Божьей купели. Впрочем, из отобранного добра он выделил долю, которую отдал в пользование детям, матери и супруге Льва, подарил им для услужения и некоторых из юных своих прислужников, хотя и не всех. Матери и супруге распорядился проживать в безопасности и с сохранением всех прав в так называемом Господском монастыре[11], а сыновьям, как рассказывают, — на острове Прот, там, где Константин, переименованный в Василия[12], потерявший дар речи после того, как отсекли ему детородный член, молил Бога разрешить его от немоты и вернуть сладкозвучный голос, молил он и Григория[13], воссиявшего в богословии, образ которого был там водружен. Снизошел святой и на праздник крещения услышал его молитву. И вот слышит он, как говорит ему поутру сей божественный образ такие слова: «Возьми табличку и читай». И уверовав, подошел он и прочел чистым и звонким голосом: «Вновь мой Иисус». С тех пор не покидало его отвращение к этому наследованному от отцов безумию и вражде к иконам и, не переставая, прижимал он к сердцу изображения святых. Но случилось это позже, спустя много времени.

8. Уже когда взял Михаил в свои руки самодержавную власть и распоряжался ею по воле своей, направил ему письмо блаженный Никифор, прося возродить веру и восстановить почитание божественных икон. И ответил [25] ему Михаил: «Не вводить новшества в догматы веры пришел я и не разрушать и уничтожать завещанное и установленное. Пусть каждый поступает по своей воле и желанию и да не познает горя и не вкусит страдания»[14]. Но не соблюл своего решения до конца тот, кто и с самого начала не был истинным христианином. Чем дольше владел он царской властью, тем с большей жестокостью и природной злобой раздувал Михаил пламя войны против христиан и соплеменников и то в презрении к монахам подвергал их всевозможным ужасам и все время выискивал для них новые наказания, то заключал в тюрьмы и отправлял в ссылку прочих преданных вере. Потому-то и изгнал он из города Мефодия, вскоре потом занявшего патриарший престол, а также Евфимия — в то время сардского митрополита, так как оба отказались подчиняться его воле и не отрешились от почитания икон. Божественного Мефодия[15] он заключил в тюрьму на острове апостола Андрея (вблизи Акрита[16]), а блаженного Евфимия[17], которого засекли бичами, предал смерти руками своего сына Феофила. Христову паству он притеснял и истреблял, словно зверь дикий, а вот иудеев освобождал от налогов и податей, и потому любили они его и почитали больше всех на свете. Живописцы воспроизводят прекраснейших из живых существ, а этот за прообраз и образец взял для себя жизнь Копронима[18], которой и старался изо всех сил подражать. Он дошел до вершин нечестия: приказал поститься в субботу и отточил свой язык против Божьих пророков, не верил в грядущее воскресенье и блага, от него проистекающие. Он утверждал, что не существует дьявола, ибо о нем ничего не говорится у Моисея[19], одобрял блуд, постановил во всех случаях клясться одним только Богом, бесстыжим своим языком причислял Иуду к спасшимся, говорил с издевкой, будто праздник спасительной пасхи чтится дурно и не вовремя, эллинскую же науку презирал, а нашей и божественной пренебрегал так, что даже запрещал наставлять в ней юношей[20]. Не хотел он, чтобы кто-нибудь с быстрым взором и искусной речью противостоял его невежеству, посрамил его и своей ученостью взял над ним верх. Ведь Михаил настолько был слаб в складывании письменных знаков и чтении слогов, что скорее можно было прочесть целую книгу, чем он своим медлительным умом разберет буквы собственного имени. Однако хватит об этом: божественные люди достаточно осмеяли его в свое время, и немало есть книг, выставляющих на позор его деяния. А мы продолжим нашу историю и взглянем на результат его безбожных поступков.

9. В это время начавшаяся на востоке гражданская война наполнила вселенную всевозможными бедами[21] и из многих людей оставила в живых только немногих: отцы вооружили свои десницы на сыновей, братья — на детей родного чрева, друзья, наконец, — на самых своих близких. А зачинщиком всего этого был Фома, о котором рассказывают по-разному. Я всего лишь человек и из-за утекшего времени сообщаю о событиях не как очевидец, а понаслышке, и потому надо мне, чтобы во всем сохранить истину, передать рассказы, трактующие о событиях не только так, но и иначе, ведь сомнения и отклонения никак не вредят моему повествованию, которое лишь станет надежней от постоянного сопоставления: случилось что-нибудь так или по-другому. Было бы прекрасно, если бы истина [26] как бы не являлась нам обнаженной и без завесы, а мы, люди, обладали всезнанием. Но поскольку быстротекущее время, словно накинутый на глаза покров, ослабляет наше знание, следует довериться молве и слухам и хоть как-то вывести на свет события прошлого и не дать им погрузиться в реку забвения[22].

10. Согласно одному — первому — рассказу (которому верю и я, имея подтверждение в письменных сочинениях), Фома происходил от незнатных и бедных родителей, к тому же славян[23], кои нередко разветвляются на востоке. Живя в бедности и решив попытать счастья, он покинул родину и явился в нашу столицу. Тут он пристроился в слуги и помощники к одному синклитику[24], но поспешил по своей распущенности оскорбить и опозорить его супружеское ложе. Фома был уличен и, поскольку не мог вынести великого позора и полагающихся в таких случаях ударов, бежал к агарянам и сумел внушить им большое доверие своими многолетними делами (ему уже тогда было 25 лет), а также отречением от Христа н Бога нашего. Поставленный во главе войскового отряда, он ополчился против христиан и обещал могучей дланью подчинить Ромейское царство[25]. А чтобы никто из ромеев не встал ему поперек пути, но все пошли за ним и готовы были за него в огонь и в воду, объявил Фома и провозгласил, что он-де не кто иной, как Константин, сын Ирины, которого уже давно лишили царства и глаз собственное его безумие и свирепый нрав (тогда же он и расстался с жизнью[26]). Поскольку грандиозность замысла и питающие Фому надежды требовали сообщника (иначе — и он это понимал — не одержать было победы ни на море, ни на суше), он взял себе приемного сына, сама внешность которого свидетельствовала о безумии души. Фома дал ему большое войско, переименовал в Констанция[27] и приказал опустошать и разорять ромейскую землю с одной стороны, сам же напал на нее с другой. В то время последние свои годы держал бразды правления государством Лев Армянин, он сколотил не слишком значительное войско и сам привел его к поражению (оно обратилось в бегство при первой стычке), возбудив в Фоме дерзость и чрезмерное самомнение. Таково было начало этого движения и мятежа, согласно первому известному рассказу.

11. Согласно второму, это был тот самый Фома (в имени нет никакого различия), который издавна состоял при Вардане и был отличен воцарившимся Львом[28]. Исполняя должность начальника федератов и находясь в Анатолике, он услышал, что Михаил убил Льва, решил отомстить за убийство и вместе с тем утолить свой гнев (они издавна, с юных лет не ладили с Михаилом). Хотя он боялся исполнения касающегося его прорицания филомилийского монаха, тем не менее двинул на Михаила войско, притом войско не малое и не слабое, а, напротив, мощное, мужественное и сильное, из людей разного возраста, хорошо владеющих оружием. Впрочем, Михаила все ненавидели и потому, что был он, как говорилось, причастен ереси афинган, и потому, что отличался робостью, и потому, что речь у него хромала, а более всего потому, что не менее речи хромала у него душа. Им тяготились и его презирали многие. Фома же, хоть и с увечным бедром и родом варвар, внушал уважение сединой и тем более вызывал любовь, поскольку столь ценимые воинами качества, как доступность и [27] ласковое обхождение, были свойственны ему еще с детства, а силой в роде бы он тоже никому не уступал. Он привлек на свою сторону сборщиков податей, щедрыми дарами постарался подчинить своей воле многих людей и стал из малого большим, из ничтожной доли — великим. Одних (в ком сидела страсть к переменам и обогащению) он привлек убеждением и дружбой, других (кто уже вкусил зла гражданских возмущений) — силой и принуждением. Потому и разразились гражданские битвы и, словно новые нильские водопады, напоили землю не водой, но кровью. И вот занес смертоносную руку раб над господином, воин над начальником, лохаг над полководцем, и, залитая кровью, застонала вся Азия. Целые города со всеми своими жителями, охваченные страхом, сдались Фоме, некоторые, однако, сопротивлялись, храня верность императору, но и они в конце концов покорились, понеся большие потери и убитыми и пленными. И вся Азия перешла к нему, кроме Катакила — стратига Опсикия[29] и Ольвиана — стратига Армениака. Среди такого количества полководцев только они двое сохранили верность Михаилу. В награду за то, что его не предали, царь сократил так называемый капникон — подать в царскую казну — на один милиарисий[30]. Издавна они, как и все, платили два милиарисия, а с тех пор в благодарность за верность один милиарисий был снят.

12. Агаряне узнали обо всем, и было им это в радость и в удовольствие. Пользуясь случаем, они без страха нападали на земли и острова, и нигде не встречали никакого сопротивления. Узнал об этом Фома и задумался, [28] покинули его и не возмутились его люди, если бросит он на произвол судьбы жителей родных и других восточных земель, позволит убивать и пленять их жен и детей, и потому решил своим появлением сдержать натиск агарян, устрашить многочисленным войском и хитрыми уловками склонить к миру. Так все и случилось. Он повернул назад, напал на сарацин в их стране, показал свою силу, вступил с варварами в переговоры, заключил мир, вошел с ними в военный союз, посулив и пообещав то, о чем говорилось прежде: отдать им Ромейскую державу и подчинить ее их власти[31]. В своих чаяниях он не промахнулся, сподобился венца и был провозглашен самодержцем Иаковом — в то время властителем антиохийского престола[32]. Он собрал, а вернее, взял в подкрепление множество воинов: не только агарян, граничащих и соседствующих с нами, но и живущих подальше египтян, индов, персов, ассирийцев, армян, халдов, ивиров, зихов, кавиров и всех следующих учению и наставлению Мани[33]. Окружив и оборонив себя ими, Фома и счел нужным вместе с нравом сменить и имя, а также приобрести приемного сына (об этом уже говорилось).

13. И вот Фома двинул свое войско, истребляя весь Восток и всякого, не пожелавшего к нему присоединиться. Царю донесли об этом, но он решил, что разговоров больше, чем дела, и отправил против Фомы войско небольшое и небоеспособное, столкнувшись с которым тот одних, будто кружку воды жаждущий, изничтожил одним махом, других обратил в бегство и этим весьма укрепил свое положение. Он снарядил диеры[34], дал им в сопровождение грузовые суда с продовольствием и лошадьми, потом овладел фемным флотом[35] и приказал всем морским силам собираться у Лесбоса. Возомнив себя уже непобедимым, Фома принялся опустошать всю Азию[36]. Командуя восьмьюдесятью тысячами послушных единому его слову воинов, он отправился к Авидосу, намереваясь там совершить переправу. На какие бы земли Фома ни нападал, все их — скудные и обильные — обращал он в прах и пыль. И осталась лишь одна, избежавшая разорения цветущая область, на которую он велел напасть с войском своему приемному сыну. А тот, вдохновленный демонским чародейством, воспарив душой из-за прорицания, во всеуслышание разглагольствовал перед своими людьми, объявляя, что в такой-то день вступит в царственный город. Но попал этот несчастный в тяжкую беду. Полагая, что местность противником оставлена, он ехал на коне вне строя и попал в засаду Ольвиана, ему отрубили голову, которую послали царю Михаилу. А тот переправил голову отцу (тот между тем не замедлил движения и не отступил перед трудностями и тяготами пути). Получив голову, Фома улучил время, когда луна из-за схождения становится невидимой, и без промедления сразу в нескольких местах переправился из прибрежного селения Оркосия во Фракию. Еще до этой переправы не спокоен был Михаил и потому, объезжая Фракию, призвал ее жителей выступить против мятежника, не щадить крови, выполнить свой долг и не посрамить ни верности царю, ни собственной доблести и мужества. Но не слишком воинственным показался фракийцам вид Михаила и потому, когда царь вернулся в столицу, а перед ними самолично предстал Фома, все без слова возражения [29] перекинулись на его сторону и вместе с предводителем двинулись на царственный город.

14. Эта весть мгновенно дошла до царя, и он, видя опасность, грозившую царству, сколотил отряд из остатков воинов из Азии, а также собрал кое-какие силы стараниями Катакила и Ольвиана. Не пренебрег он и морским войском, и очень быстро приготовился встретить врагов и с моря и с суши. Положение было столь трудным и грозным, что царь протянул цепь от акрополя до селения на противоположном берегу, чтобы изнутри преградить путь врагу[37]. Жил тогда в изгнании на одном из Кикладских островов некий муж, неоднократно занимавший должность стратига, уже успевший вызвать к себе неприязнь в душе Михаила. Звали его Григорий Птерот, он приходился племянником Льву, а после его убийства был изгнан за то, что явился на поклон к Михаилу не с замкнутыми устами, а с кипящим сердцем и любовью ко Льву, осыпал нового царя бранью и уличил в убийстве. И сказал ему тогда Михаил: «Вижу море твоего отчаяния и глубину горя», — и посоветовал терпеливо сносить несчастие. Однако уже па третий день он сослал Григория на один из Кикладских островов. Вот его-то и привлек себе Фома и назначил стратигом примерно десятитысячного сухопутного войска. Снарядил он и морской флот, дал ему другого стратига и словно некий головной отряд отправил его вперед, решив штурмовать город как с суши, так и с моря. Так все и было сделано, морские и сухопутные силы одновременно подошли к Влахернской бухте[38] (нисколько не помешала им протянутая железная цепь!). Их присутствию, однако, не придали почти никакого значения, и потому не совершили они ничего достойного упоминания. Впрочем, Фома с помощью каких-то механиков изготовил бараны, черепахи и гелеполы[39], коими думал сокрушить стены, кроме того, усыновил и привлек к восстанию некоего Анастасия, черного телом, черного душой (он только что оставил монашество и предался мирской и суетной жизни), и во главе многочисленного войска приблизился к царственному городу. Он полагал, что стоит ему появиться перед стенами, как горожане из одной ненависти к Михаилу сразу распахнут перед ним ворота. Но поскольку его надежды не оправдались и, более того, защитники осыпали его градом поношений и оскорблений, Фома разбил палатку полководца и лагерь у дома Павлина в том месте, где наподобие некого дворца сооружен храм святым Бессеребренникам[40]. Своим войском он прочесал всю местность до Евксинского Понта, Иерона и еще дальше, желая убедиться, не затаился ли за его спиной какой-нибудь враг[41].

14[42]. Похоже такое было у него на уме, но вот, когда, дав себе на подготовку несколько дней, Фома высмотрел с некоего наблюдательного пункта, что укрепил Михаил на кровле храма Богоматери[43] боевое знамя, что оттуда испрашивает он и вымаливает силу против врага, что сын его Феофил обходит вместе со священным сословием по окружности весь город, неся животворное древо креста и платье всесвятейшей матери Христа и Бога нашего[44], потерял всякую надежду, преобразился, словно хамелеон, и стал думать, как бы не пришлось ему сражаться с силами не только зримыми, но и незримыми. Он не знал, что делать, но, продолжая [30] надеяться на свое огромное войско, решил положить конец сомнениям боевой схваткой. На рассвете следующего дня он подал сигнал к сражению, вывел своих мужей, сыну поручил вести бой по окружности сухопутных стен, а сам с множеством воинов и орудий, коими хотел испытать крепость городских стен, принялся штурмовать влахернские башни. Он приставил лестницы нужной высоты, придвинул с одной стороны черепахи, с другой — бараны, отовсюду осыпал стены стрелами и камнями и решил, нападая со всех сторон, всеми способами вселить ужас в горожан и взять город. Не оставил он в покое и морские стены, но, окружив их со всех сторон флотом, приказал пускать в дело без разбору (а это то же самое, что я без смысла!) стрелы, огонь и четырехногие гелеполы. Потому-то и пропала впустую вся мощь стольких собравшихся там мужей. Что же до флота, то внезапно поднялся встречный ветер, погнал его и рассеял в разные стороны — буря была ужаснейшая! А на суше защитники мужественно сражались и густым дождем стрел, пускаемых с башен, мешали врагу пользоваться лестницами, а его машины или вовсе не достигали стен (а это вовсе меняло дело и говорило об отсутствии у врага военного опыта), если же и доходили, то оказывались весьма слабы, для настоящего боя негодны и не могли ни стен сокрушить, ни даже воинов согнать с башни. Когда же выяснилось, что события развиваются не так, как возвестила я разнесла прежде молва, но все оказалось менее страшным и словно направлялось и исполнялось умом весьма недалеким, осажденный город сразу воспрял духом, пустил в дело далеко разящие стрелы, чем и заставил врага отойти подальше от стен, бросить множество машин и задуматься над собственным спасением. Так как осада развивалась вопреки планам Фомы и сопротивление оказалось упорнее, чем он ожидал, а, с другой стороны, и время года уже давало о себе знать жестокой непогодой (наступила зима[45], а Фракия среди других областей — холодная), Фома отвел войска и расположился на зиму.

15. Когда первая улыбка весны побудила его воинство покинуть свои укрытия и логовища, решил Фома снова напасть на Константинополь с моря и с суши. Но уже застал он Михаила не в прежнем виде: царь успел собрать войско на суше и флот на море. С тем же снаряжением явился Фома на прежнее место — Влахернскую бухту. На рассвете он подал сигнал к бою и собрался сокрушить влахернскую стену, однако Михаил с высоты стены вступил в разговор с некоторыми из его воинов, предложил им свободу от наказаний, пообещал много благ, если только перейдут на его сторону и не пожелают марать себя кровью единоплеменников и братьев. Однако, произнося такие речи, он будто воду лил в дырявую бочку (это по пословице) и только прибавил дерзости врагу (это к нему-то обращаются с увещеваниями!) или, иными словами, и врага избавил от страха, и в себя вселил бодрость и силу. Затем неожиданно защитники высыпали из многих ворот, там, где их совсем и не ждали, вступили в бой, учинили великую резню и одержали блестящую победу. А на море одержана была победа еще большая, чем на суше. Когда царские триеры[46] вышли в море и только еще собирались вступить в схватку, а мятежный флот лишь завязывал битву и метал камни, не знаю, что вдруг случилось [31] и какие страхи и волнения обуяли вдруг врага, только повернул он назад и поспешил к берегу. Одни из моряков переметнулись и перебежали к самодержцу, другие направились к своему сухопутному войску, во всяком случае оставаться и сражаться на море отказались решительно все. Вот так без труда был рассеян и обращен в ничто флот, который так и не совершил ничего, что было соразмерно огромному числу его кораблей в плывших на нем воинов.

16. Видел упомянутый уже Григорий[47], сколь жалок мятежник и во что превратится со временем из-за своего пристрастия к попойкам и отсутствия разума, который больше, чем что другое, может принести победу, и потому взял часть своего отряда (предварительно снесся он с царем с помощью посланного царем студийского монаха), решил отделиться от остального войска и стал действовать в тылу у мятежника. Он угрожал и не давал покоя Фоме и этим зарабатывал прощение грехов себе, а также снисхождение к супруге и детям, которых держали в тюрьме после его перехода к мятежнику. Но не дошла весть об этом до императора, настолько отрезан он был от всех остальных, будь то кто-нибудь из близких или дальних, кто взял бы его сторону. Ну а Фома, который боялся, как бы вдруг не усилился Григорий, и в то же время хотел вселить страх в своих воинов, преследуя прежнюю цель, осаду с города не снял, но решил предупредить нападение с тыла, взял небольшое число воинов, способных, как он думал, сразиться с Григорием, победил его, настиг бегущего и убил. Он быстро возвращается к осаждающему город войску и рассылает повсюду письма с известием о победе (которой не было!), а также приказывает [32] быстро доставить ему флот от берегов Эллады, дабы вновь уже с большими силами напасть на наш берег. И вот триста пятьдесят кораблей, включая диеры и грузовые суда, отплыли с попутным ветром и причалили в гавани Вириды во Фракии. А в это время незаметно приблизился и напал на них царский огненосный флот[48], многие корабли были захвачены вместе с командой, иные сожжены могучей рукой, а те немногие, кто остался невредимым, мечтали только о том, как бы добраться до Влахернской бухты и соединиться с сухопутным войском. Так все и вышло. Вот таким образом развивались события на море. Ну а на суше перестрелки чередовались со стычками, и то Михаил, то его сын Феофил вместе с Ольвианом и Катакилом выходили на врага, нанося и получая смертоносные удары. Но нельзя было решить дела доблестью и силой в регулярном строю и честном бою, ведь был Михаил много слабее и не в состоянии противостоять конному и хорошо снаряженному войску противника.

17. В разгар этих событий[49] болгарский царь Мортагон[50] (уже успела распространиться по вселенной молва, возвещающая, что сидит в осаде ромейский царь) тайно отправил к царю послов, по собственной воле обещал прислать ему союзное войско и предложил большую помощь. Однако Михаил то ли по правде постыдился и пожалел соплеменников, то ли поскупился на деньги (а по сравнению с другими царями он щедростью не отличался) и решение его похвалил, но от содействия отказался и ответил, что не примет его помощи, чего бы не сделал мятежник. Несмотря на это, Мортагон, который любил войны и радовался добыче, которую они приносят, стремясь укрепить и упрочить тридцатилетний мир, заключенный предшествующим императором Львом[51], снарядился против войска узурпатора, нагло вторгся в ромейские пределы и встал лагерем в местечке под названием Кидукт[52]. Слухи об этом разнеслись и не могли не дойти до мятежника. Сначала он, как и должно, взволновался, обеспокоился, но потом пришел в себя и снарядил войско против болгарина. Фома, однако, понимал, что, разделив свое войско на две части, окажется слаб и легко уязвим (не малого войска, а большого и сильного требовала осада царственного города, ведь Михаилу удалось собрать значительную армию, крепко встать на ноги и не раз наносить поражение врагу, с другой стороны, и болгарской силе следовало противопоставить не маленькое воинство и не тощий строй, а полки многочисленные и сильные) — и вот, дабы, располовинив силы, не уподобиться растекшемуся потоку, не предстать перед врагом слабее прежнего и не подставить себя под удар, он полностью снимает осаду с города и, полагая, что достанет сил бороться с болгарином, выстраивает свое войско в упомянутом месте.

18. Схватились между собой противники, и узурпатор был наголову разбит. Не он гибель посеял, а сам ее претерпел от врага. И не могли его воины найти себе иного спасения, кроме как в бегстве, а рассеявшись по труднопроходимой местности, задумались о том, как вновь соединиться вместе. Болгарский же предводитель тотчас собрал всех захваченных пленных, взял богатую добычу и отправился на родину, гордясь и радуясь одержанной победе. Ну а команды кораблей (те, что осаждали город), узнав о случившемся, явились к царю и перешли на его сторону. [33] Тем временем обуянный своими союзниками-демонами мятежник дошел до такой дерзости, что, хотя теснили и били его со всех сторон и войско его таяло, а сам он ни одной настоящей победы не одержал ни в открытом бою, ни когда изо дня в день шли движимые множеством рук на приступ городских стен его машины, тем не менее вновь собрал свое войско за несколько стадий от города на равнине Диавасис, удобной для лагеря благодаря обильной растительности и проточной воде. Оттуда он совершал набеги, предавал огню и мечу все пригородное благолепие, однако перед защитниками города уже, как прежде, не появлялся. Понял это Михаил, сколотил изрядное войско и вместе с Ольвианом и Катакилом — людьми неутомимыми и верными — выступил против мятежника. Противника царь встретил не робкого и пугливого, а к бою готового и, решив разом покончить все дело, сошелся с ним врукопашную. Мятежник собрался было перехитрить царя, но сам пал жертвой собственной хитрости и вовсе не достиг цели. Он приказал воинам обратить тыл, как только разразится битва, но не учел при этом настроения своих людей, по его милости давно оторванных от жен и детей, замаравших руки братской кровью. Не ждали они столь долгой и столь растянувшейся походной жизни и сначала были готовы ко всему, но время текло (шел третий год[53]), и из того, что видели ежедневно вокруг себя, поняли они, за какое безнадежное дело взялись, что служат прихотям и безумию одного человека, и потому, восприняв приказ как нежданную удачу, выполнили его не по замыслу Фомы, а так, как им самим показалось нужным. Он приказал им отступать ровно столько, сколько надо было, чтобы нарушился царский строй, а потом повернуть назад и нанести смертельный удар. А они, видя, что царское войско преследует их не вразброд, как предполагалось, а в порядке и по всем правилам военной науки, сами пустились в беспорядочное бегство, рассеялись и бросились наутек. И стали они понемногу, то одни, то другие, переходить к царю и клясться ему в верности. Сам же Фома с несколькими спутниками спасся бегством в Адрианополь[54] и там остался. А его неродной приемный сын Анастасий во время отступления захватил городок Визу, и я полагаю, произошло это не случайно, но по воле провидения, каждый из них, отвлекая царя для осады, давал другому время и возможность совершать набеги за продовольствием.

19. Царь следовал за ними по пятам и решил сначала осадить Фому, чтобы воздать ему за все преступления. Он начал осаду, однако стремился взять город не с помощью осадных и иных орудий (Михаил избегал воевать с согражданами и в то же время не хотел обучать обитателей Скифии[55] обращению с машинами), а голодом и нуждой, поскольку город, видимо, не имел запасов и испытывал недостаток в продовольствии. Так он решил и приступил к делу. Ну а осажденный сперва изгнал из города всякую ненужную живую тварь, а потом и людей, по возрасту бесполезных для дела, при этом распоряжался отнюдь не призывными речами, а властным и суровым норовом. Это вновь возбудило к нему ненависть. Когда голод достиг предела, надежды на спасение уже никакой не осталось, а желудок требовал непременной своей дани, одни тайно бежали [34] через какие-либо ворота, другие спускались со стен на ремнях, одни отдавали себя в руки царя, другие бежали к сыну, в крепость Виза. Когда же съели не только продукты, но и всякую дрянь и заваль и дело дошло до гнилых кож и шкур, некоторые из горожан вступили в переговоры с царем, выпросили и получили у него прощение, а потом схватили мятежника и на руках доставили и выдали его врагу. А тот прежде всего совершил то, что издавна принято и вошло у царей в обычай — попрал его ногами, изувечил, отрубил руки и ноги, посадил на осла и выставил на всеобщее обозрение. Фома же при этом восклицал трагическим голосом лишь одно: «Смилуйся надо мной, истинный царь»[56]. А когда спросил царь, нет ли у Фомы сторонников среди его друзей, тот готов был оговорить многих, но некий муж, Иоанн Эксавулий сказал, что негоже, да и глупо, царь, верить доносам врагов на друзей, и этими словами отвел Иоанн кары от несчастных граждан и своих друзей. Так окончил жизнь мятежник, испустив дух, словно издыхающий зверь, в долгих муках. Это случилось в середине октября[57]. Сначала Фома казался человеком решительным, смелым и целеустремленным, но в дальнейшем не оправдал ни собственных обещаний, ни ожиданий других. А было это результатом собственного его преображения и ухудшения или случилось из-за измены его воинов — достаточных сведений нет. Пока не выходила за свои пределы война, которую он сам учинил в высокомерии и наглости, и пока сомнительно было, на чьей стороне сила, дела его не уступали словам, и все шло как задумано, а вот когда он покорил почти всю Азию, не встречая никакого сопротивления, с гордыми намерениями переправился в Европу, то — человек без образования и воспитания, взращенный в подлом невежестве, — он распалился, расчванился и лишился рассудка, ибо из-за ежедневного разнузданного пьянства пустился в любовные истории и заключал совсем нецеломудренные браки. Однако предоставим другим людям, если не пожелают они нам следовать, по-другому судить об исходе этих событий. Впрочем, достаточно об этом. Обосновавшиеся же в Визе, видя нависшую опасность, быстро изменили свое настроение и, как только узнали про постигшую Фому беду, в подобных обстоятельствах свершили подобное и привели Анастасия, связанного по рукам и ногам. Испытав те же муки, что и отец, он тоже расстался с жизнью.

20. Несмотря на случившееся, фракийские города Паний и Ираклия продолжали мятеж. Они питали столь великую ненависть к Михаилу кроме всего прочего потому, что не желал тот отрешиться от ненависти к Божьим иконам. Михаил двинулся на них войной, и поскольку стены Пания рухнули от землетрясения, вход в город не составил для него труда. Ираклия еще сопротивлялась, но была захвачена с моря, причем тоже без пролития крови, город отказался от мятежа и принес царю клятву верности. Таково было начало восстания Фомы, и такой конец его ожидал. Победоносный царь вернулся из материковых городов и ничего другого не придумал для бунтовщиков, как провести их в процессии со связанными за спиной руками во время устроенных по такому случаю ристаний, а самых из них виноватых отправил в ссылку. Михаил немедленно послал хрисовул Херею, а также Газорину, хранившим верность Фоме (Херей [35] владел Кавалой, Газорин — Санианой, они совершали оттуда много набегов, жили разбойно и самовластно), обещал им высокие титулы магистров, прощение вины и к тому же сообщал о смерти Фомы. Но не удалось посланцу царя убедить этих спесивцев с неукротимой душой. Зато привлек он к себе других — людей подчиненных, привел их к покорности царю и убедил, когда те выйдут на обычный свой разбой, закрыть городские ворота и не вступать с ними ни в какие переговоры. Так все и было. А они, оказавшись перед запертыми воротами, мучимые страхом, двинулись в Сирию, однако были схвачены, живьем подвешены на деревьях и расстались с жизнью. Нельзя обойти молчанием и того, как предали Газорина и как преградили ему путь в город. Посланец царя завоевал расположение одного селянина, обладавшего хорошим голосом, любителя распевать грубые деревенские песни, и сочинил для него песенку со словами, рассчитанными на эконома Газорина. Вот она: «Послушай, господин эконом, что говорит Газорин, коли отдашь мне Саниану, сделаю тебя митрополитом и отдам Неокесарию»[58]. Он часто ее распевал и довел до слуха эконома. Тот понял ее смысл и на что она намекает и, когда вышел Газорин из города, запер ворота и оставил его за стенами. Вот все об этих заоблачных крепостях и как были они возвращены Михаилу.

20[59]. Но не унялся на этом вихрь бед. От гнева господня (хотя и не дошло тогда это до людей) оба материка — Азия и Европа, словно голова и хвост, получали уроки убийствами, пожарами, землетрясениями, разбоями, гражданскими неурядицами, нежданными городов изменами, знамениями с неба, знамениями с воздуха, а в конце концов, словно на среднюю струну, дабы полнозвучен был удар[60], надвинулись ужасы и на несчастные острова. Но не пошли впрок уроки тем, кто отказывался поклоняться божественным изображениям в человеческом облике.

21. Когда только началось восстание Фомы и слух о нем разнесся повсюду, агаряне, обитавшие поблизости от океана по западному заливу Ивирии (быстротекущее время переименовало их в испанцев), умножившись числом и видя, сколь скуден и небогат западный край их страны, как земле ее недостает плодородия и изобилия, как небогат также восток и север Ивирии (не вся она плодоносна, не ко всякому виду земледелия пригодна, однако ее западный край, как утверждают, еще засушливей и скудней остальных) не может она прокормить их — мужей рослых, возрастающих от изобилия, а не от скудости, — и вот поэтому пришли они к своему амермумну[61] Апохапсу и попросили отселить их и переместить в новое место, ибо де стеснены они своей многочисленностью и тяготятся недостатком припасов. Апохапс снарядил большие суда, посадил на них изрядное войско из арабов и, питая тайное намерение, направился грабить подвластные нам острова, расположенные к востоку. Он выполнял желание своих людей и кормил их чужими припасами и одновременно хотел посмотреть, не найдется ли какого-нибудь плодородного и изобильного острова для переселения. Не раз подплывал он к островам, но нигде не встретил ни противника, ни большого судна, ни малого (не могло быть там кораблей, все ушли вместе с Фомой против Константинополя). Везде, где бы ни причаливал, захватывал он большую добычу [36] и в конце концов приплыл к критянам, как и должно, взял у них много добра и пленных, а когда увидел там повсюду плодородные земли и сколь они благостны и изобильны, сказал: «Вот та самая земля, что сочится медом и молоком»[62]. Запасшись всевозможным добром, он вернулся на родину и всеми силами принялся за сооружение флота. С окончанием зимы и первой улыбкой весны он посадил воинственных мужей на сорок кораблей, дождался попутного ветра и, не обращая никакого внимания на другие острова, прямым путем отправился к Криту. Арабы приблизились к острову, подошли к берегу и причалили у мыса Харак. Они не наткнулись на противодействие ни при подходе, ни при высадке, отправились за добычей и на разбой и с легкостью осуществили свой замысел, потом Апохапс послал подходящих людей в набеги и на захват пленных, а сам с остальными, когда усилился ветер (а его люди уже были в десяти-пятнадцати стадиях от берега), поджег корабли и спалил их все до одного. Все были поражены и испуганы столь неожиданным поступком, и войско, которое немедленно возвратилось, потребовало объяснить причину и возмущенно роптало. Когда же услышали, что давно замышляли...[63] «Это вы стремились к отселению и искали получше землю. А мне кажется, что лучше этой нет. Я и отправился в такой путь, чтобы и вас ублажить и себя от вашей назойливости избавить». Тут они вспомнили жен, пригорюнились о детях, но он им ответил: «Женами вам станут пленницы, а дети не заставят себя ждать». Такими речами он принудил их замолчать, и они, одобрив его слова, прежде всего вырыли глубокий ров, разбили лагерь (поэтому и место это до сих пор именуется Хандак), в котором ночевали, расставив необходимую стражу, и хранили свои припасы[64].

22. Прошло совсем немного времени, и весть о случившемся дошла до царя. Распоряжаться критскими делами он назначил протоспафария Фотина — прадеда Зои, блаженной участи боговенчанной августы[65]. А тот, прибыв на остров, кое-что увидел собственными глазами, кое о чем услыхал и обо всех событиях точно доложил Михаилу, при этом попросил отправить ему войско, чтобы изгнать врага с острова. В ответ послал царь на помощь стратигу Фотину комита царских конюшен и протоспафария Дамиана с большим войском и снаряжением. Объединенными силами они вступили в бой с агарянами, но ничего хорошего из этого не вышло. В самом начале сражения пал, израненный, и был заколот упомянутый Дамиан, чем и побудил войско не к победе и стойкости, а к бегству и поражению. В результате Фотин едва спасся на монере[66] на Дию и сам стал для царя вестником происшедшего[67]. Однако поскольку он всегда находился в чести у царя, то вместо Крита получил в управление стратигиду[68] Сицилию.

23. Когда еще испанцы пребывали в волнениях и заботах, спустился к ним с гор некий монах, сказавший, что есть для них место куда удобнее для сооружения крепости и будет у них и там достаток и власть. И показал он им Хандак, где и теперь стоит их город. А тогда стал его правителем Апохапс. И вот из него, словно с некоего акрополя, принялись они совершать набеги на весь этот остров, а помимо того, и на соседние, так что даже кое-где обосновались и обращали в рабов коренных жителей. [37] Легковооруженные воины захватили двадцать девять критских городов, и лишь один-единственный остался не взятым, невредимым, хранил верность Слову, блюл в неприкосновенности свои обычаи и сохранял христианство. Тогда, словно беспорочная жертва, отдан был на заклание и Кирилл, епископ Гортины, отказавшийся им в угоду отречься от Христа, и кровь его, неизменно там оставаясь, вопиет к Богу, как кровь Авеля и Захарии[69]. Миро оттуда верующий может собрать губкой, а вот цвет крови изменить нельзя. Сооружены там гробницы и могилы и многих других, принявших тогда мученичество за Христа, а также десяти знаменитых мучеников. Таким вот образом и в такое время были критяне похищены из числа христиан.

24. С великим трудом избавился Михаил от окружавших и тревоживших его врагов, и надо бы ему обратиться к Богу, у него испросить благоволения, умилостивить его своими делами, а он действовал и правил вопреки гражданским установлениям, будто своими руками, а не Богом был спасен. Когда умерла его жена, Михаил хотел всех убедить, будто хранит о ней незабвенную память, и в то же время тайно, секретными напоминаниями побуждал синклит заставить его вновь жениться, причем велел действовать не только увещеваниями, но и принуждением и даже возмутиться, если этого не случится. «Негоже, — должны были они сказать, — жить царю без жены и оставлять наших жен без госпожи и царицы». И вот в конце концов уступил царь этим фальшивым речам (это недолго могло оставаться в тайне). Прежде всего он потребовал, чтобы все дали ему собственноручную роспись относительно того, чего не было тогда и не могло быть в будущем, а именно, что и после его смерти будут они защищать и оборонять его будущую супругу и детей и считать их, как должно, госпожой и царями. Таким образом, рассчитывал он царствовать не только в свой век, но и после, хотя все, должно полагать, зависит от длани не людской, а божественной, коей и цари царствуют и тираны властвуют над землей. И вот властитель всей земли подчинился приказу синклита и, отвергши целомудренную жизнь, будто вопреки воле сочетался браком, взяв в жены не какую-нибудь другую, а женщину, давно отвергнувшую мир с его радостями, обрученную с Христом, с детства в подвижничестве проводившую свои дни в обители на острове Принкипо[70], Богу преданную. Имя ей Евфросинья, и была она дочерью того самого Константина, который по справедливому суду матери был обречен на ослепление[71]. Такое он совершил и делами своими не только не умилостивил, но еще и прогневил Бога.

25. И вновь отправил он войско против занявших и оскверняющих Крит агарян. Полководцем же был Кратер, тот, что правил в то время стратигидой Кивириотов. Взяв из своей и всех других областей семьдесят диер, он с шумом и великой самонадеянностью двинулся на врагов. Однако и те решили от боя не уклоняться, а, напротив, в сражении явить силу войска и свое мужество (из всех агарян они самые достойные). И вот, когда солнце только коснулось земли своими лучами, те и другие храбро выступили и сшиблись в схватке; до середины дня не дрогнула ни одна сторона, но в мужественном бою являли они свою опытность и силу. [38] И лишь когда на закате утомленные критяне устремились в бегство, ромеи пустились преследовать их по пятам, при этом многих из них убили, а многих бросивших оружие захватили в плен. При старании они, может быть, могли бы тут же и город взять, если бы опустившаяся ночь не смешала все кругом и не уготовила им, жаждущим передышки, вместо спасения смерть. Они вроде как бы уже победили, надеялись легко захватить назавтра немногих оставшихся и потому предались пьянству и неге, словно находились не в чужом краю, а у себя дома, и не позаботились ни о страже, ни о других мерах безопасности, предписанных воинскими правилами, а на уме у них были лишь сон и все с легкостью разрушающая и ниспровергающая беспечность. Вот почему в середине ночи бодрствовавшие в своем отчаянном положении критяне, узнав от своих стражей, что ромеев одолели сон и вино, сразу совершили вылазку и всех перерезали, так что, как говорится, не удалось оттуда вернуться и спастись даже вестнику[72]. Один лишь стратиг попытался спастись, взойдя на торговый корабль. Агарянский предводитель повсюду его разыскивал, нигде не мог обнаружить, а когда услышал, что тот бежал, велел отправить на поиск суда, с предводителями. Его поймали на Косе, распяли на кресте и умертвили. Вот что случилось в том сражении, принесшем ромеям великое несчастье[73]. Беда заключалась не только в поражениях: с тех пор там утвердилась многоглавая гидра, которая, если отрубали ей голову в одном месте, отращивала ее в другом.

26. Затем некий муж по имени Оорифа, человек, не обделенный ни умом, ни находчивостью, ни военным опытом, собрал по царскому приказу войско, названное сороковником (его воинам раздавали по сорок золотых[74]), и с небольшими своими силами стал совершать набеги и на остальные острова, опустошал их и разорял, при этом в одних случаях действовал из засады, в других — в открытом бою[75]. Что же касается этого острова, то он как бы оставил его нам. Его судьба станет Божьей заботой, однако немало будет он заботить и нас, дни и ночи источавших свою душу в мыслях о нем[76].

27. В это время некий Евфимий, турмарх Сицилии, воспылал любовью к одной деве из монастыря, уже давно принявшей монашескую схиму, и, ни перед чем не останавливаясь ради утоления страсти, как бы взял ее в жены[77]. Ему не надо было далеко ходить за ободряющим примером (как уже говорилось, сам Михаил осмелился на нечто подобное[78]), поэтому он похитил деву из монастыря и насильно привел к себе. Ее братья, однако, явились к Михаилу и рассказали о случившемся, а тот велел стратигу[79], если обвинение подтвердится, отрубить преступному Евфимию нос по всей строгости закона. Евфимий, узнав и о требованиях закона, и о царской угрозе, нашел себе сообщников среди подчиненных и товарищей-турмархов, прогнал явившегося к нему пожатому случаю стратига и бежал к амерамнуну Африки, которому обещал подчинить всю Сицилию и платить большую дань, если только провозгласит он его царем и предоставит помощь. И вот амерамнун провозглашает его ромейским царем, дает большое войско, а взамен получает от него во владение Сицилию, но не только ее, а и другие земли, тоже обреченные на эту погибель. [39] Об этом подробно и ясно сообщается в сочинении Феогноста, того самого, что писал и об орфографии[80]. Книга эта попала к нам в руки, и каждый желающий может там подробно обо всем прочесть. Впрочем, вскоре Евфимий получил возмездие за свое восстание и беззаконие — ему отрубили голову. Дело было так. Облеченный в царские одежды, он отправился к Сиракузам и, оставив свою охрану и свиту на расстоянии выстрела из лука, приблизился к городу и обратился к его жителям как настоящий царь и властитель. Когда он подходил, его узнали два брата, которые, сразу поняв друг друга, мирно приблизились к нему и воздали подобающие царю почести. Евфимий с радостью принял от них провозглашение, выслушал других и подозвал их поближе, чтобы поцеловать в знак милости. Он нагнул голову, прижал уста к устам одного из них, но был схвачен за волосы вторым братом, а первый отрубил ему голову. Такой конец ожидал Евфимия[81].

28. Агаряне же с тех пор овладели не только Сицилией, но также Калаврией и Лонгивардией, они совершали набеги, разоряли земли и расселялись повсюду вплоть до воцарения блаженной участи царя Василия[82]. Но об этом поведает описывающая его история. Михаил же, процарствовав девять лет и восемь месяцев, расстался с жизнью, постигнутый болезнью дисурией, причина которой — в почках. Он не отрекся от своей вражды к Богу, из-за этого не пожелал поклоняться тому, кто ради нас облекся плотью и принял свой образ и, того более, изничтожал поклонявшихся — я имею в виду Мефодия и Евфимия, о которых уже шла речь. Он еще ужесточил бесконечную войну с агарянами, а Бог к тому же из-за его испорченности наслал на него битвы с Фомой, критянами и упомянутыми африканцами. Еще и Далмация отложилась тогда от Ромейского царства, и стали все они самостоятельными и независимыми[83] до самого царствования славного Василия, когда снова они подчинились ромеям. И исполнилось тогда прорицание о нем, гласящее:

Начало бедствий не земле явит

Дракон, из Вавилона воцарившийся;

Необычайно жаден, полунем он сам[84].

Тело его погребено в храме святых Апостолов[85] в усыпальнице Юстиниана в гробу зеленого фессалийского камня.

Книга III.

Феофил

1. О деяниях Михаила Травла, процарствовавшего девять лет и восемь месяцев, рассказывалось в предыдущей книге. Его сын Феофил, получивший отцовские власть и царство в октябре месяце восьмого индикта[1], был уже взрослым мужем[2] и пожелал прослыть страстным приверженцем правосудия и неусыпным стражем гражданских законов. На самом деле он только притворялся, стремясь уберечь себя от заговорщиков и опасаясь их мятежа. Предупреждая грозившую опасность, он решил предать смерти и гибели всех сообщников своего отца, которые обеспечили ему царство и выступили против Льва, и издал приказ, повелевающий всем, пользовавшимся царскими щедротами и удостоенных каких-нибудь чинов, собраться в Магнавре[3]. Так он сделал, никто не осмелился ослушаться приказания, и царь, словно скрыв в потемках звериный облик своей души, спокойным и ласковым голосом коротко сказал, что мой отец желал и стремился, о, народ мой и клир, многими чинами и многими другими дарами и благами уважить тех, кто помогал ему и победно боролся за царство. Но он покинул людей быстрей, чем желал, и исчез из времени до времени, которое предназначил, а потому, дабы не показаться людям неблагодарным, оставил меня не только наследником царства, но и исполнителем своей доброй воли. Поэтому пусть каждый выйдет из толпы и предстанет перед нами. Обманутые и замороченные такими речами, они себя выдали и выставили на всеобщее обозрение. Царь тут же приказал эпарху применить гражданский закон и при этом прибавил: «Воздай по достоинству за их поступки, они не только не побоялись Бога, замарав руки человеческой кровью, но и убили царя — помазанника Божия». Такими словами распустил он это первое и столь удивительное собрание. Возможно, Феофил заслуживает похвалы за соблюдение законов, но уж вряд ли кто припишет ему кротость и мягкость души[4]. Он лишил этих [41] людей жизни, однако к этому поступку добавил нечто достохвальное и хорошее. Он изгнал свою мачеху Евфросинью и заставил ее вернуться в тот монастырь, в который она прежде постриглась[5]. Об этой Евфросинье говорилось в нашей истории как о второй жене Михаила. Ну а упомянутые нами многочисленные грамоты и клятвы[6] были составлены без надлежащего благочестия и пользы не принесли. Почему? А потому, что взял он жену, уповая не на Бога (добро бы взял жену законную, а не обрученную уже с Христом!), а на дерзость свою и те великие клятвы, что отвращают людей от Бога.

2. Таково было начало его царствования. В дальнейшем же он пристрастился к делам правосудия и всем дурным людям был страшен, а хорошим — удивителен[7]. Вторым — потому что ненавидел зло и отличался; справедливостью, первым — из-за своей суровости и непреклонности. Но и сам он не остался незапятнан злом и потому, хотя и держался, как утверждал, веры в Бога и пресвятую его матерь, держался и полученной от отца мерзкой ереси иконоборцев. Ею морочил он свой благочестивый и святой народ, обрек его всевозможной порче, ни на миг не оставив в покое за все время своего царствования. Из-за этого не удалось ему совершить соответствующих подвигов во время войн, но он постоянно терпел поражения и назад возвращался отнюдь не по-царски.

3. Приверженный к делам правосудия и не меньше к вере и почитанию Божьей Матери, он еженедельно по центральной улице и площади в сопровождении свиты отправлялся верхом в Божий Влахернский храм[8]. При этом он бывал доступен для всех, в особенности же людей обиженных, чтобы могли они выплакать ему свои обиды, и никакие злокозненные [42] люди в страхе перед наказанием не преградили им доступ к царю. Кроме того, царь имел обыкновение обходить рынок и осматривать товары. У каждого торговца он спрашивал, за сколько продает тот на рынке, причем делал это не мимоходом, а весьма внимательно и усердно и спрашивал не про один какой-то товар, а про все: еду, питье, топливо и одежду, да и вообще про все, выставленное на продажу. Потому-то и не так уж часто показывался в процессиях тот, кто проявлял столь много заботы и попечения о государственных делах и в судах, и во время еженедельных своих выходов, о которых уже говорилось.

4. Поскольку пригороды — очей наслаждение — всегда влекут к себе царей, Феофил снес обращенные к морю дворцовые стены с древнего фундамента и в месте, где прежде находилась цистерна, в которой утонул царский сын[9], превратил сад в террасу и там, восполняя недостающее, ублажал и услаждал себя, как положено. Однажды, когда он там отдыхал, а может быть, согласно рассказу, и обедал, какой-то тяжелогрузный корабль, плывя с попутным ветром под развернутыми парусами, своей огромной тенью накрыл гавань, чем и поверг в изумление царя. Феофил сразу же спросил, чей это корабль и что за припасы везет. В ответ он услышал, что корабль — августы, скрыть этого уже было нельзя, но в тот момент, как передают, он ничего не сказал и отложил разбирательство до дня, когда привык посещать Влахерны. Когда же этот день наступил и царю через одного человека стало известно, что корабль еще стоит на якоре, он отправился по дороге к судну, то есть к Боспору. А оказавшись в сопровождении свиты у кормы корабля, он задал обращенный к синклиту вопрос, повторив его второй и третий раз: кто имеет нужду в хлебе, вине или какой другой домашней провизии. На неоднократно поставленный вопрос они с трудом выдавили ответ, что никто ни в чем не нуждается, пока имеем мы счастье жить под твоей властью, и добавили, что понятия не имеют, чего ради такое спрашивает. «Неужто не знаете, — сказал он, — что августа, моя супруга, превратила меня — царя Божьей милостью в судовладельца». «А кто когда видел, — прибавил он с душевной горечью, — чтобы ромейский царь или его супруга были купцами?» Его слова остались без ответа, и царь приказал немедля спустить с корабля людей, а само судно предать огню вместе с якорями, парусами и всем грузом. Немало слов сказал он позже, осыпал свою госпожу всевозможными оскорблениями и даже пригрозил лишить ее жизни, если только уличит в чем-нибудь подобном[10].

5. Феодора (так звали августу) своим рождением сделала честь Пафлагонии, городку Эвиссе, родителю Марину (человеку не безвестному и скромному, а друнгарию или, по утверждению иных, турмарху), матери Феоктисте, именуемой Флориной (оба родителя возросли в благочестии, поклонении святым иконам и, в отличие от всех своих современников, их не отвергали, а, напротив, любили и почитали безмерно). Феодора давно была увенчана царской короной[11], а ее мать Феоктиста возведена в сан зосты и патрикии. И вот эта Феоктиста[12] начала приглашать в свой дом, купленный ею у патрикия Никиты (он был расположен там, где стоит ныне монастырь Гастриев), дочерей Феодоры — а было их пятеро: Фекла, [43] Анна, Анастасия, Пульхерия и Мария, — завлекала их подарками, коими прельщается обычно женский род, и, обращаясь к каждой в отдельности, молила и заклинала их не робеть, пересилить свою женскую природу, мужаться, решиться на дело, достойное вскормившей их груди, отвергнуть отцовскую ересь, прижать к сердцу и поцеловать образа и святые иконы. И с этими словами она вкладывала их в руки девочкам (она хранила иконы в специальном сундуке), прикладывала к лицу и к губам, благословляла их и побуждала любить образа. Так делала она постоянно, возбуждала во внучках любовь к иконам, и это не осталось тайной для Феофила, который однажды спросил, что за подарки получают они от бабушки и какой благодарности та от них ждет. Остальные очень разумно, словно из ловушек, удачно смогли выпутаться из его вопросов. А вот Пульхерия — совсем младенец и возрастом и умом — назвала и ласки, и много фруктов, прибавив сюда и поклонение святым иконам, при этом в простоте душевной еще и сказала, что много у нее в сундуке лялек, которые она целует и прикладывает к лицу и голове. Ее лепет привел царя в бешенство, но от суровых и жестких мер удержали его достоинство и благочестие этой женщины, но не меньше также и ее право свободной речи[13] (она в открытую порицала непрекращающиеся гонения на исповедников, осуждала его откровенную ересь и только одна и высказывала в открытую всеобщую к нему ненависть). Поэтому царь ограничился тем, что преградил к ней доступ своим дочерям и воспрепятствовал частым их посещениям.

6. Нечто подобное случилось и с Феодорой. Был у царя один увечный мужичонка по имени Дендрис, ничем от гомеровского Терсита не отличающийся, речью он обладал невнятной, возбуждал его смех, и во дворце его держали ради увеселения. Как-то зайдя в царицыны покои, он застал ее прижимающей к сердцу божественные иконы и со рвением подносящей их к своим глазам. Увидев такое зрелище, сей помешанный спросил, что оно означает, и подошел поближе. На что она ответила на народном языке[14]: «Это мои дорогие ляльки, я их очень люблю». Царь в это время угощался за столом и, когда тот зашел к нему, спросил, где он был. И он ответил, что был у мамы (так он именовал Феодору) и видел, как она из-под подушки доставала красивых лялек. Царь все понял, воспылал гневом и, как встал из-за стола, сразу отправился к жене, осыпал ее всякой бранью и бесстыдным языком своим обозвал идолопоклонницей и передал слова помешанного. На что она, уняв гнев, сразу ответила: «Не так, совсем не так, царь, понял ты это. Мы со служанками смотрелись в зеркало, а Дендрис увидел отраженные там фигуры, пошел и без всякого смысла донес о том господину и царю». Так удалось ей тогда погасить царский гнев, а через несколько дней она принялась наставлять Дендриса, убедила его держаться тихо и сказала, чтобы никому не сообщал о красивых ляльках. И вот как-то разгоряченный питьем, озлобившийся на Феодору Феофил спросил Дендриса, не целует ли снова мама красивых лялек. А тот, приложив правую руку к губам, а левой держась за задние свои части[15], ответил: «Помалкивай, помалкивай, царь, молчи о ляльках». Так это было. [44]

7. Жил некий муж, славный воин, обладатель сильной руки и доброго коня, и вот случилось так, что стратиг, начальник воина, воспылал любовью к коню, не раз спасавшему и избавлявшему от смерти этого человека. Всякими способами и посулами выпрашивал он коня у воина (при этом обещал много за него заплатить), однако не преуспел и попытался действовать силой, но и здесь потерпел неудачу, сместил воина с должности и всячески оговорил его перед Феофилом. И вот остался жить воин у себя дома, владея конем себе на радость. Успело пройти достаточно времени, которое звало на битву сего воинственного мужа и в то же время источало его силы, как это часто случается с людьми, постигнутыми тяжелыми испытаниями. И тут на несчастье мужа начал Феофил разыскивать себе хорошего коня. И приказал письмами всем чиновным и должностным лицам найти и отправить ему такого-то и такого-то коня. Воспользовавшись случаем, стратиг уже насильно забрал у воина лошадь и отправил ее императору как свою. Вот в чем заключалась причина, вот как воин лишился коня. Потом по какому-то стечению обстоятельств приказал царь, чтобы все, в том числе и выбывшие из строя по разным причинам, шли на войну и этим приказом лишил жизни воина, отправившегося воевать без своего доброго коня и оставившего жену и детей в нищете. А что жена? Слышавшая о доступности и справедливости царя, подогреваемая любовью к мужу и не знающая, как достать детям средства к жизни, она прибывает в царственный город и в тот день, когда царь обычно отправлялся во Влахерны, видит Феофила, садящегося на коня ее мужа. Пав на колени, она скорбно стала молить царя и, схватив коня за узду, сообщила, что это ее конь и никто другой, как он сам, виноват в смерти ее мужа. Изумленный и пораженный смелостью женщины, ни о чем не имея представления, царь распорядился задержать женщину до его возвращения во дворец и, вскоре вернувшись туда, велел ее позвать. Она тотчас перед ним предстала и ясно рассказала обо всем. Тогда приказывает Феофил явиться стратигу и устраивает подробное дознание о коне. Стратиг утверждал было, что получил коня в добычу и послал царю не чью-нибудь, а свою лошадь, но тот представил ему живую улику — опровержение его речей. И не смог стратиг, глядя в глаза женщине, щеголять ложью, сам превратился в жалкого просителя и припал к стопам Феофила. А что царь? Ту женщину вместе с ее детьми — назначил на равных правах наследниками состояния стратига. Его же снял с должности, и всем стал известен справедливый суд царя и его ненависть к стяжателям[16].

8. Не меньше он пекся и проявлял заботу о строительстве. Те стены, что были пониже, он возвел от основания, как бы стер с них печать старости, красиво вознес их ввысь, сделал совершенно неприступными для врагов, и они до сих пор носят его имя, на них начертанное[17]. Кроме того, изгнал он из жилищ продажных женщин[18], расчистил все это место и соорудил там странноприимный дом его имени, красотой красивый, величиной великий, благоуханный и благовидный, в коем губительные страсти изгоняются, спасительная защита является. Так он обошелся с продажными женщинами. Впрочем, как рассказывают, и сам он, плененный [45] красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены. Кроме того, возвел он щедрой рукой для своих дочерей в месте под названием Кариан дом и дворец[19]. Остатки и насыпи до наших времен сохраняют их память.

9. Во исполнение древнего обычая пожелал он известить о своей самодержавной власти потомков Агари, то ли чтобы приобщить их к своей радости, то ли — вернее всего — навести страх. И для этой службы счел достойным синкела Иоанна, как мы уже говорили, своего бывшего учителя[20]. Он был исполнен гражданского благочиния, хотя и придерживался одной ереси с Феофилом, к тому же владел искусством спора, и потому любил его царь и отличал больше всех остальных. Вот поэтому-то и отправил его к властителю Сирии, дав ему много того, чем славится Ромейское царство и чем восхищает оно инородное племя, а к этому прибавил еще свыше четырех кентинариев[21] золотом. Дары были предназначены амерамнуну, а золото — Иоанну для раздач, дабы он и впечатление мог создать и уважение к себе увеличить. Ведь если посланец сыплет золотом, словно песком, какими несметными богатствами должен удивлять сам пославший! Стараясь всячески возвеличить и украсить своего посла, царь дал ему два сосуда, изготовленных из золота и драгоценных камней, которые на народном нечистом языке называются хернивоксестами[22]. Иоанн отправился, а явившись в Багдад, вызвал к себе почтение как глубоким умом и пророческими речами, так и приметным своим богатством и пышностью, ведь всем, кто его посещал, он дарил немалые суммы — его раздачи были под стать только царским. Этим вызвал он восхищение и прославил свое имя. И еще только подошел он к варварской границе, как уже поразил всех, кто явился к нему осведомиться о здоровье императора, и привел в восхищение щедрой раздачей даров и золота. Прибыв же к Исмаилу и представ перед ним, он передал слова царя и по окончании речи отправился в покои для отдыха. Желая еще больше поднять славу ромеев, он щедро одаривал каждого, кто по какой-нибудь причине, большой или малой, являлся к нему и от щедрот своих дарил ему серебряный сосуд, наполненный золотом. Как-то раз во время совместного с варварами пира он велел слугам нарочно потерять одну из упомянутых чаш, которыми пользовались. Из-за потери сосуда поднялся громкий крик, все варвары, до глубины души восхищенные его красотой, пышностью и великолепием, учинили великий поиск и розыск и, как говорится, прилагали все старания, чтобы лишь обнаружить пропажу. В этот момент Иоанн велел выбросить и вторую чашу, при этом он сказал: «Пусть пропадает и эта», — и прекратил поиски, чем вызвал изумление сарацин. Соревнуясь в щедрости, амерамнун не пожелал уступить Иоанну и в ответ принес ему дары, тот, однако, ими не прельстился и высыпал их перед сарацином, словно прах. К тому же амерамнун дал ему и сотню пленных, которых вывел из темницы и вместо тюремного тряпья облачил в роскошные одежды. Щедрость дарующего Иоанн похвалил и оценил, но подарка не принял, [46] сказав, чтобы людей этих они держали на свободе у себя, пока не принесет он им в ответ такого же дара, не приведет им пленных сарацин, а уже тогда возьмет наших. Сарацина это поразило, и уже не как чужака, а как своего стал он часто призывать к себе Иоанна, демонстрировал ему сокровища, красоту домов и все свое великолепие. Такие знаки внимания он ему оказывал до тех пор, пока не отправил торжественно в Константинополь. А тот, как пришел к Феофилу, так подробно поведал ему про Сирию и убедил соорудить Врийский дворец по образу и подобию сарацинских, обликом и пестротой ничем от них не отличающийся[23]. Занимался же строительством и все делал, следуя описаниям Иоанна, муж по имени Патрикий, удостоенный титула патрикий, который в добавление соорудил только у спальных покоев храм имени святейшей госпожи нашей Богородицы, а у переднего зала дворца — трехпридельный храм, красотой красивейший и величиной многих превосходящий; средний придел носит имя архистратига, оба боковые — святых мучениц.

10. В подобных делах являл себя Феофил великолепным и удивительным, что же касается нас, благоверных почитателей святых божественных икон, какое там! Словно жестокий варвар старался он перещеголять всех, в этом деле отличившихся. Ведь из его предшественников (а были это Лев и его отец Михаил) последний распорядился ни на одном рисованном образе, где бы ни был он нарисован, не писать слова «святой», ибо забрал себе в голову, будто это слово можно приписать только Богу (если Бог передал людям — не богам по природе — слово «Бог»[24], куда более высокое, [47] и сам устами пророка провозгласил это, как мог лишить он их слова «святой», несравненно более низкого?). Но тем не менее он, как рассказывают, издал такой указ, другой же — о непоклонении иконам: «Я запрещаю изображать и рисовать их, дабы не воспылало к ним любовью существо низменное, а пусть только взирает на одну истину». И потому принялись низвергать по всем Божьим церквам образа, а вместо них изображать и рисовать зверей и птиц[25] — свидетельства звериного и рабского образа мыслей императора. И потому оскорблялись нечестивой рукой на площади святые сокровища, сбрасывались на землю и предавались огню, и ничто не почиталось священным, если только несло на себе божественный образ. И потому переполнились тюрьмы почитателями икон, богомазами, монахами, епископами, пастырями и паствой, а горы и пещеры — погибающими, словно преступники, от голода и жажды, принимающими муки не меньшие, чем в осаде. Он велел не пускать монахов в города, гнать их отовсюду, будто заразу, не позволил им ходить по деревням, а их монастыри и обители превратил в толчища и мирские пристанища. Монахи, не пожелавшие отречься от добродетели и святого облачения, умирали, источенные голодом и несчастиями, а не готовые к такому подвигу, небрегли одеяниями и покупали себе спасение. Были и такие, кто, проводя время легкомысленно и предпочитая жизнь свободную и распущенную, пренебрегли божественным пением и одеждами, ибо и их собрания не пожелал терпеть Феофил, а ведь они одни подчас — оплот и узда для беспорядочно предающихся страстям.

11. Впрочем, нельзя сказать, что смелая речь и свобода вовсе исчезла тогда среди людей. Наиболее ревностные, например, монахи авраамиты[26], иногда по одному, иногда целым строем являлись к нему и разумно, с речениями из отцов наших, Дионисия, божественного Иерофея и Иринея, доказывали, что не сегодня и не вчера придумано монашеское сословие и община, но древни они, изначальны и любезны людям[27]. Доказывали они также, что изображение святых ликов близко и современно апостолам, раз уж божественный Лука запечатлел облик Богородицы и сам Христос, Бог и господин наш, утеревшись полотенцем, оставил нам нерукотворный лик свой[28]. Свободными речами эти божественные мужи навлекли на себя безумие и гнев тирана и после многих других страданий были изгнаны из города и бежали в молитвенную обитель Предтечи под названием Фовер на Евксинском Понте[29], и в конце концов, претерпев невыносимые истязания бичом, удостоились высшего удела. Их святые тела, не сподобившись погребения, были брошены на землю и долго лежали без тления и порчи, пока не увидели их благочестивые люди и не похоронили с почестями, подобающими мученикам за Христа.

12. Не уступал им и некий монах, дошедший до вершин святости, который, исполнившись рвения, решил обличить тирана и, если сумеет, наставить его в почтении к святым иконам. И предстал он пред лицом его и много всяких доводов привел, а среди них и речение апостола Павла, гласящее: «И если кто стал благовествовать вам не то, что слышали вы, да будет анафема»[30]. Но и его подверг побоям Феофил, поскольку видел, что и слова его разумней и речь искусней, а потом отправил к своему [48] учителю и наставнику Иоанну[31], которому приказал одолеть монаха диалектическими доводами. Однако сей доблестный ревнитель и Иоанна обратил в существо рыбы безмолвнее, причем не софистическими и диалектическими доводами, а апостольскими и евангельскими речениями. Потом монах сразу его покинул, а позже отправился на гору под названием Калос, явился там к богоносному мужу Игнатию, испросил у него рукоположения, поведал о грядущих событиях и царях и, дожив до христолюбивого Льва[32] и чад его, переселился к Господу.

13. И замыслил тиран изничтожить всех, кто рисовал божественные лики, и вот те, кто предпочли жизнь, должны были плюнуть на икону, словно на какую рухлядь, сбросить на пол святое изображение, топтать его ногами и таким образом обрести спасение. К этому же решил он принудить и монаха Лазаря (это был славный рисовальщик того времени[33]). Однако монах оказался выше льстивых убеждений, выше его своим духом и не раз, не два, а многократно обрушивался с хулой на царя, и тот, видя такое, предал его таким пыткам, что плоть его истекала вместе с кровью и никто не чаял, что еще жив. Когда же услышал царь, что заключенный в тюрьму рисовальщик понемногу пришел в себя и, вновь занявшись своим искусством, изображает на дощечках лики святых, велел приложить к его ладоням раскаленные металлические пластинки. Огонь пожирал и источал его плоть, пока не упал он в изнеможении чуть ли не замертво. Но. должно быть, хранила его Божья милость и берегла, как светоч, грядущим. Узнав, что святой при последнем издыхании, царь, тронутый мольбами [49] августы и других домашних, выпустил его из тюрьмы, и монах укрылся в храме Предтечи, в так называемом Фовере, где хоть и мучили его раны, нарисовал образ Предтечи, сохранившийся до наших дней и совершивший немало исцелений. Это он сделал тогда, ну а после смерти тирана и восстановления православия собственными руками создал образ Богочеловека Иисуса Христа в Халке[34]. Когда же позвала его Феодора, дабы дал и испросил он прощения для ее мужа, тот сказал: «Справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство». Но это уже позже[35].

14. Зная, что исповедник Феофан и его брат Феодор отличаются необыкновенной ученостью, он как-то раз пригласил их в триклиний Лавсиака для открытого спора о вере. «Скажите, проклятые, — сказал он, — каким речениям из писания верите, на что опираетесь, почитая идолов (так своим бесстыдным и мерзким языком именовал он святые иконы) и убеждая непорочных, что так и положено делать», и пронзительным голосом добавил еще и другую хулу и поношения против иконы божественного Христа. На что эти блаженные: «Да заградятся уста, против Бога нечестие извергающие»[36]. Этим они сбили с него спесь (не терпит неправедный царь бросаемых в лицо упреков), и он сразу стал разыгрывать из себя льстеца и попросил привести ему свидетельства пророков о почитании икон. Когда же блаженный Феофан привел речение из пророчества Исайи, Феофил возразил, что не так оно звучит, и, развернув свою книгу, показал истинные слова. И воскликнул святой, что не только эта, но и все попавшие в его руки книги им подделаны и просил для подтверждения [50] своих слов принести ему книгу, хранившуюся в таком-то месте патриаршей библиотеки святого Фомы[37]. За ней отправили человека, тот ее в мгновенье ока принес, но царь нарочно не находил речения и, стыдясь, раскрыл книгу в другом месте. Когда же блаженный Феофан вразумил его и пальцем показал, где через три листа найти искомое, царь уже не смог перенести его смелости и, сознавая его правоту, сбросил прежнюю маску великодушия, обнажил зверя и сказал: «Негоже царю терпеть оскорбления от таких людей», а потом велел отвести их во внутренний сад Лавсиака, дать по двадцать ударов и на лбу у каждого по варварскому обычаю выжечь нелепые ямбы собственного сочинения. Вот они:

Стремятся все приехать в город славный тот,

Куда стопы направил всесвятые Бог

И Слово для спасенья человечества[38].

И эти были в месте почитаемом,

Сосуды мерзости и злого заблуждения.

В неверии своем свершали много там

Позорно-страшного, отвратно-нечестивого.

Оттуда вскоре бунтарей сих выгнали,

Которые бежали в город власти, к нам.

Не отреклись от беззаконной глупости,

И вот с клеймом на лбу, как у преступника,

Осуждены и изгоняются опять.

Так все вскоре было и сделано, и они одели венец исповедничества и мученичества, а жестокий и жалкий из жалчайших царь предстал перед всеми как злобный гонитель и мерзейший из мерзких[39].

15. Кроме того, он заключил в тюрьму вместе с многими другими подвижниками синкела церкви святого города Михаила, замышляя подвергнуть их всех многолетним мукам[40]. Таковы его преступления против благоверных и святых людей. Так оскорблял он истинного Бога, ради нас явившегося в образе человеческом, святых же слуг его мучил и подвергал невыносимым страданиям и делал это не короткое и не ограниченное время, а на протяжении всей своей жизни.

16. Он сочинял гимны, клал на музыку стихиры[41] и велел их исполнять. В том числе он исправил и придал стройность восьмой оде «Слушай дева» по четвертому икосу «Благословите» и распорядился петь ее во всеуслышание в Божьей церкви[42]. Сей Феофил любил пение так, как только отец может любить детей своих, и, как рассказывают, по светлым праздникам не отказывался сам управлять хором в Великой церкви, платя за это клиру по сто литров золота. И передают, что стих «Изыдите племена, изыдите народы», что исполняется в вербное воскресение, — дитя его души.

17. Поскольку краса его головы по природе отличалась скудостью, и он был плешив, распорядился царь, чтобы повсюду стригли коротко волосы и чтобы ни у одного ромея не спускались они ниже шеи. А ежели кого поймают, наказать многими ударами и вернуть к исконной добродетели римлян, ибо такой прической они гордились. Поэтому и закон издал, строго запрещающий носить волосы ниже шеи[43].

18. Нужно ему было по собственной воле распорядиться и позаботиться [51] о собственных делах и о своей родне. Отец пяти дочерей, он был лишен мужского потомства и потому решил выдать замуж самую младшую и более всех любимую Марию[44]. Ее муж происходил из рода Кринитов, из армянской земли, носил имя Алексей, по прозвищу Муселе, был красивой внешности, цветущего возраста и жил в районе акрополя, в так называемых домах Кринитиссы[45]. Сначала царь почтил его за любовь. к дочери санами патрикия и анфипата, потом магистра и, наконец, кесаря и, дав ему изрядное войско, по настоятельной необходимости отправил в Лонгивардию. Тот выступил и все хорошо там устроил по воле и желанию императора. И потому росла к нему любовь царя, но вместе с ней росла и людская зависть, и находились такие, кто обвинял и поносил его, будто стремится он к царской власти и что не должна де альфа взять верх над фитой[46]. И слышал кесарь про клевету, которую плели против него, опасался зависти и не раз просил царя смилостивиться над ним и позволить сменить мирскую жизнь на монашескую. Но не уступил тогда царь, говоря, что не лишит дочь мужа, и продолжал кесарь совершенно спокойно заниматься государственными делами. Когда же родился у Феофила Михаил[47], а дочь его — супруга Алексея ушла из жизни[48] (царь так высоко чтил ее память, что поместил ее прах в серебряную гробницу и начертанными на ней ямбами даровал право защиты всякому, кто находился под обвинением и припадал к гробу), и Алексей, тайно постригшись, облачился в монашеское платье, и не удались попытки отвратить его от такого шага, царь с трудом согласился на это, впрочем, осыпал зятя упреками, что пожелал тот жить не при нем, а в темноте и безвестности. И даровал ему Феофил царский монастырь в Хрисополе, а еще монастырь Бирсы и тот, что в Елее[49]. И вот жил Алексей в Хрисополе, а как-то раз, прогулки ради очутившись в районе Анфемия (там находились царские оружейные склады[50]), сказал, что обессмертит свое имя каждый соорудивший святилище, и решил с помощью царского повеления тот монастырь продать, а свой соорудить. Так все и произошло с помощью Феодоры — его тещи. Он построил красивые здания, придал им монастырский облик, там окончил свои дни и был погребен, а его гробница и икона старого письма удостоверяют мои слова[51]. Рядом же похоронен и его брат Феодосий, почтенный титулом патрикия и оставивший множество непреложных свидетельств своей праведной жизни в монастыре.

19. Между тем агаряне наступали, Ибрахим вместе с многотысячным войском двинулся в поход на ромеев, и Феофил, в жажде чести и доблести, без малодушия и трусости выступил на войну. Если и случался в нем какой страх, то его прогоняли и рассеивали военная опытность и доблесть его соратников (звали этих мужей Феофоб и Мануил). Мануил, человек невероятной храбрости, хорошо известный врагам, был родом из Армении, при Льве командовал войском из Анатолика, а при предшествовавшем ему Михаиле состоял первым конюшим (эту должность именуют протостратором[52]). Сообщит наш рассказ и о Феофобе, откуда и как этот перс по происхождению стал известен царю и как женился на его сестре. Феофоб родился не в законном, а в тайном браке от некоего человека царского рода, прибывшего в Константинополь с посольством из Персии, [52] а потом покинувшего город. У персов имелся нерушимый закон, по которому властью у них мог обладать лишь отпрыск царской семьи, но царский род, теснимый агарянами по причине непрерывных войн и из-за постоянной перемены места, иссяк, и вот среди жителей Персии стали носиться многочисленные слухи о Феофобе (они исходили от его родителя), что де живет он в Византии, и потому решили знатнейшие из персов тайно послать людей на его розыски. Они прибыли в наш город и с трудом нашли Феофоба, живущего вместе с матерью в Оксии[53]. Когда предмет их поисков был обнаружен и распознан не только по внешним признакам, но и душевным и телесным приметам (к тому же и один из соседей поведал о прошлой связи между женщиной и персом, ибо нет ничего тайного, что не становилось бы явным), послы объявились перед императором, сообщили о случившемся, обещали ему мир, покой и покорность всего их народа, если только не откажется он им отдать Феофоба. Возрадовался царь этим обещаниям и, когда обнаружил, что все это правда, поселил Феофоба во дворце и позаботился о его обучении и воспитании.

20. Существует и иной рассказ о Феофобе (хорошо привести их оба), в начале немного отличающийся от первого, в остальном же буквально с ним совпадающий. Согласно ему, Феофоб вовсе не был незаконным сыном некоего посла, но его отец, то ли царь, то ли близкий царский родственник, в результате обычных на войне превратностей бежал из Персии и явился в царственный город, где жил в бедности и служил у одной торговки, с которой позже в любви и законном браке родил сына. Этот человек ушел из жизни, персы же, когда стали искать, не живет ли где какой отпрыск царского рода, с помощью астрономии и науки прорицаний (и то и другое, как утверждают, в Персии очень развито) узнали про Феофоба, а узнав, спешно отправились на его розыски в Константинополь. Там они его нашли, и дело стало известно императору. Когда от возвратившихся послов все персы узнали, что Феофоб обнаружен и здравствует, они страстно возмечтали учинить мятеж против агарян и отдаться под власть ромеев, дабы получить себе вождя по рождению[54].

21. Был у персов вождь Бабек, который вот уже пять лет как восстал против амерамнуна и боролся против него с семью тысячами воинов. От любви к Феофобу и страха перед агарянами, на которых восстал, Бабек явился в Ромейскую державу, в город Синоп, и отдал себя и весь свой народ в подданство царю[55]. В награду Феофил почтил Феофоба чином патрикия и женил его на своей сестре, разрешил законом персам соединяться и сочетаться браком с ромейками[56] и многих из них украсил блеском царских титулов. Кроме того, он занес персов в воинские списки, образовал так называемый персидский отряд и велел присоединить их к ромеям, отправляющимся на войну с агарянами.

22. В расчете на персов Феофил, которому хорошо была известна их храбрость, выступил против агарян, а Ибрахим со своей стороны — об этом уже сообщалось[57] — двинулся на нас. Когда сарацинский вождь и Феофил приблизились друг к другу, последний спросил совета, и Мануил ответил, что де негоже ромейскому царю самому воевать с амерамнуном, но пусть кто-нибудь другой вступит в бой, причем только с частью [53] войска, и сделает это непременно днем. Феофоб же, напротив, хотел, чтобы царь находился в строю и вместе с персидской пехотой напал на агарян ночью и в нужный момент окружил конницу. Но не убедил царя Феофоб, и многие тогда утверждали, что он хотел присвоить себе славу ромеев и потому предлагал ночное сражение. Итак, решил царь сразиться с врагом в открытом бою днем. Ибрахим же то ли по свойственной ему спеси, то ли в страхе перед царем отступил вместе с частью своего войска, а на бой с царем послал Авухазара с восьмью мириадами воинов. Мужественно и долго бились те и другие, но в конце концов дрогнули схолы[58] вместе с доместиком и обратились в бегство. Затем и царь в страхе за свою жизнь вместе с царским отрядом и двумя тысячами персов, среди которых находился и Феофоб, бежали и нашли спасение на одном из холмов. Однако до самого вечера не утихала битва вокруг царя: одни надеялись полонить Феофила, другие отбивались и старались не выдать его врагам. С наступлением ночи царские воины, изображая радость и веселье, принялись хлопать в ладоши, кричать и сотрясать воздух кинирами[59], струнами, а также звуками труб, чем хотели внушить большой страх врагу. Так и случилось. Неприятель испугался удара с тыла, побоялся попасть в окружение и отступил на шесть миль, а воины царя, воспользовавшись небольшой передышкой, обратились в бегство и обеспечили себе спасение: бежали к войску, которое их предало и обратило спину врагу[60]. Царь осыпал бранью предателей и щедро наградил милостями и чинами людей Феофоба. Поэтому персы воспылали пламенной любовью к Феофобу и, исполненные несказанного одушевления, просили вести его на войну с агарянами, утверждая, что одолеют их своей необоримой силой. Поэтому и царь пожелал, чтобы ими командовал Феофоб.

23. На следующий год снова выступил Феофил с войском, сразился с исмаилитами у Харсиана и, хотя чванились они и гордились донельзя предыдущей победой, многих из них захватил, и, взяв двадцать пять тысяч пленных, с блестящей победой вернулся в царственный город[61]. Среди пленных оказался и один агарянин из числа тех, что славятся силой своих рук. Его великие воинские подвиги письменно засвидетельствованы в похвальных словах начальника схол[62], утверждавшего, что агарянин был искусен на коне, силен телом и ловко и умело орудовал в бою сразу двумя копьями, когда на коне отражал натиск соперников. И действительно во время триумфа доместика в конном ристалище этот агарянин первенствовал среди всех и размерами тела и величием духа, как бы удостоверяя все ходившие о нем слухи. Увидев этого человека, завороженный похвалами царь приказал агарянину сесть на коня, взять два копья и показать силу и доблесть всему городу. Тот так и сделал, доставив этим зрелищем радость людям неискушенным, но Феодор Кратер (тот, что в недальнем будущем стал предводителем отряда сорока двух святых мучеников[63]), подойдя к царю, принялся высмеивать агарянина, говоря, что и храбрости тут нет, и ничего удивления достойного. На что разгневанный царь: «Может, трусливый скопец, и тебе достало сил на что-нибудь подобное?» А тот: «Орудовать двумя копьями, царь, я не обучен и не умею, да и нет в бою нужды в таких пустяках, но я, твердо уповая на Бога, и одним копьем [54] сброшу его с коня». Не снес царь такой дерзости и, поклявшись толовой, сказал, что предаст смерти святого, если не претворит тот в дела свои речи. Сел на коня Феодор, взял в руки копье и в мгновенье ока в недолгой борьбе сбросил с коня сарацина и сбил с него спесь. И устыдился царь, увидев сарацина, поверженного слабым евнухом. Хитер был царь и, уважая добродетели мужа, обласкал его словами, а в уважение всему гражданству одарил его платьем и одеждами.

24. Только наступила весна, вооружающая бойцов друг на друга, как Феофил собрал большое войско и выступил против сарацин. Выпустив из тюрьмы святого Мефодия[64], он взял его с собой, причем делал это не впервые и не сейчас только, а постоянно, и держал его при себе, то ли чтобы тот благодаря присущей ему мудрости разъяснял Феофилу (который был неутомимым исследователем тайного) вещи неясные и для большинства неизвестные, то ли потому, что из-за распри по поводу почитания святых икон боялся восстания с его стороны. Все избранное и боголюбивое гражданство, казалось, весьма чтило и уважало этого мужа! Вот почему почел за благо Феофил не оставлять, а возить с собой этого мужа. Когда противники сошлись друг с другом и исмаилиты начали брать верх, а жизнь окруженного врагами царя оказалась в опасности, полководец Мануил, считая позором и хуже всякого позора отдать в плен царя, сказал в ободрение своим воинам: «Неужто мужи, не устыдитесь вы пчел, что летают из любви к царю за ним следом», — и, словно лев, бросающийся на защиту своих детенышей, ринулся на поиск царя. Нашел он его изнемогшего, малодушно отчаявшегося в спасении, оправдывающегося, что де не хочет бежать и оставить на произвол судьбы свое войско, и сказал царю: «Я разорву строй, во множестве поражу врагов, а ты следуй за мной». Мануил вышел, но робеющего и испуганного императора за собой не обнаружил и тогда вновь вместе с многочисленными своими воинами взломал вражеский строй, желая вызволить царя из опасности. Когда же он опять не достиг цели и в третий раз благодаря мужеству своей души рассек осаждающий царя строй и добрался до Феофила, то привязал за ремень его коня и двинулся в обратный путь. Болел душой муж, боялся, что полонят враги царя, попрут его своими ногами. Поэтому быстрей и искусней прежнего прокладывал он путь назад, а царю, если за ним не последует, пригрозил смертью. С большими трудами, пока немногочисленный отряд прикрывал его с тыла, спас Мануил царя от опасности и вернул к своим. По этому поводу царь щедро его одарил, ублажил богатыми дарами и не раз называл своим спасителем и благодетелем[65].

25. Но зависть ополчилась на него, и тот, кто одолел мириады врагов и спас от них царя, сам пал жертвой нескольких соплеменников. Когда вопреки здравому смыслу он был ложно обвинен в заговоре и оскорблении величества[66] и увидел, сколь сильна зависть (он узнал о том, что его собираются ослепить и лишить глаз, от одного верного человека, своего бывшего раба, а в то время виночерпия и помощника Феофила), Мануил решился на мятеж, перешел к агарянам, был принят там с честью и удостоен высоких титулов. Этот могучий воин напал на враждующих с агарянами [55] соседей (их называют корматами[67]) и одержал над ними немалые победы, поскольку был отличен и опытом, и разумом. И что выше всякой похвалы, совершил это с ромейскими пленниками, содержавшимися в тюрьмах, за которых поручился, что не убегут. Овладел он, как рассказывают, и Хорасаном и подчинил его амерамнуну не потому только, что превзошел врагов мужеством, но и потому, что предстал перед ними новым невиданным зрелищем. Необычный вид, странная речь вселили страх во врагов. Избавил он агарян и от множества беспокоивших и терзавших их диких зверей и, принеся великую пользу, заслужил необыкновенную любовь и самого вождя, и его сената.

26. Слухи о подвигах Мануила внушили раскаяние, опечалили царя, и он решил сделать все, чтобы заполучить себе мужа и заставить его вернуться назад. И вот одни говорят, что он заключил мирные соглашения через монаха Яннеса и во время обмена пленными вернул домой Мануила, ибо и с Яннесом, и еще раньше с другими гонцами посылал ему и хрисовул и клятвенные заверения в безопасности[68]. Другие же тоже утверждают, что случилось это при посредстве Яннеса, но не так открыто и явно, а незаметно и втайне от большинства, что был де это замысел Феофила, который Яннеса от нас услал, в новое платье облачил, с ивирскими монахами, шедшими в Иерусалим помолиться, смешал, доставил его под видом нищего к дому Мануила в Багдаде, где он и поведал ему о раскаянии царя. В удостоверение сказанного вручил Яннес Мануилу царский крестик и хрисовул, обещавший прощение и полное забвение зла[69]. Получив его, воспарил душой Мануил и решил вернуться домой. А поскольку благодаря упомянутым нами воинским подвигам доверие к Мануилу со временем не уменьшалось, а напротив, ежедневно росло, известил он амерамнуна, что желает воевать с ромеями и отплатить врагам, которые оклеветали его перед царем и имеют жительство в Каппадокии. А чтобы безопасней исполнить задуманное, просит послать с ним сына амерамнуна. Согласился с просьбой Исмаил, послал Мануила против тех, на кого тот сам захотел выступить. Мануил же, приблизившись к ромейским пределам, дает знать стратигу Каппадокии о себе и близком своем возвращении и сообщает, что нужно в определенном месте посадить в засаду отряд, чтобы мне, когда я там окажусь, сарацин куда-нибудь отослать, а самому соединиться с отрядом и возвратиться к ромейскому очагу. Так все и случилось. Приблизившись к условленному месту, Мануил крепко обнял сына амерамнуна и сказал: «Иди, дитя, иди целым и невредимым к своему отцу и знай, что я ухожу не к кому иному, а к истинному моему царю и господину». Благополучно покинув те места, он явился в царственный город, в Божий храм во Влахернах, ибо знал, сколь велико к нему доверие Феофила. И почтили его титулом магистра, возвели в должность доместика схол, и он стал братом царю. Некоторые же утверждают, что Мануил перешел к агарянам, вернулся стараниями Феофила и был обвинен в оскорблении величества, но бежал он не при Феофиле, а при его отце Михаиле Травле и сделал это то ли из ненависти к царю, то ли опасаясь старинного его гнева[70].

Двадцать первого числа апреля месяца, в воскресенье, рукополагается [56] епископом Константинополя Яннес, получивший священство наградой за нечестие, неверие и непоклонение божественным иконам[71].

27. Феофил настойчиво стремился разузнать о тех, кому суждено было царствовать в грядущем, и вот он услышал от кого-то об одной одержимой пифоновым духом агарянке, которую взяли в плен в этих войнах. Феофил привел к себе женщину и спросил ее, чье царство продлится долгое время. Когда же она возвестила, что преемниками твоими будут сын и жена, а потом на долгое время престолом завладеют Мартинакии[72], он тотчас постриг этого Мартинака в монахи, хотя и состоял с ним в каком-то родстве, а дом свой превратил в прибежище Бога и монахов[73]. Не только это, но и много всего другого предсказала женщина, предрекла, что будет свергнут с патриаршьего трона Яннес, возвестила и о восстановлении святых икон. Обеспокоился душой Феофил, не мог уже расстаться с тревожными мыслями и, обязывая множеством клятв, непрерывно заклинал свою супругу и увещевал логофета Феоктиста не допустить ни изгнания Яннеса, ни поклонения иконам. Он так расследовал все, касающееся царской власти, что, гадая на блюде с помощью Яннеса, ясно видел, как берет в свои руки правление грядущий царь Василий. И Константину Трифилию после его настоятельных просьб и расспросов поведала женщина о том, что с ним случится и как он и его сыновья облачатся при Василии в церковные одеяния. Так все и случилось. А также, что Георгий, ведущий стратиотские книги[74], будет убит в Сфендоне[75] на ипподроме, а имущество его возьмут в казну. И это, таким образом, согласно Платону...[76]

28. На следующий год и агаряне и Феофил выступили друг против друга, но каждый опасался противника и, ничего не свершив, вернулся в свою землю. В это время хаган Хазарии и пех отправили к самодержцу Феофилу послов с просьбой отстроить им крепость Саркел (название означает «Белый дом»[77]), ту, что расположена на реке Танаис, разделяющей по одну сторону печенегов, по другую — хазар, и где, поочередно сменяя друг друга, несут службу три сотни хазарских стражников. В ответ на их просьбы и мольбы послал Феофил спафарокандидата Петрону[78], сына Каматира, с царскими хеландиями и катепаном Пафлагонии[79] и приказал выполнить просьбу хазар. Приплыв в Херсон, Петрона причалил к берегу и оставил там длинные суда, посадил войско на круглые[80], переправил его к Танаису, к тому месту, где нужно было сооружать город. Поскольку не было там камней, он выжег в печах из мелких речных ракушек известь, глину обжег, изготовил кирпичи и славно, хотя и с многими трудами, благодаря множеству рабочих рук закончив порученное ему дело[81], вернулся в царственный город. Дал он царю и совет относительно Херсона, поскольку познакомился там и с людьми и с местом: «Не будешь полновластно править сей землей, пока доверяешься их правителям и протевонам и не назначишь собственного стратига». Дело в том, что мы не посылали туда стратига, а всем заправлял так называемый протевон вместе с отцами города. В ответ на это Феофил возвел в протоспафарии и послал туда стратигом все того же Петрону, поскольку тот знаком был с местом, а протевону и всем другим велел безоговорочно ему подчиняться. С тех пор и поныне вошло в обычай отсюда посылать стратигов в Херсон[82]. Так был сооружен Саркел. Так начали отсюда [57] посылать стратигов в Херсон.

29. Не пожелал Феофил уступить отцовской отваге и с еще большими силами выступил против агарян. Еще глубже продвинулся он в Сирию, разорял и опустошал страну, захватывал добычу и пленных, брал города (два из них разрушил до основания), и в том числе — после осады — Созопетру[83] — родину амерамнуна. Амерамнун пытался в письмах побудить Феофила покинуть его родной город, но не встретил согласия. После этого Феофил вернулся в царственный город, велев Феофобу уладить персидские дела и как можно быстрей к нему возвращаться. Персы, однако, захватили Феофоба в Синопе и вопреки воле провозгласили царем. Полный почтения и страха перед императором, он отказывался и говорил персам, что тяжко расплатятся они за свою дерзость. А те, напуганные царскими угрозами, еще больше утверждались в своем намерении, держали у себя и побуждали Феофоба к действиям. Ну а тот тайно дал знать царю о случившемся и клятвенно заверил, что не он, а персы учинили такую дерзость. Царь с радостью узнал о его решении, позвал во дворец и вернул все блага. Он даровал прощение и помилование и всем остальным и выселил их из Синопа, а также и Амастриды. А поскольку умножились они и возросли в числе до трех мириад, решил царь, что негоже оставлять их свободными и без присмотра, и потому, хорошо рассудив, отправил по две тысячи в каждую фему в подчинение местным стратигам и велел поставить над ними турмархов. Вот почему до нашего времени сохранили наименование «персы» турмы[84] тех фем, по которым они были рассеяны. Вот так эта наглая и бесстыдная в глазах Феофила дерзость привела к расселению персов, а Феофобу вскоре стоила жизни. Но была и вторая причина, о которой будет рассказано на своем месте.

30. Амерамнун же, страдая душой из-за захвата и разорения своей родины, распорядился и объявил повсюду, чтобы все от мала до велика собирались из Вавилонии, Финикии, Келесирии, Палестины, Нижней Ливии и на щитах своих написали «Аморий», дерзостно намекая таким образом на поход против этого города. Он стянул свои силы к Тарсу, приумножил прежде малочисленное войско[85], а сам пребывал в исступлении и душевных муках из-за позора, пережитого отчизной. Но и Феофил выступил к Дорилею, удаленному на три дневных перехода от Амория. Многие тогда советовали переселить жителей Амория и до поры до времени уклоняться от неудержимого натиска сарацин (велики были силы амерамнуна, бесчисленно его войско), но Феофил счел это несуразным и недостойным, достойным же и благородным — еще больше укрепить город и спасти его с помощью советов доблестного стратига. А был это стратиг Анатолика патрикий Аэтий. И поскольку тот ощутил большую нехватку воинов, послал их ему Феофил, дабы они повсюду встретили и одолели врага. Помимо этого дал он Аэтию вождей и начальников: вскоре принявших мученичество Феодора Кратера, Феофила и Вавуцика, кои стали предводителями не только того войска, но и отряда сорока двух мучеников. [58]

31. Обуянный гордыней сарацинский предводитель во главе войска прибыл в Таре. Испросив совета оракула, он решил не сразу двигаться на Аморий, но прежде испытать ромейские силы с помощью сына, который вместе с частью войска выступил против царя. «Если сын победит, — сказал он, — победа будет и у отца. Если же нет, лучше не трогаться с места, ибо не видать мне победы». И вот тот, прихватив с собой эмира, правившего тогда Мелитиной, и примерно десять тысяч турок, вместе со всем армянским войском и архонтом архонтов[86] прибыл в Дазимон. Со своей стороны выступил против него и Феофил во главе немалого войска, составленного из персов, а также выходцев с Запада и из стран восходящего солнца. Прибыв же в место под названием Анзен, пожелал царь перед наступлением поглядеть на скопище врагов, и доместик схол Мануил привел его на один холм, возвышающийся над окружающей местностью. Сначала ему на глаз показалось, что число сарацин меньше нашего, но Мануил с ним не согласился, и решил царь, что копий с той и другой стороны одинаково. «Но, определяя силу, — возразил Мануил, — сравни, у кого гуще лес копий». Когда же оказалось, что сильней войско не наше, а вражеское, потребовался и план, сулящий победу. И он был совместно составлен Мануилом и Феофобом: напасть на врагов ночью. Другие, однако, настаивали, что лучше это сделать днем, и царь их послушался. С рассветом началась жестокая битва, царские отряды самоотверженно сражались, и исмаилиты, прекратив бой, бросились в бегство. Однако турки[87] упорной стрельбой из лука сдержали преследующих ромеев и убедили сарацин не бежать, а стоять на месте. Те вновь построились в боевые ряды и, пуская издали стрелы, повернули ход битвы. Из-за жестокого обстрела ромеи не могли ни приблизиться к ним, ни даже взглянуть на них издали и, покинув царя, повернули назад. Однако начальники царских отрядов вместе с персами, не то что сделать, помыслить не могли о чем-нибудь подобном: они обступили со всех сторон императора и старались спасти его, хотя враги уже окружили и разили их отовсюду. И, наверное, все бы они погибли, если бы не спустилась ночь и не начался дождик; он ослабил тетиву луков, коими сражались и сильны были враги, а нашим воинам дал передышку от стрел и возможность спастись[88].

32. Глубокой ночью, обходя стражу, Мануил услышал, как персы ведут с сарацинами на их языке переговоры о мире, при этом соглашаются предать ромейское войско и вернуться к вождю, которого покинули. Он тайно дает об этом знать царю и просит его не ждать полона, а спасаться вместе с вельможами. На вопрос же царя, «как спасти множество моих воинов?», он ответил: «Лишь бы, царь, даровал Бог тебе спасение, а уж они сами о себе позаботятся». Лишь к утру пустился царь в бегство и спасся в Хилиокоме, где встретились ему покинувшие сражение стратиги. Сказав, что недостойны жизни те, кто предал в сражении царя, они распороли на себе одежды мечами и, орошая щеки слезами, пали в ноги Феофилу. Но тот, сильнее их пораженный в самую душу необычностью всего происходящего, сказал: «Если спасусь я милостью Божьей, спасетесь и вы, сражаясь с врагами»[89]. Эта военная хитрость врага, ночной разговор персов (или, можно сказать, мирное соглашение) дали недругам, осудившим на [59] смерть Феофоба, еще одну причину и удобный предлог для клеветы, (33) амерамнуну же, узнавшему о столь значительной победе, — возможность напасть на Аморий. И вот около родного города царя объединилось два вражеских войска: самого амерамнуна и его сына, уже выдержавшего жестокую битву. Они разбили лагерь и приступили к осаде[90]. Вернувшись в Дорилей, Феофил сделал попытку дарами заставить амерамнуна уйти оттуда и вернуться на родину. Но не пошел на это сарацин, замысливший захватить и разрушить отчизну царя. Более того, он стал еще и оскорблять Феофила, обзывал его трусливым рабом, осмеивал и издевался за то, что не раньше, а лишь сейчас, в отчаянном положении, принял он его требования[91]. Были у амерамнуна там и посланцы, за всем наблюдающие и следящие.

34. Вероятно, со временем город и избежал бы гибели (много у врага было всякого рода осадных машин, но мы их уничтожали, немало мужей гибло с той и другой стороны — и защищавшихся и осаждавших, — но бесплодны оставались усилия агарян, и хмурили они брови, огорченные гибелью множества своих воинов, ведь почти семидесяти тысяч человек недосчитались они после взятия города), но нельзя было избежать занесенного Божия меча, ибо расцвела тогда ересь и оскорблялось божественное. Вот почему некий муж из подчиненных (Воидицей звали этого несчастного[92]) послал со стрелой письмо сарацинам, уже собравшимся отступить и с позором вернуться домой: «Что это вы, претерпев столько бед, после стольких напрасных трудов и усилий собрались уходить? Взойдите на башню, где стоит наверху каменный бычок, а снаружи мраморный лев, там найдете меня, который сердцем с вами и вам помогает, укрепления в этом месте не такие уж мощные, вы захватите город и хорошо меня вознаградите»[93]. Они явились по его слову, приступом ворвались в город, ранили и поражали всех встречавшихся на пути. И никого не осталось в живых в городе, все были убиты и пали, испуская кровяные потоки[94]. Так был взят и нечестиво предан в руки нечестивых город Аморий, в живых же остались лишь отправленные в Багдад знатные и могущественные мужи, которые несли службу в фемах, к их числу принадлежали и сорок два мученика. Все же остальные стали добычей вражеских мечей. И даже отправив новых послов, не убедил Феофил врага принять выкуп и освободить за двести кентинариев плененный народ или хотя бы только близких ему по родству и присланных туда на подмогу. Кичливый и гордый амерамнун высмеял, осыпал оскорблениями и отправил назад и первых и вторых послов, сказав при этом: «Это за столько-то кентинариев хотите вы выкупить пленных, хотя истратили целую тысячу ради тщеславия и на подарки»[95]. Феофил страдал сердцем и, как бы сжигаемый и снедаемый неким пламенем, попросил для охлаждения талой воды. Из-за сердечного жара вода показалась ему теплой, но от этого питья нежданно напала на него желудочная болезнь, от этой болезни он и умер. Вот что случилось с Аморием.

35. Вернувшись на родину, агарянин, надев колодки, заключил в темницу упомянутых военачальников и велел содержать их в скудости на хлебе и на воде. Он держал их со всеми предосторожностями в такой [60] темноте, чтобы даже в самый полдень они ничего не смогли увидеть, узнавали друг друга только по голосу, из людей общались с одними стражниками и жили как бы в полном отшельничестве. И такую ужасную жизнь выносили они целых семь лет. Но вот пятого марта[96] предавший Аморий и отрекшийся от Христа Воидица, который стоял в тот день в карауле, позвал по имени Константина — мужа разумного и в мудрости взращенного (согласно письменному сочинению он находился в услужении у патрикия) — и сказал, чтобы не было около тебя никого из узников и чтобы не подслушали они мою тайну[97]. Когда же Константин заверил, что рядом никого нет, сказал: «О дорогая и сладкая душа (ведь ты знаешь о моей исконной любви к тебе), соизволь завтра вместе с патрикием сотворить совместную молитву с эмиром и принять магометанство, иначе предадут вас мечам и мукам. Такое он замыслил и задумал, ну а я счел нужным сообщить об этом тебе, верному другу. Соблаговоли сотворить с ним для видимости совместную молитву, а в душе веруй в Бога, коему ведомо все потаенное, и сподобитесь от него вечной жизни». Но не тронули, не смягчили эти слова сего неодолимого мужа. «Отступись, — сказал он, — отступись от меня, орудие беззакония!» С этими словами он ушел и ничего толком патрикию не рассказал (дабы не зародить в нем малодушных мыслей), а лишь то, что будет нам завтра вынесен смертный приговор. Патрикий возблагодарил Бога и, завещав свои пожитки, вместе с Константином призвал своих товарищей ко всенощному песнопению.

36. Наутро явился в торжественном обличий архонт и потребовал, чтобы вперед выступили их предводители. Сорок два мужа вышли вперед, а он тотчас велел запереть тюрьму. И спросил он их, какой год находятся в заключении, и стал нести другую чепуху, желая заставить слушать его болтовню. Они ответили, что седьмой, и мужественно, с доблестной душой словами священного писания опровергли его речи и были осуждены на смертный путь. А придя к Евфрату (возле него сооружен их город Самара[98]), принялся было этот несчастный искушать Феодора Кратера, надеясь убедить его отказаться от смерти. «Дерзок же ты, Феодор, — сказал он, — если через смерть хочешь предстать перед Богом, чьи спасительные заповеди (так вы их зовете) не соблюл. Разве не перешел ты в мирскую жизнь из священного клира, коему прежде принадлежал? Разве в сражениях не замарал грязью и нечистотами руки, прежде кровью незапятнанные?» На это Феодор без всякого промедления и запинки ответил: «Потому-то и пролью без колебаний свою кровь, чтобы искупление и очищение от грехов принесло мне его царствие, ведь твой раб, бежав и вновь возвратившись, совершает любезную тебе службу, вступает в землю сострадания, а не греховности». И с этими словами, будто олимпийский победитель, вступает он на ристалище подвига и говорит патрикию Константину, как бы отгоняя подкравшиеся к тому страх и малодушие: «Кто из всех нас сподобился наибольшего почета у земного царя, пусть первым и примет венец мученичества». На это святой Константин: «Тебе — доблестному и сильному[99] — больше подобает эта честь, и если первым пойдешь на смерть, последую за тобой и я». Ободряя друг друга, согласно мирским чинам своим, пошли они на мученическую смерть. И поразились [61] все подвигу, упованию и благородству их души[100]. Но об этом позже.

37. В это время царь Феофил, раздосадованный бесславным поражением от агарян, послал патрикия Феодосия по прозванию Вавуцик к королю Франкии, чтобы попросить у него большое и многолюдное войско. Его собственное войско, как он полагал, терпело поражение не из-за слабости или малодушия воинов, а из-за нежелания сражаться или, что то же самое, предательства. И, наверное, несчастный Феофил (так прозвали его из-за постоянных поражений в войнах) имел бы случай испытать силу и мощь приглашенных союзников (король с радостью согласился оказать помощь царю) и снова отправился бы в поход на.агарян, если бы не ушел из жизни его посланец Феодосии[101]. Его смерть не позволила упомянутому войску явиться в царственный город, а напавшая на царя желудочная болезнь привела его не к оружию, а к смерти.

38. Настало время вспомнить и ясно рассказать всем о Феофобе. По упомянутой причине, потому что начал битву с агарянами ночью, а также из-за тайных ночных переговоров с сарацинами[102] и по другим поводам возникли и распространились против него клеветнические обвинения в оскорблении величества, возбудившие к этому мужу ненависть и отвращение. Противостоять им он не умел и, зная легковерие Феофила, пустился в бегство и вместе с детьми, женщинами и несколькими избранными мужами отправился в Амастриду (это город на Понте). Против него сразу отправили флот и начали войну как с открытым врагом царя, командующим же этим флотом был друнгарий виглы Оорифа[103]. Феофоб, однако, держа в сердце своем страх Божий, сказал, что негоже христианину радоваться пролитию крови благоверных людей, и потому, обманутый клятвами, покорился императору и в расчете на них вернулся к Феофилу. Но ни во что не ставил свои клятвы царь и тотчас заключил Феофоба под стражу в тюрьме Вуколеона[104], где и приказал его стеречь. В один из дней, поняв, что находится при последнем издыхании и умирает, приказал самовластец отрубить ночью голову Феофобу и доставить ее ему как горькое и скорбное приношение умирающему. А когда, во исполнение приказа, ее принесли, схватил ее рукой за нос и сказал: «Теперь и ты не Феофоб, и я не Феофил». Есть, однако, и такие, кто приписывает вину за смерть Феофоба не царю, а Оорифе и утверждают, что после того, как доверился ему Феофоб, тот тайно ночью наказал его усекновением головы[105]. Потому-то и ходят до сих пор среди персов слухи, будто не увидит смерти Феофоб, но будет жить в вечности, а все потому, что постигла его смерть не явно, а тайно.

39. В то же самое время двинулись критяне со всем своим флотом и принялись грабить и брать в полон жителей побережья Фракисия. Их дерзкая воинственность дошла до того, что они не ограничились набегами на побережье, но с обнаженными мечами двинулись на обитателей Латрской горы, людей преданных монашеской жизни, и нашли там для себя легкую добычу. Но когда зашли они в глубь материка, Константин Кондомит, в то время правитель фемы, порубил их, словно дельфинов, и доблестной рукой всех обрек гибели. Во время его правления в октябре [62] месяце восьмого индикта[106] ромейский флот полностью погиб в морском сражении у острова Фасоса. В последующее время исмаилитское войско не переставая грабило и Кикладские острова и все другие. А в Авасгии Феофоб и брат Феодоры Варда, посланные туда с войском, испытали великие беды, и мало кто оттуда вернулся[107]. Засухи, небывалые бури. непогоды, необычные явления природы и дурное смешение воздуха изнуряли землю и ее обитателей, а голод, лишения, дрожание почвы и землетрясения не прекращались во все дни его царствования.

40. Из-за желудочного истечения и пагубы опорожнил Феофил свое тело, и его душе негде было уже держаться, она стремилась отойти и отлететь, и вот, испытывая страх за сына и жену, он собрал всех в Магнавре, с трудом с помощью слуг поднялся на ложе и, переведя дыхание, в рыданиях сказал: «В такой беде и болезни другой, наверное, оплакал бы цвет юности и воспел великое счастье, из-за которых зависть, издавна меня чернившая, ныне остановила на мне свой взор и лишает жизни. Но я наперед думаю о вдовстве жены, злосчастии и сиротстве сына, об утрате, что понесут мои помощники, возросшие в добрых нравах и служении, совет и синклит, и я плачу и рыдаю, что покидаю вас, кротких я смирных, перехожу в жизнь, которой не ведаю и не знаю, что встречу в ней вместо славы? Не забудьте речи моей, коей уж никогда не услышите, хотя, случалось, и бывала она сурова ради пользы и чести. После моей кончины блюдите благорасположение к супруге и сыну, памятуя, что, каков каждый будет к своему ближнему, такое и сам встретит в грядущем». Царская речь растрогала и смирила всех присутствовавших, все стояли со слезами на глазах, и ни с чем не сравнимые рыдания и стоны вырвались из груди слушателей.

41. Он прожил еще немного и расстался с жизнью двадцатого января[108], процарствовав двенадцать лет и три месяца. Всю свою жизнь он ненавидел приверженцев православной веры и в любой час готов был обрушить на них любую бурю, за что и сподобился прозвания «несчастный». Он ни разу не поставил достохвального царского трофея в честь победы, не отомстил за понесенное поражение, хотя в течение жизни вел с врагами восемнадцать войн, столько же раз сходился с ними в бою и вступал в жестокую битву. Здесь, однако, оставим его кончать свою жизнь, а сами перейдем к его постройкам во дворце, таким значительным и памятным[109].

42. Эти здания ты сразу увидишь перед собой, войдя со стороны церкви Господа[110]. Это Кариан, названный так, потому что с лестницы кажется, будто течет там широкая река карийского камня[111]. Кариан — плод его попечения и ныне служит хранилищем шелковых одеяний. Рядом с ним — Триконх с золоченой крышей, получивший такое название из-за своего облика[112], ибо возносится тремя конхами: одной восточной (ее подпирают четыре римских колонны) и двумя боковыми, на север и юг. С запада здание поддерживается двумя колоннами, и войти в него можно через три двери: средняя — сделана из серебра, крайние — из полированной меди. Выход из здания ведет в так называемую Сигму, получившую наименование по сходству с соответствующей буквой. Цветущей красотой стен она подобна Триконху. Оба они выложены разноцветным мрамором. Крыша [63] у Сигмы крепкая и роскошная, поскольку водружена на пятнадцать колонн докиминского камня[113]. Спустившись по лестнице вниз, ты найдешь зал, имеющий образ и подобие Сигмы, но там девятнадцать колонн с круглой галереей, вымощенной крапчатым камнем. А рядом с галереей еще дальше вглубь и восточное воздвиг мастер Тетрасер, снабженный тремя конхами по подобию с соседним Триконхом. Одну конху соорудил он с восточной стороны, из двух других — одну с западной, другую — с южной. В северной же части две колонны из настоящего крапчатого камня отделяют его от Мистирия[114], который не случайно получил такое наименование. Дело в том, что, подобно звучащей пещере, он возвращает слушающим звук той же силы. Если подойти к стене восточной или, пускай, западной конхи и тихонько про себя что-нибудь сказать, то стоящий на противоположной стороне, приложив ухо к стене, может расслышать эти тиха произнесенные слова. Такое чудо там происходит.

43. С этим зданием соединена и плотно к нему примыкает колоннада Сигмы, о которой уже упоминалось. Перед ней находится открытый двор, в середине которого стоит медная чаша, края которой покрыты серебром. Она имеет золотую шишку и называется таинственной чашей Триконха[115], получив такое наименование от сооруженного вблизи Мистирия и здания с тремя конхами. Невдалеке от нее находятся ступени из белого приконисского камня, посреди которых стоит мраморная арка, поддерживаемая двумя тончайшими колоннами. В широкой части Сигмы стоят два льва с разинутыми пастями. Они испускают водяные струи и наполняют влагой все ее пространство, доставляя великую усладу. Во время приемов[116] чаша бывала наполнена фисташками, миндалем и орехами, смешанное с медом вино вытекало из шишки, отведать его мог каждый желающий из присутствовавших, включая всех музыкантов, а также тех, кто стройно пел под музыку. Димы, горожане вместе с воинами из пригородных отрядов, стоя на ступенях, составляли царскую свиту[117]. Среди них у упомянутой уже мраморной арки случалось находился и доместик схол с экскувитом и двумя димархами — прасинов и венетов, причем рядом с доместиком стоял димарх венетов, а рядом с экскувитом — прасинов[118]. Но даже если не было доместика и экскувита, димархи находились там непременно. А над всеми возвышался царь, исполненный всякой радости, он восседая на золотом, усеянном драгоценными камнями троне и поднимался с него не прежде, чем приписывают это уставные и царские книги[119], и не раньше, чем насладится зрелищем прыжков и танцами горожан. Таковы были эти сооружения, ради такой цели были воздвигнуты Феофилом. Он так любил их, что именно в Триконхе обычно занимался делами и совершал ежедневные выходы. А перед ним, над отлитыми из серебра воротами, возвышался навес, поддерживаемый четырьмя колоннами зеленого фессалийского камня. Триклинии[120] же, находящиеся напротив них, вблизи упомянутых ступеней у западной стороны Сигмы, тоже сооружены Феофилом. Один, что расположен пониже, называется Пиксит, другой, что повыше, — без имени (его предназначили для обитания дворцовому клиру). На одной; из стен Пиксита высечены стихи — произведение асикрита по имени Стефан, по прозвищу Капетолит. Те же, что выбиты в галерее Сигмы, принадлежат [64] вселенскому учителю (имя его Игнатий[121]). Слева же, то есть к востоку от Сигмы, был сооружен еще один триклиний, названный Эросом, который служил императору оружейным складом. Потому-то, естественно, и не увидишь там ничего, кроме изображений щитов и всевозможного оружия, которыми разрисованы стены. Вот так воздвигнуты здания ют самого Триконха и до западной стороны. С восточной же стороны можно видеть так называемый Маргарит. Это триклиний, от основания воздвигнутый Феофилом. Его крышу поддерживают восемь колонн из пестро-розового мрамора, стены испещрены изображениями разных животных, а пол устлан приконисским камнем и мозаикой. В нем находится и покой, круг крыши которого поддерживают крапленные золотом четыре вафиинские колонны[122], а четыре фессалийские колонны образуют и несут его портики с востока на юг. Его стены и пол не менее роскошны, чем у Маргарита. В этом покое Феофил жил от весеннего равноденствия до осеннего и позже. С приближением же зимнего солнцеворота он переселялся в другой покой — в триклиний Кариан (он был построен царем для защиты от сильных южных ветров, ныне же служит пристанищем для папия). Там же увидишь также им сооруженную и обращенную на север террасу, откуда открывался вид на древний Циканистр[123], в то время там находившийся (в этом месте ныне построена Новая церковь, стоят две чаши и разбит внутренний сад — все творения достославного царя Василия[124]). Таковы его постройки в восточной части.

На южной стороне прежде всего соорудил Феофил террасы — об этом уже говорилось прежде — устроил поныне существующие сады и соорудил палаты: так называемый Камил, рядом с ним другую палату, а уже рядом с этой — третью по порядку, которая служит ныне вестиарием[125] августы. Крапленную золотом крышу Камила поддерживают шесть колонн фессалийского зеленого камня, внизу его стены выложены одинаковым плитами, а наверху изображены золотистыми камешками фигуры людей, собирающих плоды, его пол — из приконисского мрамора. К Камилу примыкает молельня с двумя алтарями: одним — в честь пресвятой госпожи Богородицы, вторым — архистратига Михаила. Ниже находится галерея[126], откуда через мраморный парапет открывается вид на Хрисотриклиний. Христолюбивый царь Константин Багрянородный превратил ее в библиотеку. Его столовый зал сверкает стенами из вафиинского камня, его пол устлан разноцветной мозаикой. Следующая после Камила палата покрыта такой же крышей, что и первая, опирается на четыре докиминские колонны, ее пол вымощен приконисским камнем, стены, как и там, блистают золотистой мозаикой, а где ее нет, пространство заполняют деревья и разные узоры из зеленых кубиков. Расположенная ниже галерея, именуемая Месопат, предназначена для проживания скопцов — служащих гинекея. Третье за палатой здание, служащее ныне вестиарием августы, имеет такой же потолок, его пол вымощен белым приконисским камнем, а все стены расцвечены позже (а не тогда!) изображениями по приказу сына Феофила — Михаила. Соединенная с ним площадка с крышей, опирающейся на семь карийских колонн (пять с южной стороны и две с восточной), защищена двумя стенами, красующимися [65] плитами римского, пиганусийского[127], карийского, а еще зеленого волнистого фессалийского мрамора. Называется оно Мусик из-за изысканного сочетания мраморов[128], а также потому, что гладь его пола украшена разными фигурами и разными красивыми камнями. Его можно сравнить с лугом, пестрящим разнообразными цветами. С запада к нему примыкает палата, во всем схожая с ним красотой мраморов, пять карийских колонн, три с южной стороны и две с западной, поддерживают его крышу. А у подножия ее расположена еще одна, разделенная на две комнаты, соседствующая с покоем августы. Там христолюбивый царь Лев соорудил молельню святой Анны. Ее крышу поддерживают четыре вафиинские колонны, ее пол — из белого приконисского камня, а стены сложены из вафиинских плит. Второе здание, как уже говорилось, соседствует с покоем августы, первое же, то, что к западу от Мусика, сообщается с упомянутым покоем через лестницу. Выходит оно и к Кенургию, покою и триклинию, которые построил достославный царь Василий[129], а также к портику Пентакувикла, в котором достославным царем Василием сооружена молельня святому Павлу.

44. Вот что возвел Феофил в северной и южной стороне дворца, мы же запечатлели это в своей истории, чтобы не предать забвению его дела, каковы бы они ни были, и чтобы рассказать о путях, которые он выбирал в жизни. Помимо этого он украсил золотистыми камешками триклинии; так называемый Лавсиак и Юстиниан[130], а также перенес из дворца узурпатора Василиска[131] и установил в Лавсиаке потолочные украшения. Соорудил он и еще один триклиний с четырьмя пышными и роскошными палатами. Из них две обращены к галерее второй палаты (той, что за Камилом), покрыты золоченой кровлей, покоящейся на четырех арках, и ведут в Порфиру, названную так потому, что издавна государыня во время брумалий раздает там архонтиссам пурпурную краску[132]. Два же других обращены к Лавсиаку, вид на который из них открывается. Пол был всюду выложен приконисским мрамором, стены украшены разноцветным камнем, хотя и не мрамором. Все это, однако, было уничтожено пожаром. Его дочь Фекла[133] возвела от основания красивейшую палату во Влахернах, где и сооружена молельня великомученице Фекле. Там она в собственной постели и окончила свою жизнь.

Книга IV.

Михаил III

1. Такой конец постиг Феофила, и царскую власть на следовал его сын Михаил через три года после того как был произведен па свет матерью Феодорой Всеми делами стали заправлять его опекуны и радетели, коих назначил Феофил: евнух Феоктист, в то время каниклий и логофет дрома, брат августы патрикий Варда и магистр Мануил, родом армянин, приходившийся госпоже дядей по отцовской линии[1]. Положение государства упрочилось, дела велись хорошо, и оставалось лишь восстановить почитание божественных икон и вернуться к прежнему им поклонению. И вот нападает на Мануила тяжкая и страшная болезнь. К нему являются студийские монахи[2] (они пользовались у него большим доверием) и обещают, что здоровье к нему быстро вернется, если пожелает поклониться святым иконам и убедит властителей предписать делать это повсюду. Помимо того и с других гор пришло к нему много богоносных отцов, коим стал любезен еще тогда, когда исполнял должность стратига Армениака, они просили его о том же и убедили обратиться к истине и исполнить их просьбу, если только почувствует облегчение. Так все и случилось их усердием и молитвами к Богу.

2. И когда оправился он от болезни[3], не ослабли монахи в своем усердии, увещевали и побуждали Мануила не забывать данные Богу обещания и наполнили его душу божественной ревностью. О своем замысле он сообщил другим опекунам, уговорил их положить делам доброе начало, переубедил их, склонил на свою сторону и тогда уже явился к Феодоре, чтобы с ней все обсудить. А она, боголюбивая и воистину царица, как услыхала про православие, сказала: «Всегда того желала и радеть о том никогда не переставала, но доныне препятствовали мне полчища синклитиков и вельмож, преданных этой ереси, не меньше их — митрополиты, надзирающие за церковью, а более всех — патриарх, который своими непрестанными [67] советами и наставлениями взрастил и укрепил в моем муже тот хилый росток ереси, что получил он от родителей, а также пристрастил его к пыткам и мучительствам, кои сам ежедневно изобретал против святых людей[4]. Сей несчастный — учитель и наставник всего зла!» На что тот сказал: «Раз ты, госпожа, так похвально рассуждаешь и мыслишь, что мешает тебе привести все в исполнение и велеть совершить сие всенародное торжество?» И тотчас позвала она к себе друнгария виглы (был это Константин — отец патрикия Фомы, в будущем логофета дрома) и передает патриарху, что собравшиеся отовсюду во множестве благочестивые люди и монахи просят нашу царственность распорядиться восстановить всесвятые иконы. «Если ты с ними согласен и заодно, да восстановит былую красу Божья церковь. Если же пребываешь в сомнениях и не тверд мыслью, оставь трон и город, удались в свое именьице, жди там святых отцов, что готовы и обсудить, и поспорить, и убедить тебя, если будешь дурно говорить об иконах».

3. Когда пришло послание от царя, патриарх возлежал на ложе в Фессале (это триклиний в патриаршьих палатах[5]). Царские речи поразили его в самую душу. Он сказал только, что все хорошо обдумает, и тут же отправил назад посланца, а сам в мгновение ока схватил кинжал и перерезал себе вены в животе, как раз в том месте, где, как он знал, будет большое кровотечение (и это вызовет всеобщее волнение и жалость), но никакой опасности для жизни представлять не будет. Вопли и крики тотчас огласили церковь, и не успел еще прийти друнгарий, как дошла до императорских ушей весть, будто патриарх убит и сделано это по приказу Госпожи. Посланный для тщательного расследования этих слухов патрикий Варда исподволь обнаружил, что раны были нанесены намеренно, действо раскрылось, сами слуги обличили патриарха и принесли хирургические инструменты для рассечения вен[6]. С тех пор никого[7]... уличенный в таком прегрешении и покушении на самоубийство, сей нечестивец был удален, изгнан из церкви и заключен в своем имении, так называемой Психе[8], а введен был тот, кто многочисленными трудами и подвигами в неприкосновенности соблюл добродетель, кто из-за длительного заключения в гнилости и грязи лишился волос, но от Бога и царицы Феодоры обрел управление и власть над церковью. А был это великий Мефодий — неодолимый ревнитель церкви[9].

4. Смотри, как сия благородная жена, не враг, а истинно помощница мужу собрала вместе православных, какие только были на земле, предоставила им право свободной речи и сказала: «О отцы и клир Божий, с великой благосклонностью дарую я вам восстановление всечтимых и святых икон, соблаговолите же и вы по справедливости воздать благодарность своей госпоже, причем благодарность не малую и ничтожную, не ту, что и благодарностью назвать нельзя, которая неприлична и неподходяща ни для вас, ее воздающих, ни для меня — просящей, а ту, что была бы и уместна, и солидна, и Богу угодна. А прошу я для своего мужа и царя от Бога прощения, милости и забвения греха. Если этого не случится, не будет ни моего с вами согласия, ни почитания и провозглашения святых икон и не получите вы церковь». [68]

5. А когда закончила свою речь, православная церковь и ее глава Мефодий сказали: «Справедливого просишь, госпожа, и мы не можем тебе отказать, ибо положено щедро воздавать должную благодарность властителям и благодетелям, если они не правят самовластной рукой и нрав их боголюбив. Но не посягнем на то, что выше нас, не в силах мы, как Бог, простить ушедшего в иной мир. Нам доверены Богом ключи от неба, и мы в силах отворить его любому, однако тем только, кто живет этой жизнью, а не переселился в иную. Иногда, однако, и переселившимся, но тогда только, когда их грехи невелики и сопровождаются раскаянием. Тех же, кто ушел в иной мир и чей приговор ясен, мы не можем освободить от искупления».

6. А госпожа, то ли по правде, то ли как иначе пылая любовью к мужу (в чем согласны и мы), клятвенно заверила сей святой хоровод, что в последний его час я плакала, рыдала, все ему выплакала и изобразила, что грозит нам, ненавистным, за эту ересь в сем городе: лишение молитв, проклятий град, восставший народ — и вселилось тогда в него раскаяние в этой ереси. Он попросил их, я протянула, он их с горячностью поцеловал и отдал душу ангелам. Они выслушали ее речь и, чтя нрав августы (как никакая другая была она христолюбива), а также жаждая ввести поклонение святым иконам, общим приговором и мнением объявили, что, если все так и есть, найдет он прощение у Бога, и дали в том письменное удостоверение госпоже[10]. Получив церковь, они отдали святейшему Мефодию чин первосвященства и в первое воскресенье святого поста[11] вместе с самой госпожой совершили всенощное песнопение в святом храме все свято Богородицы во Влахернах, а утром с молениями отправились в Великий храм Слова Божия. И восстановила церковь свою красу, ибо вновь стали непорочно совершаться святые таинства[12]. И расцвела православная церковь и обновилась подобно орлу[13], согласно писанию, а все еретики во всей вселенной подверглись унижению вместе с ересиархом. Был же это Иоанн, из-за нечестия своего прозванный благочестивыми людьми Яннесом. Он — не пришелец, не чужак, а свой, отпрыск царицы городов (знаем мы, что и в винограднике растет терн), и из семьи происходил не безвестной, а весьма благородной, так называемых Морохарзамиев[14].

7. Иоанн (пусть и о нем расскажет история), некогда настоятель монастыря мучеников Сергия и Вакха, расположенного в Ормизде[15], был сопричислен к дворцовому клиру и завоевал горячую любовь Михаила Травла то ли потому, что с ним одним разделял эту ересь, то ли потому, что заслужил славу необыкновенной ученостью. Как бы то ни было Михаил любил его и назначил учителем Феофила. А тот, взяв в руки бразды правления, сначала возвел его в сан синкела, а позже поставил патриархом Константинополя за те предсказания, которые он ему давал при помощи колдовства и гаданий на блюде. Вот его колдовство. Когда одно неверное и жестокое племя во главе с тремя вождями напало и подвергло грабежам ромейскую землю, естественно приводя в уныние Феофила и его подданных, Иоанн дал совет не унывать, но преисполниться радостью и надеждой, если только захочет последовать его совету. Совет же [69] заключался в следующем. Говорили, что среди сооруженных на барьере[16] ипподрома медных статуй есть одна с тремя головами, которые он с помощью каких-то магических заклинаний соотнес с предводителями племени. Он велел доставить огромные железные молоты, числом столько, сколько было голов, и вручить их трем мужам, силой рук отличным. В определенный час ночи они должны были с занесенными молотами в руках приблизиться к статуе и по его приказу разом с огромной силой опустить их на головы так, чтобы одним ударом отбить их от статуи. Обрадованный и изумленный его словами Феофил распорядился все исполнить. Когда глубокой ночью явились мужи с молотами, Иоанн, скрывшись, чтобы не быть узнанным, под мирской одеждой, принялся шептать про себя магические слова, перевел в статую сущую в вождях силу, изгнал ту, что вселили в нее магическими заклинаниями прежде, и приказал ударить со всей мощью. Два мужа, ударив со всей силы, отбили от статуи две головы. Третий же, ударив слабее, только немного отогнул голову, но не отбил ее целиком. Подобное случилось и с вождями. Между ними началась сильная распря и междоусобная война. Один из вождей умертвил двух других усекновением головы, в живых остался только один и то не в целости и сохранности. Впавшее же в ничтожество племя в беде и горести бежало на родину. Это о колдовстве[17].

8. У этого колдуна был брат во плоти, именем Арсавир, удостоенный Феофилом титула патрикий. Ему принадлежало имение с огромными зданиями, пышными портиками, баней и водохранилищами, расположенное на левой стороне Евксинского понта в монастыре святого Фоки[18]. Рассказывают, что патриарх, который часто в нем находил приют, соорудил в этом имении подземное обиталище наподобие трофониевого[19]. За открывающимися воротами находилась дверь, через которую по многочисленным ступенькам желающие могли попасть внутрь. А находился там мерзкий притон. Там были для него приготовлены служанки, монашенки и другие не лишенные красоты женщины, с которыми он иногда блудодействовал, а иногда совершал гадания по печени, блюду, с колдовством и вызыванием мертвецов, во время которых пользовался помощью этих женщин. Потому-то и случалось ему нередко при содействии демонов вещать истину не только Феофилу, но и его единомышленникам. Потом это мерзкое обиталище было продано его братом Василию — в то время паракимомену[20] — и превращено в святой монастырь (и не только оно, но и все остальное, что ему принадлежало). И возведен был там от основания монастырь святого великомученика.

9. А в то время Иоанн и, как говорилось, его компания, хотя и подвергнутые опале, не пожелали успокоиться, но все еще бунтовали против святых икон. После низложения Иоанн жил изгнанником в одном монастыре[21], на крыше которого была изображена икона, будто бы пристально на него глядевшая. Не вынес Иоанн направленного на него взгляда и велел одному слуге снять икону и выколоть ей глаза, сказав при этом только, что не могу видеть ее лика. Услышала про это госпожа и подвергла его надлежащему бичеванию и наставлению палками.

10. Но угодно ему было не возлюбить покой, а учинить хулу (как они [70] и попытались сделать) на святого Мефодия, хулу в порче женщины матери единственного сына (это был Митрофан, вскоре затем наставник Смирны[22]), которой заплатили много золота и обещали еще больше если только будет заодно с ними. И оговорили они Мефодия перед госпожой и опекунами ее сына. И тотчас собрано было устрашающее судилище из мужей гражданских и церковных, и всяк был там: благочестивый и нечестивец, избравший отшельническую жизнь и вообще любой, умевший слушать или говорить. Одних, опечаленных этим странным обвинением, привел туда стыд, других радость от возможности разнузданно ликовать и шуметь. На средину вывели обвинителей и в удостоверение их речей — женщину. Он же, как привели женщину, нисколько не таясь, спросил ее во всеуслышание (она была издавна известна ему своей добродетелью): «Как, госпожа, поживаешь?», как тот-то и тот-то, а также о ее муже и близких. Вот до чего прост был патриарх! А они закричали еще громче возликовали от радости, раздули обвинение и изложили остальные улики. С трудом понял он смысл обвинения и испугался, как бы не понесли из-за него ущерба дела церковные христовы и (поскольку одно время — для срама, другое — для сдержанности и скромности) немного приподнялся с кресла, закатал на себе одежду и обнажил свой срамной член чудной и не как у людей. При этом он поведал о чуде. о том как много лет назад когда бушевали и кипели в нем страсти, был он в старом Риме и сжигало его любовное влечение сильнее порыва страстей. Опасность грозила ему подавить влечение он не мог и вот воздел он руки к храму и стал просить помощи [71] и заступничества у главного из апостолов — Петра. Когда же он, наконец, утомленный молитвой, заснул, апостол явился ему, дотронулся до той части тела, погасил порыв страстей и произнес при этом: «Свободен ты от власти страстей, Мефодий». Такой речью Мефодий убедил сие многочисленное собрание и устрашил врагов истины. Магистр Мануил не пожелал освободить лжецов от обвинения и пригрозил, что лишит жизни женщину, если она не раскроет всей правды. Она тотчас изложила и поведала все про эту затею, сказав, что была за такую-то сумму подкуплена и что все золото, сколько было дано, помеченное их печатью, хранится в моем сундуке. Тотчас отправили людей, которые, как и сказала женщина, нашли в сундуке и принесли золото. Благодаря прощению и заступничеству патриарха перед властителями клеветники сподобились не наказаний и пыток, которые заслужили, а помилования, и в искупление своих грехов должны были лишь ежегодно в праздник православия[23] шествовать со светильниками от святилища Богоматери во Влахернах до славного Божия храма Мудрости и своими ушами выслушивать, как проклинают их за ненависть к Божьим иконам. Это соблюдалось весьма долго и совершалось ими до конца жизни. Такой предел от Бога положен был сей столь распространившейся ереси. И воссияли божественные лики святых икон, коих мы чтим и изображаем не божественно, а относительно и благочестиво, как бы пересылая через них наше почитание к первообразам[24]. [72]

11. Как-то раз, справляя в радости этот праздник, Феодора угощал во дворце в Кариане (как уже говорилось, Феофил соорудил его ради дочерей[25]) всю церковную братию. Там присутствовали все иереи и исповедники, а среди них и Феофан из Смирны со своим братом Феодором[26]. В разгар пира, когда принесли уже лепешки и сласти, царица, непрерывно и пристально смотревшая на отцов, заметила у них на лбу буквы и заплакала. Они тоже в этот момент, как по согласию, взглянули на нее и увидели, как внимательно она их разглядывает. «По какой причине, госпожа, — спросили они, — ты так пристально смотришь на нас?» «Из-за этих букв, — ответила она, — поражаюсь я и вашему терпению, и жестокости вашего мучителя». На что блаженный Феофан, нисколько не стесняясь и не вспомнив о принятых решениях[27], сказал: «О надписи этой мы рассудим с мужем твоим и царем на неподкупном суде Божьем». Опечалилась царица, залилась слезами и сказала: «И это ваше обещание письменное согласие! Вы не только его не прощаете, но еще и на суд требуете и зовете». «Нет, — тотчас сказал патриарх, поднявшись со своего места, а также другие иереи, — нет, царица, твердо наше слово, не обращай внимания на пренебрежение этих людей». Так предано было это забвению, и обычаи церкви остались в неприкосновенности.

12. Появилась и новая ересь — зиликов, во главе с неким Зили, главным асикритом. Ее, однако, излечили и обратили к богопочитанию во время царского выхода, причем сторонники ереси удостоились только помазания миром и новых белых одеяний и платья и были торжественно освящены[28].

13. Между тем архонт Болгарии Борис, узнав, что царством правит женщина, повел себя нагло и отправил к Феодоре вестников с сообщением. что разрывает соглашения и движется войной на ромейскую землю. Но не по-женски, не малодушно повела себя царица и передала Борису: «Я буду воевать и надеюсь тебя одолеть, а если нет и победишь ты, все равно возьму верх и одержу явную победу я, ведь нанесешь поражение не мужчине, а женщине». Поэтому Борис сохранил мир, не дерзнул бунтовать и возобновил дружеские соглашения[29].

14. То ли из-за какого-то сна или видения, то ли по другой причине написала Феодора архонту Болгарии Борису и настоятельно попросила его разыскать и обнаружить некоего монаха по имени Феодор, по прозвищу Куфара (он незадолго до того попал в плен) и настоятельно попросила за любой выкуп отослать его к ней[30]. Тогда и Борис воспользовался поводом и попросил через послов за свою сестру, плененную раньше ромеями и жившую тогда в царском дворце. Та же, счастливо обращенная в веру, обученная за время плена грамоте, да и вообще весьма уважавшая христианский чин, богопочитание и наше учение, как вернулась, не переставая стала молить брата, взывать к нему и бросать в Бориса семена веры. Борис же (а был он уже немного наставлен упомянутым Куфарой и знаком с таинствами) отправил монаха и в награду получил сестру. Впрочем, он остался, каким был, костенел в безверии и чтил свое суеверие. Однако бич Божий (это был голод, когда перевоспитываются и отлучаются от зла люди грубые и земной природы) постиг и изнурял его землю. И велел он призвать на защиту от беды Бога, того самого, коего постоянно чтили и [73] восславляли его сестра и Феодор. Избавившись же от бед, обратился к богопочитанию, сподобился в купели второго рождения и переименован был в Михаила, по имени царя — и все от руки посланного ему из царицы городов архиерея.

15. Рассказывают также следующее. Князь Борис страстно любил охоту и пожелал в одном доме, в котором нередко останавливался, нарисовать картину, дабы днем и ночью иметь услаждение для глаз. Такое желание им овладело, и он пригласил одного монаха-художника из числа наших ромеев по имени Мефодий, а когда тот к нему явился, по некоему провидению Божию велел писать не битву мужей, не убийство зверей в животных, а что сам захочет с условием только, что эта картина должна вызывать страх и ввергать зрителей в изумление. Ничто не внушает такого страха, знал художник, как второе пришествие, и потому изобразил именно его, нарисовав как праведники получают награды за свои труды, а грешники пожинают плоды своих деяний и сурово отсылаются на предстоящее возмездие. Увидел Борис законченную картину[31], через нее воспринял в душу страх Божий, приобщился божественных наших таинств и глубокой ночью сподобился божественного крещения. О его крещении стало известно, и оно вызвало восстание всего народа. Неся на груди знак божественного креста, Борис с немногочисленными соратниками разбил мятежников, а остальных уже не тайно, а вполне явно обратил в ревностных христиан. Приняв богопочитание, Борис пишет госпоже о земле (ибо стеснен был множеством своих подданных) и дерзко просит о ней Феодору, поскольку де их теперь уже не двое, а один, ибо связаны они верой и нерушимой дружбой, а за это обещал покориться ей и блюсти вечный и незыблемый мир. Она благосклонно его выслушала и отдала пустовавшие тогда земли от Сидиры (в то время там проходила граница между ромеями в болгарами) до Девелта (они его именуют Загорой). Таким образом была обращена к благочестию вся Болгария, и сам Господь призвал их познать Бога, и все это от малой искры и малой напасти. Таким образом обещана была болгарам ромейская земля, и они вступили с нами в нерушимое сообщество[32].

16. Дела на Западе шли превосходно, слава о них разнеслась повсюду, и вдохновленная Феодора, желая воздвигнуть как бы еще больший трофей, попыталась или же обратить восточных павликиан[33] к благочестию, или изничтожить их и лишить жизни. Эта затея, однако, принесла нам множество бедствий. Феодора послала военачальников (это были сын Аргира, сын Дуки[34], а также Судал), которые одних павликиан распяли на кресте, других обрекли мечу, третьих — морской пучине. Около десяти мириадов составляло число загубленных, их имущество было отправлено и доставлено в царскую казну. В это время у стратига Анатолика (это был Феодот Мелисин) состоял в помощниках некий муж по имени Карвей, занимавший должность протомандатора, кичившийся и гордившийся уже упомянутой павликианской верой. Узнав же, что его отец распят на кресте, переживая это горше всех бед и устраивая свои дела, он бежал вместе с пятью тысячами других сторонников ереси к Амру, владевшему тогда Мелитиной, а от него перешел к амерамнуну. Они были встречены с большими [74] почестями, дали и получили клятвы верности и вскоре стали совершать набеги на ромейские земли ради трофея. Умножившись в числе, они принялись за строительство городов: Аргава, Амары. Когда же туда стеклось множество других причастных к сей порче, они соорудили еще один город, который назвали Тефрикой[35]. Оттуда они (мелитинский Амр, которого, исказив буквы, часто зовут Амвром, Али из Тарса[36] и этот несчастный Карвей), сговорившись между собой, неоднократно совершали дерзкие набеги и оскверняли ромейскую землю. Али, однако, посланный начальствовать в одну из армянских областей, быстрее, чем ему хотелось, расстался с жизнью вместе со своим непутевым войском. Амр же вступил в междоусобную борьбу со своим соправителем Склиром (так об этом рассказывали), губил себя этим соперничеством и считал, что воевать ему нужно только с ним. Их распря дошла до такой степени и они довоевались друг с другом до того, что число их с пятидесяти с лишним тысяч сократилось до десяти. А одолев врага, ослепленный собственной дерзостью Амр решил поднять меч на ромеев и объединился с Карвеем. Против него, однако, выступил Петрона, исполнявший тогда должность доместика. Собственно назначен на нее был Варда, но поскольку как опекун заниматься ею не мог, попросил исполнять эти свои обязанности брата — стратига Фракисия[37].

17. Между тем царь Михаил (он как раз вышел из детского возраста и вступил во взрослый) непрестанно горел желанием двинуться на исмаилитов. Сперва он решился на это по побуждению своих близких, не собственной волей, а мыслью и советом опекуна Варды. Как и почему, поведает наша история. Ведь воистину пусто и легковесно тело истории, если она умалчивает о причинах деяний. Однако из-за истекшего времени они в точности нам не известны, и пусть пытливые читатели проявят к нам снисхождение, ибо наше желание — приводить причины истинные, а не вымышленные (в последних никогда нет недостатка). Если же причина известна, ее обязательно нужно изложить и изъяснить читателю, ибо именно от этого, а не откуда еще получает он пользу.

18. Очень любил этот Варда царскую власть, причем не той любовью, что другие, которая то вспыхивает, то сдерживается узами разума, а необузданной и неизбывной. Кроме того, мы продолжаем свой рассказ дальше, случилась у Мануила вражда с Феоктистом (оба они были опекунами и жили во дворце). В результате возникло обвинение в оскорблении величества, о котором вскоре тайно донесли Мануилу. Страшась его и понимая, сколь неодолима и необорима зависть, решил Мануил, что может избавиться от нее, если только будет находиться подальше от дворца. И он удалился в свой дом около цистерны Аспара[38], который позже перестроил в святилище, в котором оставил свой прах. Оттуда он ежедневно являлся во дворец и участвовал в делах правления. Варда же, освободившись или, вернее сказать, избавившись от Мануила не собственными силами, а при помощи Феоктиста, удачно продвигаясь к поставленной цели, решил довершить дело уже своими, а не чужими руками и погубить Феоктиста, дабы не стоял тот помехой на его пути, и вместе с тем избавиться от многочисленных упреков по поводу своей невестки (а Феоктист упрекал его постоянно). [75]

19. Был у царя Михаила воспитатель — человек распущенный и благородным нравам чуждый. И вот Михаил попросил Варду, Феоктиста и мать возвести его в придворный сан повыше и продвинуть в чине. Однако Феоктист ему отказал, не пожелал ублажить его блажь, говоря, что не просто так, а по заслугам следует даровать царские милости. И вот Варда, используя этого мерзкого воспитателя как орудие, непрестанно сеял плевелы насчет Феоктиста в его и царскую душу. Он постоянно ругал управление государством, что де дурно распоряжается Феоктист делами, что царская власть завещана тебе, а он ее от тебя отстраняет, замышляет выдать замуж твою мать или одну из ее дочерей, а тебя, ее сына, лишить глаз. Словно стрелы вонзил он эти речи в сердце царя, взбудоражил его, а чтобы ничего подобного не случилось, сказал, что дело теперь за разумным и скорым решением. Они часто обсуждали свои планы и сошлись в одном мнении: Феоктиста нужно устранить, то ли убийством из-за угла, то ли ссылкой. Так они порешили, и Варда торопился осуществить замысел. Заключался же он в следующем: когда соберется Феоктист, закончив дела с поступлениями в казну, отправиться в Лавсиак, на небольшом расстоянии за ним последует царь, который закричит препозитам только одно: «Хватайте его». Варда же в то время восседал в Лавсиаке. И вот Феоктист вышел и увидел, как царь знаком велит ему двигаться впереди. Он решил искать спасение в бегстве и бросился к ипподрому через асикритий[39], ибо там находилось тогда пристанище асикритов. Но целая толпа навалилась на него одного и принудила прекратить бегство и остановиться. Обнажив меч, Варда пригрозил, что своими руками проучит каждого, кто только посмеет ему помешать, и приказал одному из своих убить Феоктиста. Но никто тогда не решился и пальцем его тронуть. Феоктиста отвели в Скилу[40] и отдали под стражу до изобличения вины. Опасаясь, как бы августа не освободила Феоктиста, они решили не оставлять его в живых и подослали к нему одного воина из этерии, занесшего над ним обнаженный меч. А тот, как увидел человека, приближающегося к нему с мечом, избегая удара, опустился на кровать, но пораженный в живот, так что внутренности вывалились наружу, был предан смерти. Рассказывают, будто Мануил, охваченный пророческим вдохновением, ясно сказал тогда Варде: «На Феоктиста меч обнаживший, готовь себя к смерти сегодня»[41].

20. Так завершил свою жизнь Феоктист, заботы же и достоинство каниклия принял на себя после его смерти Варда. А Феодора, как узнала об убийстве, бросилась бежать с распущенными волосами, рыдая и плача, наполняя стенаниями царский дворец и осыпая проклятиями обоих: «Мерзкие и бесстыдные звери, — кричала она, — так вот как ты, неблагодарное отродье, отплатил своему второму отцу злом за добро? А ты, завистливый и отвратный демон, осквернил мою власть, которую блюла незапятнанной и чистой? Не укроются ваши преступления от Бога, не иначе как предаст он вас обоих одной губительной смерти!» И, воздев руки, воззвала к Богу: «Дай, Господи, дай увидеть возмездие за этого человека». Не могли они выносить ее непрерывных проклятий и поношений и, поскольку Варда шел дальше своим путем, порешили изгнать ее из дворца и уже прямой дорогой двигаться к поставленной цели. Феодора [76] это поняла (была она прозорлива и догадлива), но решила не сопротивляться, дабы избежать жертв и вреда для единоплеменников[42]. А вот скопленные во дворце богатства решила предъявить синклиту, чтобы и сына предостеречь от расточительных трат и собственную добродетель доказать. И заявила она во всеуслышание, что имеется в царской казне золота — девяносто тысяч кентинариев, серебра же три тысячи, что часть денег добыл и накопил ее муж, а часть она сама, ибо не любит роскошествовать и расточать средства.

21. Такой была царская сокровищница, однако ее полностью истощил своим неразумием и неуместной щедростью Михаил, который как никто другой увлекался конными ристаниями и (о, унижение царского достоинства!) сам не отказывался управлять колесницей. Он также усыновлял божественным крещением детей своих товарищей, тех, кто выступал с ним в игрищах, и каждому дарил по пятьдесят, сорок, самое меньшее тридцать литр золота, чем и опустошил царскую казну. Некоему патрикию (звали его Имерий Свинья, прозван же так был из-за своего отвратительного облика), сквернослову, который в присутствии царя и сотрапезников испускал грохот из своего поганого брюха и этим грохотом гасил зажженную свечу, Михаил за сие необыкновенное чудо пожаловал сто литр золота. И когда воспринял из божественной купели сына выступавшего вместе с ним Хилы, тоже пожаловал сто литр золота. Так растратил он казну на сущие пустяки. А когда за малое время сей страстный любитель конных ристаний истратил такую сумму на нечестивые зрелища и пришло время раздачи царских даров, денег, ради которых бьется с вражьим строем наемное войско, не оказалось, и царь отдал в казну для переплавки знаменитый золотой платан, двух золотых львов, двух грифов — цельнозолотых и чеканных, цельнозолотой орган и другие предметы для царского представительства, весом не меньше двухсот кентинариев[43]. Незадолго же до конца, испытывая нужду в средствах, отдал он для чеканки монеты одежды царя и августы, хранившиеся в Идике[44], одни — золотые, другие — золотом шитые. Но не успели их расплавить, как ушел из жизни Михаил, а взявший царскую власть Василий нашел их, возвратил невредимыми и распорядился чеканить нынешний сензат[45], из всего богатства обнаружил Василий лишь три кентинария золота и девять мешочков милисиариев, которые предъявил и показал, посетовав в присутствии синклита, с чего приходится ему начинать правление государством.

22. Это, однако, случилось позднее. А в то время имела обыкновение Феодора постоянно посещать Божий храм во Влахернах, дабы воздавать Богу молитвы и мыться в бане[46]. Когда она как-то туда явилась, Михаил с Вардой, послав ее брата Петрону, постригли ее вместе с дочерьми и заключили в Кариане во дворце. Позже они дважды отправляли людей, чтобы забрать их богатство, и не позволили женщинам жить по-царски, а лишь как частным и обыкновенным лицам. Но Феодора вскоре покинула этот мир, а достославный царь Василий велел перенести ее тело и перевести дочерей для обитания и святой жизни в монастырь, именуемый Гастриев[47]. Так скончалась она, в отличие от них, завещав сыну имя не мерзкое, а почтенное и доброе. В предыдущей книге рассказывалось, откуда и от кого [77] она произошла, как пришла во дворец и каких дочерей породила от чрева. Пусть эта книга поведает об остальной ее родне. Были у нее два упомянутых уже брата: Петрона, стратиг Фракисия и в то время патрикий, и упомянутый Варда, который был уличен Феофилом в каком-то проступке и во время обычного царского выхода бит шестьюдесятью ударами возле орология[48]. Сестер же у нее было три: названная благозвучным именем Каломария, Софья и Ирина[49]. Софью выдали замуж за Константина Вавуцика, Каломарию — за Арсавира, тогда патрикия, позже магистра, Ирину — за брата Ирины, матери будущего патриарха Фотия. Родив с ним двух сыновей, магистра Стефана и его брата Варду, тоже магистра, зятя стратига Сицилии патрикия Константина, сына Кондомита (почему и сам получил прозвище Кондомита), сохранила она родство с Фотием, ибо оба магистра были его двоюродными братьями, а она их матерью[50]. Когда умер ее первый муж, предпочла не увидеть напрасной смерти второго и осталась жить во дворце вдовой вместе с сестрой; одетая в скромное, бедное, черного цвета платье, она в начале каждого месяца, взяв за руку эпарха, а также тихнота, в сопровождении нумера, шла пешком через схолы[51] к тем, кто содержался в тюрьмах Халки: Претория и Нумер[52], спрашивала одного за другим, за что его заключили, пеклась о них или сама, или ходатайствуя перед сестрой, и каждого узника одаривала благословением и жалостью. Вот что касается женщин.

23. Варда ведь погрузился в попечение и управление государством и как родственник более всех других любим был царем. Как бы в награду за сестру получил он титул куропалата и вместе с Михаилом (вступавшим тогда как раз из детского возраста в мужеский[53]), как уже говорилось, всей мощью своей и силой двинулся против исмаилитов и Амра[54]. Вступив же на неприятельскую землю, подошел к Самосате, городу могущественному и силой изобильному, и приступил к осаде. Но видно, забыли они, что подняли на сей раз руку не на Феодору, а на хитроумных мужей. И вот на третий день осады в воскресенье собрались они совершить бескровное таинство[55], дабы приобщиться святых тайн, и тут неожиданно, то ли потому, что не выставили никакой охраны, то ли по неопытности недооценили город, решив, что никто не осмелится поднять руку на ромейского царя, только в тот час, когда собрались приобщиться святых тайн, со всех сторон выступили из города с оружием в руках враги, и при их виде не осталось ни одного ромея, не пустившегося в бегство. Да и сам Михаил, едва успев сесть на коня, не на бой устремился, а в бегство. Он с трудом спасся, бросив шатры и все имущество. Говорят, что там отличился уже упомянутый Карвей — строитель Тефрики, который не только учинил великую резню среди простых воинов, но и пленил из больших начальников цанготува Авессалома, палатина Сиона и других ипостратигов и турмархов, числом сто человек. После конца войны упомянутые начальники содержались в тюрьме. Получив из дома деньги, они вручили большой выкуп Карвею и просили отпустить их из плена. Получив деньги, Карвей тотчас спросил Сиона, чувствует ли он любовное влечение и волнует ли его тело страсть. Сион это отрицал и сказал, что ничего подобного не ощущает. Тогда Карвей то же самое спросил у Авессалома. А тот, то ли углядев [78] испорченность и порочность этого мужа, то ли по правдивости, отвечал, что чувствует страсть и испытывает волнение; и сказал тогда Карвей Авессалому: «Освобождаю тебя от оков», — и тотчас отпустил его, а Сиону: «Не желает божество освободить тебя из тюрьмы», и вернул ему данный за него выкуп и содержал в тюрьме, пока не испустил он свою душу.

24. Уже истек второй год[56], когда узнал Михаил, что движется против ромеев тридцатитысячное войско и, желая отомстить за поражение, собрал около сорока тысяч фракийцев и македонцев и храбро выступил на врага. Он расположился лагерем в изобильной пастбищами долине Келарий, а выступивший против него Амр вдали от большой дороги двигался к Хонарию. Приблизившись к царю, он вступил в схватку, завязал победный бой и вынудил Михаила к бегству. И тот действительно старался спастись бегством, пока видел, что быстро скачут и не спотыкаются его кони. А в разгар дня, когда от палящих лучей солнца началась неимоверная жара, они вынуждены были подняться на Анзен — это гористое, труднопроходимое место, малодоступное из-за острых камней. Беглец-царь расположился там, а преследователь Амр окружил его, как бы желая поймать в сеть. И пленил бы его Амр, если бы не спасли их сила мужественно бившихся царских отрядов и возвышенность места. В то время как бились они и боялись за свои души, потребовал царь у Мануила совета, для них обоих спасительного. И посоветовал тот снять с себя все царские отличия, принять вид обычного человека и вместе с отборными, силой отличными мужами, в открытом бою рассечь вражеский строй и вырваться из окружения. Когда же Михаил, вторично обратись к Мануилу, спросил, как спастись остальному войску, тот ответил: «Лишь бы тебе, царь, спастись невредимому, а о них пусть Бог позаботится, одно дело попасть во вражеский плен царю, другое — простому ромею». Сменил царь одежды, весь доверился Мануилу и старался не отстать от него, а тот с товарищами бросились на прорыв вражеского строя. Но когда они приблизились к цели и подошли вплотную к отряду врагов, царь от страха лишился силы и мужества, не захотел идти дальше, остановился на месте. Прорвал строй Мануил, спасся, но поскольку царя не увидел, стал опасаться за его жизнь и двинулся обратной дорогой[57]. Когда стычки возобновились и великий страх обуял сарацин, Амр, решив уйти оттуда на поиски воды и пищи, дал сигнал к отступлению, Михаил воспользовался безопасностью и, едва спасшись, вернулся в царственный город.

25. Только минул второй год, как Амр вновь выступил во главе сорокатысячного войска, и так как никто ему не мешал, разграбил и покорил и Армениак и прибрежный Амис[58] (рассказывают, с ним случилось то же, что и с безумным Ксерксом: он велел высечь розгами море за то, что оно не успокаивалось, наступало и не давало грабить прибрежные земли[59]). Удрученный и опечаленный Михаил велел Петроне, брату царицы, правителю стратигиды Фракисиев, во главе ромейского войска всей мощью двинуться на Амра[60] и не оставить в беде опустошаемую ромейскую землю. Царскими отрядами и схолами командовал тогда сын Варды — совсем еще мальчик лет десяти или девяти, именем Антигон. Приходится поражаться, сколь острым (так говорят) умом и мудростью он обладал, как в то [79] трудное и тягостное время все взваливал на себя и никому другому не отдавал власти (впрочем, ее обличье до поры до времени предоставлял брату). Петрона же, как услышал о царской грамоте, отправлявшей его на врага и звавшей к ратным делам, растерялся и, раздумывая, как хорошо устроить все дела, засел на Святой горе, возле Эфеса; то ли он собрался отказываться от поручения, то ли молил Бога о помощи. Во время его пребывания там проворная молва возвестила, что пришел и находится на Латросе знаменитый монах Иоанн, человек высокого роста, постоянно ходивший босиком. Тот век был восхищен этим мужем-отшельником, никогда не покидавшим своей кельи. Как узнал патрикий, что недалеко от него сей муж, спешно верхом на ослике отправился к монаху и припал к его ногам. А тот без всяких раздумий говорит ему: «Иди на сарацин, повинуйся царской грамоте, иди, ибо Бог будет тебе стражем и предводителем, если только на щитах твоих воинов вместо всякого оберега изображен будет его возлюбленный Иоанн»[61]. И прибавил, что не ради кого другого, а для него только проделал такой путь. Черпая силу в молитвах монаха, Петрона со всем войском подступил к Амру в Посонте — месту, самой природой защищенному от врагов скалами и кручами. В этом Посонте с севера на юг течет река под названием Лалакаон, а рядом находится луг, именуемый на народном языке Гирин[62]. Узнав, что Амр там расположился, Петрона всеми средствами постарался отрезать ему путь к отходу и отступлению. Он немедленно приказал стратигам Армениака, Вукелариев, Колонии и Пафлагонии занять позиции с северной стороны, стратигам Анатолика, Опсикия и Каппадокии вместе с клисурархами Селевкии и Харсиана — с южной, а сам с четырьмя царскими отрядами и стратегами Фракии и Македонии (после замирения у болгар вошло в обычай сражаться вместе с восточным войском) расположился с запада, кроме того, при нем находился еще и отряд фракисийцев. Как услышал Амр, что окружен и, как зверь, обложен со всех сторон ромеями, решил обратиться к знамениям, призвал к себе одного пленного, которого спросил, как называются и то место, и болото, и река. Пленный же, добавив одну букву, сказал Птосонт вместо Посонт. Амр решил, что это означает его «падение», название реки истолковал как «гибель войска», а из созвучия названия болота (Гирин) заключил, что их «скрутят ромеи»[63]. «Прочь страх, — говорит он, — будем мужаться и готовиться к завтрашней битве», приказывает всем вооружаться и до блеска начистить мечи, будто новые. Когда едва занявшийся день принес передышку и дал возможность одолеть ромеев, Амр решил прорваться сквозь ряды осаждающих с севера, но мужество стратигов и неудобство места оказались помехой, и он был вынужден устремиться на юг. Но и там встретил Амр не меньшее сопротивление и решил, привлеченный ровной и доступной местностью, двинуться туда, где, как он мог видеть, расположился и подстерегал его Петрона. С шумом и криками он напал на противника, однако ромеи не дрогнули, мужественно сопротивлялись и сражались победно. Вот почему Амр, отступив немного, собрал воедино свои силы и, стремясь расчистить проход, снова с силой обрушился на врага. Но опять не поддались ромеи противнику, плотно сомкнутым строем встретили, отразили натиск и заставили Амра прекратить попытки [80] прорваться. Когда же увидел он, что со всех сторон, кто откуда, появились ромеи, находившиеся к северу и к югу от него, отчаялся в спасении, словно пораженный молнией бросился на вражеские мечи и не миновал уже первых. Смертельно раненный Амр тяжело рухнул на землю, и ни один его воин не спасся[64]. Когда же разнесся слух, что сын Амра бежал вместе с каким-то отрядом, клисурарх Харсиана[65] вместе с войском настиг, схватил и доставил его Петроне. Вот каким образом поставил Петрона трофей над Амром и долго еще с тех пор испытывал благоговение и почтение перед монахом, именуя его новым пророком. Прикипев к монаху душой, он привел его в царственный город и принялся превозносить перед царем и Вардой добродетель этого мужа. И с тех пор Петрона не личину доместика носил, а получил этот титул от императора[66]. Монах же, узнав от Бога о скором своем переселении, сообщил Петроне, что скоро собирается отойти. «Где, — с плачем спросил Петрона, — возлюбленный пастырь мой, хочешь ты покинуть своего агнца? уж не в этой ли жизни? Боюсь, как бы мне не впасть снова в прежние пороки, и что конец окажется не лучше начала». «Не хочешь ли последовать за мной?» — спросил монах. «Конечно, отец, с удовольствием», — ответил Петрона. А как вернулся Петрона домой, постигла его болезнь, и сообщил он о ней авве[67], а тот в ответ передал слова монаха: «Вскоре будешь со мной, как и просил». Через несколько дней призвал Бог монаха, и сразу, как по сговору, сиятельно последовал за ним Петрона. Хоть и находились друг от друга невдалеке, не слышали они о смерти один другого, но покинули этот мир в одно время. Так, по рассказам, завершил жизнь Петрона. А до него, побежденный какой-то болезнью, умер и Мануил.

26. Варда, словно юный щеголь — красивые платья, непрестанно менял один жалованный царем титул на другой; дошел он и до титула кесаря[68], Михаила же ни одно из гражданских занятий так не трогало, как зрелища и конные ристания. Тяжко то, что он не только пристрастился наблюдать за состязаниями — хотя делал и это, — но и сам (о ромейское царство!) правил колесницей, становясь для всех зрелищем, игрушкой и посмешищем. Варда опекал племянника и вроде как жить не желал, если только не сумеет переменить его низменного нрава. Он сам распоряжался государственными делами и в то же время нацеливался на царскую власть, надеясь овладеть ею в свое время. Это, однако, он откладывал на будущее, а в то время пекся о светских науках (из-за невежества и неучености властителей они за столько лет обратились в ничто и исчезли вовсе) и, устроив школу в Магнавре, споспешествовал их развитию и расцвету[69]. Однако и это лучшее и славнейшее из деяний не могло смыть вины с Варды. Руководил школой и наставлял в философии великий Лев, философ, который приходился племянником[70] патриарху Иоанну, владел епископским престолом в Фессалонике, а поскольку после низложения должности не имел, был назначен в эту школу, где изгонял и рассеивал невежество[71].

27. Нельзя обойти молчанием и того, как такой муж стал известен тогдашнему правителю (это был Феофил — родитель Михаила). Лев досконально изучил науки, познал философию и ее сестер (арифметику, геометрию, астрономию, а также многославную музыку[72]) и благодаря большому [81] прилежанию, несуетной жизни и величию своей природы превзошел все их так, как никому другому не удалось хотя бы одну. Обитая в жалком жилище, он наставлял учеников в любой науке, которую они избирали. Прошло время, многие из учеников продвинулись в науках, а некий юноша, как раз окончивший изучение геометрии, поступил секретарем к одному правителю стратигиды и ради жизненного преуспеяния пожелал за ним следовать. Он отправился вместе с ним на войну, не знаю, каким уж образом попал в плен к агарянам, и из-за юного своего возраста отдан был в услужение одному знатному человеку. Амерамнуном исмаилитов в то время был Мамун[73], который занимался эллинскими науками, а особенно увлекался геометрией. Как-то раз хозяин юноши, рассказывая о пристрастиях и ученых занятиях амерамнуна, упомянул и геометрию, и сказал тогда юноша, что хотелось бы ему послушать и его, и его учителей. Узнавший об этом амерамнун с великой радостью зовет к себе пленника и спрашивает его, известна ли ему эта наука. Тот ответил, что да, но амерамнун ему не поверил и стал говорить, что нет на свете учителей, помимо его собственных. Юноша же сказал, что ему хотелось бы послушать их и их науку; те тотчас явились, приступили к делу, нарисовали треугольники и четырехугольники, изложили правила Евклида и то, в чем были сильны и образованны, говоря при этом, что такая-то фигура называется так, другая иначе. Что же касается причин и смысла, и почему это так и почему имеет такое название, ничего путного сказать не могли, причем не из косноязычия, а из-за неучености и невежества. Увидел юноша, как довольны и как гордятся они своими чертежами и сказал: «Что же это вы, в то время как во всяком деле и слове главное — причина и что откуда, только называете вещи, а смысл их обходите, будто он и вовсе не нужен? И для вас все одно — человек образованный или необученный, никакого представления о вещах не имеющий». Учителя смутились и попросили его самого разъяснить и изложить им причины. Когда же он четко и ясно рассказал, почему это имеет одно название и рисунок, а то — другое, их ум раскрылся, они уразумели его слова и, восхищенные, спросили, сколько же в Византии таких ученых мужей. Тот ответил, что много, прибавил, что сам он из числа учеников, а не учителей, и они спросили тогда о его учителе, жив ли он и находится ли еще среди людей. Юноша ответил, что жив, и принялся превозносить его добродетель, прибавив, что живет он в бедности, никому не известен и блещет мудростью. И тогда Мамун начертал ему письмо следующего содержания: «Как по плоду дерево, так по ученику познаем мы учителя. Добродетелью и глубиной познаний превзойдя науку о сущих, ты остался неизвестен своим согражданам, не пожинаешь плодов мудрости и знания и не получил от них никакой чести. Так не откажись прийти к нам и обучить нас своей науке. Если так будет, склонит перед тобой выи весь сарацинский род, а даров и богатств получишь столько, сколько никто никогда не получал». Амерамнун вручил юноше письмо, ублажил его дарами, велел отправляться к учителю и обещал ему почести и дары, а при желании и возвращение домой, если только убедит Льва покинуть ромейскую землю[74]. А как пришел ученик в царственный город и предстал перед ним, разволновался и растрогался самим видом учителя, зарыдал и оросил [82] слезами не только щеки, но и шею, и грудь. Сначала учитель был в недоумении от происходящего, не мог понять, кто перед ним и чего ради так себя ведет. Дело в том, что время и тяготы плена изменили облик юноши, и его легко можно было принять за кого-то другого. Но он мало-помалу себя раскрыл, назвал и имя, и науки, рассказал о плене, по какой причине был освобожден и сюда явился, вручил письмо, и тогда уже вместе, как в трагедии, они разразились рыданиями и плачем. Впрочем, они решили, что это письмо от врагов может оказаться небезопасным, если его обнаружат, а потому, явившись к логофету (им был Феоктист, ставший жертвою Варды), рассказали обо всех приключениях пленного ученика и отдали ему письмо амерамнуна. Вот в чем причина того, что царь узнал и приблизил к себе этого мужа. Ученик и письмо вывели на свет Божий хоронившуюся до того по углам мудрость Льва и избавили его от нищеты и бедности. Это письмо Феоктист показывает Феофилу, сам призывает к себе Льва, богато его одаривает и от имени царя велит публично вести преподавание в храме Сорока мучеников[75]. Прошло немного времени, и Мамун, узнавший, что философ не желает менять родину на чужбину, представил ему в письме трудные вопросы из геометрии, астрологии и иных нелегких предметов и просил прислать их решение. Лев соответственно разъяснил каждый, предложил решения и, чтобы произвести впечатление, прибавил кое-какие прорицания. Взял амерамнун в руки письмо, пронзен был любовью к мужу и громко воскликнул, восхищаясь его познаниями в философии и науках. И он тут же посылает письмо уже не к нему, а к Феофилу такого содержания, что вот сам я хотел, выполняя долг друга и ученика, явиться к тебе, по, поскольку не позволяет мне этого данная Богом власть и многолюдный подвластный народ, прошу тебя пришли мне без промедления мужа, знаменитого в философии и иных науках, коим владеешь, и убеди его остаться со мной, дабы своим учительством наставлял меня в науке и добродетели, коим я страстно предан. Не откажи мне из-за того, что говорю я на другом языке и отличен в вере. Напротив, верные и порядочные друзья тем более не откажут такому просителю. Благодарностью же за это будет тебе двадцать кентинариев золота и мир, бессрочный и вечный. Такими средствами старался он заполучить Льва. Феофил, однако, ответил, что глупо отдавать свое добро и раскрывать перед другими народами знание сущего, коим гордится и за что чтим всеми ромейский род, и отказал амерамнуну. Что же касается Льва, коего держал в большой чести, то приказал Иоанну, занимавшему тогда патриарший престол, рукоположить его митрополитом фессалоникийским, как человека, исполненного мудрости и к тому же близкого ему по родству[76].

28. Прибыв после рукоположения в Фессалонику, он заставил всех чтить и уважать себя за добродетель, но еще большее уважение вызвал, по причине, о которой будет рассказано. В то время земля была столь бесплодна и неурожайна, что грозила смерть. Увидев это, он ощутил прилив жалости и сострадания и увещевал фессалоникийцев не падать духом и не поддаваться отчаянию, если хотят сподобиться помощи от Бога и от него. В определенное время, когда, как было известно Льву из астрологии, от восхода и появления звезд происходит истечение и они влияют на [83] земные дела, он бросил в землю и поместил в ее лоно семена, когда же пришла весна и наступило жаркое время, из нее возросло такое изобилие и многоплодие, что запасов хватило на много лет в будущем, хотя, конечно, Бог послал такое плодородие благодаря молитвам и просьбам страждущих, а не напрасным стараниям Льва. Это, как и следовало ожидать, еще больше усилило любовь и привязанность фессалоникийцев к мужу.

29. Многие тогда поражались его мудрости и тому, как он превзошел все науки, и вот, как передают, он сказал одному из своих близких: «Грамматикой и поэтикой я овладел, будучи в Константинополе, а риторикой, философией и наукой о числах — на Андросе[77]. Там я встретил одного мудреца, от которого перенял начала и некоторые положения, но, поскольку чего хотел не нашел, принялся бродить по острову, посещал монастыри, выискивал и добывал пылящиеся там книги и, усердно изучая их на гребнях гор, дошел до вершин знания, а когда насытился науками, снова вернулся в царственный город и начал сеять семена знаний в умы жаждущих». Это, однако, было раньше. Теперь же, поскольку после трех лет (столько времени он занимал епископское кресло) он был смещен и снова не имел должности, возглавил философскую школу в Магнавре. Его ученик Феодор руководил классом геометрии, Феодигий — астрономии, Комит — грамматики эллинского языка[78]. Варда щедро им помогал, часто из любви к знаниям посещал их, ободрял учащихся и изрядное время как бы окрылял науки и споспешествовал их движению вперед.

30. Варда же постоянно предавался судебным разбирательствам на ипподроме и почитал за честь прослыть человеком таких склонностей. И он, возможно, для многих в этом и преуспел бы, ведь время сокрыло события, однако приводя в замешательство и расстройство церковь, став источником не мира, но вражды, порчи и погибели, он по праву завоевал себе отнюдь не лучшую славу. После ухода из жизни Мефодия, владевшего константинопольским престолом всего четыре года, на патриарший престол возвели и доверили правление вселенной монаху, настоятелю монастыря Сатира Игнатию — внуку царя Никифора, сыну Михаила, человеку, славившемуся благочестием и всяческими добродетелями[79]. Через несколько лет Игнатий, поскольку не пренебрегал Божьими канонами, отлучил Варду от церкви за то, что тот без всякой причины и вины изгнал свою жену и вступил в связь с невесткой[80]. Но какое наказание на него наложил, отвергнув от церкви, такое от него сам и претерпел. Я не говорю о голоде и жажде, распластании на земле и побоях, жестоких ударах по всему телу и, ограничившись только этим замечанием, перейду к связной истории.

31. Варда предал Игнатия заключению, заключению тяжкому и мучительному, и было это в святилище святых Апостолов, но не в великом и славном, а в том, где, как рассказывают (и это действительно так), находятся гробницы[81]. Посадили его в гробницу Копронима[82], голее песта (это по пословице) на морозе и стуже, поместили наверху и обрекли мукам стужи и холода. А был это понос, вызванный охлаждением, истечение внутренностей через желудок и горькая смерть. Он наверняка умер бы и от суровости и жестокости своих стражей (речь идет о Иоанне Горгоните, Николае Скутелопте и Феодоре Море), если бы один из них (Константин [84] Армениак[83]), движимый жалостью, когда те уходили поесть, не спускал его оттуда, каплей вина, хлебом и толикой тепла не облегчал его страданий. А когда Варда решил, что Игнатий наказан достаточно, он отправил его в ссылку на остров Митилену[84]. Поскольку же кое-какие епископы возражали и жаловались, что справедливость нарушена и небрежена, а также грозили, если что случится, никого другого не принимать и даже порвать с церковью, он побоялся смуты и решил взять их обманом и хитростью. Варда тайно и по отдельности приглашал их к себе, и одаривал и обещал каждому, если только отступится он от Игнатия, не какую-нибудь безделицу, а сам константинопольский престол. Все они поддались, польстились на славу, и ни один не вступился за законность и справедливость; и тогда говорил им Варда, что император свои обещания выполнит, но вы, блюдя приличие и достоинство, когда вас к нему позовут, от предложения отказывайтесь, дабы восхитился он вашей добродетелью. И вот приглашая каждого — не всех вместе, а по одному — к царю, он убеждал их сразу не принимать чести. Им без долгих речей делали предложение, но они отказывались и невольно сами себя выставляли на посмешище. Они предали добродетель, побежденные страстью к славе, но и ее не сподобились, ибо низко предали Игнатия.

32. А поскольку и они обнаружили свою человеческую природу и таким образом были обмануты, он отдал константинопольский престол Фотию, мужу из светского сословия, известному своей мудростью, облеченному саном протасикрита[85]. А чтобы придать силу своему решению, они пригласили по другому поводу (против иконоборцев) легатов из Рима и при удобном случае устроили собрание против Игнатия, обнародованным в храме святых Апостолов низложением свергли его, а потом вызвали его из ссылки, кулаками разбили лицо и вышибли зубы[86]. Темная ночь настала тогда для иереев, подобной которой никогда не было на земле. А что еще обрушил на всех иереев, как вседневно подвергал их заключению, изгнанию и жесточайшим наказаниям, дабы заставить их примириться с Фотием, об этом непрестанно вопиют многие книги и все века.

33. Потом набег росов (это скифское племя, необузданное и жестокое), которые опустошили ромейские земли, сам Понт Евксинский предали огню и оцепили город (Михаил в то время воевал с исмаилитами[87]). Впрочем, насытившись гневом Божиим, они вернулись домой — правивший тогда церковью Фотий молил Бога об этом — а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их Божьему крещению. Что и произошло[88].

34. И их набег опустошал, и критский флот в составе до двадцати кумвариев, семи галей и нескольких сатур[89] вышел в море, грабил и разбойничал, то плавая вокруг Кикладских островов, то вплоть до всего приконисского побережья. Да и непрерывные землетрясения все омрачали и рушили наземь. Один раз, в день, когда празднуется вознесенье Спасителя и Господа нашего, они сравняли с землей обращенную к северу треть Эксакиония[90], прекрасные храмы и роскошные дома, в другой раз сотрясли статуи: Нику, водруженную на Золотых воротах города, и те, что прочно стояли у Святой Анны в Девтере[91]. Увидев ее поверженной, Лев Математик [85] сказал, что это грозит падением второго человека после царя[92]. Было бы долго перечислять исчезновение рек и источников и прочие бедствия, случившиеся в Исаврии и во всех землях. Царь, однако, всем этим пренебрегал и целиком был занят конными состязаниями у храма святого Мамы, сооруженного на Евксине[93].

35. Как-то раз — сообщу, однако, сначала о способе, каким с помощью огней в кратчайшее время передавали и сообщали царю о походе на нас сарацин. Вблизи киликийского Тарса находится крепость под названием Лул. Ее стража, как только замечает набег, дает знать расположившимся на холме Аргей, а те в свою очередь находящимся на Исаме, а они — тем, кто в Эгиле, последние же — тем, кто на холме Мамы. За ним следует Кириз, потом Мокил, а дальше холм святого Авксентия мгновенно дает знать о случившемся предназначенным для этого служителям на террасе Фароса в Большом дворце[94]. Так вот, как-то раз собрался Михаил вступить в состязание у упомянутого уже храма мученика Мамы, уже подан был знак к ристанию, и когда вечером папий сообщил, что огонь на Фаросе извещает о набеге племен, от мысли, как бы из-за этой вести зрители не пропустили его выезда, Михаил пришел в такое раздражение и ужас, какой можно ожидать лишь от человека, страшащегося за свою душу и озабоченного тем, как отразить врага. Так он выступил и при этом не испытал никакого стыда. А чтоб ни один из его заездов не выпадал и чтобы никакое печальное известие не могло расхолодить зрителей, он не велел зажигать ближайших огней, а все такие вести замалчивать и предавать полному забвению.

36. И еще, чтобы показать его невежество и безумие: стоял как-то Михаил на колеснице, вот-вот готовый оторваться от барьера (он выступал за голубых, за зеленых — логофет Константин, отец Фомы, патрикия и бывшего логофета дрома, за белых — Хила, за красных — Крас. Не оставались без дела ни протасикрит, ни протонотарий дрома, но первый был комбинографом[95] голубых, второй — зеленых), и вот, когда стояли они уже на колесницах, облаченные в платье возничьих, пришла весть, что неудержимо движется Амр, что разоряет он Фракисий, приближается к Малатине и грозят нам ни с чем не сравнимые беды, и, когда опечаленный этим протонотарий сообщил об ответе доместика схол и из своих рук показал его письмо, царь сказал: «Что за наглость заговаривать со мной о таких вещах во время столь важного состязания, нет у меня другой заботы, только бы оттеснить среднюю колесницу на левый край. В этом только и состязаюсь».

37. Но нельзя думать, что лишь одной этой страстью, или если угодно страданием, был охвачен Михаил, а других, еще более несообразных, был лишен. Стремясь к благообразию неблагообразными средствами, он выходил за пределы приличия, а царской чести в особенности. Как-то раз встретилась ему по дороге женщина, у которой был восприемником сына, она шла из бани с кувшином в руках. Соскочив с коня, царь отослал в находившийся там дворец синклитиков из своей свиты, а сам вместе с отвратительной и мерзкой своей компанией отправился за женщиной, причем взял кувшин из ее рук и сказал: «Давай, не робей, женщина, веди меня [86] к себе домой, хочется мне попробовать хлеба из отрубей и молодого сыра» (должно привести его слова). От этой необычной сцены женщина онемела И не знала, что ей делать, ибо не было у нее ни стола, ни что на него положить. Однако Михаил в мгновенье ока обернулся, выхватил у нее еще мокрое из бани полотенце, постелил его вместо тонкого полотна, которое кладут на стол, отнял у нее ключи и сам был всем: и царем, и столоустроителем, и поваром, и пирующим. Он вытащил все содержимое из кладовки этой бедной женщины, угощался и трапезничал вместе с ней в подражание Христу, Богу нашему[96]. Потом же от нее отправился пешком во дворец, ругая своих предшественников царей за великую глупость, наглость и спесь. Если б только услышали они его болтовню, ответили бы так: «Не тебе, преданному роскоши и играм, ругать нас за спесь, лучше бы тебе на войне отличиться, терпеть там нужду, а стол и привязанность делить с воинами, а не с торговками и блудницами». Все это возбудило ненависть к Михаилу и навлекло на него Божий гнев.

38. Но что всего хуже, была у него компания, все сатиры, гнусные и разнузданные сквернословы, которых вполне можно было бы назвать вакховыми тиасотами[97]. Этих людей чтил он и уважал и, унижая божественное, облачал их в золототканные священнические одежды, преступно и святотатственно принуждал их к исполнению священных обрядов, их предводителя — Грила именем — называл патриархом, а одиннадцать остальных — митрополитами самых значительных и сиятельных престолов. И считал Михаил, что ему царство не в радость, если сам не будет в этой компании, и потому назначил и именовал себя митрополитом Колонии. [87] А когда надо было петь и совершать таинства, они исполняли гимны под кифары, а на слова иереев иногда в подражание службе отвечали тихо и ясно, а иногда пронзительными и развязными выкриками. Золоченые же сосуды, жемчугом унизанные, они наполняли горчицей и перцем и передавали вкусить желающим, и таким способом издевались над непорочным таинством[98]. Сей Грил, восседая на осле, совершал торжественные выходы и красовался в окружении своего дионисова сборища. И как-то случилось ему встретиться с блаженным патриархом Игнатием, шествовавшим во главе святого клира с церковными молениями. Как увидел его Грил, обрадовался такому случаю, начал свое бряцание, подобрал плащ, вместе с сообщниками своими ударил посильней по струнам и обрушил брань и сквернословие на этих непорочных[99].

39. И Феодору, свою мать, еще при жизни ее, когда пребывала она во дворце, позвал царь получить от него благословение, изобразив так, будто он и есть блаженный Игнатий. Когда же эта святая женщина в благочестии и страхе Божием пришла и распростерлась на полу, прося помолиться за нее (ловко спрятав бороду, Грил до поры до времени скрывал, кто он такой), тот испустил зловонный грохот и безобразные речи, что и навлекло на него проклятия Феодоры и прочих благочестивых людей. Пророча, предрекла она Михаилу, что оставит его провидение и рука Божия. И не дано было мужу, от прямого пути отклонившемуся и добродетель отвергшему, вернуться на дорогу блаженства. Виновники же и изобретатели этих безобразий не отдалили, а напротив, приблизили к себе несчастья. Прежде всего навлек их на себя Варда, а еще до него каниклий Феоктист, то ли потому, что, когда все единодушно благоволили Михаилу, они, как опекуны, даже и не пытались отвратить его от такого рода занятий, а, может быть, потому что один удерживал, а другой из-за распри с ним был настроен иначе и не только не удерживал Михаила, но скорее поощрял его; такие вещи мы наблюдали и в наше время. Как бы то ни было они навлекли на себя беду, Феоктист, как уже говорилось, был зарублен[100], и в начинаниях своих не имел успеха. Ведь его не раз назначали командовать войском, и не раз выступал он против разных врагов, но никогда, ни теперь, ни раньше не возвращался с победой или одержав верх над врагом, но всегда терпел поражение и обрекал на гибель свое войско. Не знаю, то ли не хватало ему ума-разума, и не опытен он был в ратном деле, поскольку никогда ему не учился; может быть, по причине, которая выше нас, а может быть, и по только что упомянутой. И когда случились два солнечных затмения, он, назначенный стратигом против авасгов, вкусил по несчастию гнева Божия: попавшие в кораблекрушение несчастным образом лишились жизни, а шедшие по суше разделили их злую судьбу. Таким образом погибло это войско[101]. Вскоре он снова дерзко ввязался в войну и потерял более сорока тысяч воинов. И опять двинулся он в поход на критских арабов и вернулся ни с чем, при этом оставил там немало своих людей, ибо неожиданно пустился в бегство и покинул остров[102]. Такое было с ним раньше.

40. Ныне же ясные знамения, восходы комет, сновидения открывали Варде грядущие беды, и происходило это не само собой, не по неосмысленному движению, а провидением того, кто искал не смерти, а обращения [88] грешника. Увидал он во сне, как идет с Михаилом в процессии и всенародном празднестве к Божьему святилищу, коему София название, а как приблизились и вошли в храм, явились в белых одеждах числом двое, вида ангельского. А как прошли дальше, ничего другого не увидели, только старца, восседающего на троне (поняли, что это Петр — главный апостол), и распростертого у его ног блаженного Игнатия, просящего возмездия за беды, кои претерпел. Петр же, как бы сострадая ему, сказал, что воздается вскоре, вручил одному из стоящих рядом (двое явились ему в златотканных одеждах) короткий кинжал и сказал: «Изруби на части богопротивного (так назвал он кесаря) с левого бока, а другого нечестивца (так он именовал царя) порази в правый и обреки той же казни». И кончилось сновидение, и не сном оно было, а явью.

41. Варда, снарядившись вместе со всем войском и Михаилом в поход на критян, вошел со светильниками в храм пресвятой госпожи нашей Богородицы, именуемый Одиги[103]. Когда он приблизился к алтарю, с его плеч соскользнул плащ, предзнаменовав новые беды. Да и сам он за день до того, как покинуть город, то ли просто так, то ли в предчувствии грядущего собрал друзей и, угощая их, увещевал не забывать их дружбы, и, словно уже расставаясь с жизнью, завещал свое имущество. И конец должен был наступить. Когда двинулись они на Крит и в феме Фракисиев достигли Кип (так называлось это место), их слуги в рвении и усердии поспешили разбить палатки. Но то ли по умыслу, то ли просто по неведению, шатер Михаила они разбили на месте низком и ровном, а кесаря — на холме и возвышенности. Словно нежданной удачей, воспользовались этим враги кесаря, принявшиеся поносить его перед Михаилом, винить в случившемся и затевать козни. Однако превосходящая сила кесаря удерживала их и остужала пыл. Ведь доместик схол Антигон как сын больше подчинялся ему, нежели царю, да и другие стратиги, в том числе и логофет дрома Симватий, его зять по дочери, без сомнений должен был быть на его стороне. Но его тайно переманили, и именно он был предназначен убить кесаря. И вот, когда составлен был заговор, засада устроена и исполнители стояли наготове, никому иному как Симватию поручили подать сигнал к действию. Прочитав их донесения, Симватий вышел, осенил крестом чело и этим дал знак. Но, поскольку прямо перед ними стоял отряд кесаря, возникли нерешительность и замешательство, и Михаил, в страхе, как бы дело не раскрылось и меч не обнажился против него самого, начал через одного верного человека ободрять мужей и обещаниями титулов и благ вселять в них храбрость. И может миновала бы опасность и избежал кесарь смерти, ибо сковал их страх и лишило сил малодушие, но царь через посланца известил Василия (он был паракимоменом[104]) о том, что время не ждет, что сам он уже отчаялся выжить, и тем подвиг его на убийство. Услышал эту весть Василий, испугался за царя и принялся убеждать воинов отринуть страх, произнося: «Где ты, мужественная и отважная душа!» Этим он сразу окрылил воинов и побудил их вступить в схватку. Как увидел Варда воинов с мечами, испугался, распознал смерть и бросился царю в ноги. Но уж нельзя было избежать смерти. Его тотчас оттащили и растерзали на куски. Случилось же это в апреле месяце, двадцать первого числа, четырнадцатого [89] индикта[105]. Они накололи на копье детородный член Варды, выставили его напоказ и принялись ликовать. Поднялась такая суматоха и беспорядок, что уже и самому Михаилу приходилось опасаться за свою жизнь. Но друнгарий виглы (это был Константин[106]) прорвавшись в середину, унял сей великий шум, воздал царю славословия и двинул строй воинов против смутьянов. Так ушел из жизни Варда, так расстроился поход против критян, царь же вернулся в Византий[107].

42. И другой знак явился Варде за два или три дня до этого. Феодора, то ли боговдохновенная, то ли узнав от кого о готовящемся, загадочно послала ему роскошное платье с золотом вышитыми куропатками, которое, однако, по росту ему не годилось и было много короче. То, что вышиты были не какие другие птицы, а куропатки, и что платье было короткое, предвещало, что падет он жертвой коварства раньше положенного.

43. Итак, царь вернулся, и поскольку сына у него не было, усыновил Василия, пожаловав ему сан магистра. Шло время, править государством Михаил был неспособен, сознавал свою простоту, к тому же стало известно, что из-за плохого ведения дел готовится возмущение и бунт сената, поэтому он возлагает на голову Василия вожделенную корону и в день праздника пятидесятницы, в месяце мае, двадцать шестого числа, четырнадцатого индикта провозглашает и представляет его царем в Великой церкви Божьей мудрости[108]. Кто этот Василий и как стал известен царю, расскажет посвященная ему история. Теперь же, удостоившись царского величия, он принялся за государственные дела, устранился от ежедневных ристаний и состязаний, а также от гнусностей гнуснейшего патриарха Грила, коими безмерно наслаждался Михаил.

44. Как говорится, все приедается, и гнусное и естественное, лучший тому учитель — опыт. Однако Михаилу, тогдашнему властителю, как утверждают, не приедались ни ристалища, ни пьянство, ни гнусности. Василий пытался было ему помешать, отвлечь от подобных занятий, увещевал царя, выставлял и рисовал его взору ненависть граждан, проклятия иереев, возмущение синклита, но лишь навлек на себя зависть и прослыл приемный сын не другом ему, а ненавистным врагом. Вот почему приблизил вскоре Михаил одного человека, в то время гребца царского дромона[109] (звали его Василикин и был он братом того самого Капногена, что вторично получил сан эпарха), одел его в пурпур, водрузил на голову диадему, обул в башмаки — знак царской власти, вывел за руку к синклиту и сказал, что давно следовало мне представить этого мужа в столь сиятельном уборе:

И вид, достойный владыки,

И венец для него будто создан

Все говорит нам о власти[110].

И лучше бы мне его сделать царем вместо Василия. Раскаялся я, что его поставил на царство[111]. Таково начало его падения. Эти речи, дойдя до слушателей, ввергли всех в изумление и великое оцепенение, ибо будто мифических гигантов чуть ли не ежедневно порождал он на свет «посеянных» царей[112]. Возросла и, словно пламя, еще сильней загорелась с тех пор ненависть к Василию, а пищей и причиной ее было, что не желал он [90] вместе с ними предаться погибели и разделить их разнузданные удовольствия. Михаил же от пьянства и вина нередко впадал в такое безумие, что в тот момент велел творить всякие ужасы и хуже ужасов: приказывал одному отрубить уши, другому — нос, третьему — голову. Если бы не находились такие, кто из жалости оставлял без внимания приказы и откладывал исполнения на завтра в надежде на их отмену и раскаяние Михаила (а оно обычно наступало), никого бы уже не осталось в живых из царского окружения. Едва не погиб сам Василий, не раз становившийся игрушкой в хмельном застолье царя. Он, однако, терпел и ждал, надеясь, что рано или поздно посетит раскаяние этого человека. Но ни в каком случае не мог царь, согнутый, словно колесничное колесо еще в детском возрасте, снова начать двигаться прямой дорогой. И вот составили против Василия заговор посерьезнее: на охоте один из оруженосцев должен был метнуть копье, по видимости в зверя, а на деле в Василия. Это поведал и подтвердил в смертный свой час человек, получивший приказ и пустивший копье. Да он и метнул копье согласно приказу, но промахнулся. Так был спасен поправшим смерть Богом от близкой смерти Василий. Все это стало известным и отточило меч на царя. И вот дабы не был заколот Василий, как незадолго до того кесарь, а еще раньше Феоктист, то ли по решению синклита, то ли по воле друзей Василия (и им грозила такая же смерть), закалывают Михаила царские стражники во дворце святого великомученика Мамы в сентябре месяце, двадцать четвертого числа, первого индикта, года 6376, в третьем часу ночи[113]. Процарствовал он вместе со своей матерью Феодорой четырнадцать лет, а единолично — одиннадцать, а позже совместно с Василием один год и три месяца.

45. То, о чем говорилось выше, — игры и зрелища. Надо, однако, вспомнить и о похвальном. Утварь, подаренная им славному храму Божьей мудрости, выполнена с тщанием и усердием и достойна похвалы. Ибо ни одна вещь из древних и святых сокровищ и тех, которые искусно создавались в храмах за то время, что существуют люди, не сравнится по величине с блюдом, и нет в этих вещах такой красоты и изящества, хотя и собрано там все красивое и ценное. Да и кубок вполне соответствовал блюду. Не уступает им и изготовленный для освещения круг (его называют поликандилом[114]), он весь из золота, весит шестьдесят литр, намного превосходит остальные, и ему отдают первенство и почет.

Книга V.

Историческое повествование о жизни и деяниях славного царя Василия, которое трудолюбиво составил из разных рассказов внук его Константин, царь в Бозе ромеев[1]

1. Давно уже испытывал я желание и стремление всепомнящими и бессмертными устами истории вселить в умы серьезных людей опыт и знание и хотел, если бы достало сил, по порядку описать достойнейшие деяния самодержцев и их вельмож, стратигов и ипостратигов за все время ромейской власти в Византии. Но потребны тут и время большое, и труд непрерывный, и книг множество и досуг от дел, а поскольку ничего этого у меня нет, я по необходимости выбрал другой путь и расскажу пока что о деяниях и всей жизни от начала и до самой смерти только одного царя, который и царскую власть высоко вознес и сам был царской власти созвучен[2] и для государства ромейского и его дел стал великим благом, и пусть таким образом не пребудет в забвении первое основание и корень царского древа, возросшего на долгие времена[3], и станет он для потомков своих мерилом и статуей добродетели[4] и образцом для подражания. А если продлится срок моей жизни и получу я хоть краткий отдых от недугов и ничто не воспрепятствует мне извне, то продолжу я историю и расскажу о его потомках и доведу повествование до самого себя.

2. Так вот сей самодержец Василий, коего ныне намерен я описать в своем сочинении, происходил из Македонии, а родом был из племени армянских Аршакидов[5]. Дело в том, что при древнем Аршаке, который правил парфами и достиг вершин славы и добродетели, был утвержден закон, по которому в будущем у парфов, армян и даже мидийцев[6] могут царствовать лишь люди из рода Аршака или его потомков. И вот упомянутая ветвь царствовала над перечисленными народами, а когда в некое время армянский правитель ушел из жизни, начались раздоры и споры о царстве и преемстве власти. А Артаван и Клиен, которые не только лишились наследственной власти, но и рисковали жизнью, прибыли в сей царственный Константинополь. Правил тогда ромейской державой [92] Лев Великий, тесть Зинона[7]. Он принял этих мужей ласково и достойно их благородного происхождения и дал им в столице подобающий кров и приют[8]. Властитель персидской державы, узнав, что они из родной страны ушли, а в сей царственный город пришли и милостиво там царем приняты, стал в письмах звать их назад, при этом высказывал им свое расположение и обещал вернуть отцовскую власть, но на деле старался заручиться покорностью своего народа. Они получили письма и раздумывали еще. как поступить, а один их слуга уже обо всем доложил и вручил послание царю. Когда же стало ясно, что, пригласив их, Перс не им власть, а себе покорность народа обеспечить хочет и не пойдет это на пользу ни тем людям, ни Ромейской державе, было предусмотрено не дать осуществиться плану персов. Вот почему предупредил царь возможность бегства, и были они под благовидным предлогом вместе с женами и детьми (их после у них похитили) переселены в македонский город Нику якобы, чтобы получили больше земли и свободы. Шло время и, когда мощь сарацин возросла, их амерамнун таким же образом попытался искусить потомков первых Аршакидов и в письмах позвал их вернуться к наследственной державе и власти. Но царю Ираклию сей замысел раскрыли, вручили письма, и понял царь, что послано было такое приглашение без их благоволения, а только ради укрепления власти зачинщиков сего дела (сарацины надеялись на любовь к древнему Аршаку и на то что, если заимеют у себя его потомков, легко привлекут и народ), и потому опять якобы для большей безопасности переселил их в Филиппы (тоже один из македонских городов). Но и оттуда он их перевел, на сей раз в Адрианополь, как бы для жизни и положения более достойных. Место пришлось им по душе, они составили собственное свое племя и колено, умножились числом, приобрели немало богатств, при этом блюли отчее благородство и сохраняли чистоту рода.

3. Позднее в царствование Константина и матери его Ирины[9] небезызвестный Маикт[10] (тоже потомок Аршака) явился в славный сей Константинополь то ли с посольством, то ли с каким другим делом, и там случилось ему встретиться с одним своим соплеменником по имени Лев. По внешности его и одежде понял Маикт, что перед ним человек не простой и не низкий, а знатный и благородный, завязал с ним разговор, услышал привычную и знакомую речь, а когда узнал про его род, и что Аршакиды живут все вместе в Адрианополе, предпочел ради добродетели мужа родине чужбину. Желая с ним породниться, он взял в жены одну из его дочерей, и от этого брака произошел отец героя моего повествования. Взрастили его на славу, дали прекрасное воспитание и образование, и, достигнув мужского возраста, он отличался телесным здоровьем, силой и был украшен всевозможными добродетелями, что побуждало многих искать родства с ним посредством брачных уз. Обитала тогда в Адрианополе одна благородная и скромная женщина, после смерти мужа проводившая в целомудрии вдовью жизнь (был слух и не столь уж неясный, что род свой она вела от Константина Великого), которую предпочел он всем другим, как... так и среди которых жили, и потому взял в жены ее дочь, отличную благородством, телесной красотой и стыдливостью. От них-то и произрос сей царственный корень Василий[11], ведущий по отцу [93] свой род от Аршака, как уже говорилось. Мать же его была украшена родством с Константином Великим, а по другой линии могла гордиться сиятельностью Александра[12]. Родившийся у таких родителей Василий сразу явил многочисленные знаки грядущей славы. Когда начали расти у него первые волосы, вокруг его головы появилась багряная повязка, а на пеленках — пурпурная краска[13].

4. До сих пор род потомков Аршака, как бы сплоченный в своем колене (хотя благодаря брачным союзам он и смешивался с местными жителями), жил в Адрианополе. Но когда небезызвестный Крум, болгарский князь[14], надругавшись над мирным договором с ромеями, разбил военный лагерь у Адрианополя, после долгой осады принудил к сдаче оставшийся без припасов город[15] и переселил всех его жителей вместе с архиереем города Мануилом в Болгарию, отправились в болгарскую землю вместе с остальными и родители Василия с сыном — еще младенцем в пеленках[16]. Этот удивительный архиерей и его народ хранили на чужбине незыблемой христианскую веру и обратили к истинной христовой вере многих болгар (этот народ еще не был обращен к благочестию) и повсюду сеяли семена христианского учения, отвращая скифов от варварских заблуждений и приводя их к свету богопознания. По этой причине воспылал на них гневом наследник Крума Мутрагон и, когда его попытка заставить их отречься от Христа не увенчалась успехом, предал после долгих пыток святейшего Мануила и многих уличенных вместе с ним мученической смерти[17]. Таким образом, сподобились славы мучеников многочисленные родственники Василия, так что и тут не лишен он величия. По посетил Бог народ свой и уготовил ему исход[18] (ибо не мог больше болгарский князь бороться с ромейским войском и снова склонился к покорности), и, когда собрался перед отправкой домой христианский народ у князя, тот заметил мальчика Василия, и видом благородного, и с улыбкой приятной, и резвого, привлек его к себе и дал ему удивительной величины яблоко. Мальчик простодушно и не смущаясь уселся на коленях князя и безыскусностью нрава выказал свое благородство. Это поразило князя, но вызвало тайную ярость его телохранителей[19].

5. И вот (подробности я опускаю) весь уведенный в плен христианский люд по милости Божьей двинулся в родные места, а вместе со всеми шли и родители Василия, ведя любимого своего сына. Уже в младенческие годы случилось с ним чудо, предвестившее его грядущую судьбу, кое нельзя обойти молчанием. Как-то раз летом родители отправились на свое поле, чтобы присмотреть за жнецами и не дать им лениться; день разгорался, как бы наполнялась народом агора[20], солнце стало сильнее припекать полдневными лучами, и они соорудили из снопов нечто вроде шалаша, в который и положили спать сына, дабы уберечь его от солнечного жара. Пока они занимались жнецами, слетел орел, уселся и распластанными крылами прикрыл сверху ребенка. Увидевшие это закричали, что погубит орел мальчика, и мать, как мать нежно любящая и чадолюбивая, бросилась к сыну. И хотя видела она, что орел лишь крылами своими старается устроить мальчику тень, нисколько не встревожился ее приближением и ласково на нее смотрел, ничего лучшего не придумала, как метнуть в него [94] камень. Орел поднялся и, как казалось, улетел. Когда же женщина вернулась к мужу и работникам, орел появился вновь и, как прежде, прикрыл ребенка от солнца. И снова крики увидевших, и мать у сына, и орел, спугнутый камнем, и возвращение матери к работникам. Но еще ясней пожелало явить провидение, что происходит такое не по самодвижению случая, а по божественному предсказанию, и в третий раз произошло то же самое: орел у мальчика, крики увидевших, мать у орла, и орел, нехотя и медленно улетающий. Так вот загодя всегда дает Бог знаки великих событий и свидетельства грядущего. И в последующие годы часто случалось то же самое, и нередко его спящего покрывал крылами орел[21]. Но тогда этому никто не придавал значения, ибо, прежде чем явны стали его добродетели, пусть и велики были их предвещания, они оставлялись без внимания и не замечались, и никому не приходило в голову, что может такое случиться в скромном и простом доме[22]. Впрочем, если я продолжу эти рассказы, люди могут сказать, что ничем не отличен я от льстеца, и подумают, будто я занимаю повествование такими историями по недостатку у Василия достоинств, и потому я опущу подобные вещи и детские его годы, поспешу продолжить свой рассказ и как от чего-то непохвального откажусь от ненасытного своего желания хвалить его.

6. Мальчик был взращен отцом и его одного имел и в делах руководителем и в речах наставителем, воспитателем и учителем во всем достохвальном и добром, и не нуждался он, подобно Ахиллу, ни в получеловеке Хироне, ни в законодателе Ликурге, ни в Солоне, ни в каком иноземном и чужестранном обучении, но одним лишь родителем был воспитан в совершенных достоинствах: благочестии и богопочитании, послушании и страхе перед отцом и матерью, уважении к старшим, истинной благожелательности к сверстникам и землякам, покорности властителям и жалости к беднякам. Он ярко воссиял всеми добродетелями, смолоду был целомудрен и мужествен, возлюбил и высоко почитал справедливость, соединенную с разумом, и ни в чем не возносился над людьми скромными. Потому и досталась ему всеобщая благосклонность, и всем он был мил и желанен.

7. Когда миновал он детский возраст и достиг отроческого, и настало время приступить к мужеским занятиям, родимый его отец оставил жизнь и отошел в иной мир, а горе и плач, как должно, ворвались в его дом. Мать постигло вдовство, а сего несравненного юношу сиротство и все печали и горести, и потоком нахлынули на него во множестве заботы об устроении жизни. Ибо перешло к нему все попечение о доме и радение о матери и сестрах. А поскольку труд на земле приносил ему доходы малые и ничтожные, решил он отправиться в царственный город, выказать там свои добродетели, дабы с их помощью добыть средства для себя и близких своих и оказать им многополезное покровительство и заступничество. Ведь знал он, что в городах больших и особенно царственных в почете натуры одаренные и люди в чем-либо выдающиеся бывают отмечены достойнейшей судьбой, а в городах безвестных и ничтожных, как в деревенской глуши, скрываются во мраке и гибнут добродетели, которые, не привлекая внимания и не вызывая восхищения, сами по себе блекнут и угасают. Вот почему почитал он полезным и нужным переселиться в столицу, но его удерживала [95] и не пускала любовь к матери и желание облегчить ее страдания, ибо надеялась она на поддержку в старости и рассчитывала на его услуги и помощь в насущных делах.

8. Но положено было, чтобы одолел Божий суд и чтобы Василий шаг за шагом ступал по пути, ему предназначенному, и видения во сне убеждают мать не мешать сыну, уступить его стремлению в столицу и, больше того, самой поощрить и направить его в царственный город, дабы явил он там луг души своей[23] и достоинства благородного ума. Ибо привиделся матери как-то сон, будто произросло из нее огромное древо (так и мать Кира видела виноград[24]) и стоит оно у ее дома, цветами изобильное, от плодов отяжелелое, огромный ствол его от земли золотой, а ветви и листья золоченые[25]. Она рассказала о сне одному близкому человеку, в таких делах сведущему и понимающему, и услышала в ответ, что ее сына ждет славная и великая доля. Вскоре привиделся ей и другой сон: некий старец, из уст которого вырывалось пламя, внятно сказал ей, что сын твой возлюбленный, получит от Бога скипетр ромейского царства, а ты вели ему отправиться в Константинополь. Возликовав от этой радостной вести и наполнившись радостью, пала она ниц пред старцем и спросила его: «Кто ты, мой господин, не погнушавшийся явиться перед рабою твоей и принесший столь приятную благовесть?» А он на это: «Илья я Фесвит»[26], — и скрылся из виду. Окрыленная и вдохновленная сим добрым видением, а вернее сказать, божественным откровением, она проснулась и принялась горячо уговаривать и побуждать сына идти в царственный город и как мать увещевала и призывала его хранить в душе страх Божий, всегда помнить, что око провидения надзирает над всеми его деяниями и помыслами, дабы не сотворил он ничего недостойного сего надзора, но подобающим поведением выказал свои добродетели и ни в чем не позорил благородства предков.

9. И покинул он фракийскую Македонию и отправился в первый среди всех городов, дабы прибиться к кому-нибудь из людей могущественных и знатных, отдать и представить ему себя в услужение и рабство. Он проделал путь до царственного города, очутился у Золотых Ворот, вошел в них на исходе дня, приблизился к расположенному рядом монастырю святого мученика Диомида[27] и, усталый с дороги, незаметно примостившись на ступеньках перед воротами, устроился отдыхать. В первую стражу ночи игумену монастыря привиделся во сне мученик Диомид, приказавший ему выйти к воротам, назвать Василия по имени и, если откликнется тот на его зов, привести в монастырь, позаботиться о нем, побеспокоиться о пище, крове, одеждах, дать и сделать ему все нужное, ибо помазан тот Богом на царство, отстроит и увеличит сей монастырь. Игумен счел видение пустым воображением и фантазией ума, не обратил на него внимания, но, когда заснул снова, во второй раз увидел и услышал то же самое. Сонный и вялый, не успел он еще прийти в себя, как и в третий раз увидел мученика, который уже не ласково и не весело увещевал, а сурово повелевал и готов был, казалось, пустить в дело плеть, если тот не подчинится его приказу. Только тогда, с трудом придя в себя и отогнав от глаз сон, схожий со смертью[28], игумен отправился к воротам и, по велению мученика, назвал по имени: «Василий». Тот сразу отозвался: «Я тут, что, господин, [96] велишь ты рабу своему?»[29] Игумен ввел его в монастырь и, поскольку был Василий грязен, запылен и с лицом, обожженным солнцем, выказал должную о нем заботу и попечение и отнесся к нему с великим человеколюбием[30]. Потом, велев блюсти тайну и никому ничего ввиду возможной опасности не выдавать, он сообщил Василию о пророчестве мученика и наказал помнить о нем, когда покинет монастырь. А тот, казалось, ничего не понимал, ибо это было выше его разумения, и со своей стороны попросил, чтобы отдали его стараниями игумена в услужение какому-нибудь видному человеку. Игумен согласился с готовностью. Сей монастырь любил и часто по-дружески посещал родственник царя Михаила и кесаря Варды (звали его уменьшительным именем Феофилица), по прозвищу Педевомен[31]. Ему-то и представил игумен Василия. Сей Феофилик был человеком кичливым и не лишенным высокомерия, но страсть имел собирать вокруг себя доблестных, красивых и рослых мужей, отличных мужеством и телесной силой, коими он гордился и чванился (их легко можно было узнать по шелковым плащам и прочим богатым одеждам[32]). К ним-то и сопричислил Феофил новичка — юного Василия, и поскольку тот совершенно явно превосходил остальных и тела силой и души мужеством, сделал его своим протостратором. С каждым днем любил он его все больше и не переставал поражаться достоинствами юноши, ибо был Василий и в деле храбр, и душой рассудителен, и в исполнении любых его приказов скор и ревностен. [98]

10. Мать же Василия, непрерывно горестно о нем стенающая, страдающая и печалящаяся, что не знает она, каково сыну ее на чужбине, снова видит во сне большое древо, кипарису подобное, на ее дворе стоящее, золотыми листьями усеянное, со стволом и ветвями золотыми, на верхушке коего восседал ее сын Василий. Проснувшись, она на следующий день рассказала о видении одной благочестивой женщине, что подобно известной Анне[33], дни и ночи не отлучалась из Божьего храма и время проводила в постах и молитвах. А та увещевала ее радоваться за сына и, толкуя сон, ответила, что по его свидетельству быть твоему сыну ромейским царем. Когда ко всем прежним получила мать и этот знак, она перестала печалиться и горевать о сыне, но питала себя надеждами и восцвела в ожидании Божьей помощи.

11. Как раз в то время царь Михаил и кесарь Варда отправили хозяина Василия Феофила по какой-то казенной службе в Пелопоннес[34]. При нем находился и Василий, исполнявший предназначенную ему службу. Оказавшись в ахейских Патрах, упомянутый Феофил зашел помолиться в храм первозванного апостола Андрея. Василий же, занятый как и обычно своим делом, вместе с Феофилом в храм не пошел, а явился туда позднее, один, дабы воздать апостолу подобающую честь. Некий же монах, находившийся в храме апостола и проводивший там почти все время, увидев входившего Феофила, со своего места не поднялся, не благословил и даже словом его не удостоил: ни свита Феофила, ни его вельможность не произвели на монаха никакого впечатления. Когда же позже в храм вошел Василий, монах встал, будто перед человеком высшим, и произнес славословия, подобающие царю. Какие-то люди, присутствовавшие тогда в храме и все видевшие и слышавшие, донесли о случившемся жившей в тех местах весьма богатой и знатной женщине, по мужу своему называемой Данилидой[35]. А та на опыте знала, что осенен монах пророческим даром, и потому не оставила без внимания сообщения, но позвала монаха и принялась его бранить: «Немало времени знаешь ты меня, духовный отец, и известно тебе, сколь выше я многих здесь, что первая я и главная в сей округе, но никогда при моем появлении ты не поднялся и не благословил меня, и не оказал такой чести ни сыну моему, ни внуку, почему же, увидев человека низкого и чужеземца, никому не известного, ты встал и почтил его словно царя?» А сей благочестивый монах ей на это ответил, что неверно думаешь ты, будто увидел я человека заурядного, нет, увидел я великого царя ромеев, помазанника христова, а потому встал и славословил, ибо сподобившемуся чести от Бога полагается и людская честь. Когда же господин Василия, проведя какое-то время в тех краях, исполнил порученную ему казенную службу и собрался вернуться в царственный город, Василий был постигнут телесным недугом и вынужден был там остаться. За ним как полагается ухаживали и, справившись с болезнью, он тоже приготовился к обратному пути. И вот упомянутая женщина Данилида зазвала Василия к себе, удостоила многих и великих милостей и весьма разумно и предусмотрительно бросила семена в добрую почву, дабы в подходящее время снять обильный урожай. А дала она ему и золота много, и тридцать рабов в услужение, и множество богатств одеждами и всякими другими ценностями, [98] а взамен попросила сначала лишь заключить узы духовного братства с сыном ее Иоанном[36]. Василий стал было отказываться, поскольку де недостоин этого, ибо она — женщина знатная, а он по видимости ничтожен. Но Данилида просила все настойчивей, и он это сделал. Тогда она осмелилась и на большее и открыто сказала ему, что ты в великой чести у Бога и хочет он тебя возвысить, и ничего другого я не прошу и не требую от тебя, только возлюби и жалей нас. А он, сколь возможно, обещал ей, если будет такое, сделать ее госпожой всей той земли. И ушел он оттуда и направился в царственный город к своему господину. А на деньги, от нее полученные, купил он после возвращения обширные владения в Македонии и родным своим обеспечил достаток и сам богат стал не только добродетелями, но деньгами и владениями. Тем не менее он остался со своим господином и служил ему.

12. В один из дней патрикий и доместик схол Антигон соорудил и приготовил в царских покоях, что во дворе, ближайшем к дворцу, роскошный пир, пригласив своего отца Варду в распорядители и сотрапезники. Кесарь взял с собой высшие чины синклита, своих людей и близких и отправился на пир, прихватив также друзей из Болгарии, которые по обычаю своему в то время находились в царственном городе. Присутствовал на угощении и господин Василия Феофил (как родственник кесаря), а также патрикий Константин[37], отец нашего логофета дрома, мудрого философа и совершенно неподкупного патрикия Фомы. Среди этих болгар, людей чванливых и постоянно хвастающих, был и один болгарин, бахвалившийся телесной силой, отменный борец, которого до тех пор не сумел одолеть почти ни один соперник. Трезво к нему отнестись болгарам было невозможно, и они гордились им сверх всякой меры. Питие продолжалось, веселое застолье шло полным ходом, когда этот крошка Феофил сказал кесарю, что есть тут у меня один человек, который, если только прикажешь, поборется со знаменитым этим болгарином. Ибо великий будет позор ромеям, и уж никто не вынесет хвастовства болгар, если вернется он на родину, так никем и не побежденный. Кесарь велел тому и быть, и упомянутый уже патрикий Константин (он тоже вел род свой из Армении и потому весьма дружески относился к Василию), увидев, что пол на месте будущей схватки мокрый, и убоявшись, как бы Василий не поскользнулся, попросил кесаря распорядиться насыпать опилок. Так и сделали, и Василий, набросившись на болгарина, обхватил его, сжал, поднял над столом и с легкостью отшвырнул, будто безжизненную легкую охапку сена или невесомый клок сухой шерсти. После этого все до единого принялись хвалить и восхищаться Василием, да и сами болгары были поражены и буквально онемели от столь великой силы и проворства Василия, и с того дня слава его начала распространяться по всему городу, имя его было у всех на устах, и он стал предметом всеобщего восхищения.

13. Был у царя Михаила конь, норовистый, буйный, неукротимый и непокорный. Добрый и породистый, он отличался и поражал всех своей статью, красотой и быстротой бега, и если случалось ему освободиться от привязи или как-нибудь иначе вырваться на свободу, то снова в руки не давался, и конюшим доставляло немало труда его поймать. Как-то [100] раз царь отправился на охоту и, сидя на этом коне, собственноручно поразил палицей зайца. Обрадованный царь тотчас соскочил на землю, чтобы убить зайца, а оставленный на свободе конь ускакал. Тут сбежалось множество людей, главные конюшни, манглавиты и их люди засуетились, но поймать коня никто не мог, и в конце концов разгневанный царь приказал, если коня остановят, подрубить ему задние ноги. Оказавшийся рядом кесарь Варда стал просить царя не губить понапрасну такое добро только из-за одного этого зла. А Василий, стоявший рядом со своим господином, спросил, не навлеку ли я на себя гнева царя, если догоню лошадь и со своего коня перепрыгну на спину царского, ведь он украшен царскими бляхами[38]. Царю об этом доложили, и, когда он велел тому и быть, Василий легко и ловко все совершил[39]. Царь видел происходящее, ему понравились соединенная с мужеством ловкость и ум Василия, и он тут же забрал его у Феофилицы и зачислил в царские страторы[40]. Видя, насколько Василий во всех отношениях превосходит остальных, царь отличал и любил его. Поэтому Василий часто являлся перед очами его и был возведен в должность протостратора.

14. Через некоторое время был назначен охотничий выезд в так называемый Филопатий; согласно правилам перед царем скакал протостратор с царской палицей на поясе, которую обычно именуют вардукием. От шума, поднятого участниками охоты, из лесной чаши выскочил огромный волк, который привел в ужас и напугал почти всех. Василий бросился на зверя и, метнув сзади царский вардукий, угодил волку прямо в голову и рассек ее пополам. Кесарь, следовавший по обычаю за царем и видевший все случившееся, сказал тогда ехавшим с ним близким и знакомцам, что станет, как думаю, сей человек погибелью всего рода нашего. Ибо намекал кесарь на удачливость и везение Василия во всем и проистекающее отсюда расположение к нему царя. Но не только это. Как рассказывают, услышал он от первого тогда знатока всех наук Льва[41], которого часто расспрашивал о таких вещах, что прежде всего вижу я погибель вашего рода в некоем юноше. А позже, когда был Василий уже на виду, Лев, указывая на него пальцем, сказал кесарю, что это тот самый, о ком я говорил и кто должен стать вашим преемником. С тех пор кесарь постоянно подозревал и строил козни Василию, хотя и не в силах был отвратить исполнения неотвратной божественной воли. Ибо предназначенное не столь неожиданно, сколь всегда неизбежно. Все это, хотя и отступление, но рассказу не стороннее.

15. Страстный охотник, царь вскоре вновь отправился ради охоты и небольшой прогулки в место под названием Армаментарий[42], после этого устроен был в тесном кругу пир, за столом которого царь восседал вместе с матерью своей Феодорой, своими родственниками и ближайшими из синклита. Позвал туда по царскому приказу и протостратора, когда же тот уселся, царица принялась неотрывно на него смотреть и взирать, внимательно его оглядывать и изучать. Обнаружив же на нем какую-то примету, она лишилась чувств, так что пришлось обрызгать ей лицо водой и с трудом приводить в сознание розовыми каплями, что... присутствовавшие удалились. Когда же она оправилась от обморока и пришла [100] в себя, ее сын и царь стал допытываться, что с ней случилось и отчего возникла эта внезапная слабость. А она, едва справившись с душевным смятением, сказала, что человек, который, как слышала я от твоего отца, о сын и господин мой, погубит наш род, и есть тот, кого зовешь ты Василием, ибо отмечен он знаками, кои, по словам твоего отца, должны быть у нашего преемника. Все это дошло до моего сознания, воочию представила я себе нашу гибель и, потрясенная, лишилась чувств. А царь, отгоняя от матери страх, возвращая ее к действительности и утешая, сказал: «Неверно рассудила ты, мать, человек он простой и совсем незаметный, у него только силы, как у древнего Самсона, а более ничего. Он в наше время вроде нового Енака или Нимрода[43]. Не имей страха к нему и не питай никаких дурных подозрений». Вот так хранимый Богом Василий избежал в тот раз надвигавшегося на него вала.

16. Был в то время у царя паракимоменом евнух патрикий Дамиан, славянин родом, который из страстной преданности царю нередко доносил ему на разных людей, что де не должным образом распоряжаются они делами, а особенно же на дядю его кесаря Варду, который мол забрал себе слишком много власти, часто выходит за пределы положенного. Он извращал иные из кесарских распоряжений, внушая царю, что дела обстоят иначе. Вот почему кесарь, слушаясь советов и наставлений друзей и близких своих, ополчился на Дамиана, многократно клеветал на него царю и, постаравшись составить убедительные обвинения, переменил настроение царя, отвратил его от благоволения к Дамиану и даже убедил сместить того с должности. И вот Дамиан получил отставку, [101] а должность его какое-то время оставалась свободной. Но когда направляет провидение события по своей воле, бездействует ум и бессильно со всеми своими ухищрениями коварство. Ибо хотя кесарь и многие другие уговаривали царя и втайне старались возвести в эту должность то одного, то другого, тот вопреки всем их надеждам вскоре назначил паракимоменом Василия, которого он к тому же сделал патрикием и женил на чуть ли не самой прекрасной, самой красивой и скромной из всех благороднорожденных женщин, дочери всем тогда известного и прославленного за свое благородство и ум Нигера[44]. Когда это случилось, и любовь царя к Василию росла с каждым днем, кесарь, видя это, терзаясь завистью и опасаясь за будущее, нередко ругал и попрекал тех, кто советовал и побуждал его клеветать на Дамиана, называл их глупцами и дурными советчиками, которым, говорил он, «я поверил вопреки здравому смыслу и, прогнав лису, накликал льва, чтобы он всех нас пожрал и проглотил».

17. Во время похода царя Михаила и его дяди кесаря Варды на Крит кесарь с самого начала держался весьма самоуверенно, в приказах своих превышал власть, и потому ежедневно шли на него беспрерывные и нескончаемые доносы царю Михаилу. По прибытии в Кипы (на фракисийском берегу у Меандра) то ли по случайности, то ли по умыслу установили царский шатер, то бишь палатку, в месте плоском и низком, а кесарский, напротив, на высоком и заметном, и вот давние враги и ненавистники кесаря, воспользовавшись благовидным предлогом, [осыпали его [102] обвинениями][45], что де он насмехается и уже открыто издевается над царем, коли помимо всего прочего ищет для себя чести в том, чтобы шатер самодержца выглядел незаметным и скромным, а его собственный — роскошным и видным. Послушавшись их, царь стал злоумышлять против кесаря, строил планы и вынашивал намерения его убить. Но не мог царь открыто обвинить или обличить кесаря, поскольку был тот чуть ли не равного с ним достоинства и к власти сопричастен[46] (царь опасался всех его сторонников, товарищей и сообщников, ибо все начальники и стратиги преданны были кесарю и почитали его более, нежели царя, ведь кесарь лучше него разбирался в делах и все умел переиначить по своей воле), а особенно потому, что сын кесаря анфипат и патрикий Антигон был в то время доместиком царских схол. Впрочем, и у царя оказалось немало сообщников, обещавших осуществить убийство. Наутро кесарь, как и обычно (хотя и являлись ему дурные знамения), пришел в царскую палатку, дабы обсудить ближайшие планы, и царь, сочтя случай удобным для убийства, кивком велел патрикию Симватию, в то время логофету дрома (муж дочери кесаря, он был посвящен в замыслы царя против тестя), пойти и привести тех, кто обязался умертвить кесаря. Тот вышел и подал условный знак, а был это знак креста, коим осенил он лик свой, но малодушные люди струсили и перед самим ужасным сим деянием, не вынеся тяжести ноши, обессилили, произошла заминка, царь находился в растерянности, а когда от одного из царских спальников узнал, что они боятся, трусят и откладывают дело (а вернее истинное дерзновение ума и отважного, мужественного сердца), послал одного из находившихся там верных своих людей к патрикию и паракимомену Василию и с тревогой сообщил ему, что «если не медля не вселишь ты мужества в людей, отобранных для дела, и не заставишь их взяться за мечи, я хорошо знаю, не миновать мне смерти от кесаря, ибо не укроется от него мой умысел, а вы заслужите славу моих палачей и убийц». Услышал такое Василий, и смятение охватило его, как бы не случилось чего с царем, и быстро, превратил он трусов в храбрецов, боязливых — в отважных и побудил, покориться воле царя. И когда, будто гневом наполнившись, разом ворвались они в царскую палатку, понял кесарь, что по его душу явилась, эта толпа, вскочил с места и обвил царские колена. Оттащили убийцы кесаря и зарубили у самых ног царевых. И случилось это двадцать первого апреля четырнадцатого индикта[47]. Царь тотчас распустил войско и вернулся в царственный город.

18. Провидение искусно вело Василия к поставленной цели, и сразу, после возвращения из похода царь усыновляет его[48] (своего потомства у него не было) и удостаивает светлейшего титула магистра. А логофет Симватий, исходя завистью и не в силах наблюдать, как ежечасно обретает его соперник немалые милости, отказывается от прежней своей, службы, будто не может он жить в царственном городе, и просит назначить его стратигом ионийцев, то есть Фракисиев. Но не выполнил царь, его просьбы и назначил в эту фему другого стратига. Минуло немного времени, и пришли в смешение государственный дела, заколебалась держава и искала себе правителя, ибо к чему угодно пригоден был царь, но [103] заниматься как должно государственными делами не умел (прежде многого не замечалось, ибо разделявший с ним власть кесарь всегда распоряжался чем надо, и на него возложены были дела и все заботы мирского правления), и вот поднялся на царя ропот, началось недовольство и синклита, и гражданского сословия, и чуть ли не всех к управлению причастных и делами занимающихся, а к тому же еще и войска и всего городского люда. Царь об этом узнал от своих ближайших, на какое-то мгновенье с трудом отрезвел, осознал не только собственное легкомыслие и нерадение к общему благу, но и неспособность и непригодность и, опасаясь восстания и возмущения толпы, решил с кем-нибудь разделить и власть и дела. А поскольку незадолго до того он усыновил Василия и знал, что тот многих превосходит не только мужеством, по и умом, что способен он занять пустующее место кормчего мирского корабля и что к тому и ведет его божественное провидение, царь укрепил свой ум в мысли провозгласить Василия царем[49]. И не без Божьего содействия в совете и деле в самый день святой пятидесятницы, когда сошел Святой дух на учеников Христа и Бога нашего, рукой царствовавшего тогда Михаила, судом и велением вечно царствующего Христа в прекрасном и славном храме божественной мудрости венчается Василий царским венцом. И случилось это двадцать шестого мая четырнадцатого ромейского индикта[50].

19. Когда об этом узнал Симватий, живший в доставшейся ему стратигиде, не смог он по человеческой своей природе вынести точившую его зависть, но вместе с таким же как и он безумцем, известным патрикием Пиганом, правителем стратигиды Опсикий, склонился к бунту и в безумии своем решил учинить мятеж. Подговорив подчиненные им войска, они приступили к делу, и Михаила стали славить как царя (таким образом хотели они возбудить толпу и показать, что кулак мятежа поднят не на самодержца) и бесславили Василия, осыпая его тысячами поношений. Летом[51] они клокотали в своих безумствах, выжгли поля многих столичных вельмож, захватили в гаванях и спалили немало кораблей, отплывающих в столицу, а как пришла зима, войско рассеялось, их же сообщники понемногу и незаметно разбежались. Видя это, попытались обрести спасение в бегстве и сами зачинщики. Симватий скрылся в крепости Платея Петра, а Пиган обосновался в Котисе. Но ничего у них из этого замысла не вышло: царевый отряд схватил их и в оковах доставил к императору. А застали они его в палатах св. Мамы, где тот тогда пребывал. Увидев пленников, царь принялся бранить и порицать их за безумство и непокорность и поначалу велел подвергнуть жестокому бичеванию, а потом обрек полагающейся по закону каре: Симватия лишили обоих глаз и одной руки и отправили в ссылку, Пигану же тоже вырвали глаза, мечом отрубили нос и тоже отправили в изгнание[52]. Когда же единодержавную власть получил благородный царь Василий, он вернул их обоих из ссылки и даровал им все то, чем владели они до изгнания, при этом не выказал даже тени злопамятства, часто разделял с ними трапезу, утешал речами, и благодетельствуя делами, помогал легче переносить страдания, причиненные их собственным безумием. [104]

Но все это было позже. Тогда же исполнилось данное за триста пятьдесят лет до того пророчество и прорицание Исаака, великого провидца из иереев и монахов, который и сам вел род от Аршакидов и узнал из видения, что именно через такое время взойдет на ромейский престол один из потомков Аршака[53]. И случилось такое по мольбам людей вельможных и простого народа, а также войска и военачальников и всех жителей всех земель и всех городов державы. Ибо все они молились, чтобы пришел к власти человек, вкусивший низкой судьбы, который бы знал, как мнут бока беднякам сильные мира сего, как без всякого на то права обирают их, как восстают смиренные и попадают в рабство к своим соплеменникам, а всего этого с лихвой хватало в царствование Михаила[54], ибо на что угодно способен был царь, но на подобные вещи не хотел обращать внимания.

20. Более того, раз уж я заговорил об этом, надо, полагаю, повременить немного с историей царя Василия и, вернувшись назад, как можно короче поведать, какую жизнь вел царь Михаил, каковы были его забавы и на кого тратил он время, все свои силы и казенные деньги, дабы мог каждый желающий отсюда заключить, что пришел Василий к власти по ясному приговору Божьего суда (ибо не могли дольше дела оставаться в прежнем состоянии) и что после всего этого сам Михаил заточил меч против себя, сам укрепил десницы своих губителей и сам побудил их к убийству. Настолько позабыл он о долге, настолько в вакхическом своем безумии устремился ко всяческому беззаконию, так измывался над божественным, надругался над законами государства и природы. Собрав вокруг себя нечестивую компанию распутных, мерзких и отвратительных людей и оскорбляя священство царского величия, этот несчастный целые дни занимался пирушками, пьянками, любовным беспутством, срамными рассказами, а также возницами, лошадьми, колесницами и происходящими от них безумством и сумасбродством. И ради таких-то людей он безжалостно опустошал государственную казну! А что самое страшное, он издевался и выставлял на посмешище сами символы нашей веры, творя из окружавших его шутов и мимов некие подобия священнослужителей, и делал это для издевки, поношения и срама[55]. Расскажу лишь о немногом, дабы из этого малого вы заключили об остальном.

21. Что был он возничим и управлял колесницей, на которой восседал в платье возничего, состязался с соперниками в двойном забеге и в царственном городе, и во дворце, и за их пределами в царском обиталище мученика Мамы, что потратил на это громадные деньги, расходовал на зрелища войсковые средства, что утекало ромейское богатство от воинских полков на театральные игрища и болтовню, что расточались царские сокровища безмерно и беспутно на беспутные и нечестивые попойки и любовные забавы, всем хорошо известно, и говорить об этом я не буду. А вот как измывался он над божественным, как выбрал патриарха из числа своих мерзких и гнусных мужебаб, из них же назначил одиннадцать митрополитов, как бы дополнив собой это число до двенадцати, об этом я расскажу. Он провозгласил патриархом этого мерзейшего и проклятого Грила, украсил его богатыми шитыми золотом священническими одеждами, [105] возложил на него омофор[56], из этого сборища своих единомышленников одиннадцать возвел, как говорилось, в ранг митрополитов, себя же, двенадцатого, назначил архиепископом Колонии; каждому из них велел он под святыми одеяниями спрятать кифару, тихо наигрывать на ней и таким образом, паясничая и святотатствуя, совершал с ними священные таинства и службы, мерзейший вместе с мерзкими, проклятый вместе с нечестивыми. Когда творилась тайная молитва, вторили тихо ей кифары, когда же приходило время говорить священнику или пароду ему ответствовать, они сильней ударяли плектром по струнам, кифары звучали громче и слышалась отчетливая мелодия. В священные сосуды, украшенные драгоценными камнями и блеском жемчугов, изготовленные из серебра и золота, часто служащие для священных таинств, они помещали горчицу и уксус и с громким хохотом, срамными словами и отвратительным мерзким кривлянием передавали себе подобным. Хватит об этом.

22. Когда как-то раз святейший патриарх Игнатий со всем своим клиром и свитой устроил процессию с молитвословием, которая вышла за город и в обычном порядке, исполняя священные гимны, направилась к одному Божьему храму, случилось так, что навстречу ему верхом на осле выехал облаченный в священнические одежды нечестивец и язычник, царский бунтариарх[57] Грил вместе с нечестивейшими своими митрополитами, со всем своим балаганом, хором и сатировым строем. Ломаясь как на сцене, они горланили песни, не лучшие, чем их дела. Подъехав ближе, они вскинули на плечи свои плащи, еще сильней ударили по струнам кифар и под священную мелодию принялись в такт выкрикивать похабные слова и песни. При этом они плясали и били в кимвалы, будто на Пановых или сатировых оргиях, дразнили иереев и патриарха самозванцами и двигались в этом гаме и сраме. Божий патриарх, спросив и выяснив, кто они, от кого и по какому поводу собрались, разразился стенаниями, горько оплакал их главу и зачинщика и со слезами на глазах вознес Богу мольбы положить конец этим поношениям и наглости и рассеять по аду нечестивцев, дабы не оскорблялось благочестие и не осмеивались таинства и святыни. Затем с пением положенных молитв он продолжил путь.

23. В другой раз этот безумный и сумасбродный царь придумал ради поношения славного патриарха Игнатия и измывательства над собственной матерью следующее представление. Он воссел в светлейшем Хрисотриклинии на царский трон, усадил рядом с собой под видом истинного патриарха мерзейшего Грила в священных одеждах[58], велел ему прикрыть свою поганую бороду головным покровом и начал воздавать почести как Божьему патриарху. Потом через одного своего евнуха — спальничего сообщил матери, что де святейший патриах Игнатий восседает здесь со мной и если хочешь сподобиться его благословения, приходи и вместе со мной его получишь. Эта благочестивая и благопочтенная женщина, питающая к тому же великую любовь и горячую веру в священнейшего Игнатия, услышав такое, поспешно явилась и, не смея от скромности поднять глаз (ни о чем дурном и подозрительном она не думала и никакого подвоха не ожидала), припала к ногам этого святого, как ей казалось, [106] иерея и просила помолиться за нее. А этот трижды негодяй немного приподнялся с кресла и, обратившись к ней спиной и испуская из мерзкого своего нутра ослиный звук, сказал: «Дабы не говорила ты, госпожа, будто и в этом не почтил я тебя». Царь рассмеялся, этот язычник из язычников захохотал во все горло, и они принялись болтать друг с другом, а вернее, в бессмыслии своем нести всякую околесицу. Царица распознала обман и розыгрыш, горько оплакала случившееся, осыпала сына проклятиями и в конце концов сказала ему, что смотри, злое чадо, отвел от тебя Бог руку свою, и дан тебе жалкий ум, дабы творил ты всякие несуразицы. Рекла она такие слова и удалилась, плакала и рвала на себе волосы. Таковы были выходки благородного царя, такое почтение и уважение питал он к вещам божественным и мужам священным.

24. Такое и много всего еще худшего творилось ежедневно на всем протяжении его царствования, ибо не изменил царь своих привычек даже после приближения и возвышения Василия. Видя и слыша все это, Василий терзался, мучился и проклинал свою жизнь. Стремясь оказать царю всю возможную помощь и не упустить ничего, служащего его исправлению, он прежде всего с помощью третьих лиц попытался отвратить царя от дурного поведения и вернуть его на праведную стезю, а потом как-то из благородства мыслей и намерений и сам осмелился увещевать царя и сколь возможно попытаться удержать его от бесчинств и со смиренным и униженным видом сказать ему: «О царь мой и господин, было бы только справедливым, если бы я, сподобившийся от тебя стольких даров и благодеяний, наставил тебя в должном, посоветовал наилучшее, напомнил о полезном и спасительном. Знай, господин, ненавидят нас, ненавидят (он и себя к нему ради беспристрастности прибавил, хотя ни в одной из его нелепых проделок не участвовал) и проклинает нас и народ весь, и сенат, и Божьи иереи, и все нас поносят и ругают. Людской суд для нас ничто, а вот Божьего гнева, пока не испытали его на себе, надо бояться». Так он говорил, но только сеял зерно на камни[59], взывал к морю и пытался отмыть добела эфиопа. Так укоренилось в этом человеке зло, так глух он был ко всякому спасительному слову, и заткнул уши, как аспид, от заклинаний[60]. Царь не только не переменился к лучшему, но возненавидел и отвернулся от Василия, вместе с пьяной свитой своей принялся поносить и измываться над его речами. Сначала он лишь слегка проявил свою враждебность, а потом выказал ее яснее. Злодеи и мерзавцы из царского окружения это поняли, ополчились и рядами двинулись на Василия, стараясь правдоподобней оклеветать его, при этом его скромность именовали самомнением, отказ разделить их развлечения называли враждебностью, а нежелание вместе грешить — презрением. «Как может он говорить, будто любит тебя, — втолковывали они царю, — если не радуется радостям твоим и вместе с нами не старается доставить тебе удовольствие». Все больше склонялся к ним царь, верил им и уже подумывал об убийстве Василия, искал благовидный предлог, но не сумел найти. И до такого царь дошел безумства, что замыслил тайное убийство и кое-кому из своей преступной своры, коей доверял во всем, приказал, когда пойдут на охоту, сделать вид, будто целят в зверя, а метнуть копье в [107] Василия и так вот прикончить его. Рассказывают, один из них это и сделал, метнул копье, но промахнулся, пролетел дротик мимо Василия и воткнулся в землю. Конь же этого человека, закусив удила, вдруг увлек всадника к круче и сбросил его в пропасть, там и нашел он от падения свою смерть. И тогда, постигнутый бесполезным раскаянием, как говорят, царь велел своим сообщникам не сметь поднимать руку на безвинного, коли только не пожелают навлечь на себя ту же погибель. И призвал он к себе одного благочестивца и среди многих других преступлений и злодейств признался и исповедовался ему и в этом.

25. Царь больше не мог уже выдумать ни предлога, ни способа, как погубить Василия, и принял другое беззаконное и мерзкое решение: решил приобщить к царской власти некоего человека, Василикина по прозвищу, тоже одного из их гнусной компании, ничтожного и отвратительного скопца и забулдыгу[61] родом из Никомидии, единокровного брата Константина Капногена (это тот, что дважды затем исполнял обязанности эпарха), тогда он состоял в числе гребцов царской триеры. Вот этого-то отвратительного Василикина обрядил он однажды в прославленную царскую багряницу, завидный и дивный венец, золототканный плащ, пурпурные, все в драгоценных камнях сапожки и другие принадлежности царской власти, вывел его к синклиту, держа за руку и поддерживая (как некогда тот самый Нерон знаменитого Эрота[62]) и произнес такие слова:

Смотрите все, восхищайтесь,

Не ему ли царем быть пристало?

И вид, достойный владыки,

И венец для него будто создан:

Все говорит нам о власти,

И не лучше ли мне его сделать царем

вместо Василия?

Услышав и увидев такое, все, кто оказался тогда во дворце, остолбенели, пораженные затмением ума и безумным безрассудством царя[63]. Таков был этот помешанный и невменяемый человек, совершенно забывший о своем призвании и долге из-за неумеренного пьянства, распутства и беззакония.

26. В пьянстве черпал он не только негу, кротость, мягкость, свободу, слабость и мятежность дарующего радость Диониса, коему хотел и стремился подражать, но и, как в сыроядном этом боге, было в нем нечто от эриний и титанов, и нередко его всенощные комедии кончались трагедиями несчастий, ибо обезумевший от пьянства и своей счастливой судьбы, он пускался во всякие беззакония и нечестие. Упившись же несмешанным вином и окончательно опьянев, он полностью терял разум, принимался за убийства, чудовищные пытки и казни безвинных людей и, рассказывают, приказывал слугам своим: того-то схватите и отдайте палачу, тому-то вырвите глаза, а тому-то отрубите руки и ноги. Этот пусть поплатится головой, а того надо сжечь живьем. Слуги хватали их и заключали в тюрьму, но наказаниям не подвергали, ибо знали, что не в своем уме был царь, вынося такие приговоры. Но нередко, если [108] попадался человек, к которому они питали не дружбу, а вражду, то пользовались царским повелением и вершили суд над невинно осужденным. Потом спальники укладывали Михаила, жалкого и несчастного, не ведающего, на каком свете он находится, на царское ложе, и предавали его, словно раба, сну — смерти подобному. А наутро, когда сон немного выветривал из его головы густой мрак и винные испарения, он вставал, ничего не помня о случившемся вечером, и нередко искал тех, кого приговорил и осудил на смерть в опьянении, а узнав от свиты и слуг, на что обрек их вечером, раскаивался и плакал. Порой тех, кого он искал, находили, но порой бесполезным оказывалось его раскаяние в нечестивых делах, ибо приговоренные были уже казнены. Но вот снова наступал вечер, опять до глубокой ночи затягивалась попойка, вместе со всеми этими мерзкими речами и делами. Какой человек, будь он с каменным сердцем или совершенно бесчувственный, видя и слыша такое, не возгорелся бы гневом, не ощутил в себе жажды отомстить за невинно загубленных? Даже самый кроткий из людей Давид, как я думаю, не вынес бы пьяного разгула этой нечисти. Бесчувствием и глупостью, а не великодушием была бы здесь жалость[64].

27. И вот пришли к концу и были растрачены на подобные забавы чуть ли не все накопленные деньги, и уже нависла необходимость в открытую казнить всех вельмож и забрать их имущество, чтобы получить царю средства для ублажения возниц, блудниц и нечестивцев. Девятьсот семьдесят кентинариев чеканного золота, помимо серебра в монетах и слитках, оставил ему отец Феофил в царском казнохранилище, да еще и мать Феодора добавила тридцать, округлив общее число кентинариев до тысячи, но за неполные четырнадцать лет своей единодержавной власти он все растратил и промотал, так что после его смерти в казне обнаружили не больше трех кентинариев. Да и как могло не иссякнуть золото, пусть и текло оно рекой, если расточали его столь бессовестно и беспутно. Так он подарил целый кентинарий вознице Хилу, когда стал восприемником его сына. А патрикию Гимерию, коего из-за дикой его внешности именовал свиньей (а тот действительно заслуживал этого прозвища своей свинской и нечистоплотной жизнью), когда тот как-то раз, позволив себе срамословие и, будто на сцене, болтая вздор в присутствии царя, потерял всякий стыд и, уже никакого позора не страшась, испустил из поганого своего брюха мерзкий звук с таким громом и шумом, что погасла горящая свеча, так вот этому Гимерию за сей гераклов подвиг подарил он пятьдесят литр. Да и других подобных людей одаривал он сверх всякой меры. Если бы с такой же легкостью тратились деньги на воинов или отличных какими-нибудь иными добродетелями, это можно было бы счесть за примету великодушия, щедрости и благородного нрава, но поскольку все бессмысленно проматывалось на мимов, возниц, плясунов, шутов, льстецов и всяких мерзавцев, а ни на что дельное и обола не шло, видеть в этом надо лишь знак распутства, разгула и безрассудства. А поскольку деньги уже кончались, возникла, как уже говорилось, необходимость грабить храмы, захватывать святые дома, убивать и казнить всех людей посостоятельней. Вот почему лучшие из вельмож и разумные люди синклита во всем между собой [109] договорились и руками воинов, охранявших вход в царские палаты во дворце св. Мамы, убили его, в бесчувствии опьянения не отличившего сна от смерти. Как из-за таящегося в них зла умертвляют скорпионов и гадюк, только их завидев и не ожидая, пока те ужалят, так и кровожадных и зловредных мужей убивают, когда подозревают угрозу и они не успели еще нанести смертельную рану. Такую позорную для него самого и губительную для государства жизнь он вел, и такой достойный прожитой жизни конец его постиг[65].

28. И вот всю верховную власть получает прежде стоявший вторым — Василий, а высокочтимый совет, тагмы[66], все войско и городской сброд, кои и прежде призывали в молитвах Василия, провозгласили его самодержцем[67]. Он же, как только пришел к верховной власти, и себя и бразды правления своего вручил Богу и сотворил молитву такими словами: «Христос-царь, твоим судом получил я царство, тебе вручаю я и его и себя»[68]. Он тотчас призвал к себе из совета старейшин[69]избранных и высоким саном отмеченных и с ними вместе отворил царское казнохранилище, но из огромных денежных груд не нашел ничего, кроме трех кентинариев (об этом уже говорилось). И потребовал царь расходную книгу, нашел ее у одного евнуха — старика протоспафария Василия, увидел, куда деньги ушли, и созвал по этому поводу на совет лучших людей, единодушный суд которых гласил, что не по праву получившие возвращают деньги в казну...[70] Но царь, смягчая строгость приговора, велел каждому вернуть в царскую сокровищницу лишь половину того, что взял. Так они и сделали, хотя не заслужили никакой щедрости и немало даров оставили у себя; в царское же казнохранилище поступило триста кентинариев, кои принялся царь употреблять на срочные нужды и распределять как должно.

29. В тот самый день, когда пришел Василий к самодержавной власти, явил Бог знак перемен к лучшему для Ромейской державы, и прибыла в сей царственный город весть о великих победах и об избавлении от плена множества христиан. И вот совершил царь выход в великий храм Бога, носящий имя мудрости его[71], воздал благодарение за все, а на обратном пути раздавал щедрые дары и распределил между подданными много денег (не из казны, что пустовала, а собственных, кои приобрел раньше). И супруга его царица Евдокия вместе с сыновьями Константином и Львом[72] щедро одаривали граждан и много раздала им своих денег. В то время, как уже говорилось, у царя было денег немного, но позже к ним добавились большие суммы, во-первых, потому что Бог в вознаграждение справедливости и жалости Василия к подданным благоволил в дни его царствования явить на свет множество скрытых в земле сокровищ, во-вторых, потому что Василий нашел в частной казне своего предшественника Михаила золото, в которое тот переплавил прекраснейшие изделия (я говорю о знаменитом золотом платане, двух грифах из чистого золота, двух золотых чеканной работы львах, инструменте из чистого золота, других разных золотых столовых приборах, одеяниях царя и августы и платьях, подобающих большим чинам — все они золотом шитые), так вот, как говорилось, Михаил все это переплавил, собираясь употребить на [110] удовольствия[73]. Но прежнего царя вовремя убрали, золото обнаружили, перечеканили на монету, и оно царю весьма пригодилось на разные нужды. Ведь, как говорится, без денег не обойтись и ничего без них нельзя сделать[74]. Но все это позже.

30. Оказавшись у кормила власти, вознесенный провидением Василий сразу, как говорят, «от меты»[75], постарался явить себя достойным величия своих обязанностей, бодрствовал ночами, бдел днями, напрягал весь ум, прилагал всю волю, дабы для всех своих подданных стать источником блага, дабы исправились и круто изменились к лучшему государственные дела. И прежде всего он отобрал и без мзды возвел на должности самых лучших, коих первой заботой и делом (и по врожденным свойствам, поскольку были они лучшими, и из-за строгого царского надзора) стало блюсти руки чистыми от всякой наживы, более всех прочих добродетелей почитать справедливость, радеть об укоренении повсюду равенства, дабы не притеснялись бедняки богачами (дабы никого не подвергли несправедливой каре, но избавился бедный и нищий от сильнейших[76] и мало-помалу воспряли духом люди, кои, как он знал, пали духом и увяли от пережитого), и вдохнуть силы в людей, восстановить их в прежнем благоденствии. Склонные от природы к добру (таковы были эти избранники!), зная о ревности к нему царя и о недреманном царевом надзоре, они изо всех сил старались превзойти друг друга в исполнении долга, и вот уже изгонялась отовсюду несправедливость, а справедливость торжествовала. И руки, многочисленней бриареевых[77], тянувшиеся прежде к чужому добру, вроде как оцепенели и опустились, а немощные прежде члены бедняков обрели силу, ибо каждый мог без страха возделывать свое поле и собирать плоды со своего виноградника, и никто уж не дерзал отнять у них родную оливу, но каждый мог вкушать отдых в привычной и родной ему тени. Так правил сей благочестивый царь всем подвластным ему народом из селений, областей и городов его державы. Если же где возрастал и крепко укоренялся какой-нибудь побег зла и не могли местные власти обратить его к добру или выкорчевать, сам царь принимался за его обращение или назначал ему какое-нибудь лечение. Стремясь наконец отовсюду искоренить несправедливость, сей несравненный царь повсеместно издавал и рассылал по всей стране указы, упразднявшие и отменявшие всяческие дарения, кои до тех пор за давностию лет и мерзкому обычаю казались разумными. И вот равноправие и справедливость, будто возвратившись из дальнего изгнания, казалось, вернулись к жизни и получили гражданство среди людей.

31. Людей, пригодных к судейским обязанностям и от учения образованных, и по характеру и нраву благочестивых и бескорыстных, он с низших ступеней поднял, чинами возвысил, положил им ежегодную рогу, иное довольствие и щедрые выдачи и назначил их чуть ли не на каждую улицу и каждое непорочное обиталище. Здание, называемое Халкой, некогда роскошное и удивительное, но от времени, небрежения властителей, а также пожаров во многих местах уже разрушенное, с прохудившейся крышей, он трудами своими и многими затратами расчистил, украсил и устроил там общий суд, поважней Ареопага и Гелиеи[78]. Но не только [111] отбирая и выдвигая таких судей, даровал он справедливость людям, утверждавшим, что страдают несправедливо: он ежедневно выдавал пропитание тем, кто вынужден был приходить в царственный город из-за насилия сильнейших. Опасаясь, что многие нередко покидают город из-за недостатка средств к существованию, не дождавшись завершения их дела, он назначил им достаточное довольствие, на которое истцы могли существовать, пока судья не вынесет приговор. Делал он это не только для полного искоренения несправедливости, но и сам себя проявлял по этой части. Когда случалось ему отдыхать от военных походов и приема всевозможных посольств, царь покидал дворец, восседал в так называемом Гениконе, названном так, по-видимому, из-за массы стекающихся туда отовсюду людей[79], и с великим тщанием и непременным усердием рассматривал дела тех, кого, как это часто бывает, пользуясь непомерной своей властью, обидели сборщики налогов и кто, будто в общий пританей[80], явилися в это судилище со своими жалобами. Вот так защищал он обиженных и законными наказаниями отбивал у обидчиков охоту к подобным вещам. Рассказывают, будто через некоторое время пришел как-то раз царь в этот суд, чтобы защитить обиженных от обид, а жалобщиков не оказалось. Царь решил, что им закрывают к нему доступ, и разослал стражников по всем частям города с приказом искать людей, у которых есть какие-нибудь жалобы. Те вернулись с сообщением, что нигде не нашли ни одного жалобщика, и тогда, говорят, сей благородный царь заплакал от радости и возблагодарил Бога. Увидел царь, что есть у дурных [112] людей возможность злоупотреблений из-за того, что при записи налоговых сборов ради краткости пользовались старыми знаками дробей: одной второй, одной шестой, одной двенадцатой. И вот решил он пресечь возможность для любителей злоупотреблений и распорядился писать в налоговых списках простыми буквами, которые бы и крестьянин мог прочесть, обозначая суммы полностью выписанными и четкими цифрами, при этом выделил средства и на книги, и на писание, и на писцов, дабы не терпели бедняки обиды[81]. И стало это великим знаком радения его о подданных, ведь желал он, чтобы никто ни от кого не терпел обид. Таков был он в делах общественных и гражданских.

32. Не пожелал царь оставить без своих забот и Божьи церкви (разместились они в мирском корабле и находятся под попечением властителя, тем более что был Василий боголюбив и носил в себе великий страх Божий). Увидел царь, что и они пребывают в волнении и брожении, что и их из-за прежнего властителя коснулась общая порча, что лишен стада и трона своего их законный предводитель[82] и что другой ими владеет; не закрыл глаз царь на это, но собрал и созвал отовсюду Божьих иереев, как смог, унял волнение в церквах, подтвердил решения прошлого седьмого священного собора, предал анафеме уцелевших еще еретиков-иконоборцев[83]. И дал он церкви истинного жениха, детям — отца в соответствии с канонами, а занимавшего его место освободил от дел, пока не призовет того Господь к себе[84]. Так по-доброму и по-хорошему распорядился он церковными делами и своим тщанием и радением водворил сколь возможно спокойствие в церкви.

33. Кроме того, он обнаружил в гражданских законах неясность и путаницу, ибо смешаны были хорошие и дурные, то бишь вместе и без разбора записаны устаревшие и действующие, и вот сколь было можно и должно, он их исправил, устаревшие по бесполезности устранил, а множество, силу имеющих, очистил и ради легкости запоминания объединил по главам в едином своде[85].

34. Как гусеницы к сладким деревьям, липнет зависть к добрым делам, и дурные демоны, завидующие благоденствию и благополучию, руками мерзких людей пытаются замутить поток добра. Потому и составили заговор и замыслили убийство императора Симватий и Георгий вместе с толпой преступных и нечестивых людей. Но не допустил, не позволил Бог, чтобы так скоро отомстило зло за свое поражение и вытеснило на земле благозаконие и справедливость: один из заговорщиков раскрыл их мерзость. В соответствии с уликами грозило им по закону высшее наказание: помимо изъятия и конфискации всего имущества еще и лишения самой жизни[86]. Но человеколюбие сего благородного царя определило им только вырывание глаз, да и то лишь у зачинщиков этого мерзкого заговора. Он бы еще и больше умерил бы наказание, если бы не знал, что его чрезмерное человеколюбие побудит и других подражать преступникам, а это заставит и его прибегнуть к суровым карам. Вот почему упомянутым наказанием он дал этим людям время для раскаяния, а остальных негодяев усовестил. Желая пресечь всякие поползновения алкающих чужой смерти, он возвел в царское достоинство старших из сыновей своих, [113] Константина и Льва, взращенных и воспитанных по-царски и сияющих всеми императорскими добродетелями. Этим он еще больше укоренился. на троне и вознес на него благородные царские побеги[87].

35. Раз уже я заговорил об этом, хочу рассказать и о других его детях и как благочестиво распорядился он каждым из них, ибо как и древних благочестивых и блаженных мужей, а может и более, нежели их,. наградил Бог Василия детьми многочисленными и прекрасными, и вот через некоторое время приобщил к царской власти и третьего своего сына — Александра. Младшего же из них, Стефана, он, как Авраам Исаака, отдал Богу и сопричислил и посвятил Божьей церкви. Женское же племя, числом мужескому равное, он в святой обители всеславной мученицы Евфимии[88] принес в дар и посвятил Богу как угодное ему приношение и жертву и украсил их платьем и одеждами, кои положены святым и непорочным девам, невестам бессмертного жениха Христа[89]. Хотя по времени эти события случились и позже, но рассказ о них пусть будет помещен здесь, как по природе, так и в связи с повестью о четверице братьев.

36. Когда успешно и в согласии с благочестивым и богоугодным его намерением были улажены внутренние дела, беспокойная забота о государственном благе позвала его в дальние походы, дабы своими трудами, благородством и мужеством расширил он пределы державы и подальше оттеснил и отогнал неприятеля. И не отверг царь этих забот, но прежде всего созывом и призывом новобранцев пополнил воинские списки, сократившиеся оттого, что урезано было войску жалование, рога и царское довольствие, укрепил его выплатами и дарами. Он упражнял солдат в воинской науке, непрерывными трудами обучил искусству боя, преподал в лучшем виде науку послушания и соблюдения дисциплины и только после этого двинулся с ними походом против варваров на защиту своих земляков, родичей и подданных. Ведь знал царь, что даже простейшим из ремесел нельзя овладеть без учения и даже сапожному делу не выучиться без наставника, я уже не говорю о чем-либо более серьезном. Если можно было бы по одному желанию, без учения и нужного опыта постичь воинское искусство и науку, это означало бы, что не делу учат, а вздор несут в трактатах по тактике знатоки военного дела, не говоря уже о великих самодержцах и полководцах, воздвигших много трофеев над многими врагами, ибо никто из них никогда не рисковал выступить на неприятеля с необученным и неподготовленным войском. Но нельзя ни знать без учения, ни воевать без упражнения и тренировки. Вот почему сей доблестный царь первым делом снарядил и обучил воинские полки, пополнил старое войско новонабранным, подобающими выплатами и дарами придал силы и укрепил десницы воинов, а уж потом ударил с ним по врагу, воздвиг множество трофеев, завоевал тысячи побед.

37. Коротко расскажу об этом. Положение города... занявшись делами[90]... с наступлением весны облачился в доспехи, встал в ряды своего воинства, полагая, что истинный властитель обязан первый встретить опасность и ради благоденствия подданных добровольно принять на себя все труды и муки. Как раз в это время правитель Тефрики именем Хрисохир, отличный и мужеством и умом, весьма тревожил ромейскую землю [114] и народы, ежедневно брал в полон множество сельских жителей и потому .держал себя надменно и нагло, вот против него и подвластного ему города и отправился походом царь. При всей своей дерзости и наглости не осмелился Хрисохир в открытую противостоять доблести приближающегося войска, мужеству и уму самодержца, но отступил и решил оборонять и укреплять лишь свой город. И вот, не испытывая никакого сопротивления, двинулся вперед царь, разоряя, грабя, разрушая и сжигая все подвластные Хрисохиру городки и селения, захватывая неисчислимую добычу и полон. Подойдя к самой Тефрике, он попытался было взять город налетом и небольшим приступом, но увидел, что неприступна она и сильна и крепостью стен, и огромным множеством варваров, и изобилием припасов, а поскольку за короткое время вся округа была разорена, провиант почти весь съеден огромной толпой воинов, решил отказаться от длительной осады. Он разграбил Авару, Спафу и другие близлежащие крепости и, повернув назад, возвратился на родину, ведя за собой все войско в целости и сохранности и, как говорилось, с добычей и пленными[91].

38. Между тем другой исмаилитский город под названием Гаранта, став свидетелем великого избиения в Тефрике, отправил послов, просил даровать ему мир и записать в число союзников. И великий царь, проявляя столько же кротости к друзьям, сколько суровости к недругам, уступил послам, даровал мир просящим и оттого вместо неприятелей приобрел союзников. Многие последовали этому примеру, и среди них армянин Куртикий, владевший тогда Локаной и непрерывно разорявший окраины ромейской державы, который перешел к самодержцу и передал ему и город, и оружие, и войско, ибо был восхищен его кротостью, сочетавшейся с мужеством и справедливостью в соединении с силой[92].

39. Пока наблюдали за ним враги и ждали, против кого он обратится, чтобы и им изготовиться к обороне, царь отправил отряд отборных воителей против Запетры. Воины ускоренным маршем прошли через теснины, напали на город, взяли его первым приступом, убили многих жителей, захватили богатый полон и добычу и вывели из тюрем их давних узников. Затем они спалили окрестные села, разорили Самосату, сходу переправились через Евфрат (они не встретили никакого сопротивления, поскольку враги расположились лагерем неподалеку от царя), захватили большой полон и добычу и возвратились к самодержцу, который все еще находился у реки Зарнух (где Керамисий) и вроде будто пребывал в праздности, а на деле все мудро устраивал руками своих подданных.

40. Снявшись оттуда, царь со всем войском двинулся по дороге в Мелитину. Подойдя же к берегу Евфрата, увидел, что река из-за жаркого времени разлилась и вышла из берегов, но сидеть у переправы и ждать, пока воды усмирятся, счел негожим и недостойным своей силы и потому решил перебросить через реку мост и спешно совершил для этого все необходимые приготовления. Желая утешить своих воинов, помочь им легче переносить тяготы труда, да и себя изнурить добровольным трудом, чтобы, если случится заниматься недобровольным, не оплошать и не опешить, он ревностно трудился вместе с воинами и, взгромоздив на плечи огромные тяжести, доставлял их к мосту: грузы, которые легко таскал [115] царь, с трудом переносили три воина[93]. Переправившись таким образом через Евфрат, он немедленно разорил крепость под названием Рапсакий. Он также приказал халдам и колониатам напасть на земли между Евфратом и Арсином, овладел благодаря им большой добычей и полоном и разорил крепость Куртики, Хахон, Амер, Муриник и Авделу. Сам же напал на Мелитину, тогда мужами обильную и варварами густонаселенную, и хотя они перед городом бросились навстречу ему с варварскими завываниями и криками, явил тогда царь свою доблесть, так что не только подданных, но и врагов поразили его мужество и ловкость. С трезвым расчетом и одновременно юношеским пылом напал он на врага, явил силу, отличился отвагой, предстал вопреки всем опасностям бесстрашным и неодолимым и первый, сея кругом смерть, обратил противников в бегство. Потом и его воины сделали то же самое со своими противниками и, нанося смертельные раны, преследовали их до самого города, так что равнина перед крепостью усеялась трупами, а вода перед стеной окрасилась кровью. Много неприятелей было взято живьем, иные сами в страхе перебежали к нам, а остальные были заперты в крепости и не могли уже из нее выйти. Решил тогда было царь установить машины, подвезти всяческие осадные орудия и в штурме явить свою доблесть и отвагу, но когда увидел, как крепок город поясом стен, неодолим из-за множества защитников на стенах, а также узнал от перебежчиков, что имеет изобилие припасов и не боится длительной осады, снялся оттуда и напал на манихейскую землю[94]. Он посек ее как дерево, предал огню дома, все на своем пути разорил, сжег и срыл до основания крепость Аргауф, а также Кутакий, Стефан и Рахат. Потом он щедро вознаградил свое войско, каждого из отличившихся отличил наградами и с богатой добычей и победными венками вернулся в царственный город. Войдя через Золотые ворота будто древние самодержцы-триумфаторы великославного Рима, принял он от народа победные славословиями здравицы и, как был с дороги, отправился в великий дворец Мудрости Божьей, дабы вознести молитвы и подобающие благодарения. Занимавший тогда патриарший престол[95] увенчал его победным венком, и царь вернулся во дворец.

41. И снова погрузился он в государственные заботы, принимал и как должно ответствовал посольствам разных народов. Недолго услаждал он душу с женой и детьми, но обходил в городе святые и Божьи храмы и молился в них, а потом снова принимался за привычные дела — государственное управление и суд — и выказывал при этом заботу и неусыпное попечение о подданных. Ежедневно посещая святой Божий храм и взывая к своим заступникам перед Богом, архистратигу Михаилу и пророку Илье[96], он без конца молил господа не дать ему умереть, прежде чем не увидит погибель Хрисохира и три копья, вонзившихся в его мерзкую голову. Так все позже и произошло. Дело было так. На следующий год упомянутый Хрисохир напал на ромейские земли и принялся их грабить. а царь, как и обычно, отправил против него начальника схол[97]. Тот выступал во главе всего ромейского войска, но, поскольку встречи с врагом в открытом бою опасался, ромейское войско следовало за неприятеле на некотором расстоянии, отражая отдельные набеги и не позволяя [116] беспрепятственно рассеяться по стране. В чем-то варвар преуспел, в чем-то потерпел неудачу и, когда время позвало его, вспомнил о возвращений на родину и с богатой добычей отправился в свои земли. Начальник же схол приказал двум стратигам (Харсиана и Армениака) со своими отрядами следовать и сопровождать Хрисохира до Вафириака, оттуда же, если Хрисохир пошлет войско в ромейские пределы, сообщить об этом доместику, а если прямым ходом отправится в свою берлогу, оставить его и возвратиться.

42. Когда варварское войско к вечеру подошло к так называемому Вафириаку и встало лагерем у подножия горы, а ромейские стратиги расположились повыше и принялись обсуждать дальнейшие планы, между воинами обеих фем, таксиархами и лохагами, начались споры и раздоры, кто кого превосходит, харсианские воины приписывали превосходство в отваге и мужестве себе, а воины из Армениака не соглашались уступить им первенство в воинской доблести. Как рассказывают, когда распря разгорелась и страсти накалились, главари отряда из Армениака сказали, что незачем нам кичиться на словах мужеством и впустую хвастаться, если можно на деле показать, кто из нас отважней. Враг невдалеке, и давайте по делам выявим храбрецов и по доблести рассудим, кто первый. Речи эти дошли до стратигов, которые учли мужественный порыв и рвение войска и сочли свое положение на местности выгодным, поскольку должны были с возвышенности напасть на врага, расположившегося на равнине, и разделили свои силы надвое. Было решено, что около шести сотен отборных воинов вместе со стратигами нападут на варварское войско, остальная же часть немногочисленного ромейского воинства, чтобы создать впечатление многочисленности, будет стоять наверху в готовности. При этом они договорились о времени, чтобы, когда воины нападут на врага, они тоже подняли оглушительный шум громкими криками и звуками труб, многократно усиленных горным эхом. И вот они облачаются в доспехи и, пользуясь ночной темнотой, незаметно приближаются к неприятельскому лагерю. Перед рассветом, когда солнце не успело еще окончательно покинуть нижнюю полусферу[98], они с громким торжествующим пением и с криками: «За крестом победа!» — набросились на врага, с горы же им вторили боевые кличи остальных. Пораженные неожиданностью, варвары не имели времени ни построиться, ни даже различить, что за орда на них движется, и никакого иного для себя спасительного выхода найти не смогли, как только обратиться в бегство; их устрашила и повлекла к гибели горячая царская молитва. Во исполнение приказа ромеи непрерывно громко окликали вовсе не участвовавших в преследовании стратигов, тагмы и начальника схол и тем ввергали бегущих в еще больший страх и замешательство, преследование растянулось на тридцать миль, и все пространство усеялось бесчисленными трупами.

43. Как рассказывают, сей бесстыдный и дерзкий Хрисохир бежал вместе с несколькими воинами из своей свиты, а преследовал его некий ромей, Пулад именем, который в свое время находился в плену в Тефрике он, отличаясь нравом приятным и утонченным, был близок и знаком [117] Хрисохиру. Увидев, с каким рвением и старанием тот его преследует, варвар, обернувшись, сказал Пуладу: «Что я тебе сделал плохого, несчастный, что ты, как бешеный, преследуешь меня и хочешь убить?» На что тот коротко ответил, что за благодеяния твои, господин, по Божьему внушению я тебе воздам сегодня, для того тебя и преследую. И вот один, словно лишенный Богом рассудка, в страхе и отчаянии скакал впереди, а другой следовал за ним с отвагой и дерзким задором, пока не оказался преследуемый перед глубоким рвом, перемахнуть через который у его коня не было ни сил, ни смелости. В то время как Хрисохир раздумывал, что делать, Пулад поразил его копьем в бок, и тот, теряя сознание от боли, тотчас рухнул с коня. Тут один из его слуг, Диаконица именем, стремительно соскочив на землю, принялся помогать упавшему и, положив его голову на свои колена, зарыдал от горя. В этот момент к Пуладу присоединились и другие воины, которые, спрыгнув с коней, отрубили у лишившегося уже чувств и умирающего Хрисохира голову, а этого Диаконицу присоединили к числу других пленных. Так неприятель потерпел нежданное поражение, а христианская слава взметнулась ввысь, и вместе с вестниками сей радости отправили царю голову Хрисохира[99]. А пребывал он тогда в так называемом Петрии, где находилось святое обиталище его родных дочерей[100]. И когда доставили ему голову, вспомнил царь свои молитвы и со слезами устремил око разума к тому, кто исполняет желания молящих, приказал принести лук и стрелы, быстро натянув тетиву и не глядя, метнул три стрелы в преступную голову, и ни одна не миновала цели. И счел царь, что достойно воздал после смерти нечестивцу за многие тысячи тех, коих тот погубил за долгие годы своего владычества. Такой конец постиг Хрисохира и расцветшую тогда мощь Тефрики благодаря помощи Господа, склонившегося к беспрестанным мольбам царя, благочестиво царствующего Василия.

44. Когда свято и боголюбиво завершил жизнь славный патриарх Игнатий, который в седой старости, в свите добродетелей и среди всеобщего славословия покинул этот мир и переселился в лучший, царь по-доброму отдал церковь тому, кто прежде притязал на нее не по-доброму, и на пустующий трон града-царя в согласии с законами и канонами возвел мудрейшего Фотия. Он и прежде, почитая его разнообразную мудрость и добродетель, не обходил Фотия своими милостями и почестями и, хотя лишил его трона (ибо ничего не хотел предпочесть справедливости), все сделал, дабы его утешить. Потому и поселил Фотия в царском дворце и назначил воспитателем и наставником своих детей[101]. Так царь, насколько доставало его сил, не обходил вниманием ни одного страждущего, со всеми обходился приветливо и радушно и непрестанно, как мог, их утешал.

45. Хотя к своим подданным он относился с отеческой любовью и попечением, нашлись люди, которые его ненавидели и, того более, завидовали и злоумышляли на его жизнь. Так, например, пресловутый Куркуас, возгордившись, как это случается, от богатства и роскоши, захотел присвоить себе власть и, составив из толпы своих единомышленников заговор, только ждал случая для нападения. Но до этого дело не дошло, [118] один из заговорщиков донес царю об этих замыслах, и негодяи были отданы правосудию. Но снять человеколюбие благородного царя смягчило суровость правосудия и умерило наказание. Только самому зачинщику вырвали глаза, а остальных человеколюбиво вразумили бичеванием тела и лишением волос. И получили они должные наставления скорее как бы от отца, нежели господина[102].

46. Не позволяли царю дремать заботы о государстве и еще не завоеванные трофеи. Прежде всего царь умом, тщанием, а также обильными дарами, использовав и убеждение и силу, отторг от варварской власти и вернул в исконное владение ромеям необходимый для Ромейской державы прекрасно укрепленный Лул[103], который вместе со всем гарнизоном был захвачен агарянами в результате прежнего нашего легкомыслия относительно... и небрежения всем полезным; эта крепость сильна и неприступна благодаря своему местоположению. А после Лула и крепость Мелуй добровольно сдалась самодержцу и провозгласила его своим господином. Манихейский же город Катавалу царь разорил тогда стараниями своих стратигов. Но не столько радовали его успехи, завоеванные чужими руками, сколько огорчало, что не воздвигает он трофеи собственными трудами и опасностями. Вот почему, взяв с собой старшего из сыновей, Константина, дабы, как молодому псу, дать благородному отпрыску вкусить крови и самому стать его учителем в военном искусстве и в непреклонной отваге перед лицом опасности, отправился с ним в Сирию, прибыл в Кесарию у Аргея (это первый из городов Каппадокии), наставил войско своих отборных солдат в военном искусстве, выделил из них отряд, который отправил вперед, как передовой дозор и разведку, а сам с основным войском двинулся за ним, дабы острие хорошо выкованного меча направить вперед, а его мощнейшую часть пустить вослед. Быстро миновав опустевшие крепости, они разрушили Псилокастел и Парамокастел и захватили в плен остававшихся там жителей. Обитатели же крепости Фалакра испугались двигающегося войска и добровольно сдались царю. А Апавдел (сын Амра), эмир Аназарва, который, пока был царь далеко, как истинный варвар храбрился и хвастался, теперь вместе со строем мелитинцев искал спасения в бегстве и безопасным для себя счел только спрятаться в какой-нибудь норе. В буре этого наступления были разрушены Каис, или Катасам, Ровам, или Энделехон, а вместе с ними Андал и так называемая Эримосикея; тогда же перебежал к царю и небезызвестный Сим, сын Таила, державший под своей властью теснины Тавра и опустошавший ромейские окраины[104].

47. Пусть никто не удивляется и не досадует, что я так коротко, просто и как бы наспех повествую о столь великих деяниях: мой рассказ, можно сказать, уподобляется быстроте самих дел и потому так прост и бегл. Ибо скорее захвачены были эти земли и завершены деяния, нежели пишутся эти строки. А с другой стороны, немало времени уже утекло с тех пор и как бы от долгого молчания поблекли подробности, и не могу я ни знать, ни поведать о видах боевых построений, натисках нападающих, развертывании и смыкании рядов или удачных стратегических маневрах, и потому не надо мне медлить и как бы копаться в частностях, [119] которыми расширяется повествование[105]. Ведь сведений бездоказательных (а разговоров пусть ведется сколько угодно) я без проверки не приемлю, дабы не подумали, будто приписываю я царю вымышленные деяния, никогда им не совершавшиеся, тем более что и сам он при жизни не любил речей льстивых и усладительных. И уж если не хватает у нас ни досуга, ни сил описать события, всеми признанные, то не растягивать же рассказ о сомнительных. Однако вернемся назад и возвратим повествование на первоначальный путь.

48. После этого царь переправился через реки Онопникт и Сарос и подошел к Кукусу[106], выжег заросли, вырубил деревья, сделал проходы в непроходимых местах и одержал верх над засевшими в них отрядами. Достигнув Каллиполя и Падасии и одолевая неодолимую дорогу, он сошел с коня и пешим шел по узкой тропе, своим усердием ободряя обессилевших воинов. Явился он тогда и к Германикии, но поскольку противника не оказалось и следа (все вражеские воины заперлись в городе и ни один не решался выйти на бой), царь предал огню всю округу, обратил красоту предместий в поле опустошения и отправился к Адате. Но на открытое сражение жители города не осмелились, спрятались за стенами и решили выдерживать осаду. Поэтому царь опустошил предместья, разорил городок под названием Геронт, отдал его на разграбление своим воинам, возбудил их отвагу добычей, напал с ними на стены, пустил в дело осадные орудия и весьма надеялся силой войска взять город в сокрушительном приступе. Видя, однако, с какой беспечностью относятся к происходящему жители города, как вроде и не обеспокоены они гибелью своей отчизны, решил выяснить, на что возлагают они свои надежды и почему, по видимости, не обращают на него почти никакого внимания. И вот от одного из местных жителей он услышал, что некий человек, слывущий в городе благочестивым, осведомленный то ли благодаря божественному знанию, то ли благодаря научным расчетам, совершенно уверил их в том, что взять город суждено не тебе, ныне осаждающему его, а другому человеку из твоего рода, Константину именем; потому и не волнует их случившееся. В ответ царь показал на своего сына, назвал его имя, Константин, и сказал, что уж не так далек от истины их пифийский оракул в том, что ныне должен быть взят город. На что собеседник возразил, что не этот Константин должен разорить город, а другой из потомков твоих через много лет. Эти речи раздражили царя и, решив делом опровергнуть пустую болтовню, он еще усердней приступил к осаде и решительней пустил в дело машины. Но видел царь, что старается он вовсю, а успеха нет, что твердо рассчитывать ему не на что, понимал, какой ущерб терпит под открытым небом в этих холодных местах его воинство, а потому, решив, что уж лучше ему сохранить своих людей, нежели одолеть врагов, счел нужным уйти оттуда до наступления зимы. Так было тогда, нам же, кто по прошествии столького времени стал свидетелем осуществления сего пророчества, приходится лишь удивляться, сколь точное знание и какое постижение истины было присуще этим варварам, чья жизнь и суеверия столь предосудительны. Ведь не смог тогда царь взять город, а ныне, в наше время его внук, дитя Порфиры [120] Константин, сын мудрейшего Льва, совершил сей подвиг, и ему принадлежит честь истребления всех жителей Адаты[107]. Вот так, по речению Гомера, счастье, когда у почившего мужа останется бодрый сын, чтоб отметить дерзнувшим посягнуть на державу его предков[108]. Но пусть вернется рассказ на стезю свою и сообщит о дальнейших событиях.

49. Он насытил тогда войско полоном и добычей, потом, вспомнив ввиду трудной и долгой дороги о возвращении, велел мечом освободиться от пленников и оставил потомкам Агари великий страх перед собою. Предвидя нападения варваров в теснинах (знал царь, плохи оправдания стратига: «Я де такого не ожидал»), он устроил в удобных местах засады и схватил немало тех, кто сам хотел взять в плен других. Видя такое, властитель тех мест, небезызвестный Авделомел, отправил послов, просил мира и безопасности, обещал стать благомысленным рабом и вручил под начало и покровительство царю подвластные ему крепости и земли. И царь принял просьбу, предоставил искомое, и стал с тех пор Авделомел добровольным царским союзником против своих соплеменников. Оттуда он, перевалив через гору Аргей, прибыл в Кесарию, где получил победные известия из Колонии и Лула. Не заставили себя ждать и хоругви, множество добычи и пленных из крепостей Тарса и манихейских городов. Там же велел он перебить и огромную толпу приведенных ему курдов, ибо те были почти ни на что не годны, а уже и так перенасыщенное войско не желало тащить за собой бесполезную обузу. Войдя на обратном пути в Мидей, царь вознаградил своих воинов, обласкал и продвинул каждого в соответствии с проявленной доблестью, отпустил их на зиму, а сам двинулся дальше. Придя в царственный город, он по прежнему обычаю принял от патриарха венок победы, а от народа — победные славословия.

50. С течением времени увяла и померкла Тефрика, расцвела и окрепла мощь тарсийцев, и уж снова наседали они на крайние пределы Ромейской державы[109]. Некий Андрей из скифов, в то время человек известный, являя образцы мужества, не уступавшего его силе, нападал на них и многих (особенно выезжавших в набеги и отрывавшихся от остального войска) убивал и брал в плен. Он ежедневно давал немало свидетельств мужества и ума, и был возведен царем в сан патрикия и назначен начальником схол. Ну а после этого он уже с большими правами и властью непрестанно вступал в открытые сражения с мелитинцами и тарсийцами и одерживал над ними победы. Как-то раз написал ему эмир Тарса слова, полные безумия и хулы на господа нашего Иисуса Христа, Бога и его святейшую матерь, что де вот посмотрю я, как поможет тебе сын Марии и сама родительница его, когда я с добрым войском пойду на тебя. Взял он тогда это поносное письмо и с великим плачем возложил к образу Богородицы с сыном на руках и сказал: «Смотри, мать Слова и Бога, и ты, предвечный от отца и во времени от матери, как кичится и злобствует на избранный народ твой сей варвар, спесивец и новый Сенахирим, будь же помощницей и поборницей рабов твоих и да узнают все народы силу твоей власти». Такое с содроганием сердца и великим плачем говорил он в мольбе к Богу, а потом во главе ромейского войска выступил против Тарса. Дойдя до места [121] под названием Поданд, где протекает одноименная река, обнаружил он выстроившееся против него варварское войско. С упованием на Бога сей доблестный муж бросился на врага со всем своим войском, кое прежде вдохновил к бою призывными речами и немало явил примеров ума и мужества, а поскольку его ипостратиги, таксиархи, лохаги и все простые воины мужественно сражались, обратилась в бегство от этой великой резни толпа варваров, сам же эмир и цвет воинов, его окружавший, пали еще раньше. Лишь немногие остававшиеся в лагере или стоявшие в задних рядах с трудом избежали опасности и спаслись в Таре. Своих похоронили, трупы врагов стащили в одно место и сложили из них высокую гору, дабы служила она потомкам вместо памятника, а потом он вернулся домой с добром, добычей и многочисленными пленниками, при этом отнесся к своему успеху благоразумно, счел его лишь Божьим делом и Господу приписал и водительство в бою, и великую эту победу[110]. Поэтому он и отказался двигаться дальше, опасаясь, как бы из-за ненасытной жажды побед и стремления к большему завистливая Немесида, как это нередко случается, не сгубила уже достигнутого. Он сообщил самодержцу о всем случившемся, но получить награду за свои подвиги ему помешали зависть соперников, которые прожужжали уши царю и клеветали на него, будто по злой воле он не дал ромеям захватить Таре. «Потому что, — говорили они, — отдал бы Бог город в наши руки, если бы только Андрей воспользовался победой, да и воины были воодушевлены успехом, потеряли же мы его по легкомыслию полководца». Эти непрерывные речи убедили царя (ведь нередко и разумных людей обманывают речи, которые им по сердцу), и лишил он Андрея должности, поскольку де тот не использовал до конца доблестные победы над врагами, а вместо него назначил командовать тагмами и всем войском небезызвестного Кесту, именуемого Стипиотом, который и Таре взять обещал, и в неразумии своем надеялся совершить многие другие подвиги[111].

51. Тот сразу со всем ромейским войском отправился к Тарсу, и тут выяснилось, что вовсе Андрей не злоумышленник и трус, а осмотрительный, разумный, отменный военачальник. Стипиот полагал, что варвары уже у него в руках, и потому ничего дельного заранее не предусмотрел, не подготовил засад, ни о чем не подумал, как это полагалось бы опытному я рассудительному полководцу, но в неразумии ума и неосмотрительной дерзости явился к самому Тарсу в место, именуемое Хрисовулом. Видя такую неосторожность (Стипиот не разместил войско в надежных местах, не защитил лагерь ни валом, ни рвом и не сделал ничего другого, что предусмотрел бы разумный и искусный полководец), варвары решили похитить победу ночью, напали на него, бездумного и беззаботного, и, воспользовавшись трудным и тяжелым положением своих противников, применили, как выяснилось, умный маневр. После недавнего поражения их оставалось мало, все они были наперечет и из-за своей малочисленности по необходимости прибегли к хитрости: собрали множество коней, к их хвостам привязали сухие шкуры и по сигналу погнали их во многие места ромейского стана. А потом и сами они, гремя тимпанами, устремились с разных сторон и с обнаженными мечами ворвались в середину лагеря. [122] Смятение и страх обуяли ромейское войско; смешавшись между собой кони и люди валились в одну кучу. В результате варвары одолели, учинили неимоверную резню, и множество наших бесславно сами задушили и растоптали друг друга. Так нежданно и негаданно одолели нас дети Исмаила и, перерубив жилы Ромейской державы, звуками тимпанов и варварскими завываниями отпраздновали свою победу. Такой исход этому бессмысленному походу уготовила для ромеев зависть, и такой трофей над прежде торжествовавшими ромеями поставила ревнивая Немесида[112]. Так обстояли дела во времена благочестивого царя Василия в землях восходящего солнца.

52. Перехожу к рассказу о западных. Соответственно всему прочему еще больше небрегли в царствование Михаила западными делами, и потому почти вся Италия, которая прежде принадлежала нашему новому Риму[113], а также большая часть Сицилии были завоеваны соседней Карфагенской державой[114] и превратились в данника варваров. К тому же еще и скифы, обитающие в Паннонии, Далмации и лежащих за ними землях (я имею в виду хорватов, сербов, захлумов, тервуниотов, каналитов, диоклитианов и рентанов) сбросили узду исконного ромейского владычества, приобрели самостоятельность и самовластие и управляться стали только собственными правителями. А большая их часть впала в отступничество еще большее и отреклась от божественного крещения, так что уж не было у них больше залогов дружбы и служения ромеям[115].

53. Так обстояли дела на Западе, такая там царила сумятица и беспорядок, а со временем добавились еще и карфагенские агаряне, которые, поставив начальниками Солдана, Самву и Калфуса, коих за пороки и военную опытность ценили много выше других своих соплеменников, послали против Далмации флот из тридцати шести кораблей, захвативших много далматинских городов, и среди них Вутому, Росу и Нижний Декатор. Поскольку все шло по их расчетам, враги подошли к главному городу всего этого народа (его название Рагуса) и довольно долго осаждали его. Но захватить его с налету они не могли из-за отчаянного сопротивления защитников, для которых, как говорится, дело шло о жизни и смерти. Какое-то время рагусяне терпели беды, но доведенные до крайнего отчаяния и теснимые нуждой отправили послов к царю, словно и не знали, что совсем другим занят властитель, и просили пожалеть и защитить тех, кому грозило обратиться в данников не признающих Христа. Послы еще не прибыли в царственный город и находились где-то в пути, когда покинул мир этот ничтожный царь, а самодержавная власть перешла к неусыпному и неустанному радетелю общего блага Василию[116]. А он и прежде печалился и страдал их бедами и теперь выслушал послов со вниманием, хорошо понял все тяготы осажденных, счел раны единоверцев своей болью и принялся снаряжать тех, кто должен был отправиться на помощь просителям. Он оснастил флот в сто кораблей, все подготовил как должно, выбрал мужа, отличавшегося умом и опытностью (я имею в виду друнгария флота патрикия Никиту, по прозванию Оорифа[117]), и будто испепеляющую молнию послал его на врага. Между тем осаждавшие город африканские сарацины узнали от перебежчиков о послах,[123] отправленных рагусянами к царю просить помощи и подкрепления, и поскольку быстро взять город отчаялись, а прихода царского войска опасались, сняли осаду и ушли из тех мест. Переправившись в Италию, ныне именуемую Лонгивардией, они разорили крепость Бари[118] и, обосновавшись там, совершали ежедневные набеги на близлежащие земли; решались они и на более далекие походы, постоянно что-нибудь захватывали и овладели всей Лонгивардией, чуть ли не до некогда великославного Рима. Так обстояли дела.

54. Видя, какую помощь получили от ромеев жители Далмации, узнав о благожелательности, неизменной справедливости и добродетели нового ромейского царя, упомянутые племена (хорваты, сербы и остальные) предпочли находиться под добрым управлением, нежели ненадежно и в дерзости управлять самим, поспешили признать над собой прежнюю власть и вернуться под ромейское господство. Поэтому и они тоже (и те, что отложились, оставшись в той же вере, и те, что вовсе отреклись от божественного крещения) отправили послов к царю, напомнили ко времени об исконном своем служении и сколь полезны были они некогда для ромеев и просили отдать их под милосердное ярмо Ромейской державы и власти ее пастыря. Царь благосклонно выслушал просьбу, поскольку и прежде огорчался и досадовал, что от его державы отсечена и отторгнута немалая часть, принял их, обошелся с ними благомысленно, будто милосердный отец с сыном, неразумно от него отступившимся, а потом раскаявшимся и вернувшимся[119], и тотчас отправил вместе с царским человеком иереев, дабы прежде всего избавить их от грозящей душам опасности, вернуть к прежней вере и спасти от заблуждений, порожденных безумием и бездумием. По свершении сего богоугодного деяния, когда сподобились все божественного крещения и вернулись к покорности ромеям, приобрела там полноту царская власть, и по человеколюбивому повелению властителя все получили себе в правители людей из своего племени. Ибо не стал он продавать должности правителей, чтобы поставить командовать тех, кто заплатит побольше и будет стричь, как овец, его подданных[120]. Вот почему, поступая весьма разумно, он поставил править людей, ими самими выбранных и как бы утвержденных, кои как выборные правители должны были сохранять к ним отеческое благоволение. Но хватит об этом.

55. Между тем (варвары, которые, как уже говорилось раньше[121], переправились во время несообразного и легкомысленного царствования в Ромейскую державу и были отогнаны от Рагусы, все еще находились в Италии, совершали непрерывные набеги, безжалостно все грабили и захватили около ста пятидесяти крепостей, одни — в результате осады, другие — благодаря предательству. Слыша об этом, царь очень тревожился и, терзаясь заботами, искал способа, как ему или наголову разгромить врага, или изгнать и выдворить его из Ромейской державы. Понимал царь, что войско, коим, как уже говорилось, командовал Никита Оорифа, отправленное на помощь рагусянам и всему народу далматов, не могло успешно сражаться с таким множеством варваров главным образом потому, что часто нужно было вступать в стычки в глубине страны и далеко удаляться от моря, что для корабельного войска и несподручно и [124] невозможно. Посылать же в поход другие силы он не считал нужным из-за больших расходов и необходимости в войске на месте. И вот, приняв разумное решение, царь отправил послов к Людовику, королю Франкии, и римскому папе с просьбой помочь его войску и вместе с ним выступить против обосновавшихся в Бари агарян[122], а также приказал славянам из упомянутых только что земель содействовать предприятию и на рагусских и собственных своих кораблях переправиться через Далматское море. Они собрались вместе, составили огромное войско, и, поскольку ромейский наварх всех превосходил мужеством и умом, Бари был быстро взят[123]. Сама крепость, округа и весь полон достался Ромейской державе, страна вернула себе своих жителей, а Солдана вместе с его агарянским войском увел в Капую франкский король, владевший (помимо Веневенда) и этим городом. Так закончилась первая кампания царя на западе, и царственный город украсился добытыми там трофеями и славой.

56. Поскольку любит история расцвечивать свой рассказ отступлениями и прельщать слух внемлющих, следует рассказать и о том, что случилось меж королем Франкии, эмиром африканским Солданом и жителями Капуи и Веневенда. Два года жил Солдан у короля Франкии, и никто никогда не видел его смеющимся. Король пообещал дать золота тому, кому удастся застать его смеющимся. И вот некий человек объявил королю, что видел всегда мрачного Солдана смеющимся, и представил тому свидетелей. Позвав Солдана, король спросил о причине такой перемены и смеха. «Наблюдал я за колесницей, — ответил Солдан, — и заметил, как вращаются ее колеса: их верх становится низом, а низ — снова верхом. И принял я это за образ ненадежного и неверного человеческого счастья и рассмеялся, но также и задумался, какими ненадежными вещами мы кичимся, и решил, что, может быть, и я, как упал с высоты вниз, так снова из ничтожного состояния вознесусь на вершину». Услышав такое, король подумал и о своей судьбе, оценил ум Солдана и даровал ему право свободной речи и общения с собой[124].

57. Коварный и как финикиец[125] хитрый, Солдан решил добыть себе спасение двойной клеветой. Дело в том, что его, человека разумного и мудрого благодаря долголетнему опыту и к тому же сменившего счастливую судьбу на несчастливую, нередко посещали правители крепостей Капуи и Веневенда. Изображая дружеское расположение, он сказал как-то, что хотел бы сообщить им о тайном намерении короля, но опасается доноса. Те поклялись, что все останется между ними, и Солдан сказал, будто хочет король отправить всех вас в оковах в свою страну Франкию, иначе де не будет он иметь твердой власти над вашими городами. Те не очень-то поверили его словам и потребовали улик пояснее, и сказал тогда Солдан королю, что не владеть тебе надежно этими крепостями, пока живут там их правители, но, если хочешь иметь твердую власть, отправь их закованных во Франкию. Поверив словам Солдана, король велел быстро ковать цепи, будто подгоняла его какая-то срочная необходимость. Увидев же снова правителей, Солдан сказал им: «Вот не верили вы моим словам, пойдите-ка и посмотрите, что изготовляют все кузнецы по королевскому приказу, а когда увидите оковы и цепи, уже не откажетесь поверить [125] тому, что говорится ради вашего собственного спасения». Убедившись на этом примере в правдивости варвара, они начали верить ему и во всем остальном и стали искать способа, как им защититься от короля. И когда вскоре отправился король на охоту, они заперли за ним городские ворота и отказались впустить назад. Тот был не в силах ничего предпринять и возвратился в свою страну[126].

58. И вот явился Солдан к правителям и потребовал благодарности за донос — разрешения вернуться на свою родину. Ему разрешили, но, возвратившись в Карфаген и снова взяв власть, он не отступился от своей злокозненности и пошел войной на Капую и Веневенд; таким образом воздавал он ее правителям благодарность за спасение. А те отправили послов к королю. Но он с глумлениями отослал их назад, сказав, что только рад будет их погибели. Тогда шлют правители сих крепостей вестника к царю. И вот милосердный и человеколюбивый царь быстро направляет посланца с сообщением, чтобы ожидали в скором времени от него помощи[127]. Но прежде чем передать ответ пославшим его, оказался весть передающий в руках врагов. И говорит ему Солдан, что, если поможешь ты мне в моем замысле, и жизнь спасешь и дары получишь. Тот согласился выполнить любой приказ, и Солдан сказал ему: «Хочу, чтобы встал ты у стены и сказал тем, кто за ней, что совершил я службу свою и поручение выполнил, но не ждите помощи от царя, не внял он вашим просьбам». Тот обещал так и сказать, и был вместе со слугами Солдана отправлен к городу, чтобы произнести эти слова перед его жителями. Но когда оказался под стенами и по его просьбе привели к нему первых людей города, сказал следующее: «Пусть нависла смерть надо мной и близка казнь, но не сокрою правды, только прошу и заклинаю вас, воздайте за это благодарность детям моим и супруге, ведь я, мои господа, хотя ныне и нахожусь во вражеских руках, но службу свою выполнил и ваше послание ромейскому царю передал, ждите вскорости помощи от него, а потому стойте мужественно и не бойтесь, ибо грядет ваш — но не мой — избавитель». Услышав такое, помощники Солдана пришли в бешенство и зарубили его мечами на месте[128], А Солдан, испугавшись царского войска, снял осаду и вернулся в свою страну. С тех пор предводители сих крепостей оставались верными царю и сохраняли ему покорность.

59. Вторгся в то время в ромейские пределы и другой агарянский флот, но благодаря непрестанным царским мольбам к Богу, разумным распоряжениям и надлежащему ведению дел победа осталась за ромеями, а потомки Агари потерпели бесславное поражение. А произошло следующее. Эмир Тарса, Есман именем, снарядив флот из тридцати больших кораблей, именуемых кумвариями, напал на крепость Еврип[129]. Между тем стратиг Эллады (это был Эниат) по царскому приказу стянул со всей Эллады большое войско, оснастил стены защитными приспособлениями, и когда увидели обитатели крепости, как корабли приближаются к стенам, и варваров, пытающихся густым дождем стрел оттеснить и прогнать со стен защитников, преисполнились гневом и мужеством, стали доблестно обороняться и, пользуясь камнеметными орудиями и стрелобаллистами, а то и бросая камни вручную, ежедневно губили множество варваров. [126] Но не только это. Дождавшись благоприятного ветра, они жидким огнем спалили большинство кораблей. Оказавшись в безысходном и отчаянном положении и зная, что из жажды золота многие добровольно готовы пойти на смерть, варвар выставил перед лагерем щит, полный золота, и сказал: «Эту награду в дар вместе с сотней красивейших девушек отдаю тому, кто первый ворвется в город и обеспечит победу соплеменникам». Увидев это из города, защитники поняли смысл происходящего, возбудили в себе отвагу призывными речами и, распахнув ворота, по одному знаку мужественно бросились на варваров. Много врагов было тогда убито, пал смертельно раненный эмир, а остальные обратились в бегство, но преследователи не отставали от них, убивали и гнали до самых оставшихся у варваров кораблей. И учинена была тогда великая резня над варварами. Оставшиеся в живых сели на немногочисленные свои суда и постыдно бежали на родину. Так варварский флот даже без помощи морских сил ромеев, а лишь молитвами царя и доблестью защитников потерпел позорное поражение и бесславно вернулся восвояси.

60. Так рассеяна была туча из Тарса, но уже собиралась новая буря — с Крита. Дело в том, что у эмира этого острова небезызвестного Сайта, сына Апохапса[130] (а в помощниках у него состоял некий Фотий, муж деятельный и воинственный), имелось на Крите двадцать пять кумварий. При них соответственно находилось и множество миопаронов и пентикондоров[131], которые часто называют сактурами и галеями. На них-то и вторгались они в пределы Ромейской державы и, опустошая весь район Эгейского моря, нередко доходили и до Прикониса на Геллеспонте, многих жителей при этом обращали в рабство и убивали. На этот критский флот и напал тогда упомянутый выше патрикий Никита[132], начальствовавший над ромейскими триерами, он вступил с ним в жестокий бой, сразу сжег жидким огнем двадцать критских судов, а их команды — варваров — поделил между мечом, огнем и водой. Остальные же, избежав гибели в море, искали спасения в бегстве[133].

61. Такие потери понесли критяне, вернулись домой в горе, но успокоиться не пожелали и снова принялись бесчинствовать на море, тревожили и грабили земли, отдаленные от столицы (я говорю о Пелопоннесе и островах к югу от него), при этом навархом у них был упомянутый выше Фотий. В конце концов послали против него во главе ромейских триер доблестного флотоводца Никиту (я говорю об Оорифе), который после нескольких дней благополучного плавания достиг Пелопоннеса. Причалив в Кенхрейской гавани и узнав, что варвары оскверняют западные области Пелопоннеса, Мефону, Патры и соседние коринфские земли, задумал он думу мудрую и разумную. Никита решил не плыть вокруг Пелопоннеса, не огибать Малеи, чтобы, отмерив морем тысячу миль[134], упустить время, а за одну ночь с помощью своего опыта и множества рук волоком перетянуть суда через Коринфский перешеек к другому его берегу, и сразу же приступил к делу. Нежданно предстал он перед ни о чем не подозревающим противником и внезапностью своего появления и незабытым ужасом прошлой битвы вселил страх и не дал врагу ни построиться в боевом порядке, ни вспомнить о мужестве. Одни из вражеских кораблей он сжег, [127] другие пустил ко дну, а из варваров одних погубил мечом, других утопил в пучине, начальника их убил, остальных же принудил рассеяться по острову[135]. Позднее он их поймал, схватил и подверг разным наказаниям: с одних содрал кожу (особенно с отрекшихся от христова крещения) и говорил при этом, что забирает у них не принадлежащую им собственность, у других, причиняя жуткую боль, вырезал ремни от шеи до пят, иных же, подняв на журавлях, сталкивал и сбрасывал с высоты в чаны со смолой и говорил, что подвергает их своему крещению, мучительному и мрачному. Так глумился он над побежденными и, наказав в соответствии с их виной, отбил охоту снова воевать с Ромейской державой. Так рассеяна была южная туча и с тех пор...

62. А с запада уже надвигалась новая страшная буря: амерамнун Африки оснастил огромные суда — числом шестьдесят — и устремился на державу ромеев[136]. Он опустошил все на своем пути, захватил множество пленников и подошел к островам Кефалиния и Закинф. Получив такое известие, царь немедленно пришел на помощь, снарядил множество триер, диер и прочих быстроходных судов и послал во главе большого флота начальника морских сил (это был Насар[137]). Насар немедленно отплыл и, воспользовавшись попутным ветром, вскоре подошел к Мефоне, но напасть на врага ему помешало вот что. Многие гребцы струсили и маленькими группами, тайком покинули суда, корабли из-за их бегства потеряли должную скорость и уже не могли с прежней силой и натиском напасть на врага, потому-то и отказался Насар от мысли со столь малыми силами выступить против неприятеля. О случившемся он немедленно через. гонца сообщил императору. А тот быстро послал людей, к сему предназначенных, которые схватили всех дезертиров и заключили их в тюрьму. Хотел же царь, не марая своих рук кровью соплеменников, вселить должный страх в остальных гребцов, дабы не стал заразителен дурной пример и не возжелали они в своем большинстве дурного и легкомысленного. И вот, задумав думу разумную, он приказал друнгарию виглы еще ночью вывести из претория узников числом тридцать, преступников, приговоренных по закону к смерти, сажей вымазать их лица, пламенем спалить волосы и бороды, изменить их вид до неузнаваемости, да к тому же и позаботиться, чтобы никто не осмелился назвать их или обратиться по имени, а наказанием за это установить смерть; потом на ипподроме, будто зачинщиков бегства матросов, наказать их бичами, со связанными за спиной руками провести по городской площади и в кандалах отправить в Пелопоннес, дабы приняли они положенное наказание в месте, откуда бежали. Совершить же это приказано было стратигу Пелопоннеса Иоанну, по прозванию Критскому, который во исполнение царева повеления приказал установить в Мефоне столько крестов, сколько отправили ему узников, и пригвоздить к ним этих мнимых зачинщиков бегства. Прослышал про это ромейский флот, увидел мнимых трусов, пожалел несчастных и сам приготовился к тяжким испытаниям, отрекся от распущенности и лени и попросил предводителя скорее вести его на врага.

63. Насар же пополнил остаток своего войска пелопоннесскими воинами и мардаитами[138], взял себе стратига-помощника и приготовился [128]. к наступлению. Тем временем сарацины, заметившие великую трусость ромейского флота (им казалось, что моряки только зря тратят время), в полной безопасности покидали свои суда и грабили подвластные земли и острова. Но морское ромейское воинство неожиданно и незаметно к ним приблизилось и по данному стратигом знаку ночью внезапно напало на врага. Не имея времени ни встать в строй, ни взяться за оружие, сарацины потерпели полное поражение, а их корабли были сожжены огнем вместе с людьми и всем оснащением. А тех, кто все-таки избежал пламени, Насар как благодарственную жертву даровал Божьей церкви в Мефоне. Добычей же и телами убитых он позволил воспользоваться своему войску. Он также спешно обо всем сообщил царю и спросил, что ему делать и куда направляться. Царь похвалил его за содеянное и велел двигаться дальше.

64. Поскольку войско было вдохновлено собственными подвигами, Насар переправился в Сицилию и Панорм, напал и разграбил тамошние города — данников карфагенских агарян. Он овладел также судами и множеством кораблей с большим грузом масла и другого товара, еще более ценного. Рассказывают, что в продажу тогда пошло столько масла, что цены пали, и фунт стоил один обол[139].

65. Потом этот флот переправился в Италию и, соединившись там с ромейскими гоплитами[140] и конниками (ими командовал и царский протовестиарий Прокопий и тогдашний стратиг Фракии и Македонии Лев, которого звали Апостипом), совершил немало полезного для Ромейской державы. Отплывшую же из Африки новую флотилию Насар разбил у острова Стели, а захваченные агарянами крепости Калаврии и Лонгивардии почти все освободил от варварской власти и отдал под начало ромеев. Вот так это морское воинство, преодолев коварство, зависть и злобу, с богатой добычей и победными венками вернулось к царю, наполнив ликованием сердца всех граждан и дав царю множество поводов вознести к Богу молитвы благодарения и признательности.

66. А вот войску сухопутному так и не удалось избежать зависти. Оно тоже совершило мужественные и славные деяния, но лишилось главного своего полководца из-за вражды и распри, случившейся в самый момент сражения. Дело было в следующем. Лев враждовал с Прокопием. Когда же они вместе схватились с противником, случилось так, что Апостип, сражавшийся во главе фракийцев и македонцев на правом фланге, одолел неприятеля и учинил великую резню. Прокопия же в это время вместе с его славянами и западными воинами на другом фланге теснил враг. Из-за вражды, о которой говорилось выше, его товарищ не послал ему помощи, поэтому отряды Прокопия обратились в бегство, конь под ним пал, и преследователи убили полководца[141]. Так закончилась эта битва, ну а Лев, желая прославить себя еще каким-нибудь славным деянием, дабы затемнить горестное последствие вражды, взял собственное войско, присоединил к нему спасшихся бегством воинов Прокопия и отправился походом на крепость Тарент, еще находившуюся в руках агарян, взял ее сокрушительным приступом и пленил весь гарнизон. Он позволил [129] хорошо поживиться своим солдатам и доставил большую добычу царю. Не милостиво принял ее царь, не вознаградил Льва как героя, но расследовал дело, и найдя, что стратиг — товарищ Льва погиб из-за вспыхнувшей на поле боя распри, лишил полководца должности, изгнал и отправил его на жительство в собственное имение вблизи Котиея.

67. В дальнейшем Апостипа ждала такая судьба. Против него сговорились между собой протостратор Веан и кувикуларий Хамарет, первый из его ближайших, составившие донос на своего господина, в котором говорилось, что протовестиарий Прокопий погиб по умыслу их хозяина, а также содержались обвинения в оскорблении императорского величества и другие тяжкие и серьезные наветы. С этим доносом Хамарет явился в царственный город, где и вручил его царю. Об этом узнали сыновья Апостипа Варда и Давид, которые собственноручно убили Веана, безжалостно зарубив его мечами. Испуганные собственной дерзостью и в страхе перед императором, они вместе с отцом попытались спастись бегством в Сирию. Но узнавший про это царь с великой поспешностью отправил за ними мацглавита Варцапедона, чтобы схватить и доставить их к нему. Тот настиг беглецов, изо всех сил спешащих в Сирию, уже в Каппадокии, попытался, согласно царскому приказу, их схватить, те доказали сопротивление и отчаянно защищались. В произошедшей ссоре и стычке сыновья Апостипа были убиты, сам же он схвачен и в оковах доставлен к царю, пребывавшему тогда в царском своем имении в Иерии[142]. По царскому приказу его отдали на суд магистра Мануила, вырвали один глаз и отрубили руку ввиду выдвинутого обвинения и попытки бегства к врагу. Остаток дней он прожил изгнанником в Месемврии. Так закончилась история с Апостипом, впрочем, человеком малодостойным.

68. Пока царские ипостратиги вершили дела на западе, зашевелились южные арабы; сочтя, что пребывает царь в бездействии, лености и легкомыслии, они подняли голову и решили вновь попытать счастья на море. Они смастерили суда в приморских Огородах Египта и Сирии и задумали отправиться в поход на подвластные ромеям земли и моря. Но прежде сочли нужным выведать о состоянии дел царя и отправили соглядатая, пользующегося и ромейским платьем, и языком, дабы тот все разведал и им сообщил. Но ни на миг не забывал царь государственных забот, загодя .предусматривал все нужное, и не укрылась от него постройка кораблей в Сирии, поэтому позаботился он о снаряжении множества диер и триер, собрал в столице морскую силу и ожидал будущего. А пока что, дабы корабельный сброд не пребывал в лености и не распустился, велел занять его на сооружении храма Иисуса Христа, архангелов и Ильи Пророка, воздвигавшегося тогда в царском дворце[143], а когда покажется из сирийских пределов флот, отправить суда на войну. Пришедший из Сирии соглядатай увидел множество кораблей и снаряженное к походу войско, обо всем разузнал, разведал и сообщил отправившим его, а те, услышав, вопреки ожиданиям, о готовности царя, испугались, склонились к миру и потеряли охоту выходить в море, корабельный же народ остался в царственном городе заниматься упомянутым делом. [130]

69. Тем временем карфагенские варвары, помня о прошлом своем поражении, опасались, как бы ромейский флот и в будущем не попытался переправиться на их берег, поэтому они тоже построили много судов, но весна кончилась, сведений о наступлении царских сил не поступало, и, заподозрив, что царево войско занято в других войнах, осмелились двинуться походом на Сицилию, дошли до ее главного города (я имею в виду Сиракузы), осадили его, разграбили округу и разорили села и поместья. Когда сицилийский стратиг сообщил об этом царю, ему немедленно был послан флот, снаряженный против Сирии, во главе с навархом Адрианом (он был тогда командующим морскими силами). Тот вышел из столицы но с попутным ветром ему не повезло, и с трудом добравшись до Пелопоннеса, он причалил к Монемвасии, в гавани под названием Иерак, где стал ждать благоприятного ветра. Был же он легкомыслен и не горел душой, чтобы броситься навстречу ветрам или на веслах в затишье поспешить к цели, поэтому, когда он терял время в названной гавани, агаряне ужесточили осаду и прилагали все силы, торопясь добиться желаемого, пока не придет помощь к осажденным. И вот взят был приступом город, учинена великая резня над защитниками, захвачено в полон все множество его жителей, его богатства стали добычей врагов, сам город был снесен до основания, а его Божьи храмы преданы огню, и в развалины превращен град, до той поры прекрасный и славный, многократно отражавший множество войск эллинских и варварских[144].

70. Адриан узнал о случившемся таким образом. На Пелопоннесе, недалеко от Монемвасии, где находился ромейский флот, есть место Гелос[145], названное так по растущему вокруг него густому темному лесу. В этом месте обитала некая демонская сила, которой часто поклонялись пастухи, пасшие стада в округе, в надежде с ее помощью сохранить целыми и невредимыми своих животных. Так вот эти пастыри и слышали, как какие-то демоны между собой говорили и радовались, что де вчера захвачены были Сиракузы и что все там снесено до основания и предано огню. Это они сообщили другим пастырям, и рассказ дошел до Адриана. Он позвал самих пастухов, с пристрастием их расспросил и нашел, что слова их совпадают со слухами. Тогда он пожелал обо всем услышать своими ушами, вместе с пастухами прибыл к самому месту и через них спросил у демонов, когда будут захвачены Сиракузы, а в ответ услышал, что Сиракузы уже взяты Сначала он впал в замешательство и горе, а потом снова приободрился, полагая, что нельзя доверять словам мерзких демонов, поскольку нет у них способности прорицания. Но не знал он, что было это не прорицание, а лишь свидетельство уже свершенного и случившегося, ибо демоны благодаря тонкому своему строению и быстрому движению предупреждают известия, передаваемые людьми. Тогда он не поверил, а через десять дней явились к нему с Пелопоннеса избежавшие мечей убийц мардаиты и таксаты[146] и сами принесли ему эту убийственную весть. Уверившись окончательно, Адриан на полной скорости (встречные ветры при возвращений уже стали попутными) прибыл с флотом в царственный город и с мольбами о защите явился в Великий храм Бога, в коем славится имя его мудрости[147]. Но эта великая беда жестоко терзала сердце императора и ввергала [131] в гнев и печаль без меры и края, и ни сам Божий храм, ни вступившийся за него архиерей не избавили его полностью от наказания, но освободили только от тяжелейшего, впрочем, им заслуженного, а от умеренного, необходимого для назидания окружающих, избавить не смогли. Хотя в частной жизни сей царь был умерен и сдержан, в делах государственных свой гнев не очень-то умерял.

71. Итак, западный враг усилился и, казалось, вдохновленный удачей, вот-вот нападет на соседние земли, поэтому против него вместе с фракийцами, македонцами и отборными харсианитами и каппадокийцами был отправлен Стефан, по прозванию Максентий, стратиг лонгивардских войск[148]. Он прибыл в страну, отданную под его власть, попытался отнять у сарацин занятый ими город Амантию, но не смог совершить ничего достойного ни памяти, ни своего войска из-за медлительности и легкомыслия, а вернее сказать, трусости и распущенности. Поэтому его лишили власти, а на его место назначили Никифора, по прозванию Фока, мужа усердного и бдительного, в бою и совете доблестного и разумного, который привел с собой большую силу из восточных архонтов, среди них небезызвестного Диаконицу — некогда помощника Хрисохира из Тефрики, а вместе с ними толпу исповедующих религию Мани[149]. Соединившись с войском Стефана, Никифор явил множество примеров ума, воинской храбрости и доблести: сразу захватил город Амантию, учинив великую резню, обратил в бегство противников, вернул под владычество ромейской державы крепости Тропас и Святую Северину, в других боях и сражениях одолел потомков Агари и захваченной добычей насытил войско. Такие подвиги совершил этот муж при жизни славного царя Василия, а другие добавил позже, уже при его сыне, смиреннейшем и мудрейшем из всех царей Льве[150]. Хотя в отличие от моего рассказа эти битвы и не случались одна за другой, но поскольку точное время каждого деяния неизвестно, они встали в повествовании в один ряд. Таковы воинские деяния царя Василия и его ипостратигов на суше и на море, на востоке и западе, кои дошли до моих ушей.

72. Однако снова вернем рассказ к тому, что совершил царь сам, и поведаем, как постоянно занятый государственными делами, с головой погруженный в мирские заботы, он то разумными действиями достигал нужного, то, весь обратившись в слух, внимал историческим рассказам, политическим поучениям, нравственным наукам, святоотеческим и духовным наставлениям и увещеваниям, то упражнял руку и примеривал ее к стилу[151]; иногда он исследовал нравы, жизнь, гражданское управление и военные баталии полководцев и самодержцев и по рассмотрении, выбрав лучшее и похвальное, старался подражать им в собственных действиях, иногда с усердием изучал жития мужей, отличавшихся благочестивой и богоугодной жизнью, и пресекал неразумные порывы души, желая прежде, чем над подданными, явить себя властителем над самим собой, и извлекал от всего этого для себя великую пользу.

Потому-то и вменил он себе в великую заботу и премного старался знакомиться, встречаться и беседовать с остававшимися еще в живых блаженными мужами, ведшими неземную жизнь в нашем земном мире [132] и на небе воздвигшими свой град. Из-за избытка благочестия он не приглашал их к себе, а, забыв о царской важности, шел к ним пешком, сподабливался их молитв, увенчивался их благословением, укреплял себя в страхе Божьем и наставлялся в заповедях Божьих. Потому непременно являла себя в нем четверица добродетелей и поражали разум в соединении с мужеством и справедливость в соединении с целомудрием, причем все шло к еще большему совершенству. Жизнь, казалось, вернулась к древнему благочинию и порядку, поскольку сам царь непрерывно заботился о благополучии подданных, чтобы никто ни от кого не терпел обид, а облеченные высокими должностями ежечасно стремились подражать благочестию господина, почтению к иереям и монахам, жалости к бедным, справедливости и беспристрастию ко всем. Ибо было для него законом и заповедью, чтобы сильный не притеснял слабого, неимущий не поносил и не бранил начальствующего, а тот как брата обнимал и любил бедного, который как общего отца и спасителя славил бы начальствующего и бесхитростно молил бы Господа о ниспослании ему благ. Ведя благообразную жизнь, сообразуя попечение свое с Божьим провидением[152], много полезного сподобился он узнать в ясных сновидениях. Когда обеспокоенный и мучимый государственными заботами возлежал он на ложе, то нередко видел во сне исход событий, обретал добрые надежды и унимал душевное волнение. Ничего нет удивительного в том, что черпают силу в провидении, направляются к благу и получают предсказания те, кто видят в земной власти служение, исполняют в нашем мире истинно божественную службу и в меру своих сил уподобляются высшему образцу.

73. Ныне, когда мое повествование покончило с воинскими баталиями и воинскими рассказами, самое время описать то, мимо чего пронесся поток речи и что не позволил описать на своем месте. Говорю же я о том, как воспомнил и отблагодарил он людей, приветивших царя в низменной доле, и как не забыл их просьб, удостоившись доли высшей. А были это предстоятель монастыря святого Диомида и пелопоннесская жена Данилида, коим он воздал сверх их надежд. Великомученика Диомида он щедро украсил великих даров дарением, многих книг приношением, всяких сокровищ и роскошных одежд вручением. А монастырь его имени привел к изобилию больших владений дарением, изрядных доходов передачей и щедростью, позаботился, чтобы ни в чем он не оскудел, украсил роскошных зданий возведением, всячески вознес и обогатил.

74. Сына же Данилиды пригласил к себе, как только овладел престолом, почтил его чином протоспафария и, по заключенному прежде духовному братству[153], дал ему право свободной речи. Но и его мать, уже почти старуха, возымела великое и непреодолимое желание увидеть царя и в награду за пророчества благочестивого монаха сподобиться от него уже не нужных в старости благ, а также прочих благодеяний и гостеприимства. И вот, по приказу царя, весьма торжественно, в окружении большой свиты и стражи она явилась в царственный город. Изнеженная благодаря несметным своим богатствам, она была не способна передвигаться ни в повозке, ни на коне, а потому улеглась на носилки и, отобрав три сотни юных и крепких телом слуг, велела им нести себя. Десять из них [133] поднимали носилки и, сменяя друг друга, проделали так путь от Пелопоннеса до сего царственного города. Во время приема в Магнавре, кои у ромейских царей в обычае, когда принимают они знатного и почетного гостя из другого племени, она была торжественно и с почестями введена к царю и преподнесла ему щедрые дары, какие еще ни один из царей племен никогда не дарил царю ромейскому. А были это слуги числом пятьсот, из коих сотню составляли красивые евнухи, ведь знала, должно быть, эта разбогатевшая старуха, что всегда найдется место этим скопцам в царском дворце и что кишит их там больше, чем весной мух в хлеву[154] Потому и приготовила их к тому, что благодаря прежним своим услугам воспользуется ими как свитой, когда придет во дворец. Было там и сто золотошвей-вышивальщиц, и пестрые сидонские ткани, кои ныне из-за порчи слова народ по своей неучености зовет сендис[155], числом сто; сто линомалотарий[156] (здесь неплохо употребить и народное слово), двести штук тканей льняных и других — тоньше паутины, из коих каждую можно было сложить в тростниковую палочку (и их сто), и вдоволь разной роскошной утвари из золота и серебра.

75. Подобающе встреченная, ласково и торжественно принятая, как того заслуживали ее поведение и благородство, удостоенная звания матери царя, сподобившаяся бесчисленных царских милостей н почестей, она возликовала, возрадовалась и признала, что получила дары, во много раз превосходящие. А потому к упомянутым подаркам великодушно прибавила большую часть Пелопоннеса, которую, как собственное свое владение, щедро преподнесла сыну и царю. Она пробыла в столице столько [134] времени, сколько было ей в радость и честь, и отправилась в свою землю как царица и госпожа ее жителей, получив почестей и числом и достоинством больше прежних. Как она прибыла в столицу, так оттуда и убыла[157].

76. В то время сооружался сей замечательный и прекрасный храм, именуемый обычно Новой царской церковью, воздвигавшийся в честь спасителя нашего Иисуса Христа, архангела Михаила и Ильи Пророка. И вот, взяв размеры его внутренних помещений, эта женщина изготовила и отправила нам огромные шерстяные ковры (именуемые у нас молитвенными) для покрытия пола, изготовленного из разных драгоценных камней, прилаженных один к другому по примеру мозаики, красотой и пестротой своей подобного павлину. Но и царь, пока был жив, ежегодно отправлял ей дары не меньшие, чем получал. А поскольку были ей дарованы долгие годы, и жизнь ее продлилась дольше императорской, узнав от того самого монаха-прорицателя, к тому времени еще остававшегося в живых[158], что предстоит ей через два года расстаться с жизнью, пожелала она прийти и взглянуть на сына Василия Льва, уже получившего самодержавную власть. И снова прежним способом понесли ее отборные юноши, и проделала она весь путь легко и свободно. Увидев же мудрейшего и кроткого царя Льва, она и ему вручила удивительные дары, сделала его наследником своего состояния (ибо ее сын Иоанн ушел из сей жизни) и попросила послать к ней царского человека, чтобы переписать и принять во владение ее имущество. Попрощавшись с благородным императором, она отправилась на землю вскормившей ее родины, дабы там покоился прах плоти ее. Вскоре после возвращения она умерла.

77. Протоспафарий Зиновий, посланный с приказом исполнить все, что просила и определила старица, по прибытии в крепость Навпакт узнал от ее внука Даниила о ее переселении из сего мира. Зиновий явился в ее дом и, держа в руках копию завещания, распорядился всем согласно ее воле и завещанию. Он обнаружил там много золота в монетах, изобилие золотых и серебряных сосудов, одежд, медных изделий, рабов и скота — все это превосходило любое частное владение, да и у властителей бывает обычно немногим больше. Из бесчисленного множества домашних рабов три тысячи, по царскому приказу, были отправлены как бы на свободное поселение в фему Лонгивардия. Остальное же добро, имущество и души разделили, как и было определено в завещании, а ее наследнику-царю осталось в собственное владение помимо прочего восемьдесят поместий. Хотя часть этих событий предшествовала времени и делам, о которых ведется речь, а часть случилась позже, и вроде бы они не очень нужны для моей истории, я поместил их здесь в виде отступления в память упомянутой старицы, чтобы показать и ее богатство, и благородство, и образ мыслей.

78. Христолюбивый Василий-царь среди войн, кои он, словно распорядитель воинских игр, трудами подданных нередко доводил до успешного завершения, заботился и о многих святых Божьих храмах, треснувших в прошлые годы от землетрясений или вовсе разрушенных, или вот-вот рухнуть из-за трещин грозивших. Непрестанным попечением, щедрой помощью и всего для них нужного поставками он одни возвел из развалин, помимо крепости придав им и красоту, а у других, немощь их одолев, что [135] нужно достроил и восстановил, и благодаря ему не скудели они, а вернулись к процветанию и юности. Но расскажем в отдельности о каждом[159].

79. В славном Божьем храме, сподобившемся имени Великой Божьей мудрости, он заботами опытных мастеров скрепил и восстановил прочной и надежной западную арку, вовсе треснувшую и в недалеком будущем рухнуть грозившую, а в ней начертал образ Богоматери с непорочно зачатым сыном на руках и поставил по бокам главных апостолов Петра и Павла[160]. И другие трещины заделал трудами и расходами щедрыми. Но он не только починил обветшавшие ее стены, но дарами своими обратил оскудение ее доходов в приумножение. Из-за нехватки масла уже готовы были погаснуть священные светильники, по подарил царь церкви обширное поместье под названием Мантея[161] и позаботился, чтобы в ее светильниках горело негасимое пламя. А прислужников этого Божия храма щедро снабдил припасами из изрядных доходов сего имения, кое, знал он, служить им будет непременно и постоянно.

80. А также славное и большое святилище Божьих апостолов, потерявшее былое великолепие и прочность, он укрепил, опоясав опорами и восстановив разрушенное, снял с него налет старческой ветхости, разгладил морщины и вернул ему прежнюю прелесть и новизну. И божественный храм Богоматери в Пигах[162], обрушившийся и утративший первоначальную красоту, он отстроил и придал ему больше блеска, чем было у него прежде. А также и другой храм Богоматери, Сигмой именуемый[163], до развалин развалившийся, он восстановил из руин и отстроил прочнее прежнего. И храм первого из мучеников Стефана в Аврелианах[164] он вновь возвел от основания. И священные дома Крестителя и Предтечи в Стровилии[165] и Македонианах[166] он восстановил первый — от фундамента, второй — в большей его части. И еще святилище апостола Филиппа и к западу от него лежащее — евангелиста Луки[167] очистил от старых обломков и отстроил заново.

81. А еще и большому храму мученика Мокия[168], многочисленными трещинами прорезанному, с алтарной частью, до земли обрушенной (так что раскололся священный престол), он уделил подобающую заботу и из обломков его поднял. И рядом с западной стороны расположенную церковь первозванного из апостолов Андрея[169], от полной беззаботности разрушившуюся, уделив ей должную заботу, отстроил в первозданной красе. И божественный дом святого Романа[170], тоже рухнувший, восстановил из руин. И святой Анны в Девтере[171] и христова мученика Димитрия прекрасные новые церкви[172] возвел вместо старых. И церковь мученика Эмилиана, что в Равде[173] по соседству с храмом Богоматери, видя ее обветшавшей от древности, обновил и укрепил с обеих сторон опорами.

82. К тому же и святой дом страстотерпца Назария[174], давно уже не только рухнувший, но и исчезнувший вовсе, он заново возвел, много величественнее и красивее прежнего. И прекрасный храм Воскресения Божественного Христа, Бога нашего, и мученицы Анастасии в так называемом портике Домнина[175] он отстроил, украсил, деревянную кровлю заменил каменной и иную удивительную красу ей прибавил. Узрев же прохудившейся кровлю храма великомученика Платона[176], он заменил ее [136] новой и, где нужно, укрепил дом поясом стен. И божественный дом славных мучеников Еспера и Зои[177], разрушившийся почти до основания, он отстроил в прежнем виде. Ко всему этому и божественный храм мученика Акакия в Гептаскале[178], уже почти развалившийся и рухнуть грозивший, он восстановил, укрепил с помощью всевозможных подпор, не дал ему рухнуть и сделал так, чтобы здание стояло надежно. И в увядающий уже храм пророка Ильи в Петрии[179] он вдохнул силы, великолепно отстроил его и освободил от множества теснящих и наступающих на него строений.

83. Но зачем, повествуя о малых (пусть и велики они!) из дел его, не обращаюсь я к замечательному и великому творению, кое он попечением и трудами своими возвел в самом царском дворце, ибо одного его достаточно, дабы явить благочестие царя, величие и удивительность его начинаний? Воздавая благодарность за милость к нему господа нашего Христа, первого из ангельского воинства Гавриила и ревнителя Ильи-пророка, возвестившего матери о грядущем воцарении ее сына[180], в честь и вечную их память, а еще и Богородицы и Николая, первого из иерархов, построил он прекрасный Божий храм[181], в котором соединились искусство, богатство, горячая вера, неистощимое усердие и куда собрано было все самое прекрасное: рассказам о нем, знаю я, поверить нельзя, но собственными глазами убедиться можно. Будто прекрасную и нарядную невесту, украсил он его жемчугами, золотом, серебра сиянием, а еще многоцветного мрамора пестротой, мозаик сочетанием, шелковых тканей одеянием и привел к бессмертному жениху Христу.

84. Его кровля, из пяти полушариев составленная, золотом сияет и красотой икон, как звездами сверкает, красуется снаружи листами меди, металла, с золотом схожим. А стены с обеих сторон многоценным и многоцветным мрамором украшаются, алтарь же храма и золотом, и серебром, и драгоценными камнями, и жемчугами богато разукрашен и пестро расцвечен. А преграды, отделяющие жертвенник от остального храма, колоннады в нем, притолоки наверху, кресла внутри, ступени перед ними и сами святые престолы были сделаны и составлены из серебра, золотом повсюду покрытого, одеты в драгоценные камни и дорогой жемчуг. Пол же весь устлан шелковыми тканями или распластанными сидонскими изделиями. Так все там красовалось и пестрело многоцветном мраморных плит под ногами, разнообразными цепочками обрамляющих их мозаик, тщательностью сочетания, изобилием прелести, во всем заключенной. Он определил туда множество певчих и назначил изрядные доходы, кои в щедрости и великодушии своем велел делить между служителями сего святилища; такими щедротами старался он превзойти почти всех прежних дарителей.

85. Таков этот храм, таково внутреннее его убранство, если только в немногих словах можно описать великое, восторг в умах зрящих вызывающее. А снаружи! В западной части, в самом дворе храма стояли две чаши, одна — с северной стороны, другая — с южной, в коих соединились все совершенство искусства, великолепие материала и старание их создателя. Та, что с южной стороны, сделана из египетского камня, который обычно мы именуем римским. Ее обвивают драконы — прекрасный образец [137] искусства каменной резьбы. В ее центре — сосуд в форме шишки, внутри просверленный, а вокруг хороводом — белые колонки, внутри полые, и по их верху — венок обегающий. Из каждой колонки била вода, будто из источника, и сверху на дно чаши падала и пол орошала. Та же, что с северной стороны, изготовлена была из камня сагарийского[182], подобного тому, который некоторыми остритским именуется. И в ее центре возвышался сосуд из белого камня в форме шишки со множеством отверстий. А на венце, сверху чашу обегающем, из меди мастером выкованы петухи, козлы и бараны, водяные струи испускающие и как бы на дно чаши извергающие. Стояли там и кубки, около которых тогда ключом било вино, пришедших туда ублажающее и жажду их утоляющее.

86. Если выйдешь через северные ворота, попадаешь в цилиндровидный портик, его потолок сверкает рисованными изображениями, представляющими мученические труды и свершения, глаз насыщающие и к божественной, блаженной любви возбуждающие душу, которая к ней подвигами мучеников возносится и, сколь возможно, чувства преступить старается. А у южных, обращенных к морю ворот, если выйдешь из них и повернешь к востоку, обнаружишь другую галерею, северной не меньше и не короче, продолжается же она до царского двора, где цари и дети вельмож имеют обыкновение устраивать конные игры с мячом[183]. И его соорудил славный сей царь, скупивший и снесший до основания стоявшие там дома и расчистивший место. На выходящей к морю части двора он возвел красивые здания, которые предназначил под склад и казнохранилище для храма. Скупить же дома и соорудить двор нужно было потому, что прежний, служивший царям для игры, был во время строительства Божьего храма уничтожен. Пространство же между двумя галереями он превратил в сад и на востоке нового Эдема[184] насадил его, всевозможными растениями поросший и изобильными водами орошаемый. Место это из-за его положения мы обычно именуем Месокипием[185]. Но хватит об этом говорить, а то еще заслужу обвинение в безвкусии.

87. Обращу свою речь к другим делам трудолюбивого и ревностного к красоте самодержца. И в самом царском дворце кого только из некогда знаменитых не превзошел он щедрыми своими заботами о роскоши, красоте и новизне форм, радением своим о всем удивительном, не только о красотах, роскоши и очаровании храмов, но и о возведении поистине прекрасных царских палат, в которых роскошь сочеталась с очарованием, а очарование с удивления достойной пользой! Но поскольку столь великая красота недоступна всеобщему лицезрению, кое по природе своей лучший в ней наставник, нужно представить ее слуху внемлющих описанием, дабы возбудить подобающее восхищение к ее творцу и не оставить в полном неведении людей, ко входу во дворец не допущенных[186]. Храм Ильи Пророка, сооруженный в восточной части дворца[187], отличается роскошью и красотой не только внутри, но и снаружи. Вся кровля его состоит из мозаик, одна к другой хорошо прилаженных; она сверкала золотом, хотя ныне по прошествии времени частые ливни, зимние снегопады и морозы нанесли немало вреда и порчи этой красоте. Примыкала к храму и построенная молельня имени многострадального и многотерпеливого [138] мученика Климента[188], где хранилась его голова и святые останки многих других мучеников, от коих царь и его преемники черпают силы души и тела. С ними соседствует возведенный им молельный дом имени Спасителя и Бога нашего; его великолепие и роскошь покажутся невероятными тем, кто их не видел, — такое множество серебра, золота, драгоценных камней и жемчугов заключено в его пространстве. Пол — искусства золотых дел мастеров свидетельство — сделан из кованого серебра с чернью, левая и правая стены тоже богато отделаны серебром, расцвеченным золотом и разукрашенным блеском драгоценных камней и жемчужин. А преграда, отделяющая алтарь сего божественного дома, о Боги[189], какого в ней только не было богатства! Колонны сделаны целиком из серебра, а балка, покоящаяся на капителях, — вся из чистого золота, и со всех сторон индийскими богатствами покрыта. Во многих местах отлит был и изображен богочеловечный образ Господа нашего. А заповедный алтарь столько заключал и столько хранил в себе сокровищ святости и красоты, что речь моя замолкает и полагает заповедное и для слова забороненным, ибо разумней молчание в вещах, разум превышающих. Такова была восточная, если так можно сказать, красота дворца — плод веры славного царя Василия.

88. Остальные здания были расположены в других частях. Среди них святая молельня святовозвестника Павла[190], тем же зодчим воздвигнутая, той же щедро дарящей рукой построенная. Ее пол выложен серебром, мраморные круги оторачивающим, и никакому другому не уступает великолепием и красотой. То же сказать можно и о Божьем храме имени главного из апостолов Петра, сооруженном в виде башни на оконечности Маркиановой галереи[191] (к нему присоединена молельная Архангела, а под ним находится церковь Богоматери). Какой красотой, каким благолепием он не изобилует? Чей глаз не насытит, чью душу не возрадует, кого из лицезрящих не наполнит усладой?

89. А для изображения красоты зданий, кои будто дворцы дворцов в самом царском дворце возвел царственный Василий, нужен глашатай куда громогласней и рука куда совершенней, дабы изобразить словом то, с чем невозможно сравниться на деле. Ибо кого только не изумит необычный сей дом, Кенургий по названию[192], который воздвиг он от основания? Поддерживают его шестнадцать выстроившихся в линию колонн, восемь из них — фессалийского камня, коему свойствен зеленый цвет, шесть же ониксовыми гордо именуются; резчик разукрасил их всевозможными изображениями, высек на них виноградные гроздья и изобразил среди них всевозможных животных. Остальные две тоже природу ониксовую имели, но приобрели благодаря резчику вовсе иной вид: извилистые линии лишили поверхность гладкости, так разукрашены были они по воле мастера, пожелавшего из пестроты извлечь изящество и красоту. А над колоннами до потолка и на восточном полушарии весь дом золотился прекрасными мозаиками, представляли они творца творения сего в свите соратников его ипостратигов, кои преподносят ему в дар завоеванные им города. И снова на потолке изображены были деяния его геракловы: труды на благо подданных, подвиги в сражениях и Богом дарованные победы. [139][193] А под ними, словно небо, звездами сверкающее, выдавался покой, тем же самодержцем искусно сооруженный, он красив, расцвечен, над любым другим первенствует. В самом же центре пола искусством резчика из сверкающих мозаик изображен павлин, персидская птица, в идеальный круг из карийского камня заключенная. А лучи от нее из того камня в другой еще больший круг посылаются и дальше, будто некие потоки или реки из фессалийского камня, коему зеленый цвет свойствен, по всему четырехугольнику палаты распространяются и в четырех местах огибают орлов, из пестрых и тонких мозаик сложенных, таких похожих, что кажется, будто живые они и взлететь собираются[194]. А стены с обеих сторон покрыты кусками стекла многоцветного и как бы видом цветов различных сияют. А над ними другая краса, золотом расцвеченная, как бы низ от верха отделяющая. А еще выше — другая услада из золотых мозаик: творец творения сего самодержец и супруга его Евдокия[195], оба царскими одеждами украшенные и коронами увенчанные. А дети их общие, будто яркие звезды вокруг по стенам изображаются, и они тоже одеждами и коронами царскими красуются. Дети мужеска пола держат свитки с заповедями, коим следовать обучены, и женское племя тоже книги держит с божественными законами, ибо пожелал показать мастер, что не только мужеский, но и женский род посвящен в Священное писание и не отлучен от божественной мудрости, и хотя их родитель из-за обстоятельств жизни с самого начала не был обучен грамоте, но побеги свои все приобщил к мудрости. Вот что не рассказом, а изображением он хотел сообщить зрителям. Такая красота заключена была в четырехчастии стен до потолка. Сам же потолок этой палаты ввысь не возносится, но четырехугольником покоится на стенах и повсюду сверкает и сияет золотом. В его центре имеется победный крест, из зеленого стекла выложенный, вокруг которого, будто звезды на небе, сам сиятельный и славный царь и супруга его вместе со всеми чадами, к Богу и креста животворному знаку руки вздымающие, и разве только не возглашающие, что лишь благодаря сему победному символу свершалось и творилось в дни нашего царствования все доброе и богоугодное. И начертано было там благодарение Богу от родителей за детей и от детей за родителей произносимое. То, что от родителей, содержит такие слова: «Благодарим тебя, всеблагой Боже и царь царствующих, что дал нам детей, благодарящих за величие чудес твоих, Храни их в воле твоей, да не преступят они твои заповеди, дабы и тут благодарили мы за благость твою». То, что от детей, возглашает такое: «Благодарим тебя, Слово Божие, что вознес нашего отца из давидовой бедности и помазал его помазанием святого духа своего. Храни его дланью своей вместе с нашей родительницей, сподобь ею и нас царства небесного». Этим закончу описание сооружений и красоты упомянутой палаты.

90. Творением той же руки и мысли был огромный триклиний у Маркиановой галереи, именовавшийся Пентакувиклом[196], всех затмивший разнообразной своей красотой и прелестью, а рядом с ним сооружена упомянутая уже красивейшая молельня небесного Павла, к которой примыкает и молельня Варвары мученицы, построенная мудрейшим Львом[197]. Но и другие царские палаты, выстроенные восточное и повыше Золотого [140] триклиния (те, что западнее Новой церкви), коих устремленность ввысь наречена Орлом[198] и где находится прекрасное и усладу дарующее молитвенное святилище Богородицы, — тоже творения этого царя, свидетельствующие о щедродушии и прекраснолюбии сего мужа своей роскошью и изобилием драгоценных материалов, необычностью форм и великолепием плана. И пирамидовидные здания к западу, равно как и молельня матери Бога-Слова, тоже числят его своим создателем и творцом и над многими другими первенствуют роскошью убранства и новизной. А ниже их, у самых одностворчатых ворот стоит прелестнейшая часовня Иоанна Богослова, которую вместе с идущей до Фароса галереей, воздушной, солнцем пронизанной, мрамором выложенной, тот же царь соорудил, как и два солидных здания (от нее к востоку), из коих одно — казнохранилище, а другое вестиарием служит. Достало им не только красоты, но и надежности. И прекрасной, огромной и знаменитейшей из дворцовых бань (расположенной над так называемой чашей, той, что название свое получила от стоявшей на том месте прежде каменной чаши партии венетов) он ревностный строитель; творение сие — для красоты, неги, телесного здоровья и отдохновения[199]. Чаша же другой партии (говорю о прасинах) стояла в восточной части царского дворца. Ее пришлось переместить, когда сооружался там Божий храм, и кончились возле них собрания партий и прекратились дела, там творившиеся.

91. Помимо упомянутых, творениями благородного этого царя были царское имение, Манганами именуемое, и имение по названию Новое[200]. А соорудил он их с таким намерением. Царь не хотел тратить государственные средства, кои рождают и увеличивают платежи подданных, на собственные нужды, и не желал, чтобы яства и пища для его стола доставлялась трудами других. Вот потому-то и построил он сии имения и обеспечил им изрядный доход от землепашества, дабы он и его наследники всегда в изобилии и по справедливости имели припасы для царских пиров. И в так называемых Пигах[201] возвел он от основания царские палаты и покои перемены ради, кои украсил прелестью храмов, и стоит там святой дом пророка Ильи и дом преемника и ученика его Елисея, а еще и первого благочестиво царствовавшего над нами Константина Великого и новоявленных сорока двух мучеников и, кроме того, и два других молельных дома, благочестиво сооруженных во имя и славу Богоматери. И в чертогах Иерии соорудил он святую молельню того же пророка Ильи, прелестью и красотой никакой иной не уступающую.

92. Прежде в этих царских обиталищах, предназначенных для перемены и перехода, находилось огромное и широкое хранилище воды — дело и труд первого царя, поместье украшавшего, но оно было засыпано, завалено землей и приспособлено для посадки деревьев и овощей царем Ираклием, точно так же тем же царем превращены были в сушу и послужили для разбивки садов хранилища внутри царских чертогов (то, что перед Магнаврой, и то, что между триклиниями Юстиниана и Экфесия[202]), кои изобиловали водой и множеством рыб для ловли и удовольствия царям. И все это — из-за математика Стефана[203], который исследовал рождение упомянутого царя и предсказал ему смерть от воды. По той же причине [141] была превращена в сад и цистерна в Иерии. И вот славный царь Василий, видя, что для выращивания садов места хватает, а чистой питьевой воды недостаточно, старанием и рук множеством снова убрал землю и покрытый растениями луг обратил в прежнее состояние, и вместо сада соорудил хранилище воды изобильной и неиссякаемой. Вот что в своем трудолюбии и благочестии соорудил в границах дворца этот славный царь.

93. Но пусть моя речь покинет царский дворец и обратится к Божьим домам, кои воссоздал и создал самодержец в самом царственном городе и вокруг него. Царь видел, что городской и мастеровой люд, толкущийся на площади, именуемой Форосом, поглощен житейскими заботами и за отсутствием поблизости дома молитвы вовсе забыл о душе, и потому соорудил па площади прекрасный святой дом Богоматери, дабы служил он народу от дождя и снега защитой и для спасения души усладой и помощью[204]. Видел он, что и другой всеславной Богоматери в Халкопратиях[205] божественный храм священной и всесвятой гробницы скуден и темен, и пристроил к нему с обеих сторон апсиды светоприемные, поднял его кровлю, озарил его высотой благолепия и осиял сверканием света. И божественного храма первого из ангелов в Цире[206], а также милосердных около него раздач и помощи беднякам он был устроителем. Царь украсил сей храм, возвел и отстроил его в нынешнем великолепии, он увеличил его доходы, позаботился, чтобы его служба ни в чем не нуждалась, и оказал щедрую милость беднякам. И огромный храм святомученика Лаврентия в Пульхерианах[207] он восстановил из руин и наполнил его прелестью. Построил царь вокруг города и другие святые дома, числом около сотни: странноприимные и для бедных. Да и из старых большинство восстановил: больницы, приюты для стариков, монастыри.

94. Но не только в столице боголюбиво и щедро творил царь такие дела — не меньшее рвение выказывал он и вне ее. Так, восстановил он храм апостолами евангелиста Иоанна Богослова в Евдоме[208], пострадавший от времени и обвалившийся, придал ему красоту и укрепил опорами. А еще находящийся вблизи дом Предтечи, давно уже рухнувший и скорее уже развалины, чем храм, он очистил от земли и мусора и за короткий срок попечением своим восстановил в виде, не уступающем иным славным и великим церквам. И святилище главного из апостолов в Ригии[209], грозившее обвалом, а потому уже и не действующее, он снес и заново от основания отстроил в вечную и незабвенную память о себе. И разрушенный храм мученика Калиника у моста Юстиниана, перекинутого через реку Вафирс[210], он отстроил краше прежнего. И на так называемом Стене (я имею в виду пролив Понта Евксинского) боголюбезно и боголюбиво соорудил он всечтимый дом святого Фоки[211], собрал там благочестивое монашество, в изобилии даровал сему месту постройки и имущество и возвел там монастырь божественный — душ врачевалище. Ко всему этому и святой дом архистратига Михаила в Сосфении[212], давно уже разрушавшийся, от многочисленных трещин осевший, чуть ли не на колена склонившийся и благолепие свое почти утративший, он восстановил из развалин, вернул ему прежнюю силу и всех красот сделал вместилищем. Таков был Василий-царь славный среди царствующих — в заботах [142] о святых домах и в попечении об их благополучии и восстановлении, а дела сии — свидетельство благочестия.

95. Зная, что ничему Бог так не рад, как спасению душ, и что извлекающий достойное из недостойного служит устами христовыми, царь не устранился и не отступился от апостольских дел, но прежде всего уловил в сети христовы необрезанный[213] и жестокосердный сам по себе народ иудеев. И вот он приказал им явиться на диспут с доказательствами своей веры и показать, что доводы их прочны и неколебимы, или, уверовав, что Христос — глава Закона и пророков и что Закон — не более как тень, рассеиваемая сиянием солнечного света, обратиться к учению Господа и креститься[214]. К тому же он роздал новообращенным чины, снял с них бремя прежних налогов, обещал возвести в честь из бесчестия, и у многих снял царь пелену с глаз и обратил в веру христову, хотя немало их, когда он ушел из этой жизни, яко псы вернулись к своей блевотине[215]. И хотя они, вернее, часть их, будто эфиопы, остались неотмытыми[216], должен был боголюбивый царь рвением своим заслужить у Бога полную плату за свой труд.

96. Точно так же обошелся он и с болгарским племенем. Народ этот, хотя вроде бы и прежде обратился к благочестию и перешел в христианство, однако нетверд и непрочен был во благе и подобен листам, колышимым и колеблемым малейшим ветром. Но непрерывными царскими увещеваниями, торжественными приемами, а еще великодушными щедротами и дарами заставил он их принять архиепископа и умножить в стране число епископов. И вот через них, а также через благочестивых монахов, коих призвал царь с гор и из пещер земных и послал туда, сей народ оставил отцовские обычаи и дал уловить себя в сети Христа[217].

97. Щедрыми раздачами золота, серебра и шелковых одеяний он также склонил к соглашению неодолимый и безбожный народ росов, заключил с ними мирные договоры, убедил приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять рукоположенного патриархом Игнатием архиепископа, который, явившись в их страну, стал любезен народу таким деянием. Однажды князь этого племени собрал сходку из подданных и воссел впереди со своими старейшинами, кои более других по многолетней привычке были преданы суеверию, и стал рассуждать с ними о христианской и исконной вере. Позвали туда и иерея, только что к ним явившегося, и спросили его, что он им возвестит и чему собирается наставлять. А тот, протягивая священную книгу божественного евангелия, возвестил им некоторые из чудес Спасителя и Бога нашего и поведал по Ветхому завету о чудотворных Божьих деяниях. На это росы тут же ответили: «Если сами не узрим подобного, а особенно того, что рассказываешь ты о трех отроках в печи[218], не поверим тебе и не откроем ушей речам твоим». А он, веря в истину рекшего: «Если что попросите во имя мое, то сделаю»[219] и «Верующий в меня, дела, которые творю я, и он сотворит и больше сих сотворит[220], когда оное должно свершиться не напоказ, а для спасения душ», сказал им: «Хотя и нельзя искушать Господа Бога[221], но если от души решили вы обратиться к Богу, просите, что хотите, и все полностью ради веры вашей совершит Бог, пусть мы жалки и ничтожны». И попросили они [143] бросить в разложенный ими костер саму книгу веры христианской, божественное и святое Евангелие, и если останется она невредимой и неопаленной, то обратятся к Богу, им возглашаемому. После этих слов поднял иерей глаза и руки к Богу и рек: «Прославь имя твое[222], Иисус Христос, Бог наш в глазах всего этого племени», — и тут же метнул в пламя костра книгу святого Евангелия. Прошло немало времени, и когда погасло пламя, нашли святой том невредимым и нетронутым, никакого зла и ущерба от огня не потерпевшим, так что даже кисти запоров книги не попортились и не изменились. Увидели это варвары, поразились величию чуда и уже без сомнений приступили к крещению[223].

98. Такие дела творились во времена царствования мудрого царя Василия, все шло хорошо и по его расчетам, каждодневно расцветала жизнь, радость наполняла столицу и дворец, покой распространился почти на все острова и материк. И вдруг буря, шквал бедствий налетел на царские покои, стенания, плач, Илиада горестей, трагедия печалей обрушилась на дворец. Любимейший сын и первенец царя — Константин, в самом цвете лет, в разгаре юности уже вступающий в соперничество с отцовской доблестью, был настигнут жестоким недугом; несколько дней пролежал он в жару, и когда это противоестественное бешеное пламя истощило всю жизненную влагу, ушел из жизни, оставив отцу неутешное горе[224]. Но поскольку разумный муж обязан подчинять рассудку безрассудные страсти, да и знал он — смертный человек, — что и сын его смертен, царь предоставил женщинам без меры оплакивать несчастье (не мужское и не доблестное это дело), а сам быстро пришел в себя и сказал благодарственными словами доблестного Иова: «Господь дал, Господь и взял. Как Господу угодно, так и случилось, да будет имя господне благословенно»[225]. «И что, — сказал он — удивительного, если дающий забирает по воле своей, что дал?» Более того, в утешение матери и сестер вновь принялся он да привычные свои занятия: защищал сирот, помогал вдовам, обеспечивал воинов и бедняков, защищал обиженных, радостно и благосклонно выслушивал людей богобоязненных, толковавших и внушавших ему вещи полезные, спасительные и сулящие небесное царство.

99. Люди должностные и чиновные, желая выразить свою преданность, а порой таким образом и упрочить свою власть, нередко подают советы, как следует приумножить доходы и увеличить поступления в казну. Из таких соображений и предложил этому благородному царю тогдашний управляющий гениконом отправить во все фемы под ромейской властью так называемых эпоптов и эксисотов, чтобы они передали новым владельцам поля и земли тех хозяев, которых из-за превратностей жизни смыл поток времени. Этим, утверждал он, они принесут казне немалую выгоду. Царь сделал вид, что принимает совет, и распорядился выбрать, снарядить и представить ему людей, которые хорошо смогут справиться с поручением. Подумав и поразмыслив, начальник геникона сделал, как ему казалось, лучше, выбрал самых достойных и представил царю имена избранников, однако в ответ удостоился лишь суровых порицаний и подвергся жестоким нападкам за то, что на такое дело предлагает таких людей. На его слова, что нет в государстве лучших, царь ответил, что служба эта для него [144] очень важна и, если бы было возможно, он сам отправился бы на ее исполнение. «А поскольку, как я знаю, это мне и неприлично и невозможно, то по необходимости возлагаю надежды на двух магистров государства[226], которые и годами, и опытом своим за долгую жизнь на многих государственных должностях были испытаны, представили явные и неподдельные свидетельства добродетели, от них-то и ожидаю должного исполнения службы. Поэтому отправляйся к ним и сам сообщи им о долге службы и о моем желании. Если они захотят выехать, я не буду против и скреплю свою волю печатью». Услышав такое, магистры пришли в замешательство и взмолились, ссылаясь на старость, на многочисленные государственные заботы и труды и просили, чтобы миновала их чаша сей службы. Посланец вернулся по необходимости ни с чем и передал царю просьбу магистров. В ответ царь сказал: «Раз мне, как говорят и считают, пойти нельзя, а светлейшие магистры от службы отказываются, и нет у меня достойного человека для такого дела, я желаю оставить его без рассмотрения и исследования, ибо лучше пусть кто-нибудь не по добру получит от меня корысть, нежели по злу потерпит убыток и подвергнется злому несчастию». Вот почему во все время его самодержавия оставался без надсмотра, или, как можно сказать, без обложения, а еще лучше свободным и необремененным весь народ во всех фемах Ромейской державы, а земли и поля были отданы в пользование беднякам — соседям[227]. Так расположен был он ко всем подданным, но в особенности же к сельскому люду, коему выказывал сей добрый царь отеческую заботу и попечение.

100. Но опять зависть подняла во дворце новую бурю и смерч, баламутя и возбуждая природу против самой себя. Когда ушел из жизни любимый царский сын Константин, любовь и надежды царя перенеслись на второго сына, Льва, но не снесло сего с кротостью завистливое племя демонов, ибо узрело кротость, спокойствие, благочестие и скромность наследника царской власти, а также благоденствие подданных и умножение всего достохвального при грядущем его царствовании. Потому-то и устремилось их племя на царя и, можно сказать, ополчилось против него. В числе любимцев и людей доверенных состоял тогда при Василии некий, по всей видимости, монах и иерей, друг и усердный помощник, именем Сантаварин, который, хотя и любим был царем, у других доброй славой и безупречным уважением не пользовался[228]. А потому мудрейший Лев нередко высмеивал его и ругал как лгуна, обманщика и человека, увлекающего царя куда не нужно и отвращающего его от исполнения долга. Узнав про это, сей шарлатан и мерзавец изображает дружбу к доброму Льву и говорит ему, что вот ты уже юноша и отец тебя любит, а когда выезжаешь с ним за город, ни кинжала, ни меча с собой тайно не берешь, чтобы отдать отцу, если будет в нем нужда против зверя, да и сам не окажешься безоружным, если произойдет на отца тайное покушение, но будет у тебя, чем отразить отцовских врагов. Не разгадал Лев хитрости, не понял коварства этого мужа (кто сам не склонен ко злу, нелегко распознает дурное), принял совет и согласился носить кинжал в башмаке. Злоумышленник увидел, что его совет претворен в дело, и объявил царю, что де сын твой замышляет [145] убить тебя, а если не веришь, прикажи, когда соберешься из Царьграда на охоту или еще куда, снять сапоги с его ног и, если найдешь там кинжал, знай, он приготовлен для твоего убийства. И вот как-то раз, когда был объявлен царский выезд, собралась обычная свита и они остановились. в одном месте, царь сделал вид, будто ему нужен кинжал и начал усердно его разыскивать. Оказавшийся рядом сын, ничего не подозревая о замыслах отца, без всякой задней мысли и злого умысла вытащил нож, который носил при себе, и отдал отцу. После этого донос на него оказался верным, а его оправдания — напрасными и тщетными. Они тотчас вернулись во дворец, царь возгорелся гневом на сына, заключил его в одном из дворцовых зданий, именуемом Маргаритом, и снял с него красные сандалии[229]. Враг же и мститель побуждал царя погасить сыну свет глаз, но этому воспрепятствовали архиерей Царьграда[230] и синклит, но сына он все-таки держал в заключении. Прошло уже немало времени, природа так и не давала знать о себе, но, напротив, еще ожесточалась злыми духами; главнейшие из сената нередко хотели заступиться за сына перед отцом, но им мешало то одно, то другое. Совершить же задуманное им помог такой удобный. случай.

101. В дворцовых покоях в подвешенной плетеной клетке обитало пернатое существо, болтливое и искусно подражающее, по названию попугай. То ли кем-то подученный, то ли сам по себе он нередко выкрикивал: «Ай, ай Лев — господин». Как-то раз, когда у царя был пир и с ним разделяли трапезу первые из совета, птица несколько раз повторила эти слова. Пригорюнились пирующие, отстранились от угощения, сидели в задумчивости, и, обращаясь к ним, царь спросил, почему они отказываются от яств. Они же с полными слез глазами ответствовали: «Какую пищу станем мы есть, люди вроде бы разумные и господину преданные, если голос этого неразумного создания порицает нас, так как зовет своего господина, в то время как мы тут роскошествуем и забыли того, кто ничем не оскорбил величество. Если он уличен в том, что занес десницу над отцовской головой, мы убьем его своими руками и насытимся его кровью, если же он оправдался от обвинения, то доколе будет брать над ним верх язык доносчика». Тронутый этими речами, царь велел им успокоиться и обещал расследовать дело, а вскоре, воспомнив свою природу, освободил сына из-под стражи, допустил к себе, велел сменить скорбные одежды, постричь буйно разросшиеся в несчастии волосы, вернул ему прежний ранг и достоинство в государстве[231].

102. Вскоре напала на царя губительная болезнь — следствие истечения желудка, которое началось во время одного из охотничьих выездов. Недуг мало-помалу истощал его силы. Он лучшим образом устроил государственные дела, назначил наследника, обо всем, как должно, позаботился и разумно распорядился, а когда горячечное пламя разгорелось, изничтожило и исчерпало в нем всю жизненную влагу, Василий ушел из жизни, после того как процарствовал вместе с предшественником своим Михаилом один год и украшал собой самодержавный престол девятнадцать лет[232]. Он лучшим образом устроил гражданские дела, прекрасно распорядился военными, расширил пределы державы, изгнал из подвластной [146] ему страны несправедливость и насилие, так что к нему полностью подходят гомеровские слова о достойнейшем царе: «Мудрый он царь и достойнейший воин»[233]. А всю полноту власти принял природой и добродетелью отцу наследовать призванный, молитвами подданных возглашаемый, смирнейший и мудрейший Лев, первый из оставшихся его сыновей. Такова история благочестивого царствования славного Василия, насколько она еще не увлечена потоком забвения и не поблекла от времени, и таков его жизненный путь до восшествия на престол. Мною поведано и изложено содержание его жизни в соответствии с моими возможностями и согласно природе истины.

Книга VI.

Лев VI

1. После смерти Василия двадцать пять лет и восемь месяцев царствовал самодержец Лев[1]. Его брат, клирик и синкел Стефан, взращенный и воспитанный патриархом, находился при Фотии. И отправил царь в Христополь стратилата Андрея и с ним других синклитиков со священниками, свечами и колесницами. Они извлекли из усыпальницы Михаила, положили в кипарисовый гроб, возложили на одр, обрядили с честью по-царски, доставили в город и с гимнами привезли в храм Святых апостолов — в процессии шествовали и его братья — и положили в гробницу[2].

2. Затем царь отправил того же стратилата Андрея вместе с логофетом дрома Иоанном Агиополитом, человеком весьма ученым, в святую Софию, и они с амвона во всеуслышание огласили обвинения против патриарха Фотия, низвергли его с трона и отправили в ссылку в монастырь Гармонианов под названием Вордон. А синкела Стефана, своего брата, поставил патриархом, рукоположил же его первый из епископов Феофан[3]. Прожил он в достоинстве патриарха шесть лет и пять месяцев и после смерти был похоронен в монастыре Сикеоне.

3. Царь поставил Стилиана Зауцу магистром и логофетом дрома[4].

4. Предан был город под названием Ипсила, а все жители попали в плен к агарянам[5]. Случился большой пожар недалеко от Софии и сгорел храм святого апостола Фомы[6], который царь Лев в блеске восстановил.

5. Царь послал в Евхаиту, чтобы привести в город Феодора Сантоварина. Но доместик схол Андрей и магистр Стефан Каломария, на которых постоянно клеветал Василию Сантоварин, доложили царю, что якобы Фотий и Сантоварин замыслили поставить царем одного из родственников Фотия. И вот приказал царь, и доставили обоих во дворец в Пигах[7], и заключили каждого по отдельности. И послали расследовать обвинения против них магистра Стефана, доместика Андрея, патрикиев Кратера и Гумера, а также Иоанна Агиополита. Привели они патриарха Фотия, усадили с почетом в кресло, сели сами и приступили к расследованию. Доместик Андрей спросил патриарха: «Знаешь ли, господин, авву Феодора?» [148] А он: «Авву Феодора не знаю». Андрей: «Не знаешь авву Феодора Сантоварина?» Патриарх: «Знаю монаха Феодора, архиепископа Евхаитского» А когда привели Сантоварина, говорит ему Андрей: «Царь спрашивает где деньги и добро моей царственности?» И он сказал: «Поскольку дал их тот, кто тогда был царем, а ныне спрашивает царь, имеет власть взять их». А Андрей: «Скажи, кого хотел ставить царем, когда советовал отцу царя лишить глаз собственного сына? Своего родственника или родственника патриарха?» А он сказал: «Не ведаю, в чем вините меня». И вот говорит магистр Стефан: «Как же сообщал царю, что уличишь в этом патриарха?», припав тотчас к ногам патриарха, сказал: «Смести меня, господин, и пусть тогда лишенного священства накажут меня как злодея, но Богом клянусь, не говорил такого царю». Патриарх же сказал: «Клянусь спасением своей души, кир Феодор, ты — архиепископ и ныне и в грядущем». Разгневанный этим Андрей сказал: «И ты, авва, не сообщал через меня царю, что готов уличить в этом патриарха?» Тот же утверждал, что ни о чем не ведает[8]. Возвратившись, сообщили царю, о чем говорилось. Царь пришел в неудержимый гнев и раздражение, что не нашел веских обвинений против патриарха, велел сильно бить Сантоварина и изгнал его в Афины. Потом его вернули, ослепили и сослали на Восток. Через много лет он вернул его из ссылки, поселил в городе и распорядился выдавать ему продовольствие в Новой церкви. Умер же он при Константине и Зое, его матери[9].

6. Во времена Льва герцог Лонгивардии, зять франкского короля, взбунтовался против царя и подчинил себе всю область. Узнав об этом, царь отправил препозита стола Константина со всеми западными фемами воевать Аиона. В произошедшем сражении воины Константина понесли поражение и были убиты, а сам он едва спасся[10]. Случилось тогда в шестом часу дня и солнечное затмение, так что на небе появились звезды; задул [149] сильный ветер, засверкали молнии, загремел гром и на ступенях форума святого Константина поразило семь человек[11].

7. Осажден был агарянами Самос, взят тамошний стратиг Паспала[12]. Лев же возводит в василеопаторы Зауцу, название этого сана он сам придумал. Дело в том, что он любил дочь Зауцы Зою, поскольку ее муж Феодор, прозвищем Гуниациц, был умерщвлен ядом[13].

8. Когда ушел из жизни патриарх Стефан, вместо него рукополагается патриархом Антоний, по прозвищу Кавлей[14].

9. Пришла весть, что архонт Болгарии Симеон собрался походом на ромеев. Предлогом же для войны послужило следующее. Был у василеопатора Зауцы слуга — евнух, которого звали Мусик. Он подружился с купцами из Эллады, людьми жадными и корыстолюбивыми, Ставрикием и Косьмой. Желая извлечь выгоду при посредничестве Мусика, они перенесли свои дела с болгарами в город Фессалонику и стали брать с болгар огромные подати. Болгары известили об этом Симеона, а тот дал знать царю Льву. Лев же счел все пустяками, ибо чрезвычайно любил Зауцу. И вот Симеон в гневе обнажил меч против ромеев[15]. Царь же отправил против него стратилата Кринита, которому дал большое войско и командиров. В битве, которая случилась в Македонии, ромеи потерпели поражение, убиты были и сам Кринит, и армянин Куртикий, и многие прочие. Симеон захватил хазар из дружины царя Льва, пообрезал им носы и отправил на позор ромеям в город. Увидев их, царь разгневался и послал Никиту Склира с дромонами на реку Данувий принести дары туркам, чтобы воевали они Симеона. Тот явился к ним, убедил обнажить мечи на Симеона, взял заложников и вернулся к царю. Царь же решил воевать болгар на суше и на море и морем отправляет друнгария Евстафия, а сушей Никифора Фоку — доместика схол после смерти Андрея. А как достигли они Болгарии, послал царь к Симеону квестора Константина, ибо еще хотел мира и желал договориться. Симеон же схватил Константина и заключил в тюрьму, ибо подозревал, что тот явился к нему с хитростью. А пока боролся Симеон с войском Никифора, турки напали и опустошили всю болгарскую землю. Узнав об этом, обратился Симеон против турок. А те, переправившись, вступили в битву с болгарами и разбили их наголову, так что Симеон с трудом спасся в Дистру. И предложили турки царю купить болгарских пленников. Это он и сделал, послав граждан для их выкупа. Симеон же через друнгария Евстафия попросил царя о мире. Согласился царь и послал Льва Хиросфакта заключить его. Доместику же Никифору и друнгарию Евстафию было приказано вернуться с войском. Но Симеон даже словом не удостоил Льва Хиросфакта и заключил его в тюрьму. А пойдя на турок, всех порубил, ибо не могли те получить помощи от ромеев. А вернувшись и чванясь победой, сообщил Льву: «Пока не получу весь болгарский полон — не заключу мира». Царь согласился отдать полон, и вот явился вместе со Львом болгарин Феодор, приближенный Симеона, и взял пленных.

10. Поскольку доместик Никифор был чрезвычайно любим царем, василеопатор Зауца отметил его как человека могущественного и пожелал с ним породниться при помощи брачного союза. Тот, однако, стал отказываться, [150] дабы не внушить подозрений царю Льву, и разозленный Зауца выдвинул против него обвинения и сместил с должности. Доместиком сход вместо него был назначен магистр Катакалон. Никифор долго пребывал без дела, а потом был определен стратигом в фему Фракисиев. За свою воинскую жизнь он совершил много доблестных подвигов, водрузил много трофеев над агарянами и прочими народами и умер в доброй старости, оставив сыновей Варду и Льва, из коих Варда был царю ближайшим и любимым и сослужил ему немалую службу. Царь же, как говорилось, назначил Катакалона доместиком, отправил его против Симеона, а вместе с ним отправил и Феодосия, патрикия и протовестиария. Все фемы и тагмы переправились с Востока, завязалась битва у Булгарофига, и ромеи потерпели жестокое поражение, все погибли, а вместе с ними погиб и протовестиарий Феодосии[18]. В это время жители Херсона убили своего стратига Симеона, сына Ионы. Агарянами был взят Корон в Каппадокии.

11. Царь явился в Дамиан вместе с Зоей, дочерью Зауцы, и самим Зауцей. Феофано же, его супруги, там не было, ибо она молилась у святой гробницы во Влахернах[17]. Когда царь решил остаться в Дамиане, люди Зауцы, сын Тауца и другие составили заговор и решили ночью умертвить царя. Однако Зоя, почивавшая вместе с царем, услышав шум, выглянула в окно и заставила их замолчать. Догадавшись о страшном заговоре, она разбудила царя и сказала ему, что происходит. А тот сразу взошел на корабль и переправился в Пиги, оставив в Дамиане всех, включая Зауцу. Утром он прибыл во дворец и сместил с должности друнгария виглы Иоанна, а на его место поставил Парда, сына этериарха Николая. Был же этот Николай верным другом царю и сообщал ему все тайны Зауцы. С тех пор не входил царь в покой Зауцы, пока магистр Лев, коему прозвище Феодотакис, не примирил их друг с другом.

12. Скончалась августа Феофано, царствовавшая двенадцать лет, провозглашенная чудотворной, явившая себя выше страсти ревности, кротко несшая возвышение Зои, жизнь совершившая в молитвах и делах милосердия[18].

13. Венчает царь Лев дочь Зауцы Зою, и благословляет ее дворцовый священник, коему прозвание Синап. Благословивший же был смещен, а она, процарствовав один год и восемь месяцев, скончалась. И нашли гроб, дабы положить в него ее тело, и вырезана была на нем такая надпись: «Дочь Вавилона несчастная»[19].

14. Донесли царю на Мусика и Ставракия, что принимают дары от стратигов и архонтов и посредничают за них перед василеопатором. Как-то раз Ставракий с письмом какого-то стратига пришел к василеопатору, а стоящий на террасе царь увидел это, зашел вслед за ним и, обняв за плечи, вывел вон, якобы чтобы Ставракия спросить о стратигах, привел к Монофире, отнял письмо, встряхнул хорошенько и отдал каким-то людям, чтобы увели из дворца и постригли в монахи. Узнавший об этом Мусик пришел в отчаяние. Когда же раз Мусик был у Зауцы, явился царь, вытолкал его взашей и велел китониту Христофору постричь его в Студии. Вскоре скончался во дворце Зауца, его пронесли через Вуколеон и похоронили в монастыре Кавлея[20]. [151]

15. Эпикт Василий, жаждая царского достоинства, сдружился с кувикуларием Самоной из агарян. Он открылся перед Самоной и сказал, что если умрет наша тетка Зоя, женится царь на другой женщине и прогонит нас. Дай мне слово, что сохранишь тайну и расскажу тебе все, что задумал. Тот это сделал, и раскрыл он ему свой замысел. Самона же пришел к царю и сказал: «Хочу, господин, с глаза на глаз сообщить нечто, о чем если расскажу, будет погибель мне, если умолчу — тебе». И рассказал царю весь заговор Василия. Но царь не поверил его словам и спросил, не по чужому ли внушению такое сказал. Самона же говорит: «Если хочешь убедиться, отправь кого хочешь в мой покой, я спрячу этих людей в укрытии, и пусть запишут все, что сказано будет между мной и Василием, и тогда убедишься, что нет в сказанном и слова лжи». И вот посылает царь протовестиария Христофора вместе с китонитом Калокиром. Они пришли в покой Самоны и спрятались. Самона же, поймав Василия на приманку, и дав ему клятвенные заверения, заставил снова ясно описать весь заговор и перечислить заговорщиков. Калокир и Христофор все это слушали и записывали. Пока те завтракали, они пошли и зачитали царю свою запись. И сразу призвал он Василия, дал ему двадцать четыре тысячи милиарисиев, как милость его тетки Зои, и отправил в Македонию. Сообщника же его — друнгария виглы Парда отправил будто бы привести к нему Стипиота, а тот, предупрежденный царским письмом, заточил его. Этериарха Николая изгнал из города. Вернув из Македонии Василия, допросил его, тяжко бил, спалил волосы и, проведя в процессии по городу, изгнал в Афины. Собрав всех магистров и вельмож, царь огласил перед ними донесения Самоны. Они превознесли его как спасителя императорской жизни и признали достойным высшей чести. Царь тотчас удостоил его сана протоспафария и сделал своим ближним[21].

16. Скончался патриарх Стефан, и вместо него был рукоположен Николай Мистик, в мудрости выдающийся и с благочинным нравом[22]. Был захвачен агарянами город Димитриада, который в феме Эллада[23].

17. Царь Лев венчает Анну, дочь Зои, внучку Зауцы, ибо не мог устраивать царские приемы без августы. Взял царь деву из фемы Опсикия, красивую и прекрасную. Имя же ей Евдокия. Женился и венчал ее. Она родила ему мальчика, при этом и она сама и ребенок скончались[24].

18. Соорудил царь вблизи храма Святых апостолов церковь в честь прежней жены своей Феофано[25]. Соорудил и церковь святого Лазаря в Топах[26], а в ней основал монастырь мужей скопцов. Туда перенес и похоронил тела святого Лазаря и сестры его Магдалины. Пока флот занимался сооружением церквей, афры захватили Тавромений в Сицилии и убили множество ромеев[27]. Взяли агаряне Лемнос и пленили огромное войско[28].

19. Во время царского выхода в святой Мокий, в день пятидесятницы[29], когда царь вошел в церковь и приблизился к святым вратам, некто, сойдя с амвона, толстой и тяжелой палкой ударил его по голове. И убил бы царя на месте, если бы вмешательством некоего провидения конец палицы не зацепился за поликандил, ослабив силу удара. Кровь хлынула из головы царя, началось смятение, и вельможи бросились в бегство. Брат же его Александр под предлогом болезни не участвовал в шествии и потому вызвал [152] подозрения в заговоре. Ударившего царя схватили, подвергли множеству пыток, а когда он отказался назвать сообщников, отрубили руки и ноги и сожгли у меты на ипподроме. С тех пор отменен был сей выход. Через некоторое время мудрейший монах Марк, эконом сей церкви, который исполнил в великую субботу тетраодий великого Косьмы, трапезничая вместе с царем, молил Льва не отменять сего выхода. Царь отказывался, и Марк сказал: «Не гневайся и не сердись, царь, ибо предначертано было пророком Давидом претерпеть тебе это, ибо рек он: „Все разрушил враг во святилище, рыкают враги твои среди собраний твоих“[30], суждено тебе, господин, владеть отныне царством десять лет». Так и случилось: как исполнилось десять лет в тот же день, когда был ударен, скончался[31].

20. И была Зоя четвертой царской женой и пребывала во дворце с царем невенчанной[32]. Болгарские набеги тревожили ромеев, и агаряне, узнав об этом, послали флот, поставив стратигом Льва Триполийского, родом из города Атталии, отступившегося от христианского благочестия. Триполис же, который в Финикии, называется так, ибо разделен между тремя родами колонистов: арадийцами, тирийцами и сидонцами[33]. И когда отправился царь в эмпорий Вутия[34], дабы освятить монастырь своего протовестиария Христофора, пришла весть, что наступает Триполитянин с сарацинским флотом на Константинополь. И послал царь Евстафия, в то время друнгария, с флотом против Триполитянина. Но не смог он против него бороться и вернулся ни с чем. Следуя за ним по пятам, Триполитянин вошел в Авидос и достиг Пария. Весть об этом ввергла царя в малодушие и страх. И вот, вручив морские силы протасикриту Имерию, он послал его против Триполитянина. Тот миновал Авидос на Геллеспонте, который населяли милетские выходцы (Геллеспонтом же называется от Геллы, сестры Фрикса, упавшей там в море), и Эгейское море (получило наименование от водяного потока, прыгающего вроде козла), причалив к Стровилу, который у Кивиры (Стровил — от местоположения, Кивира — от Кивира, брата Марса и Кидрама), и к Лампсаку (назван так от сияния света, который ночью по мольбам фокейцев, закладывавших город, зажжен был Богом — и хорошо было заложено основание), потом прошел Имврос (назван так по Имвросу, сыну Анфоса, чей отец Стафил — любимейший сын Диониса), миновал Самофракию и приблизился к Фасосу, который древние именовали Хрисой (Самофракия же — полуостров во Фракии, прежде именовавшийся из-за изобилия зверей Фириусой, нимф святилище, потом же, разделенный потоком, он превратился в остров, был захвачен переселенцами с Самоса и назван Самофракией), и настиг врага[35]. Впрочем, приблизиться к его флоту он не осмелился. Триполитянин сам по себе и по побуждению Божию повернул назад и в Фессалонике, которую взял, схватил Льва, ее стратига, коему прозвище Хаджилак, и учинил великую резню и кровопролитие[36].

21. Некий кувикуларий Родофил был отправлен по каким-то делам в Сицилию и вез с собой сто литр золота. Заболев по дороге, он пошел в Фессалонику омыться в бане и облегчить страдания. Триполитянин схватил его и, узнав, что при нем золото, долго пытал, тот, однако, утверждал, что ничего у него нет, и был убит. Золото же он оставил на дороге, [153] и его взял проходивший мимо асикрит Симеон, тот, что стал потом патрикием и протасикритом. Поскольку Триполитянин хотел разрушить город, Симеон сообщает ему: пусть возьмет у него деньги и воздержится от разрушения города. Так все и случилось, и сарацинский флот отправился восвояси[37]. Узнав об этом, Имерий бросается его преследовать. Они же приплыли к Криту, отдали его жителям часть добычи и, вернувшись на родину, оставили Имерия ни с чем у Лемноса.

22. Был у царя ипостратиг Анатолика патрикий Евстафий, происходивший из доброго и прекрасного рода Аргиров. Он воевал и одолевал исмаилитов не раз, а многократно, отмечен был и силой, и мощью, и мужеством, и разумом, и целомудрием, и справедливостью. И находился при нем Андроник из Дук. Агаряне боялись Евстафия Аргира, даже имя его наполняло их страхом и ужасом. Самона же под предлогом, будто отправляется в свой монастырь, Спира по названию, расположенный в Даматри[38], бежал с деньгами и лошадьми, а казенным коням на каждой станции подрезал поджилки[39]. И вот посылает царь в погоню за ним этериарха Василия Каматира и Георгия Кринита. Когда же собрался Самона переправиться через Галис, его настиг и схватил друнгарий Никифор Каллона. Самона взмолился и стал предлагать выкуп. А когда тот не внял, прибег к кресту в Сирихе и говорил, будто пришел туда ради молитвы. И вот прибыл Константин, сын Андроника Дуки, забрал Самону и вернулся в город. И приказал царь сторожить его в доме кесаря Варды. И спросил Константина, правда ли, что тот бежал в Сирию. И узнав, что правда, велел умолчать об этом и, если спросят в синклите, говорить, что пришел тот в Сириху ради молитвы. Ибо хотел царь помиловать Самону. И призвав синклит и выведя к нему Константина, спросил так: «Ответь во имя Бога и жизни моей, бежал ли Самона в Сирию, да или нет?» А он, уважая клятву (прежде он не клялся, а просто в ответ на просьбу, обещал говорить не так, как было), подтвердил перед всеми, что Самона бежал в Сирию. С гневом отослал царь Константина, а Самону удалил с глаз долой на четыре месяца в дом кесаря, потом же удостоил его и вида царского, и беседы[40].

23. Четвертая жена Льва Зоя родила сына Константина, а во время родов явилась на небе комета, лучи на восток испускавшая, сиявшая сорок дней и ночей. Крещен же был Константин патриархом Николаем в Великой церкви в святой день крещения, восприняли же его от святого крещения Александр, родной брат царя, патрикий Самона и все вельможи. И стала тогда Кифа приютом для престарелых, а блудниц оттуда изгнали[41]. Обвенчал царя Льва с Зоей священник Фома, которого низложили. И провозгласил Лев ее царицей. По этой причине не позволил патриарх царю вступать в церковь, потому и входил Лев с правой стороны, в митаторий[42].

24. Назначен был Самона паракимоменом, ибо содействовал царю во всяком беззаконии и зле. И начали они злоумышлять против церкви. Призвал он патриарха Николая первого числа февраля месяца и долго просил признать четвертый брак[43], а поскольку убедить не смог, прямо с пира посадили его в Вуколеоне на малое суденышко и переправили в Иерию, откуда он с трудом добрался до Галакрин, ибо было там тогда много [154] снега[44]. Рукополагается патриархом синкел Евфимий, муж священно-достойный, скромный и богобоязненный, который, как говорят, получил священство по божественному откровению[45], ибо задумал царь издать мерзкий закон, что может муж иметь три жены или четыре, и много ученых содействовали ему в этом.

25. В июне месяце позвал царя Константин Липе в свой монастырь вблизи Святых апостолов, дабы совершил освящение и позавтракал[46]. И начался ветер, который зовется липе[47], сильно дул до третьего часа, рушил дома и церкви, так что все бежали в открытые места и говорили, что быть бы концу света, если бы Божье человеколюбие не уняло дождем эту бурю.

26. Когда отплыл агарянский флот против ромеев, царь назначил логофета дрома Имерия командующим всем флотом. Приказано было и Андронику Дуке соединиться с Имерием и воевать агарян. Но Самона, оставаясь неизменным врагом Андронику[48], копал ему яму, одевал путы на ноги, ненавидел же его из-за помехи в бегстве. Он подговорил одного человека тайно написать Андронику, чтобы не садился на корабли, ибо, по его словам, Имерий получил приказ от царя, коего подговорил Самона, схватить и ослепить тебя. Все время побуждал Имерий Андроника сесть на корабли, ибо теснят агаряне, но тот уклонялся и отказывался это делать. И Имерий в одиночку в день памяти святого Фомы вступил в битву и одержал великую победу[49]. Андроник об этом узнал, пришел в отчаяние вместе с родственниками своими и слугами занял город Кавалу и учинил мятеж. Самона же, давно поджидавший удобного случая, сказал царю: «Не всегда ли говорил я тебе, господин, что Дука — бунтарь, мятежник и враг твоей царственности?» И тотчас послал он доместика схол Григория Ивирицу, зятя Андроника, воевать его. Узнал об этом Андроник, услышал также о том, как изгнан был из церкви патриарх Николай, и всем домом бежал к агарянам, выступившим тогда против ромеев. Амермумн [155] принял его торжественно и с честью. Опечалился царь из-за Андроника и пожелал послать ему собственноручно подписанное письмо, чтобы вернулся к ромеям. Посоветовал кто-то царю, чтобы приветил он кого-нибудь из сарацин претория и отправил его в Сирию с подписанным письмом. Он так и сделал. Написал киноварью, скрепил золотой печатью и запечатал снаружи кусочком воска. Когда вышел сарацин от царя, подозвал его Самона и сказал: «Знаешь, что несешь?» — и прибавил: «воск, который держишь в руках, — гибель для Сирии». Он дал ему денег и велел вручить письмо в руки визирю. Сарацин пошел и сделал, как велел Самона. Андроник был схвачен и брошен в тюрьму со всеми своими родственниками. Он понял, что случилось это из-за коварства Самоны, и вынужден был вместе со своими отречься от веры. Константин же, его сын, зная, что уйти оттуда невозможно, воспользовался советом отца и бежал из Сирии, вернулся со своими спутниками к царю[50], а царь щедро его одарил и, встав с восточной стороны от образа Господа и Спасителя нашего, сказал ему: «Да не введет тебя в заблуждение молва, глаголящая, что воцарится над ромеями Константин. Клянусь всевидящей справедливостью и образом Господа нашего, не достанется тебе царства, хотя зовешься ты Константином, но перейдет оно по Божьему повелению от предков к любимому моему сыну, в чем я получил подтверждение у многих святых отцов. Если же попытаешься убить его, пронесут твою голову через эти ворота отдельно от тела»[51]. Так все и случилось, ибо поднял он мятеж, и пронесли его голову, замаранную кровью и грязью, через эти самые ворота.

27. Царь по какому-то подозрению сместил с поста друнгария виглы Евстафия Аргира и отправил в его имение в Харсиан. По дороге к Арану он был отравлен одним из своих людей, умер и был похоронен в Спини (это вершина Арана). Потом его сыновья, Пофос и Лев, имевшие достоинство манглавитов, перенесли и похоронили его в родовом их монастыре святой Елизаветы в феме Харсиана, освященном их предком турмархом Львом. Это тот самый, что получил имя Аргира, то ли из-за чистоты и святости тела, то ли из-за красоты и благородства облика, то ли из-за характера рода и собственного мужества[52]. Ведь не было второго такого воина при царе Михаиле. Не раз вместе со своими людьми сходился он в бою с агарянами из Тефрики, обращал их в бегство и обрекал гибели, так что само имя его ввергало их в дрожь и трепет[53].

28. Для обмена пленными явились из Тарса Авелвак и отец Самоны. Царь принял их, большой красой украсив Магнавру. Нарядил он и Великую церковь и показал агарянам всю ценную утварь. Недостойно это было для христианина выставлять на обозрение неверным и инородцам богослужебную утварь. Отец Самоны пожелал остаться с сыном, тот, однако, ему отказал и убедил вернуться домой и держаться собственной веры. «А я, — сказал он, — как смогу, скоро вернусь к тебе».

29. В день пятидесятницы венчает царь Лев своего сына Константина Руками патриарха Евфимия[54]. Самона же отдал своего человека Константина, прежде служившего магистру и каниклию Василию, под начало августе. Сама царица и Лев так его полюбили, что даже Самона начал ему завидовать и клеветал, будто тот сблизился с августой. Царь принял [156] это за правду и послал людей постричь Константина в монастырь святого Тарасия[55], и дело это поручил самому Самоне. Вскоре, однако, царь пожелал вернуть Константина и приказал Самоне перевести его в монастырь Спиры. А когда совершал царь выход в Даматри и завтракал в монастыре Самоны, увидел он Константина и тотчас о нем распорядился. И вот одели Константина в мирское платье, дали за завтраком в руки царский кубок, и вернулся он с царем во дворец. Самона же, видя, как растет царская любовь к Константину, сочинил вместе с великим китонитом и Михаилом Цирифоном письмо, наполненное клеветой на царя. Составив его с помощью секретаря Самоны Константина Родосца[56], они подбрасывают его в митаторий. Царь, явившись в Великую церковь и войдя в митаторий, нашел письмо в том месте, на котором молился. Он прочел его, весьма огорчился и принялся разыскивать того, кто бы мог это сделать.

30. Случилось лунное затмение. Царь же, призвал синнадского митрополита Панталеона, желая узнать у него, чем грозит затмение. Когда тот явился к царю, Самона спросил его: «Кому беда?» А тот сказал: «Тебе, но если переживешь тринадцатое июля, никакого зла не потерпишь». Царю же сказал, что грозит затмение второму лицу. Царь решил, что это относится к его брату Александру. Цирифон потом тайно сознался царю, что письмо написал Самона. Лев тотчас повелел Самону удалить из дворца, постричь его в монахи и отправить в монастырь Мартинакия[57]. Он сделал Константина паракимоменом, соорудил для него монастырь в Носиях и явился туда вместе с патриархом Евфимием и освятил его.

31. В октябре месяце[58] произошло морское сражение между логофетом Имерием и агарянами Дамианом и Львом, стратигом же Самоса был Роман — будущий император[59]. Поражение потерпел Имерий, который едва спасся и чуть не погубил всех своих воинов.

32. Постигнутый желудочной болезнью царь Лев настолько обессилел, что, овладев собой, с трудом смог по царскому обычаю произнести: «Видите, как зачах и иссох я от болезни. Вряд ли пребуду с вами до дня христова воскресенья». Случился пожар в кирулариях Великой церкви, при этом сгорели все ящики и ларцы с бумагами и документами патриаршьей сакелы[60]. Одиннадцатого мая, в день третий, пятнадцатого индикта скончался царь Лев, передав царство своему брату Александру. Рассказывают, что, увидев приближающегося к нему Александра, Лев сказал: «Дурное случится через тринадцать месяцев»[61]. И горячо просил беречь его сына Константина.

Царствование Александра, сына Василия

1. Александр царствовал с Константином, сыном Льва, один год и двадцать два дня. Он вызвал Николая из Галакрин, низложил патриарха Евфимия и вторично посадил на патриарший трон Николая[1]. Александр устроил силенций в Магнавре, велел доставить на него Евфимия из Агафова монастыря, воссел вместе с Николаем и совершил низложение[2]. Будто дикие звери бросились сразу на священно-достойного мужа, рвали его почтенную бороду, толкали в шею, подвергли другим невыносимым мукам, при этом называли его вором, распутником и соблазнителем чужой жены. Но сей святой и достопочтенный муж все сносил спокойно и кротко, был отправлен в ссылку в Агафов монастырь и, закончив жизнь, был похоронен в городе, в собственном монастыре[3]. Ну а что касается патриаршего клирика, того, что рвал седины Евфимия, когда изгоняли его в Магнавре, то как вернулся домой, дом его в тот же час был предан незримому пожару. А дочь свою застал пораженной болезнью рук, уст и речи. И прожила она, прикованная к ложу и прося ежедневное пропитание, до царя Никифора-победителя[4].

2. У Александра и раньше только и было дела, что, пользуясь небрежением брата Льва, жить в неге и заниматься охотой. Исполнению царских обязанностей он предпочитал беспутство и роскошь, а уж воцарившись единолично, и вовсе не совершал ничего доблестного и достойного упоминания. Став единодержцем, он назначил отца Иоанна (Лазаря прозвищем) ректором; уже после смерти Александра он бесславно расстался с жизнью, играя в мяч в Евдоме[5].

3. Точно также он обогатил и осыпал деньгами из казны Гаврилопула и Василицу из Славинии. Говорят, что не раз выражал он желание сделать этого Василицу царем, а Константина, сына Льва, оскопить. Этому его желанию воспрепятствовали сторонники Льва, говорившие, что он еще ребенок и слаб здоровьем[6]. В это время появилась комета с запада.. Назвали ее мечевой и говорили, что предрекает она пролитие крови в городе[7].

4. Сей Александр увлекся обманщиками и чародеями, которые убедили: его, будто медный кабан на ипподроме как бы является его знаком. Он, — утверждали они, — сражается со Львом (то есть братом Александра), и намекали на его свинскую жизнь и неразумие. Обманутый ими, он восстановил у этого кабана отбитые зубы и детородный член. И вот, поверив такому обману, сей несчастный устроил ристания и украсил ипподром, забрав с этой целью из церквей священные покрывала и светильники. При этом он воздавал идолам честь, приличествующую только Богу. Потому-то и был вскоре сам лишен чести Богом.

5. Когда после поражения от агарян вернулся логофет Имерий, он удалил его в дворцовый монастырь под названием Кампа[8] да еще осыпал [158] угрозами, ибо Имерий проявлял вражду к нему еще при царе Льве, брате Александра. Через шесть месяцев изгнанный Имерий скончался в скорби и муках.

6. Архонт Болгарии Симеон отправил к Александру мирное посольство, сообщая, что рад был бы миру, а также, что любит и почитает царя, как и при императоре Льве. А тот в неразумии своем и глупости с позором отослал послов, при этом прибег к угрозам, думая устрашить Симеона. Мир был нарушен, и решил Симеон поднять меч против христиан[9].

7. Александр же, позавтракав и выпив вина в самый зной, пошел поиграть в мяч. Был, однако, поражен мечом Божиим и вернулся в крови, текшей из носа и детородного члена. И через два дня скончался, шестого июня, в воскресенье, первого индикта, опекунами оставив патриарха Николая, магистра Стефана, магистра Иоанна Эладу, ректора Иоанна, Евфимия, Василицу и Гаврилопула, царство же передал сыну Льва Константину. Похоронили же Александра в царских гробницах и положили вместе с его отцом Василием[10].

Царствование Константина, сына Льва

1. Константин, которому, когда умер его отец Лев, исполнилось семь лет, был оставлен своим дядей Александром царствовать под началом опекунов. Он царствовал под опекунами и со своей матерью — семь лет, вместе со своим тестем Романом и в подчинении у него еще двадцать шесть лет, самодержцем был пятнадцать лет, так что всего его царствование длилось пятьдесят пять лет. Получив власть во дворце, патриарх Николай (он исполнял опекунские обязанности совместно с магистром Стефаном и Иоанном Эладой, тоже магистром) принял заботы о государстве и ежедневно пекся о делах, касающихся царства.

2. Так обстояли дела в государстве, когда доместик схол Константин Дука получил известие от столичных вельмож, которые ценили его как человека мужественного, разумного и способного хорошо управлять царством, сообщавших, что он может прийти и без труда взять власть в свои руки. По утверждению же некоторых людей, это патриарх Николай, не зная, что распоряжением Александра ему поручалась опека над властью, отправил Артавасда (коему пристало священнодействие) к Константину Дуке с повелением явиться в царицу городов и захватить царскую власть. За доставление этого письма назначен был Артавасд первым среди иереев славной Софии, он — родитель Андрея, который в наше время превзошел живописное искусство лучше Апеллеса, а также Агафарха, Ираклида и Филина, византийцев.

3. А он, поскольку и прежде мечтал о царстве и домогался короны, как только смог быстро прибыл в столицу вместе с немалым числом своих отборных воинов. Он прошел ночью через ворота протовестиария Михаила (вблизи акрополя) в дом своего тестя Григоры[1] и вместе с товарищами провел там бессонную ночь. Асикрит Никита (тот самый, что потом стал протонотарием) сообщает о прибытии Константина патрикию Константину и монаху Эладику, и оба они той же ночью явились к Дуке, посовещались и еще до рассвета с факелами и в сопровождении большого войска и толпы подошли к воротам ипподрома, провозглашая царем Константина. Копьем, пущенным теми, кто находился внутри ворот, был убит конюший Константина. Итак, Константина там не только не приняли, но и прогнали, и он, словно одержимый каким-то бесом, утративший из-за жажды власти твердость рассудка, печальный и мрачный, ушел от ипподрома, сочтя убийство конюшего дурным знаком для себя. Сопровождаемый славословиями, он пошел оттуда к Халке и, пройдя через Железные ворота Халки добрался до Экскувитов[2]. И вот тут магистр Иоанн Элада, отобрав воинов из этерии[3] и гребцов, отправил их с оружием против Дуки. Они подошли к Халке, в завязавшемся бою много воинов, став жертвой меча, пало с обеих сторон, и потоками крови залили место боя. Пал Григорий, сын Дуки, племянник Михаил и армянин Куртикий. [160] Увидев это, Константин Дука среди всеобщего замешательства погнал своего коня. Тот, однако, поскользнулся на плитах мостовой и сбросил всадника на землю. Кто-то настиг его, упавшего и брошенного своими (все его люди рассеялись), и мечом отрубил голову, которую на виду у всех во избежание обмана доставили царю. Существует и другой рассказ о мятеже Дуки. Якобы некий Николай, которому был доверен сбор налогов в Халдии, явился в Сирию, отрекся от нашего благочестия и, находясь там, занялся астрономией, или, верней, астрологией. Он нанес письмена на выкрашенную черной краской ткань и отправил ее логофету Фоме, однако арабский переводчик Мануил отмыл ткань в воде и на ней выступила надпись: «Не пугайтесь рыжей птицы Дуки, он бессмысленно восстанет и тотчас найдет погибель».

4. Так окончился заговор Дуки. Его тесть Григора вместе со Львом Хиросфактом[4] бежали в Божью церковь Святой Софии, их извлекли оттуда силком и постригли в монахи в Студийском монастыре. Константина же Эладика били бычьими жилами, одели в лохмотья, посадили на осла и провели в процессии через город и по приговору отвели и заключили в Далматов монастырь[5]. Льва же Катакалита и Авессалома, сына Аротры, ослепили и отправили в ссылку. Константина же, сына Евлампия, и его людей эпарх Филофей, сын Лампуда, наказал усекновением у меты на ипподроме. Долго разыскивали асикрита Никиту и Константина Липса, но не нашли, ибо они бежали. Известного же Эгида и многих его людей, храбрецов, распяли на крестах, установленных от телки в Хрисополе до Левката. И, наверное, многих знатных людей безвинно и беспричинно убили бы эти опекуны, если бы кое-кто из судей не удержал их от предосудительного порыва, говоря, что царь еще дитя, как же без его приказа дерзаете это делать? Жену Дуки они постригли и отправили в ее имение в Пафлагонию, сына Стефана оскопили[6].

5. В августе месяце архонт Болгарии Симеон с огромным воинством двинулся в поход на ромеев и подошел к Константинополю. Он окружил город валом от Влахерн до Золотых ворот и возмечтал без труда взять столицу. Когда же увидел, как крепки стены, как неприступен город благодаря множеству гоплитов, камнеметных и стрелометных машин, заколебался в надеждах, отошел к Евдому и запросил мира. А когда опекуны с радостью согласились, посылает Симеон магистра Феодора для переговоров о мире. Патриарх же Николай, Стефании магистр Иоанн, захватив с собой царя, пришли во Влахерны, привели туда двух сыновей Симеона и стали трапезничать с царем во дворце. Патриарх же Николай отправился к Симеону, и Симеон склонил перед ним голову. Как рассказывают, патриарх, сотворив молитву, вместо венца водрузил на его голову свою накидку. Ублаженные бесчисленными и богатейшими дарами Симеон с сыновьями, хотя и не было меж ними согласия по поводу упомянутого мира, вернулись в свою землю[7].

6. Царь Константин, еще ребенок, искал мать, которую удалил царь Александр, и ее вернули во дворец[8]. Завладев властью, она возвращает паракимомена Константина, а также Константина и Анастасия (т. е. братьев Гонгилиев). А по желанию Иоанна Элады возвращают и ближних [161] царя Александра: ректора Иоанна, Гаврилопула, Василицу и остальных. Августа назначает Доменика этериархом. Магистр Элада, постигнутый болезнью и приговоренный врачами, ушел из дворца во Влахерны и, томимый недугом, скончался. По совету этериарха Доменика прогоняет Зоя патриарха Николая вместе с его людьми, гневно сказав ему, чтобы заботился о своей церкви[9]. Вскоре паракимомен Константин клевещет августе на этериарха Доменика, будто замышляет захватить царскую власть и передать ее своему брату. Его назначили для вида патрикием, но когда он, как полагается, явился в церковь, чтобы помолиться, ему велели оставаться дома. Назначила Зоя Иоанна Гариду этериархом, а евнуха Дамиана друнгарием виглы. Доменик же с напрасными рыданиями вернулся домой.

7. Болгарин Симеон вновь опустошал Фракию, и августа вместе с вельможами пребывала в раздумьях, как обуздать его наглость. В это время попросил Иоанн Вога титул патрикия, пообещав поднять против Симеона печенегов. Добившись желаемого и взяв дары, он отправился в печенежскую землю. Иоанн заключил договор[10], взял заложников и вместе с ними вернулся в город, заручившись согласием печенегов переправиться и воевать Симеона. Явился тогда в город и Ашот, муж, знаменитейший своей силой, сын архонта архонтов. Он, говорят, мог взять железную палицу за оба конца и чудовищной своей силой согнуть ее в круг, и упрямая природа железа поддавалась силе его рук. Госпожа приняла его с большой честью и отправила обратно на родину[11].

8. В сентябре месяце третьего индикта[12] армянин Панкратук предал Симеону Адрианополь, который прежде назывался Орестиадой по имени сына Агамемнона Ореста, который в справедливом гневе из-за коварного убийства его отца Клитемнестрой умертвил ее вместе с Эгисфом; охваченный безумием, он избавился от болезни, лишь омывшись в месте слияния трех рек — Эбра, Арза и Артака. Он построил там город, который назвал своим именем[13]. Но цезарь Адриан, соорудив прекрасные здания, расширил город и переименовал его в Адрианополь. Расположен оп в трех днях ходьбы для быстроногого мужа от Филиппополя. Лежит же он у горы Гем, около которой три реки смешивают свои дождевые воды. Вскоре были отправлены Зоей с богатыми дарами патрикий и каниклий Василий и протоспафарий Никита Эладик, которые выкупили назад город.

9. Явился эмир Дамиан к острову Стровилу с военными кораблями и большим войском. И взял бы его, если бы не заболел и не умер, а сарацины вернулись ни с чем[14]. Жители Эллады и Афин, непрерывно притесняемые Хаси, сыном Ювы[15], не вынесли его мотовства и ненасытности, закидали камнями и жестоко убили в жертвеннике афинского храма.

10. Царица Зоя, видя, как вознесся Симеон и как теснит он христиан, задумала вместе со своими вельможами думу: заключить договор и перемирие с агарянами, а все восточное войско переправить, чтобы воевало и уничтожило Симеона. И вот послали в Сирию для заключения перемирия патрикия Иоанна Родина и Михаила Токсару[16]. После этого тагмам роздали причитающееся им довольствие и вместе с фемами [162] переправили во Фракию (доместиком схол был тогда Лев Фока, коему скорей свойственно было мужество, нежели искусство военачальника). Во Фракии протопапа дворца Константин Кефала и Константин Малелий[17] вынесли святые и животворные иконы, все преклонили колена и, поклявшись умереть за общее дело, вместе со всем войском двинулись на болгар. Тагмой экскувитов командовал Иоанн Грапс, а иканатов — сын Марула. Стратегами были Роман Аргир, его брат Лев и Варда Фока, при которых находились Мелий с армянами и все другие стратиги фем. Кроме того, при доместике Льве состоял патрикий Константин Липе, его советник во всех делах. Двадцатого августа пятого индикта у реки Ахелой разразилась битва между ромеями и болгарами. По неисповедимому и непостижимому суду Божию дрогнули ромеи всем венском, и начались бегство всеобщее и крик ужасающий; одних давили свои, других убивали враги, и случилось такое кровопролитие, какого не бывало от века. Лев же спасся бегством в Месемврию. В числе прочих были убиты в схватке и Константин Липе, и Иоанн Грапс, и много других архонтов[18]. И послан был на помощь Льву Фоке на реку Данувий со всеми кораблями патрикий Роман, друнгарий флота, а также и Иоанн Вога — привести печенегов, как говорилось. Друнгарию Роману было приказано переправить печенегов на помощь Льву Фоке против болгар, однако между Романом и Иоанном начались распри и споры, и печенеги, видя, как они враждуют и ссорятся между собой, вернулись домой. По окончании войны и возвращении в город Романа и Воги против них было возбуждено обвинение, и, что касается друнгария Романа, дело дошло до того, что его приговорили к лишению глаз, поскольку он по нерадению и, того более, злокозненности не переправил печенегов, но поспешно отступил и не взял на суда спасающихся бегством ромеев. И подвергся бы он этому наказанию, если бы приговор не был отменен стараниями патрикия Константина Гонгилы и магистра Стефана, пользовавшихся влиянием у августы. А поскольку возгордившиеся победой болгары подходили к городу, доместик схол Лев, этериарх Иоанн и Николай, сын Дуки, выступили с огромным войском против болгар во Фракию, в так называемый Катасирт. Ночью болгары неожиданно на них напали, доместик бежал, убит был Николай, сын Дуки, и много других вместе с ним[19].

11. Феодор, воспитатель царя Константина, видя, что паракимомен Константин старается сделать царем своего зятя Льва[20], посоветовал царю Константину приблизить к себе друнгария Романа, как служившего ему при отце и человека преданного[21], чтобы был с ним, оберегал его и чтобы иметь, когда нужно, союзника и помощника. Об этом не раз заговаривали с Романом, но он отказывался. Тогда царь Константин собственноручно написал письмо, скрепил его подписью и отправил Роману. Получив это письмо, Роман обещал выступить, как и положено, против паракимомена Константина и его родственников. Слух об этом широко распространился. Поскольку флот получил уже причитающуюся ему рогу, паракимомен стал требовать у Романа его отплытия. В то время как Роман с головой ушел в приготовления и оснащал суда, к нему явился паракимомен Константин и потребовал поторопиться с отправлением. [163] Тот встретил его раболепно и с готовностью обещал исполнить приказ. Когда же Константин спросил, нет ли у него мужей, собой видных и доблестных, способных служить гребцами на царской триере, Роман тотчас сделал знак рукой стоящим наготове людям подойти поближе (они были посвящены в замысел). И вот Роман, идя вслед за паракимоменом и приблизившись к дромону, схватил Константина и закричал: «Держите его». Люди Романа тотчас накинулись на Константина, привели на триеру друнгария Романа и отдали под стражу. Никто не выступил на защиту паракимомена, никто не пожалел этого человека, но все его люди обратились в бегство. Узнав об этом, августа Зоя призывает к себе патриарха Николая и своих сановников и, желая узнать о случившемся, посылает к Роману. Когда же посланцы царицы переправились, народ закидал их камнями и прогнал. Наутро Зоя, выйдя на террасу Вуколеона, воскликнула, обращаясь к сыну и ко всем: «Как мог случиться такой бунт?» И ответил ей воспитатель царя Константина Феодор, что случился он из-за того, что Лев Фока погубил ромеев, а паракимомен Константин — дворец.

И велел царь патриарху Николаю и магистру Стефану находиться при нем во дворце и отобрал власть от матери. Назавтра отправил он Иоанна Тувака удалить из дворца августу Зою. Но с воплями и рыданиями припала она к Константину, возбудила в сыне жалость и сострадание к матери, так что сказал царь сопровождающим ее: «Оставьте со мной мою мать». И они тотчас ее отпустили. Царь и патриарх призвали Иоанна Гариду и предложили ему должность доместика схол, поскольку боялись, что Лев Фока учинит мятеж. Лев, однако, поставил условие, чтобы назначили этериархами брата его жены Феодора Зуфинезера и его сына Симеона. Получив в этом клятвенные заверения, он отправился домой. Его родственники, однако, тотчас были удалены из дворца, явились ко Льву, и как он их увидел, охватили его страх и помрачение ума. Тотчас он отправился к Роману и рассказал, что претерпел. Они подружились, обменялись клятвами, что впредь будут иметь одну душу, стали сообщниками и единомышленниками и даже договорились заключить брачный союз между семьями, чем еще больше укрепили узы дружбы.

12. Двадцать четвертого марта[22] отправляет Роман пресвитера Иоанна, своего ближайшего и верного, а также Феодора Мацука во дворец сказать в его защиту, что не ради мятежа я это сделал, но потому, что предвидел натиск Фоки и боялся, как бы не взбунтовался он против царя, лишь по этой причине решил я прийти во дворец и охранять царя. Не заручившись одобрением патриарха, велел Роману упомянутый воспитатель Феодор вместе со всем флотом явиться к Вуколеону. Посоветовавшись со своими (неволила его неволя), в четверг, в день благовещения пречистой деве Богородице, явился он при оружии со всем флотом в Вуколеон[23]. И тотчас магистр Стефан ушел из дворца, а патрикий Никита, свойственник Романа, пришел во дворец и удалил оттуда патриарха Николая. Получив клятвенные заверения Романа, люди из дворца послали ему животворный и драгоценный крест, и он, преклонившись перед ним и дав клятвенные заверения, вместе с немногими из своих явился во [164] дворец, чтобы преклониться перед царем. И пришел он с царем в храм в Фаросе, обменялся с ним клятвами и был назначен царем магистром и великим этериархом. И вот тотчас послано было божественное повеление Льву Фоке не замышлять никакого бунта. Такте и паракимомен Константин получил приказ написать письма Льву с повелением оставить злоумышления и покориться царю Константину. Взяв письма, примикирий царского вестиария Андрей доставил их Льву, находившемуся в Каппадокии. Тот их получил, прочел, удалился в свое имение и успокоился.

13. На пятой неделе святого поста, в месяце апреле сватается царь Константин к дочери Романа Елене, отличавшейся не только телесной красотой, но и умом. А на третий день пасхальной недели, именуемой также Галилеей, их благословляет и венчает патриарх Николай. Назначив Романа василеопатором, он поставил вместо него этериархом его сына Христофора. Вскоре склоняется к восстанию Лев Фока, введенный в заблуждение вельможами и собственными воинами. При этом он увлекает за собой и паракимомена Константина, и братьев Константина, и Анастасия Гонгилов, и протасикрита Константина Малелия, убедив их всех в том, что совершает это ради царя Константина. Василеопатор же Роман от имени царя Константина изготовил хрисовулы[24] с целью сокрушить заговор. В них говорилось, что те, кто за царя, покинут Фоку и перейдут к царю. Он передал хрисовулы бесстыдной и наглой женщине Анне (ее звали также Василикой) и некоему клирику Михаилу, которых послал в войско Фоки. Они взяли хрисовулы и тайно стали распространять слухи о них по всему войску. Однако Михаил был пойман Фокой, нещадно бит и лишен носа и ушей (потом он, равно как и посланная с ним женщина, сподобился от Романа достойного воздаяния). Первым оставил Фоку и явился к Роману начальник отряда иканатов, сын Варимихаила Константин, он положил начало концу этого восстания. А с ним Валантнй и Ацмор именем, оба турмархи. Лев же Фока с огромным и хорошо снаряженным войском прибыл в Хрисополь и выстроил на страх горожанам воинов от каменной телки[25] до Халкидона. И отправил тогда Роман на дромоне каниклия Симеона с подписанным письмом царя Константина такого содержания:

14. «Из всех подданных избрал я стражем моего владычества и царства не кого иного, как неусыпнейшего, благомысленнейшего и вернейшего Романа, ему доверил хранить меня с Богом и его счел вместо отца, поскольку он выказал мне свою отеческую любовь и родительское расположение. Льва же Фоку я всегда подозревал в замыслах против моей царственности, а ныне он самими делами выказал злой умысел и восстал против меня, чтобы отобрать власть. Потому и смещаю его с должности доместика. Говорю я: без моего согласия учинил он этот бунт, по собственной воле поднял восстание и себе хочет присвоить царскую власть»[26]. Об этом стало известно в войске, и воины начали покидать Льва и переходить к василеопатору Роману. Фока отчаялся, потерял всякую надежду и не знал, что делать. В конце концов он обратился в бегство и прибыл в крепость Атей, однако принят там не был и обосновался в месте, именуемом [165] Гоилеон, где и был схвачен. Роман же отправил Иоанна Тувака и его родственника Льва, чтобы доставить Фоку в город. Они его схватили и ослепили, хотя приказа такого не имели и совершили это собственной волей, чем навлекли на себя гнев василеопатора Романа.

15. В августе месяце был раскрыт заговор Константина Ктиматина, Давида Камулиана и Михаила, куратора Манган. Их провели ослепленных через город и отправили в изгнание. Привели в город и Льва, магистра и доместика схол, и провезли его на муле через агору.

16. Уличили и августу Зою, покушавшуюся на жизнь Романа отравленной пищей, приготовленной при помощи нотария Феоклита. И удалили ее из дворца, отправили в Петрий и постригли в монастыре святой Евфимии. Позвал на завтрак комит конюшни Феофилакт Феодора, воспитателя царя Константина, с его братом Симеоном. Во время трапезы явился туда с многими людьми друнгарий виглы Иоанн Куркуас, схватил их как злоумышляющих на Романа и выслал в Опсикий, в их имения[27].

17. Двадцать четвертого сентября[28] возводится Роман в сан кесаря, а семнадцатого декабря в родительское воскресенье венчается царской короной царем Константином и патриархом Николаем.

Царствование Романа

1. В 6428 году, восьмом индикте, шестого января, в день святого крещения, венчает Роман свою жену Феодору. Семнадцатого мая в день праздника святой пятидесятницы венчает Роман руками царя своего сына Христофора[1], и лишь вдвоем шли они в этой процессии. В июле месяце восьмого индикта, в воскресенье свершилось стараниями Романа единение церкви, и объединились все митрополиты и клирики, разделенные патриархом Николаем и Евфимием[2].

2. Восьмого февраля, девятого индикта[3] Роман изгнал на остров Антигона Стефана, сына Каломарии, обвиненного в посягательстве на царскую власть, и постриг его в монахи вместе с его людьми Феофаном Тихиотом и Павлом Орфанотрофом.

3. Совершил царь выход в тривуналий[4], куда собрались все, кто носил оружие. Произведя смотр, Роман вместе с Константином вдруг с большой поспешностью вернулись во дворец, ибо раскрыт был человеком Арсения заговор этого Арсения и манглавита Павла. Их били, лишили имущества и сослали. А распорядителем всех дел был тогда пресвитер Иоанн, ректор, который назначил Льва, человека Арсения, евдомарием и приблизил его к царю. Царь Роман сделал своим зятем и женил на дочери Агафе Романа, сына Льва Аргира (я уже упоминал его), был он широкоплеч, отличался красотой тела, статью, умом, а особенно милосердием, щедростью, добротой и простотой.

4. Был у патрикия Никиты некий родственник, Рендакий Элладик, мужлан и отцеубийца, преследовавший и желавший убить отца. Спасаясь от сына, тот сел на корабль и пустился в плавание, но был захвачен критскими сарацинами. Пользуясь полной свободой, Рендакий разграбил отцовское имущество и, явившись в город, искал убежища в Великой Божией церкви. Царь Роман, узнав о его бесчинстве и грабеже, решил извлечь его из церкви и наказать. Рендакий же составил подложные письма к болгарам и решил к ним бежать, однако был схвачен, уличен, лишен имущества и глаз.

5. После смерти доместика Адралеста, когда болгары снова дошли до Катасирта, доместиком схол назначается Пофос Аргир, муж отменный и опытный. Он приблизился во главе тамги к Фермополю, послал в разведку топотирита Михаила, сына Моролеона. Тот неожиданно наткнулся на засаду болгар, многих убил, но и сам был ранен и скончался по возвращении в город[5].

6. С помощью нотария Феоклита был в то время раскрыт заговор против царя Романа, составленный сакеларием и начальником монетного двора Анастасией, китонитом Феодоритом, нотарием царского фиска Димитрием, Николаем Кувацей и протокаравом Феодотом, которые выступали за царя Константина. Их уличили, били, провели через город и отправили в ссылку. Феодорит же был бит отдельно во дворце в Триконхе [167] и тоже сослан. Сакелария же Анастасия постригли в монастырь Елегмов, где он и скончался[6].

7. Под этим предлогом Роман оттеснил царя Константина на второе место, себя же поставил на первое. Он сделал это, боясь заговоров и гибели, к которой они ведут, но при этом совершил (о дела человеческие!) клятвопреступление, ибо прежде клялся, что не провозгласит себя первым самодержцем перед Константином.

8. Симеон снова выступил войной против ромеев. Он послал множество болгар во главе с хаганом, миником[7] и другими с приказом как можно скорее двигаться к городу. Пройдя через горы, они подступили к Манглаве. Царь Роман узнал об их приходе и, опасаясь, как бы они не сожгли дворца в Пиги[8] и побережье Стена, посылает ректора Иоанна, а также Льва и Пофоса Аргиров во главе большого отряда, составленного из воинов царских этерий и тагм. Находился с ними во главе своего войска и патрикий Алексей Муселе, друнгарий флота. Шла пятая неделя поста[9]. Они расположили свое войско в низменных и равнинных местах Пиги, но когда наверху появились вооруженные болгары и со страшными невнятными криками устремились на них, ректор Иоанн тотчас пустился в бегство, а защищавший его Фотин, сын Платипода, и многие другие были убиты. С трудом спасшийся ректор взбежал на корабль. Прибежал с оружием в руках и друнгарий Алексей Муселе, но не сумел взобраться по корабельной лестнице, упал в море со своим протомандатором и утонул. Аргиры же, Пофос и патрикий Лев, спаслись бегством в крепости. Что же до моряков и всей массы воинов, то одни, ускользнув из рук врага, утонули в море, другие стали жертвой мечей, третьи попали в руки болгар. Болгары же, не встречая сопротивления, сожгли дворец Пиги и спалили всю область Стена. Страшны неразумие и неопытность в соединении с дерзостью[10]!

9. Двадцатого февраля десятого индикта скончалась супруга Романа Феодора, и ее тело погребли в доме царя Романа, превращенном им в монастырь[11]. В том же месяце венчается Софья, жена царя Христофора. Тогда же явился в город и куропалат Ивир, торжественно разодетый прошел он через агору и встречен был с великой славой и честью. И отвели его в святую церковь Мудрости Божьей полюбоваться на ее красоту, грандиозность и прекрасное убранство. Церковь нарядили и устлали золототкаными коврами и всевозможной красой и потом ввели туда Ивира. Он же, пораженный удивительными и огромными размерами храма, восхищенный его совершенной красотой, сказал, что это святое место — воистину обиталище Божие, и вернулся на родину[12].

10. Снова двинулись войной болгары и, дойдя до дворца святой Феодоры[13], предали его огню. Созвал царь Роман на завтрак начальников тагм, среди которых находился и некто Сактик. Роман увещевал и побуждал их выступить против врага и защитить отчизну. Те с готовностью согласились умереть за его царственность и за христиан. А назавтра упомянутый Сактик, вооруженный царем, показал, сколь истинны его вера и мужество. Зайдя в тыл болгарам, он напал на их лагерь и убил всех, там оказавшихся. Узнав о случившемся, болгары вернулись в [168] лагерь и в разразившейся битве заставили Сактика с немногими своими воинами отступить. Он доблестно сражался, убил множество врагов, но не смог противостоять огромной массе неприятелей, опустил поводья и обратился в бегство. При переправе через реку его конь завяз в иле, и Сактик был ранен в бедро и ягодицу. Еле-еле стараниями слуг вытащили коня из ила, и Сактик спасся во Влахерны. Его поместили в святую гробницу, но рана была смертельной, и он ночью скончался[14].

11. Тогда же и досточтимейший Петрона по приказу царя Романа перенес из мужского монастыря святого Мамы (расположен вблизи ворот Ксирокерка) один гроб с резными фигурами и два других без резьбы и поместил их в монастырь царя Романа, то есть Мирелей. Как говорят, в них покоится прах Маврикия и его детей.

12. Некий халд Адриан, а также армянин Тацак, человек очень богатый, по совету и наущению страгита Халдии Барды Воилы подняли восстание против царя Романа и овладели крепостью Паиперт. Доместик схол Иоанн Куркуас напал на них, схватил самых знатных, отобрал у них все имущество, ослепил, а людей бедных и неприметных отпустил на все четыре стороны. Тацак же бежал в другую надежную крепость, а получив заверения, что не претерпит зла, явился в город, был удостоен сана манглавита и жил под стражей в здании Манган. Потом он замыслил бегство, был схвачен и лишен глаз. Барду Воилу же постригли в монахи (он был другом царя, и тот пожалел его[15]).

13. Болгарии Симеон со всем своим войском оцепил Адрианополь, окружил город рвом и приступил к осаде; стратигом Адрианополя был в то время человек по имени Дуролев, которого правильнее было бы назвать Храброльвом[16], сильный и славный воин, совершивший немало подвигов в битвах с болгарами. В городе кончились запасы продовольствия, начался мучительный голод (пищу достать было неоткуда), и мучимые лишениями адрианопольцы отдали и себя и стратига в руки болгар. Заполучив Дурольва, Симеон всего его опутал оковами, подверг тысячам пыток и, наконец, поступая под стать своей жестокой и звериной душе, предал тяжкой смерти. Поручив охрану города болгарам, он ушел, а те, услышав о наступлении на них ромейского войска, покинули город и отступили. И вновь стал ромейским Адрианополь[17].

14. Лев Триполийский с большими силами и боевыми судами выступил против ромеев. Когда он прибыл на остров Лемнос, на него внезапно напали патрикий Иоанн и друнгарий флота Радин, в произошедшем сражении агаряне с Божьей помощью были разбиты, и лишь один Триполитянин едва спасся бегством[18].

15. В сентябре месяце второго индикта[19] архонт Болгарии Симеон со всем войском двинулся на Константинополь. Он опустошил Фракию и Македонию, все пожег, порушил, повырубал деревья, а подойдя к Влахернам, попросил прислать к нему патриарха Николая и некоторых вельмож для переговоров о мире. Стороны обменялись заложниками, и первым отправился к Симеону патриарх Николай, за ним — патрикий Михаил Стипиот, а также мистик Иоанн, который в то время заправлял всеми [169] делами (ректора Иоанна уже успели оклеветать перед императором, и он, удалившись из дворца под предлогом болезни, постригся в свой монастырь вблизи Галакрин). Они принялись было беседовать с Симеоном о мире, но тот их отослал и попросил встречи с самим царем, поскольку, как утверждал, много слышал о его разумности, мужестве и уме. Царь этому весьма обрадовался, ибо жаждал мира и желал прекратить это ежедневное кровопролитие. Он отправил людей на берег Космидия соорудить в море надежную пристань, к которой могла бы подойти царская триера. Он велел обнести ее со всех сторон стенами, в середине соорудить перегородку[20], где бы могли они беседовать друг с другом. Симеон же тем временем послал воинов и спалил храм Пресвятой Богородицы в Пиги, который соорудил император Юстиниан, и все здания вокруг, показав этим, что не мира хочет, а морочит царя пустыми надеждами. Царь же, прибыв во Влахерны вместе с патриархом Николаем, вошел в святую усыпальницу, простер руки в молитве, а потом пал ниц и, орошая слезами святой пол, просил всеславную и непорочную Богородицу смягчить несогбенное и неумолимое сердце гордого Симеона и убедить его согласиться на мир. И вот открыли они святой кивот, где хранился святочтимый омофор святой Богородицы, и, накинув его, царь словно укрыл себя непробиваемым щитом, а вместо шлема водрузил свою веру в непорочную Богородицу и так вышел из храма, обороненный надежным оружием. Снабдив свою свиту оружием и щитами, он явился в назначенное место для переговоров с Симеоном. Происходило же это в четверг девятого ноября в четыре часа дня. Явился Симеон, ведя с собой множество разделенных на отряды воинов, золотощитных и золотокопейных, среброщитных и среброкопейных, всякого цвета оружием украшенных, всех железом оснащенных. Окружив Симеона, они славили его на ромейском языке, как царя[21]. Весь синклит, стоя на стенах, наблюдал за происходящим. И воистину нельзя было тогда не заметить величия души императора, не восхититься силой духа и твердостью ума, ведь он не испугался такого наплыва врагов, не оробел, не отступил, но с таким бесстрашием двинулся им навстречу, словно шел к толпе друзей и разве только душу не был готов отдать в выкуп за своих подданных. Царь первым явился к упомянутой пристани и остановился в ожидании Симеона. Стороны обменялись заложниками, и болгары тщательно обыскали пристань: нет ли там какой хитрости или засады, и лишь после этого спрыгнул Симеон с коня и вошел к царю. Поприветствовав друг друга, они приступили к переговорам о мире. Говорят, царь сказал Симеону: «Слышал я, что ты человек благочестивый и истинный христианин, однако, как вижу, слова с делами не сходятся. Ведь благочестивый человек и христианин радуется миру и любви (если Бог и есть любовь), а нечестивец и неверный — наслаждается убийствами и неправедно пролитой кровью. Если же ты (а я в этом уверен) — истинный христианин, останови неправедные убийства и нечестивые кровопролития и, сам христианин сутью и именем, заключи мир с нами, христианами, и не пожелай замарать рук христиан кровью христиан-единоверцев. Ты и сам человек, и тебя ждет и смерть, и воскресенье, и суд, и воздаяние, сегодня ты существуешь, [170] а завтра обратишься в прах[22]. Одна болезнь уймет всю спесь. Какой ответ дашь Богу, отойдя в иной мир, за неправедные свои убийства? С каким лицом будешь взирать на грозного и справедливого судию? Если говоришь такое из любви к богатству, я накормлю тебя им досыта, только попридержи свою десницу. Возрадуйся миру, возлюби согласие, дабы и сам зажил жизнью мирной, бескровной и спокойной, и христиане избавятся от несчастий и прекратят убивать христиан, ибо негоже им поднимать меч на единоверцев». Молвил царь такое и замолчал. Устыдился Симеон и смирения, и речей его и согласился заключить мир. Поприветствовав друг друга, они разошлись, и царь ублажил Симеона роскошными дарами[23].

16. Расскажу также о происшествии чудесном и даже для знатоков таких дел удивительном. Рассказывают, что во время беседы царей два орла с криком пронеслись над их головами, они соединились, но тотчас разделились, и один полетел к городу, а другой — в сторону Фракии. Те, кто тщательно исследует подобные вещи, сочли это дурным знаком и сказали, что не бывать меж ними согласия и мира. Симеон же, вернувшись в лагерь, поведал своим вельможам об уме и смирении царя, превознес его вид, силу и неколебимость духа.

17. Двадцать пятого декабря венчал Роман в Великой церкви своих сыновей Стефана и Константина. Другого его сына Феофилакта патриарх Николай постриг в клирики, рукоположил иподиаконом и потом назначил синкелом того, кто прежде вошел в священное сообщество в иподиаконском чине[24].

18. Девятнадцатого апреля возвел Роман управляющего всеми делами мистика Иоанна в патрикии и анфипаты, чем и возбудил к нему зависть и навлек ряд обвинений.

19. Пятнадцатого мая тринадцатого индикта[25] скончался патриарх Николай, владычествовавший во втором своем патриаршестве тринадцать лет. И погребли его тело в монастыре Галакрин, основанном им самим. В августе месяце поставили патриархом Стефана, митрополита Амасии, евнуха. В октябре месяце обвинен был заправлявший всеми делами мистик Иоанн, якобы покушается он на царскую власть и делает это будто по наущению патрикия и логофета Косьмы, выдавшего за него свою дочь. Поэтому его удаляют из дворца, однако позволяют туда приходить, чтобы служить царю и вместе с ним распоряжаться делами. Дело в том, что царь Роман необыкновенно любил Иоанна, так как тот мог исполнить для него любую службу, и не желал устранять его окончательно. Однако обвинители торопили царя, представили доказательства вины, царь произвел расследование и, убедившись в их истинности, собрался задержать и допросить Иоанна. Но тот, предвидя это, бежал в Монокастан и постригся в монахи. Бежал также его друг и близкий, стольник Константин, сын Воилы, который явился на Олимп и облачился в монашеское одеяние. Ведь он испытывал страх, потому что был сообщником мистика и поверенным его тайн. Патрикия же Косьму царь велел бить у орология дворца и сместить с должности. Вместо мистика Иоанна управителем назначается протовестиарий Феофан. И случилось тогда страшное землетрясение [171] в феме Фракисиев, и зияние земли огромное и ужасающее, и поглощены были селения и церкви со всеми людьми.

20. Двадцать седьмого мая пятнадцатого индикта повел свое войско против хорватов архонт Болгарии Симеон, вступил с ними в сражение, был разбит и потерял всех своих воинов[26].

21. Астроном Иоанн, увидев царя, сказал: «Господин, статуя, стоящая в арке на Ксиролофе[27] и обращенная на запад, — Симеона. Если отрубишь ей голову, в тот же час умрет Симеон»[28]. И ночью послал царь Роман отрубить голову статуе. В тот же час скончался Симеон в Болгарии, который погиб, охваченный безумием и терзаемый сердечной болезнью. Напрасно, преступив закон, он назначил архонтом Петра, сына от второй своей жены, сестры Георгия Сурсувула, которого оставил Симеон опекуном своих детей. Михаила же, сына от первой жены, постриг в монахи. Что же касается братьев Петра, Иоанна и Вениамина, то они еще носили болгарское платье[29].

22. Окружающие племена (хорваты, турки и другие), узнав о кончине Симеона, решили напасть на болгар. Болгары, мучимые страшным голодом из-за саранчи, опасались нашествия многих племен, но более всего опасались наступления ромеев. Они устроили, желая вселить страх в ромеев, совет, двинулись на них войной и пришли в Македонию. Когда же Петр и Георгий узнали, что против них собирается выступить царь Роман, они тайно отправили некоего монаха из армян именем Калокир с хрисовулом. В хрисовуле говорилось, что они желают мира с ромеями, готовы договориться и, более того, если ромеи пожелают, заключат и брачный союз. Царь с радостью встретил этого монаха и со своей стороны тотчас послал на дромоне монаха Феодосия Авука и царского клирика Константина Родосца для переговоров о мире с болгарами в Месемврии, прежде именовавшейся Меневрией (от основавшего ее фракийца Мена и Врии — названия городка у фракийцев). Правильнее же назвать город Месемврией. Послы явились к болгарам, переговорили обо всем необходимом и в обратный путь отправились сушей вместе с болгарином Стефаном. Вслед за ними пришли Георгий Сурсувул, Симеон Калутеркан, Усампс и брат жены болгарского князя Симеон. Кроме того, явились во всем своем могуществе к царю Роману его родственник Стефан, а также Маготин, Кронос и Миник[30]. Увидев же дочь царя Христофора Марию, они остались ею весьма довольны и сначала составили соглашение о мире, а потом написали Петру, чтобы скорей приходил. И послан был магистр Никита, свояк Романа, чтобы встретил и привел Петра в город. А по прибытии болгарина царь Роман сел на триеру и прибыл во Влахерны, где встретил и приветствовал Петра. Сначала они побеседовали как положено друг с другом, а потом подписали мирный договор и брачное соглашение. Посредничал же и разумно устраивал дела между болгарами и ромеями протовестиарий Феофан[31].

23. Восьмого октября отправился патриарх Стефан вместе с протовестиарием Феофаном, дочерью царя Христофора Марией и всем синклитом в храм Пресвятой богородицы в Пиги, там он благословил Петра и Марию и возложил на их головы брачные венцы, дружками же были протовестиарий [172] Феофан и Георгий Сурсувул. После окончания роскошного пира и завершения торжественных брачных церемоний протовестиарий Феофан вместе с царской дочерью Марией вернулся в город[32]. На третий же день брака устроил царь Роман роскошное пиршество на пристани в Пиги, украсив его шелковыми тканями, у пристани же стоял царский дромон. Угощался там Роман вместе с болгарином Петром, зятем Константином и сыном Христофором. Болгары настоятельно потребовали, чтобы прежде славословили Христофору, а потом уже Константину, царь подчинился их требованиям, и все сделали так, как они просили[33]. По окончании всех брачных церемоний собралась Мария с мужем своим Петром отправиться в Болгарию, а родители вместе с протовестиарием Феофаном сопровождали ее до Евдома. А когда настало время прощаться, дочь залилась потоками слез, как бывает при расставании с любимыми и близкими сердцу. Они приветствовали зятя, отдали в его руки дочь и вернулись во дворец. Мария же, отданная болгарам, отправилась в Болгарию в радости и печали: в печали, потому что лишилась любимых родителей, царских покоев и близости своих родных, в радости — что соединилась с царственным мужем и провозглашена болгарской владычицей. И отправилась она, увозя всевозможное богатство и бесценную утварь.

24. В то время магистр и доместик схол Иоанн Куркуас, который успешно чуть ли не со времени провозглашения царя Романа командовал ромейским войском и непрестанно воевал ассирийцев, разорял их города, крепости, селения, деревни и брал пленных, начал всякими способами нападать, грабить и предавать погибели знаменитую, славную, укрепленную и сильную крепость Мелитину в Сирии. Он предал огню окружающие селения и деревни, а саму неодолимую и непобедимую крепость осадил и окружил гелеполами, при этом привел в полное отчаяние ее защитников, не знавших, что им делать. Не раз и не два отправляли они послов к доместику с просьбой дать им заверения, и в конце концов умный, рассудительный доместик схол Иоанн Куркуас, видя слезы, жалобы и несчастную их судьбу, пошел, как это свойственно людям, им навстречу и дал заверения. Эмиром Мелитины был в то время внук Амра Апохапс, а стратигом благороднейший и богатый Апосалаф. Они были приняты доместиком, и он отправил их к самодержцу. Заключив мирное соглашение, они вернулись на родину[34]. С тех пор воевали они вместе с ромеями против своих соплеменников агарян и во время триумфов входили в город с ромеями, ведя пленных агарян. И было это и странно и удивительно и свидетельствовало о злой судьбе безбожных агарян. Однако, когда Апохапс, человек умный и рассудительный, скончался, жители Мелитины нарушили мир. И вот снова двинулись на них войной доместик схол Иоанн Куркуас с фемами и тагмами и Мелий с армянами. Ежедневно совершая нападения и вылазки, в непрерывных набегах захватывая добычу и пленных, они довели Мелитину до такой крайности, что едва ее полностью не разрушили и не сравняли с землей[35]. Причем не только ее, но и соседние города, а также плодородные, богатые области, приносящие большие доходы. И вот царь превратил эту Мелитину в кураторию[36] и заставил ее платить ежегодно многотысячную дань золотом и серебром. [173]

25. Обвинен был магистр Никита, тесть царя Христофора, ибо советовал зятю выступить против отца и лишить его царства. Его удалили из города, постригли в монахи и сослали в собственное имение.

26. Пятнадцатого июля шестого индикта скончался патриарх Стефан, пробывший патриархом два года одиннадцать месяцев. Четырнадцатого декабря приводят Трифона, монашествовавшего в Опсикии, монаха, известного благочестием и святостью, и рукополагают патриархом на определенный срок, пока не подрастет Феофилакт, сын Романа, которого собирались рукоположить константинопольским патриархом[37].

27. Двадцать пятого числа того же месяца начались невыносимые холода, и леденела земля сто двадцать дней. Из-за этого начался страшный голод, какого раньше никогда не бывало, а отсюда и неисчислимые смерти, так что живые не успевали хоронить мертвых. Видя, сколь невыносима эта беда, царь Роман выказывал заботу, достойную своей сострадательной и милосердной природы, и щедрым милосердием смягчал лишения, причиняемые голодом. Он закрыл дверями и деревянными щитами портики, чтобы не проникали к беднякам снег и холод, и соорудил в каждом из них комнатушки. При этом он распорядился ежемесячно раздавать поселившимся там беднякам серебряную монету, а кроме того, распределять каждый месяц среди бедняков тримисии[38] в церквах, так чтобы нищим и в комнатушках и в церквах раздавалось общим счетом двенадцать тысяч чеканной серебряной монеты. Но не только это измыслила в заботах о бедняках сострадательная душа императора. Ежедневно, по его велению, обедали с ним три бедняка, получавшие по номисме. По четвергам же и пятницам обедали с ним три бедных монаха, и каждый получал по чеканной номисме. Ну а что совершалось во время монастырских трапез — тоже его дело. Два рода пищи доставлял и себе и сотрапезникам: одну — обычную, питающую тело, и другую, ублажающую душу радостью речей, внимая которым, он терзался душой и испускал потоки слез. Ну а кто поведает о вере, кою питал он ко всем монахам, особенно же к прославившимся святостью и благочестием? Всякому встретившемуся ему преданному и добродетельному монаху, заливаясь слезами, рассказывал он о своих делах. Преданный вере и православию, он щедро украшал все церкви города роскошными покрывалами и светильниками. Не забывал посылать он и ежегодной роги монахам — обитателям гор на Олимпе, на Комине, на Золотой скале, на горе Варахейской[39]; он пекся и заботился о них, а знаменитых деяниями и размышлениями звал к себе и вкушал благоречие их молитв. Но не только это. Он не забывал доставлять Божиим затворникам — обитателям крохотных келий и всем монастырям ежегодную рогу, которую положил. Мы рассказали лишь малую толику из многих его благих дел и подвигов милосердия.

28. Против болгарина Петра стал строить козни его брат Иоанн и другие вельможи Симеона. Они были изобличены, Иоанн бит и заключен в тюрьму, остальные же подвергнуты серьезным наказаниям. Петр сообщил об этом царю Роману, и царь послал монаха Иоанна, обладателя сана ректора, под предлогом обмена пленными, а на самом деле, чтобы [174] забрать Иоанна и привести его в Константинополь. Так все и произошло. Он забрал Иоанна на корабль и из Месемврии прибыл в город. Когда же вскоре тот, скинув монашеское платье, захотел жениться, царь дал ему дом, много всякого имущества и жену, свою землячку, родом из Армениака. Он также устроил ему пышную свадьбу в доме кесаря, дружками на которой были царь Христофор и ректор монах Иоанн[40].

29. И монах Михаил, тоже брат Петра, имея в мыслях захватить власть над Болгарией, поднял бунт в одной из болгарских крепостей. И стеклись к нему отложившиеся от Петра скифы. А после завершения его жизни вторглись они в ромейские земли, так что прошли от Макетиды через Стримон в Элладу и к Никополю и все кругом разорили[41]. Никополь же назван так в честь победы, которую Август одержал над Антонием и Клеопатрой и покорения римлянами Египетской державы[42].

30. Второго марта рухнул карниз, украшавший колонны, стоящие в ряд на форуме, и убило шесть человек. Случился большой и страшный пожар в портике форума, вблизи храма пресвятой Богородицы, так что сгорели на форуме все свечные и меховые лавки вплоть до Психи[43].

31. Скончался царь Христофор в августе месяце четвертого индикта. Его отец рыдал и бил себя в грудь больше, нежели положено у египтян, ибо вошел уже в старческий возраст, а остальные его дети еще пребывали в младенчестве. И останки его были похоронены в упомянутом монастыре его отца[44].

32. По окончании установленного срока в августе месяце третьего индикта низложили патриарха Трифона. Он ушел в свой монастырь и скончался, а церковь осиротела на один год и пять месяцев из-за юного возраста сына Романа Феофилакта, ибо царь, как уже говорилось, хотел поставить его патриархом[45].

33. Некий обманщик Василий, македонянин, выдал себя за Константина Дуку и привлек к себе многих людей. Он был схвачен турмархом Элефантином из Опсикия, доставлен в Константинополь и лишен эпархом Петром одной руки. Потом, улучив момент, он снова является в Опсикий и, приладив себе медную руку вместо отрубленной и изготовив огромный клинок, стал повсюду расхаживать и снова морочить нищую братию, будто он и есть Константин Дука. Увлекая их за собой, он учинил великий мятеж против Романа. Захватив крепость под названием Платея Петра, он сложил там всевозможные съестные припасы, принялся совершать оттуда набеги и грабить округу. Царь послал войско и схватил Василия вместе с его людьми. Приведя в город, его стали допрашивать и бить, чтобы он выдал сообщников, если такие имеются. Он же ложно оговорил многих важных людей, будто они заодно с ним. Его уличили в том, что в его словах нет и доли правды, и отдали в Амастриан на съедение огню[46].

34. Второго февраля шестого индикта рукополагается патриархом упомянутый царский сын Феофилакт, во всем наследовавший благородный дух отца и благодаря своей учености готовый к предстоящим свершениям. Явившиеся из Рима местоблюстители принесли синодальное постановление по поводу его рукоположения. Они и возвели его на патриарший трон[47]. [175]

35. Упомянутая внучка царя Романа Мария, жена Петра болгарина, часто приезжала из Болгарии в город навестить отца и деда. В последний раз явилась она с тремя детьми, когда уже скончался ее отец Христофор. Получив большое богатство от деда, она с честью отправилась назад.

36. Царь Роман женил сына Стефана на дочери Гавалы, внучке Катакила, именем Анна. Помимо брачного венца возложен был на нее и царский.

37. Первый поход турок против ромеев случился в апреле седьмого индикта. Они дошли до города и увели в плен всех жителей Фракии. И вот отправился протовестиарий патрикий Феофан, распоряжавшийся всеми делами, произвести обмен пленными. Он весьма умно обошелся с турками и заслужил их похвалу и восхищение. Царь же Роман проявил великодушие и человеколюбие и не пожалел никаких денег для освобождения пленных[48].

38. Царь Роман женил младшего сына Константина на Елене из армениакского рода, дочери патрикия Адриана, а после ее смерти в феврале сочетал его с другой женой именем Феофано, происходящей из рода известного Мамы.

39. Одиннадцатого июня четырнадцатого индикта[49] на десяти тысячах судов приплыли к Константинополю росы, коих именуют также дромитами, происходят же они из племени франков[50]. Против них со всеми дромонами и триерами, которые только оказались в городе, был отправлен патрикий[51]. Он снарядил и привел в порядок флот, укрепил себя постом и слезами и приготовился сражаться с росами. Когда росы приблизились и подошли к Фаросу (Фаросом называется сооружение, на котором горит огонь, указующий путь идущим в ночи), патрикий, расположившийся у входа в Евксинский понт (он назван «гостеприимным» по противоположности, ибо был прежде враждебен для гостей из-за постоянных нападений тамошних разбойников; их, однако, как рассказывают, уничтожил Геракл, и получившие безопасность путешественники переименовали понт в «гостеприимный»[52]), неожиданно напал на них на Иероне, получившем такое название из-за святилища, сооруженного аргонавтами во время похода. Первым вышедший на своем дромоне патрикий рассеял строй кораблей росов, множество их спалил огнем, остальные же обратил в бегство. Вышедшие вслед за ним другие дромоны и триеры довершили разгром, много кораблей потопили вместе с командой, многих убили, а еще больше взяли живыми. Уцелевшие поплыли к восточному берегу, к Сгоре. И послан был тогда по суше им наперехват из стратигов патрикий Варда Фока с всадниками и отборными воинами. Росы отправили было в Вифинию изрядный отряд, чтобы запастись провиантом и всем необходимым, но Варда Фока этот отряд настиг, разбил наголову, обратил в бегство и убил его воинов. Пришел туда во главе всего восточного войска и умнейший доместик схол Иоанн Куркуас, который, появляясь то там, то здесь, немало убил оторвавшихся от своих врагов, и отступили росы в страхе перед его натиском, не осмеливались больше покидать свои суда и совершать вылазки. Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена, а из пленных одних распинали на [176] кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов. Однако надвигалась зима, у росов кончалось продовольствие, они боялись наступающего войска доместика схол Куркуаса, его разума и смекалки, не меньше опасались и морских сражений и искусных маневров патрикия Феофана и потому решили вернуться домой. Стараясь пройти незаметно для флота, они в сентябре пятнадцатого индикта[53] ночью пустились в плавание к фракийскому берегу, но были встречены упомянутым патрикием Феофаном и не сумели укрыться от его неусыпной и доблестной души. Тотчас же завязывается второе сражение, и множество кораблей пустил на дно, и многих росов убил упомянутый муж. Лишь немногим удалось спастись на своих судах, подойти к побережью Килы и бежать с наступлением ночи. Патрикий же Феофан, вернувшийся с победой и великими трофеями, был принят с честью и великолепием и почтен саном паракимомена[54].

40. Так как упомянутый магистр и доместик схол Иоанн прекрасно проявил себя на войне, соорудил много больших трофеев, расширил ромейские пределы и разрушил множество агарянских городов, и поскольку блистала добродетель этого мужа, решил царь Роман взять его дочь в жены своему внуку Роману, сыну Константина. Дочерью же Куркуаса была Евфросинья, а сыном Константина — Роман, оскопленный Константином Багрянородным и возведенный в достоинство патрикия и препозита. По этому случаю вспыхнула к Куркуасу зависть со стороны других царей, и он был смещен с должности, пробыв бессменным доместиком двадцать два года и семь месяцев[55].

41. Следует между тем поведать о его роде, воспитании, привычках, природе души и тела, деяниях и какую крепость в вере и православии явил он в наш век. Происходил он из армениакского рода, из города Докии области Дарвида, от отца не из людей безвестных, а дворцового чиновника, весьма богатого, сына доместика иканатов Иоанна. Передают, что священному писанию он обучался у своего родственника, митрополита Гагр. Гласит слово, будто рек архиерей: «Будет сей Иоанн во избавление и на подмогу ромеям». И овладел он многими и бесчисленными городами, крепостями, землями, укреплениями и областями агарян и вдвое увеличил Романию, ибо прежде, вплоть до крепости Харсиана, Ипсилы, реки Галис находилась она во власти врагов Христа. Верный и ревностный слуга самодержца Романа доместик схол Иоанн установил ромейскую границу по Евфрату и Тигру и доставил Романии приношения и дары, царь же приобрел там и народ и войско, постановил взимать ежегодно большую дань, а также получил оттуда немало добычи, колесниц и агарянских пленников. Вступая в большие сражения, он рушил города врагов Христа. И кто только перечислит названия всех городов, кои покорил и сделал данниками ромеев доместик схол Иоанн Куркуас! Нередко неусыпный Иоанн перед строем воинов обращался с убедительными речами и увещеваниями к ромеям, и его по праву можно было бы счесть и назвать новым Траяном или Велисарием. И если кто сравнит с ними [177] этого мужа, то обнаружит, что Куркуас больше них совершил и подвигов, и славных деяний. Желающие же узнать о его подвигах могут прочесть о них в сочинении протоспафария и судьи Мануила, составленном из восьми книг[56].

42. Следует рассказать и о подвигах, и славных деяниях патрикия и стратига Халдии Феофила, двоюродного брата магистра и доместика схол Иоанна. Став в Халдии единственным стратигом, он не предался, подобно многим, неге, роскоши и наслаждениям, но обратился к суровым трудам, принялся опустошать села и земли агарян и в конце концов пленил, заставил платить дань и подчиниться магистру Иоанну агарян — жителей весьма сильного и достойного удивления Феодосиополя, а также окружающих его крепостей. И в Месопотамии проявил он себя превосходным полководцем, и не только проявил, но и выказал, и явил, и признан был новым Юстиниановым Соломоном. Он оставил потомкам своего внука Иоанна Цимисхия. Возведенный в награду за доблесть, мужество и рвение в патрикии, он был стратигом разных фем, а потом, уже при царе Никифоре-победителе по прозванию Фока, стал магистром и доместиком схол[57]. О них, однако, надо рассказать последовательно и по порядку, равно как и о патрикии Романе, стратиге разных фем, сыне упомянутого магистра Иоанна Куркуаса, который и сам был мужем доблестным и превосходным.

43. Когда находились они в расцвете сил, стояли и боролись за христианскую веру, присоединяли к Ромейскому царству города, земли и села и превращали врагов Христа в данников царя Романа, Велиар, не в силах перенести великой и беспредельной признательности христиан, подговорил неких людей, которые оклеветали перед царем Романом магистра и доместика Иоанна, будто жаждет он царской власти над ромеями, держит уже наготове войско и учинил множество грабежей и разбоев в областях и землях. Роман направил людей, произвел расследование, но ничего не обнаружил и восстановил его в должности. По этому случаю вспыхнула к нему зависть со стороны других, он лишился должности, а доместиком вместо него назначается Панфирий, родственник царя Романа[58].

44. Царь Роман уплатил все явные долги константинопольцев — богатых и знатных, бедняков и нищих. Некоторые утверждают, что он потратил при этом девятнадцать кентинариев. Под всеобщие славословия он сжег на мраморной плите в Халке[59] долговые обязательства. На двадцать втором году правления он внес квартирные деньги (большие и малые) за всех горожан. Совершая по четвергам и пятницам торжественные выходы, он раздавал всем публичным женщинам по две серебряных монеты. И заключенным — мужчинам и женщинам — платил по три номисмы. Он возвел много церквей и монастырей и подарил им золотошитые одежды и кубки. И построил странноприимный дом в Мавриане[60], и соорудил прекрасные гостиницы, приюты, позаботился также о ночлеге для тех, кто приезжал в город ради судебных дел. Распорядился он о пропитании и их самих, и их коней, и их слуг. Предназначил и помещения, в которых им бесперебойно выдавали провиант. И сделал это для приезжающих [178] издалека ради судебных дел, чтобы жили и кормились за его счет. И распорядился, чтобы у его усыпальницы ежедневно раздавали по тридцать тысяч порций пищи, а по четвергам и пятницам раздавали в Претории, Халке, Нумерах по пятнадцать фоллов[61] каждому, а в великую пятницу каждому заключенному по номисме. Распорядился он, чтобы монахи Олимпа, Кимины, Афона, Вараха, Латроса и другие получали по одной номисме и чтобы получали их из его собственного монастыря.

45. В апреле месяце первого индикта[62] снова напали большими силами турки. Выступивший на них патрикий Феофан заключил с турками мирный договор и взял знатных заложников. После того пять лет сохранялся мир. Царь Роман отстроил множество городов в Македонии и Фракии: некоторые от основания, другие восстановил. Он соорудил также в царском городе роскошные дворцы, а еще густые и плодоносные луга, дарующие немалое наслаждение. А кроме того, чтобы воздалось его душе, приюты для стариков, гостиницы для пришельцев, обиталища для больных.

46. Во втором индикте царь Роман отправил протоспафария и стратига Лонгивардии Пасхалия к королю Франкии Уго и попросил у него отдать дочь в жены Роману, сыну зятя своего Константина. Вместе с ней, везя также много богатств, упомянутый Пасхалий вернулся в царственный город. Брак был заключен в сентябре месяце третьего индикта[63]. Прожив с мужем пять лет, она умерла в дни царствования ее тестя Константина.

47. Из-за сильного ветра рухнули в декабре на ипподроме так называемые димы, расположенные против царской ложи[64]. Разрушены были и сидения под ними, и колонны. По завершении годового цикла в том же месяце сыновья Романа удалили отца из дворца.

48. Жители Эдессы, в которой хранится драгоценный образ Христа, доведенные до отчаяния осадившим город ромейским войском, отправили к царю Роману послов и попросили снять осаду, обещая отдать драгоценный образ Христа. В обмен на этот дар они просили вернуть им их узников из числа знатных, а также даровать хрисовул с обещанием, что ромейское войско прекратит опустошать их землю. Так и было сделано. Когда святой образ, или лик христовый, уже подвозили к Константинополю, патрикий и паракимомен Феофан отправился к реке Сангар, где встретил его со сверкающими светильниками, подобающей честью и песнопениями. А пятнадцатого августа Феофан вернулся с ним в город, и царь, пребывавший тогда во Влахернах, преклонил колена перед образом. На следующий день явились к Золотым воротам два царских сына, Стефан и Константин, зять Константин вместе с патриархом Феофилактом. Они с подобающей честью подняли его, доставили к храму святой Софии — впереди пешей процессии двигался весь синклит и несли множество светильников, а после преклонения отнесли во дворец[65].

49. В те дни прибыло в город некое армянское чудище. Это были два сросшихся мальчика — порождение одного чрева. Они срослись животами до самого низа, и члены их тела — здоровые и невредимые как бы располагались один против другого. Долгое время они находились в [179] городе, все глазели на это страшное чудище, а потом изгнали как дурное знаменье. При единовластном же правлении Константина они снова явились в город. Когда же один из них умер, опытные врачи искусно отсекли сросшуюся часть в надежде, что второй из них выживет. Но, прожив три дня, он скончался.

50. Как говорилось выше, царь питал неограниченное доверие ко всем монахам, но особенно уважал и почитал сиятельного среди монахов Сергия — брата магистра Косьмы — первого судьи. Восстановил он и монастырь Мануила[66], а также возвел от основания церковь и монастырь святого Пантелеймона, название которому Гавань Офра[67]. Постриг он туда восемьсот монахов, положил им жалование, чтобы имели на пропитание, и отдал монастырь своему духовному отцу Сергию. Сострадал он и всем, находившимся в изгнании, и давал им много денег, так что, когда ушел из дворца, не остался в изгнании один одинешенек. Этот Сергий был племянником патриарха Фотия. Но более, нежели телесное родство, отличало его благородство души. Он поднялся до вершин добродетели и знания, и трудно было решить, чем больше был богат, так был отличен и тем и другим. Помимо прочего ему были свойственны стыдливость суждений, приятность нрава, умеренность духа. Он не хмурил брови, подобно нынешним мудрецам, не казался ни спесивым, ни гордым, его речь текла [180] слаще меда, нравом он был тверд и постоянен, а духом смирен. Такого досточтимого человека постоянно держал при себе царь и словно по мерке и образцу соизмерял по нему свою жизнь. Много раз увещевал Сергий царя радеть о детях и не дать им в невежестве впасть во зло, дабы не разделил он судьбы Илия[68] и не понес наказания за беззаконие своих детей. Так все и случилось.

51. Когда дети изгнали его из дворца и сослали на остров Прот, вновь нашел он в Сергии утешение от бед и целительное лекарство в несчастии. Находился с ним тогда и благочестивейший монах Полиевкт, утешавший его не меньше Сергия (потом уже после смерти патриарха Феофилакта он был рукоположен за свою непорочную жизнь царем Константином в патриархи[69]).

52. Гнетомый глубокой старостью и болезнью царь Роман в 6453 году тщательно составляет завещание о царской власти и назначает первым царем багрянородного Константина, а далее, на втором и третьем месте, собственных сыновей, точно определив для них, что если что-нибудь случится с первым царем, они тотчас лишаются власти[70].

53. Поскольку Бог многими путями хочет спасти человека, по его соизволению постигла царя Романа нежданная беда, дабы ею вразумился, осознал свои заблуждения и сподобился спасения. По соизволению Божию восстал на Романа его сын Стефан, как некогда Авессалом на своего отца Давида[71]. Воспользовавшись советами Мариана Аргира, из монахов, протоспафария Василия Петина и Мануила Куртикия, Стефан (а заодно с ним были и другие цари) злокозненно удалил Романа из дворца, сослав на остров Прот, и постриг в монахи[72].

Самодержавное правление Константина

1. Двадцатого декабря третьего индикта года 6454[1] остался его зять Константин единодержавным правителем. Он сразу возвел Варду, сына Фоки, в сан магистра и как человека, в течение долгого времени не раз выказывавшего мужество в войнах, назначил его доместиком схол; командующим военным флотом он поставил Константина Гонгилу и стратиархами — людей из числа достойных. Затем он сделал патрикием и великим этериархом Василия, по прозванию Петин, а Мариана из рода Аргиров, сняв с него монашеское облачение, — патрикием и комитом конюшни. Он также назначил Мануила Куртикия патрикием и друнгарием виглы. Трех последних постиг вскоре справедливый суд Божий, ибо взбунтовались они против помазанника господня, в беззаконии подняли на него руку и возжелали царской власти. Они были уличены в оскорблении величества и жалкой смертью закончили свою жизнь. Полнее и подробней я сообщу о них в следующем рассказе.

2. Через сорок дней, двадцать седьмого января, Константин, который не доверял царю Стефану и его брату Константину, опасался, как бы они и с ним не сотворили того же самого, и полагал, что раз уж они не пожалели родного отца, то не пожалеют и его, пригласил к себе братьев. Когда те сидели за столом еще с набитыми ртами, на них набросились Торники, а также патрикий Мариан и другие приготовленные для этого люди, братьев удалили из дворца, поселили на ближайших островах и постригли в монахи.

3. Вскоре они испросили разрешения навестить отца, явились на остров Прот и, увидев Романа в монашеском платье, были охвачены невыносимой скорбью, и отец сказал им со слезами: «Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против меня»[2]. Затем братьев отправили в ссылку: Стефана — на Приконис (прежде он назывался Неврией и был переименован выходцами из Самоса по кувшину, который дали, согласно оракулу. Когда пришли они на остров и, умилостивив Бога, сели за завтрак, а воды достать не могли, одна женщина сказала им: «Если есть у вас кувшин, дам воды». Получив же воду, согласно оракулу, попросили и землю. Когда же получили и ее, назвали остров по кувшину[3] и стали изображать кувшин на серебряных монетах), с Прикониса — на Родос, с Родоса — в Митилену; Константина же — на Тенедос, а оттуда — на Самофракию. Там он замыслил бунт, убил протоспафария Никиту, сторожившего его по царскому указу, но и сам был заколот своими стражниками. Его тело перенесли и с почестями похоронили в гробнице, где покоилась его первая супруга, Елена именем. Михаила же, сына царя Христофора, багрянородный Константин, сняв с него царские сандалии, сделал клириком, магистром и ректором. Тех же, кто приложил руку к низвержению царя Романа, вот что постигло. Магистр Василий был доставлен в город, проведен в [182] процессии, изгнан и окончил свою жизнь изгнанником в слезах и страхе за свою жизни. Мариана же предала иудиной смерти жена, сбросившая на его голову каменную плиту. Стратиг Диоген умер дурной смертью, пронзенный копьями двух черных слуг Малелеина. Куртикий отправился на Крит и утонул вместе с дромоном. Кладона уличили в мятеже, отрезали ему нос и отрубили уши. То же случилось с Филиппом и другими.

4. Видит царь во сне, как два евнуха в белом взяли его за руки и голым повели в Трикимвал. Циканистр же был весь в огне, а поджигало его множество черных слуг. Видит он и Богородицу, направляющуюся к нему и убеждающую евнухов проявить милосердие. И, облачив в одежды, привела его Богородица к Тропике[4]. Черные слуги привели в оковах убиенного кира Константина[5] и митрополита Ираклии Анастасия и бросили их в тот огонь. И в день, когда видел царь сон, в тот же день скончались оба. А царь Роман послал во все монастыри и лавры, а также в святой город и в Рим и пригласил к себе святых монахов числом триста. И в великий четверг[6] снял хитон и платье, в кое был облачен, предстал перед всеми в церкви, а когда собрался священник поднять святой Божий хлеб, держа книгу с записанными там своими грехами, огласил их перед всеми собравшимися. Монахи возглашали «Господи помилуй» и проливали слезы, а он каждому из них каялся и просил прощения, и все монахи дали ему прощение, и вкусил он причастия. А когда направились они к престолу, Роман вручил мальчику веревку и бич, и тот бил его по ногам, приговаривая: «Иди к престолу, жалкий старец». И когда все уселись, сел и царь, сетуя и стеная. Книгу же, где записаны были его грехи, он запечатал и отправил почтенным старцам, кои там не присутствовали, и в том числе святому Дермокаиту. Послал он и два кентинария монахам на Олимп, дабы молились за спасение его души. Получил Дермокаит и книгу, и деньги и повелел всем монахам поститься две недели и молиться за грехи его. И как-то ночью стоял Дермокаит и молился, и был ему глас: «Победило человеколюбие Божие». Услышав же в третий раз сей глас, взял он книжку, распечатал и увидел, что чиста она и без единой буквы. И призвал всех монахов и показал ее, и все восславили Бога. И составив отпущение грехов, все монахи отправили его Роману, и похоронено оно было вместе с царем.

5. Когда Роман находился на острове, патриарх Феофилакт и патрикий и паракимомен Феофан задумали думу снова вернуть царя во дворец. Сообщив об этом царю Роману и добившись его согласия, они стали ждать момента, чтобы осуществить свое намерение. Но заговор был раскрыт, доведен до сведения Константина, и он наказал заговорщиков. Патрикия Феофана он сослал, а протоспафария Георгия, пинкерна и примикирия Фому велел высечь, остричь и потом уже отправил в ссылку.

6. В декабре месяце шестого индикта[7] составлен был заговор против царя Константина, заговорщики хотели вернуть во дворец находившегося на острове царя Стефана. Михаил Диаволин донес о нем Константину, и царь, схватив заговорщиков, велел одним отрезать нос и уши, других — жестоко избить и, посадив на ослов, в процессии провести по городу, после этого отправил их в ссылку. [183]

7. Пятнадцатого июня шестого индикта на острове Прот скончался царь Роман. Его тело доставили в город и похоронили в собственном его монастыре[8].

8. Я не успел рассказать об одной весьма примечательной истории. После того как царей Стефана и Константина по повелению Багрянородного Константина удалили из дворца, были разграблены дома бывшего доместика сход Иоанна Куркуаса, магистра Романа Саронита, а также многих других, это принесло их владельцам разорение и нищету. Константину больно было видеть, как нежданно-негаданно превратились они в бедняков, и он приказал эпарху Феофилу собрать и вернуть им их имущество. Тот же обвинил в преступлении своего протосакелария и некоего Зонару именем (прирожденного вора и негодяя) и захватил их дома; постаравшись на славу, он все присвоил себе, потешил свою ненасытную душу, а пострадавшим отдал едва десятую часть. Кто опишет безграничное коварство и злокозненность этого коварного мужа? Он стал порчею и гибелью Ромейского государства. В каком только зле не оказывался он первейшим! А каялся и заверял, будто он человек надежный и прямой. Как гласит молва, он преуспевал во всех делах с помощью демонов, так что даже сам царь Константин не раз решал удалить его, но сделать этого не мог и осыпал его еще большими благодеяниями и дарами. Что же до льстивости, заискиваний, неверного нрава и мерзкой беспримерной жадности, о них я расскажу дальше.

9. Оставшись единодержавным властителем, Константин назначил своего протовестиария Василия (незаконного сына прежнего царя Романа) патрикием, паракимоменом и управляющим синклитом. Василий был человеком умным и рассудительным, который весьма удачливо и примерно во всех делах помогал царю. Человеколюбивый Константин замыслил совершить обмен пленными с тарсийцами и вызволить из плена захваченных врагами Христа ромеев, которые уже давно терпели беды в оковах и горестях. И послал он уже упомянутого магистра и бывшего доместика схол Иоанна Куркуаса, мужа умного, рассудительного и опытного в государственном управлении, а вместе с ним и магистра Косьму, мудрого знатока законов, первого из городских судей. Они совершили обмен у реки Ламос, и не случилось при этом никаких происшествий и хитростей[9]. Сделав это, они вернулись и были милостиво встречены Багрянородным Константином.

10. Перед глазами царя стояли несправедливости и поборы, коим при тесте его Романе подвергали несчастных жалких бедняков стратиги, протонотарии, воины, пешие и конные. Поэтому он послал благочестивых и добродетельных мужей облегчить несчастным беднякам тяжкий гнет неуместных взыманий. В Анатолик он отправил магистра Романа Саронита, в Опсикий — магистра Романа Муселе, в Фракисий — патрикия Фотия, в Армениак — Льва Агеласта, точно так же и в другие фемы; и они по повелению самодержца дали беднякам маленькую передышку[10]. И это с Божьим содействием подвиг и заслуга царя. Он пекся о подданных, словно орел, собравший под крылом свой выводок. Никогда не гневался ни на архонтов, ни на средних людей, ни на простых, хотя, как он видел, [184] многие из них совершали немало проступков и против него самого, и против государства. Но в подражание Христу он платил им благодеяниями и дарами и по справедливости воздавал Судящему. Эпарха города Феофила, мужа ученого и сведущего в государственных законах, он возвел в сан патрикия и назначил квестором, а эпархом вместо него сделал протоспафария Константина, в то время мистика и наставника философов, человека достойного своими делами и ученостью (никто из синклитиков не мог сравниться с ним в мудрости и знаниях). И украсил тот свою должность благозаконием и справедливостью.

11. Патриарх Феофилакт был болен и близок к смерти, но, немного оправившись, не оставил своих мерзких безобразий, не прекратил рукополагать архиереев за мзду, заниматься лошадьми и разными глупостями. Но вновь одолела его болезнь, и он завершил свою жизнь, пробыв патриархом двадцать четыре года[11]. Вместо него рукополагается Полиевкт, прославившийся аскетической жизнью, монашествующий с младых ногтей и отличавшийся во всяческой добродетели и правоверном учении. И многие признавали и считали его новым Иоанном Златоустом. Казалось, он и на самом деле был им. И, глядя на него, радовался и ликовал прекраснолюбивый царь Константин, что встретил такого мужа в своей жизни.

12. Боголюбивый и прекраснолюбивый царь Константин нашел подобного себе нравом патрикия и препозита Иосифа[12] (был он человеком в государственном служении рассудительным, умом птицы проворнее) и назначил его сначала сакеларием, а потом друнгарием флота, который отдал ему в полное подчинение.

13. Я собирался поведать о прекраснолюбии и благодействии Константина, о рвении и старании его во всех делах, о том, как по благочестию и справедливости радел он о спасении своих подданных. Но не достойна моя речь этого мужа, я боюсь хвалить и лучше помолчу. Впрочем, кое-что из многого следует упомянуть.

14. Найдя все дело в небрежении и запустении, а мужей доблестных в презрении и унижении, Константин, человек боголюбивый и прекраснолюбивый, предпочел боязливым и трусам мужественных и храбрых, которых отдал под начало магистра и доместика схол Варды Фоки и обеспечил победу Ромейской державе. Много было в нашем государстве достохвальных и прекрасных знаний, словесного искусства и науки, однако не знаю уж, по какой причине никто о них не заботился и не радел, так что же придумывает сей истинно любомудрый ум? Знал он, что как деяние, так и созерцание приближают нас к Богу, причем деяние подобает делам гражданским, а созерцание — умственным, а потому позаботился, чтобы одно помогало другому и чтобы дело укрепилось риторическим искусством, а созерцание — философией и природным познанием сущего. Он отобрал лучших наставников и преподавание философии поручил протоспафарию Константину, в то время мистику, риторики — митрополиту Никеи Александру, геометрии — патрикию Никифору, зятю эпарха Феофила Эротика, астрономии — асикриту Григорию. Великую заботу и попечение оказывал самодержец и ученикам, ежедневно делил с ними стол и пищу, давал деньги и вел с ними радушные беседы. Прошло немного [185] времени, и благодаря милости и разуму самодержца они овладели великими науками и искусствами, и из них выбирал и назначал Константин судей, секретарей, митрополитов, украсил и обогатил мудростью Ромейское государство[13].

15. Он обновил и привел в порядок царские одеяния и попорченные временем короны и венцы, украсил Вуколеон привезенными из разных мест статуями и устроил там пруд с рыбами. Он разведал и разузнал обо всех узниках, содержавшихся в тюрьмах города и фем, и освободил их от оков, и все восславили спасителем доброго и христоподобного царя Константина. Добродетель же и знание почитал как ни один из прежних императоров, и если находил человека со знаниями или прирожденного законника, его возвышал и сажал в высокое кресло. И воцарились повсюду справедливость и благозаконие, и как истинный философ предан им был Багрянородный. Видя, как растет жадность ненасытных людей, как чиновники, являющиеся в области и земли, притесняют несчастных бедняков, как разбоем, разными способами присваивают себе имения динатов, он решил эти имения отобрать назад. Как же поступает сей мудрейший муж? Собрав синклит, его решением постановляет тех, кто со времени его провозглашения разбогател, купил, получил в дар или захватил в областях [186] земли или поля, изгнать без денежного возмещения; и умерил этим немного порчу и корыстолюбие ненасытных людей.

16. Мягкий и добрый властитель, Константин не отказывался самолично решать споры, жалобы и тяжбы людей, к нему обращавшихся, однако с готовностью заседал и вместе с судьями. У его трона толпились судьи и адвокаты, но он отвергал их ложные доводы. Ничто не укрывалось от его острого ума, ни ложь в соединении с истиной, ни приданная речи убедительность, ни составленные втайне изысканные писания, которые обличием истины обманывали даже самых дельных людей. Проученные страхом перед разбирательством, они сами становились для обидчиков судьями на процессе.

17. Следует рассказать, как заботился царь о государственных делах, о его бесконечных усовершенствованиях и трудах по управлению. Отовсюду слали ему письма стратиги, царские протонотарии, должностные лица в селах, областях, городах. Кроме того, отправлялись послания вождям племен, и он, читая их, сразу схватывал смысл и определял, как быть с теми, что с Востока, и с теми, что с Запада. Он проглядывал письма с быстротой птицы и при этом еще принимал послов, отправлял послания чиновникам, отменял опрометчиво сделанные нововведения. И был сей Константин советником, радетелем, стратигом, воином, военачальником, предводителем. Кто сможет рассказать и поведать о его совершенствах?

18. Нужно поведать и о пристанище для болящих. Видя, сколь оно мало, царь разместил его в огромных зданиях, дабы собрать всех страдающих такой болезнью. Велев умащать мазями их плоть, постоянно предоставляя им средства к жизни, он оставил потомкам вечную по себе память.

19. Нужно рассказать и о конюшне, переделанной им в приют для стариков. Недалеко за всеудивительнейшей Великой церковью находилась конюшня для лошадок патриарха Феофилакта[14]. Глядя на нее, добрый царь решил, что не по праву стоит здесь это здание, и, перестроив, превратил его в приют для стариков, и распорядился ежегодно выдавать его обитателям пищу и одежды.

20. Нужно сообщить и о кровле Девятнадцати лож[15]. Видя, что она прогнила, грозит рухнуть и находится в полном беспорядке, он ее восстановил, а поскольку золоченый потолок от времени протек, он его убрал и сделал новый, красивый. Он соорудил восьмиугольные своды, снабдил их окнами, разнообразными резными украшениями в виде виноградных лоз, листьев и всяких деревьев. Все окропил золотом и такую красоту сотворил, что смотревшие на них приходили в восторг.

21. Своему сыну царю Роману соорудил дворец больше императорского, возведя от основания его палаты. Многообразие его зданий поражало рассудок и ум, вызывало изумление у зрителей[16]. В Тетраконхе апостола Павла он изобразил разные фигуры и старые украшения удалил, новые изготовил и много выставил там фигур и статуй из золота[17].

22. Живописное же искусство сей муж знал так хорошо, как, я полагаю, никто другой ни до него, ни после. Многих из им занимающихся он наставил и при этом оказался прекрасным учителем, и не только оказался [187] им, но и внушал всеобщее восхищение. И великое чудо было в том, что владел искусством, которому никогда не учился. А кто расскажет о наставлениях Багрянородного мастерам? Наставлял он и каменотесов, и плотников, и позолотчиков, и среброделов, и железоделов. И всегда во всем оказывался царь самым лучшим.

23. Прекраснолюбивый царь построил серебряные ворота Христотриклиния, его рвение соорудило также серебряный стол для приема гостей и украшения столовой (красу ему придавали многоцветные материалы, плиты и природный цвет), и доставлял стол званым гостям больше радости, чем сладость пищи.

24. И соорудил перед своим покоем порфирную чашу[18] — вместилище для воды, кою окружил мраморными колоннами с сияющей гладью поверхности. И что же эта благородная душа? Приставил к водопроводящей трубке серебряного орла, не вперед глядящего, а повернувшего голову набок, вытянувшего шею и словно из-за какого-то зверя насторожившегося и напрягшегося, лапами же топтавшего и давившего змею. И разные искусно выполненные иконы мозаичной работы поместил Константин в прихожей царского покоя.

25. Да и кораблестроению не остался чужд самодержец. Он распоряжался строительством военных судов, из каких бревен делать запоры и стыки, как подгонять их одно к другому.

26. Что же до дворца Иерии, представляю умом своим, для каких только радостей и услад соорудил его Багрянородный! Прежде там было место погребения халкидонян, ныне же дворец возвышается четырьмя апсидами, углами образуя другие царские здания. Трудно выразить, какие наслаждение и радость испытывает человек, вкушая там отдохновение, овеянный дуновениями летних ветров и благоуханиями[19].

27. Что можно сказать о дворцах, возведенных в других местах? Они затмевали и превосходили Иерию не только видом и красотой, но и ароматом прелести (ибо восстановил царь их красу), источаемой от самого фундамента. Таков был сооруженный вблизи храм Апостолов, красивый на вид, прекрасный на удивление. Уступая прежнему величиной, он много превосходил его блеском внутреннего убранства. А что сделал верный царь? Произвел в патрикии Феодора Велону, поскольку тот содействовал ему в строительстве сего прекрасного и сиятельного храма.

28. Ну а о святых покрывалах, кои подарил общему алтарю[20], огромному и удивительнейшему, кто расскажет? Сколько туда ни приходил, ни разу не являлся к Богу с пустыми руками, но одаривал богатыми приношениями, золотыми изделиями, жемчугами, драгоценными камнями и тканями. Они украшают и озаряют святая святых и возвещают о дарителе Константине.

29. Расскажем о походе Василия Эксамилита, стратига Кивириотов. Когда воинские суда со знатными агарянами на борту вышли из Тарса, и этот патрикий Василий, стратиг Кивириотов, телом — юноша, умом — седой старец, многоопытный не по возрасту, узнал, что приближаются они к ромейской земле, надеются взять ее, словно птичье гнездо, он двинул [188] против них свои немногие суда, явно малочисленные для борьбы с таким множеством врагов. Но его дух и решимость стоили всего множества вражеских кораблей, а отвага в соединении с разумом заменяли многих союзников, и вот столкнулись противники, сошлись военные корабли и начали битву те и другие. На кораблях подняли боевой клич, суда сталкивались в схватке, и все это продолжалось, пока сам стратиг Василий не ворвался в центр и не пробрался в гущу строя врагов Христа. Когда это случилось, и жидкое пламя со всех сторон полилось на вражеские корабли, агаряне сразу потерпели поражение, были разбиты, связаны и взяты в плен, при этом были захвачены все их предводители, начальники и кади, Их отправили в город к счастливому Константину, и он провел их в процессии по ипподрому[21].

30. Поскольку Гесперия[22] подняла мятеж и сбросила с себя ярмо ромейской власти, самодержец Константин послал войско против лонгивардов и неаполитанцев, командовать которым назначил патрикия Иоанна. Те, кому уготовано было жительство в Лонгивардии и в Калаврии, осмелели и обнаглели потому, что находились вдали от царственного города. По этой причине они постоянно учиняли мятежи и настолько вышли из повиновения, что заключили союз с агарянами и мечом и железом принялись опустошать ближайшие города, крепости и селения. Неаполитанцы же, отрекшись от покорности Христу, согласились им служить и открыто обратились к мятежу. Не пожелал Багрянородный допустить, чтобы сей взбунтовавшийся и еще более обнаглевший народ покорил подвластные ромеям племена, отправил на борьбу с ним фракийское и македонское войско и боевыми судами, оснащенными жидким огнем, обуздал его самонадеянность и глупость. Патрикий Мариан Аргир с ромейским войском напал на Неаполь с суши и моря, они предали огню все на суше, заперли все выходы к морю и обложили врагов со всех сторон. А те, гнетомые и униженные голодом и пленением, обратились с просьбами и мольбами к царю Константину, рабствуя перед ним, как изначально. Так поступили лонгиварды и калаврийцы. Поэтому и сицилийские варвары заключили мирные соглашения[23].

31. Нельзя не восхититься и войной с африканцами. С ними сразу вступили в бой, сошлись в сражении и корабли. Когда задул сильный ветер, нам союзник и помощник, варварам — противник и враг, африканцы потерпели поражение и утонули вместе с оружием и кораблями. И запросил их эмир мира у царя[24]. И не только они одни обещали царю покорность, также и варвары, населяющие Галлию, всем миром изъявили преданность багрянородному царю и отправили к нему посольство с роскошными дарами и заложниками. Всех их привела судьба под власть и ярмо Багрянородного.

32. Эмир Египта, прослышав о великой победе ромеев, о морском сражении и о поражении врагов Христа, в дружеских письмах отрекся от вражды и обещал союз. И эмир Персии, который не раз имел дело с ромейским войском и терпел от него поражения в разных боях и стычках, тоже связывает себя с царем узами дружбы. Царь посылает ему заложников. А они, прибыв в эту иссушенную землю, преклонились, припали к гробнице [189] апостола Фомы[25], зажгли царские светильники, которые везли с собой, и стали закупать драгоценные камни и жемчуга. Ибо наряду с другими великими свершениями, самодержец отличался тем, что собирал их, копил и употреблял на достойное[26].

33. Расскажем и о Хрисотриклинии, который искуснейший царь превратил в многоцветный и душистый розарий, где тончайшие разноцветные камешки воспроизводили краски живых цветов. Заключенные в извилистые сплетения, обретавшие вид сочетанием, они производили несравненное впечатление. Он увенчал его серебром, как бы заключил в оправу и доставил смотрящим ненасытную усладу[27].

34. Еще более, чем своих детей, самодержец любил граждан и очень о них заботился. Особенно он отличал отпрысков благородных семей. И одних из них украшал чинами, других удостаивал щедрых даров, приглашал на трапезы и пиршества, и любовь к нему росла еще быстрее его благорасположения. Этих людей он предпочитал многочисленным телохранителям и стражам, ибо были они верны, преданны и предпочитали царя собственному спасению.

35. Расскажем о приеме Багрянородного во время брумалий. Был такой обычай у старых царей, и Багрянородный поддержал его. В день, на который приходится буква его имени каппа, он справлял пышное празднество и делал его весьма многолюдным. Он принимал весь синклит за роскошными и разнообразными трапезами, умножая блеск празднества щедрейшими благодеяниями, раздавал шелковые покрывала, серебряные монеты без числа, пурпурные одеяния, благовония индийских дерев, коих никто не видывал и не слыхивал[28].

36. Всякий знает, что музыка — Божье изобретение и человеческой природе полезна. И что же сей благочестивый и великодушнейший царь? Он ею занимался и беспрерывно воспевал в ней Бога. И потому светлые торжества торжествовались, праздники мучеников справлялись, дни памяти святых пастырей и учителей сиятельно отмечались. Настолько был благодетелен сей муж, что сам составлял хоры певчих, назначал регентов, сам первым приходил к ним, слушал пение, ублажал и радовал свою душу.

37. Как никто другой из верующих до него Константин любил и светлейшей памятью почитал дарование Златоуста, хвалил сочетание его речей и стилей, последовательность его периодов и энфимем, коими тот сиятельно и прекрасно возвеличивал вестника покаяния[29].

38. Как ни один отец любил он своего сына, царя Романа, и прежде всего увещевал его питать благочестие к Богу, а потом уже обучал и слову, и нраву, и походке, и смеху, и платью, и умению сидеть и стоять по-царски. Потому-то и был Багрянородный удостоен божественных явлений и предрек сыну: «Коли это соблюдешь, долго будешь царствовать над ромеями».

39. И в жены своему сыну царю Роману дал девушку от благородных родителей, дочь Кратера, телом красивую, видом прекрасную, душой чистую, Анастасию именем. И по достоинству была она названа Багрянородным Феофано, как от Бога явленная и избранная[30]. И совершились [190] свадебные торжества во всеудивительном триклинии Юстиниана Ринотмета. И засияли радость и веселие для Багрянородного и августы Елены, что обвенчали сына с девой из древнего рода[31].

40. Когда августа Елена терзалась болезнью, добролюбивый царь относился к ней с прежним расположением и любовью и выполнял любое ее желание. А просила августа, чтобы царь даровал недавно сооруженному ею странноприимному дому и дому престарелых в древнем Петрии, так называемом Еленин[32], имения, хрисовулы и назначил выплаты из казны. И Багрянородный с радостью выполнил ее просьбу. И можно было видеть, как ликует и радуется она душой и телом, что одарил он ее беспредельной любовью и богатством. А более всего довольна была, видя, что ее сын — царь Роман и дочери Зоя, Феодора и Агафа пребывают в радости вместе с ней и царем Константином. И он сам чтил и любил их, особенно же Агафу, потому как неустанно прислуживала она ему в болезни, и передавал через нее царь распоряжения секретам[33] и архонтам; и представляла она собой посредницу, и не только представляла, но и была признана и являлась ею на деле.

41. Магистр и доместик схол Варда Фока вошел в старческий возраст и обессилел, поэтому Багрянородный снял его с должности, а доместиком вместо него назначил патрикия и стратига Анатолика Никифора, его возлюбленного сына, отличившегося и прославившегося во многих сражениях. А тот сладкими и льстивыми речами ублажил свое войско и двинулся на врагов-агарян, и не падало духом его войско, вело себя на чужбине как на родной земле. Никто не прятался, не пьянствовал, не покидал, как это бывает, строй, но все разом двинулись на врага, щитами оборонялись, копьями сражались и разбили агарян наголову. И можно себе представить, какой восторг и удивление вызвал у всех победоносный Никифор, изничтожавший и гнавший войска и отряды безбожного Хамвада, как славили и восхищались они удачей славного победителя, испепелявшего огнем города, села и земли, бравшего полон и заставившего агарян жить в мире с ромеями. Явившись же к верному Константину, он был удостоен от него похвал и почестей, кои в древние времена получали римские полководцы[34].

42. Царь Константин не дал рухнуть ни одному из отцовских строений, в том числе и большой бане, очень вместительной, истинному чуду в нашем государстве, сооруженной в Марине его отцом Львом[35]. Прежде она была заброшена и по небрежению и легкомыслию пришла в плачевное и жалкое состояние, так что кроме фундамента ничего уж и видно не было. Сей же Константин, находивший в отцовских деяниях такую же радость и усладу, как и в своих собственных, решил ее обновить, восстановил и не только возвел в прежнем виде, но соорудил много краше, всю ее разукрасил и доставил моющимся прежнее удовольствие. Она приводит в изумление чужестранцев и поражает своих.

43. Царь Константин назначает эпархом и отцом города Феодора Велону, мужа достойного и ученого, опытного в законах и одаренного. Его благочинием и справедливостью получали тяжущиеся хлеб без пахоты. [191]

44. Патрикия же и паракимомена Василия посылает Багрянородный с войском и множеством оружия в поход против безбожного Хамвада. Укрепленный его боговдохновенными советами, тот покинул царский дворец и Византии, явился в земли врагов Христа и прежде всего разрушил Самосату — город, издавна населенный сирийцами, расположенный на берегу Евфрата, нерушимый, многолюдный и богатствами изобильный. И двинулось на них войско во главе с предводителем варваров. Чванясь от врожденной наглости, варвары хвастались, что и без боя добудут победу. Но, сойдясь с ромейским войском, не выдержали его натиска, обратились в бегство, и всяк старался, как мог, унести ноги. И сняли ромеи доспехи с мертвецов, заключили в оковы пленных и много собрали всякой добычи. И все пошло на общий театр и триумф на ристалище[36].

45. Стратигом в Анатолик вместо его брата Никифора царь назначает сына магистра Варды Фоки патрикия Льва (мужа превосходного и в борьбе с врагами-агарянами отличившегося). Братья бились за христиан, шли на врагов, разили их, и не могли те вынести их натиска.

46. Случился большой и страшный пожар вблизи храма святого Фомы, так что сгорел портик, выходящий к Железным воротам. Самодержец же в великой своей доброте, любя и опекая граждан, как детей своих, всех утешил и восстановил сгоревшие здания. И граждане восхваляли и благословляли царя как нового Бога и благодетеля.

47. Тогда турки, совершая набеги на ромеев, в праздник святой пасхи подошли к городу, взяли в полон всех фракийцев и захватили большую добычу, царь немедленно послал преследовать их доместика экскувитов Пофоса Аргира с его тагмой, а также стратигов Вукелариев, Опсикия и Фракисия. Услышал Бог молитву Багрянородного, напали они ночью на турок, поразили их, победили, взяли добычу и полон. А те, устыдившись сокрушительного поражения и бегства, вернулись в свою землю.

48. Расскажем также об устрашающем знамении Божием и предвозвещании кончины Константина Багрянородного. Говорят, когда царь родился, на небе сорок дней звездой сверкала комета, а ныне, в то время как он болел и кончался, снова показалась звезда, на этот раз с тусклым и неярким свечением. В течение многих дней являлась она на небе и удостоверяла, что сотворен Багрянородный Константин высшей силой. И знают об этом многие из людей благомысленных, которые поведали об этом не ведавшим, что даже стихии удручены кончиной Багрянородного. Многие из царских деяний ускользнули от моего внимания, но прибавлю к сказанному только одно последнее и этим завершу повествование.

49. Питал царь желание и стремление посетить гору Олимп, взглянуть там на святых отцов, сподобиться их драгоценных молитв, переменой места и благорастворением воздуха поправить свое здоровье. А снедала царя тайная болезнь, из-за нее был предан заботам врачей и очень хотел посетить Олимп. Одержимый таким желанием, он, сев на дромон, отправился в Вифинскую землю и Приет (местные жители называют его Пренет, по имени исконного вифинского божества), а оттуда в Никею, город издревле богатый и многолюдный. Затем он приходит в лежащий у подножия гор монастырь имени почитаемого там мученика Афиногена. [192] Тамошний настоятель показал царю писанную киноварью грамоту его отца. При этом сказал следующее: «Благочестивый царь Лев останавливался в монастыре по пути к предгорьям Олимпа, чтобы помолиться о ниспослании ему сына-наследника, тогдашний настоятель монастыря Петр предрек ему рождение сына-наследника, и что его сын посетит Олимп под конец своей жизни». Багрянородный узнал руку своего отца Льва и сказал, что истинно было прорицание монаха. А оттуда царь пришел в предгорья Олимпа, того самого Олимпа, который прежде отдал во владение мисам[37], ибо издревле обитали на нем мисы. А оттуда с трудом пройдя по опасным, каменистым, извилистым тропам, добрался царь к кельям святых отцов, увидел их, обнял и, запасшись на дорогу их душеспасительными молитвами, отправился в Прусу, город древнего вифинского царя, соорудившего его в память подвигов и битв выдающихся царей того времени[38]. Недалеко от города он увидел теплые источники воды, в которые погрузился. В тех местах, как гласят мифы, блуждал Геракл в поисках Гила, чтобы отомстить кровью за совершенное Гилом убийство[39].

50. Узнав от святых отцов, что живет на вершине Олимпа старец — чудотворящий подвижник, царь поспешил к нему. Просветленный божественным озарением старец, зная, что идет к нему царь, вышел из своей кельи, пал ниц и сказал: «Благослови». А на вопрос царя, кто он, откуда и как здесь оказался, сказал: «Узнав, что шествует ко мне твоя царственность, поспешил к тебе». Понял царь, что старец — Божий посланец, запасся на дорогу его молитвами и, зная о скором конце своей жизни, вернулся в кельи святых отцов, откушал с ними и поспешно спустился к морю. И никто не заметил, что он болен. А его источала изнутри и терзала брюшная болезнь и лихорадка.

51. О законы смертной природы и перемены судьбы, к ним обращаю я свои плачи и сетования! Покинув кельи, он тотчас пустился в плавание и прибыл в царственный город весь в страданиях и мучениях от постигшего его недуга. Когда одолел грозного царя недуг и исчезли надежды на жизнь, не осталось никого, кто бы не оплакал и не пожалел Багрянородного — царя доброго, сладкого, приветливого, доступного, спокойного, какими еще словами назвать сего мужа тем, к кому он был душевно привязан. Находясь, по всей видимости, уже при последнем издыхании, царь назначил своего сына Романа самодержавным царем и поручил его заботам патрикия и препозита Иосифа, коего клятвами обязал оберегать сына своей опытностью и радением. А был сей муж ревностен, праведен и верен, в государственных делах — орла стремительней, что же до нелицеприятия — благочестив и справедлив как никто другой.

52. Августа Елена, ее дети, патрикий и паракимомен Василий и китониты, как увидели, что испускает дух и отходит царь Константин, с жалобами и стенаниями окружили его ложе, оросили его слезами и принялись оплакивать столь великого государя. Пользы от этого не было никакой, и они только омочили царское тело пустыми и никчемными слезами. Со всех сторон они окружали царское ложе и испускали стенания, царь же до самого конца оставался сладок и щедр; рядом расположились хоры святых и праведных монахов, мучеников и иерархов, которые и вручили [193] его всесвятой дух в руки ангелов. Отерев тело, вскоре выставили его в Девятнадцати ложах. Они почтили покойника песнопениями и тут же перенесли тело в Халку, где прощальным поцелуем поцеловали его и архиереи, и иереи, и магистры, и патрикий, и весь синклит. Тут возгласил по обычаю церковный распорядитель: «Иди царь, зовет тебя царь царствующих, господь господствующих», и вся толпа закричала, завопила, застенала, а когда тот произнес эти слова в третий раз, царя сразу же подняли, вынесли из царских домов на дорогу и доставили в храм Святых апостолов, причем весь синклит шел в процессии, придавая торжественность шествию погребальным пением[40].

53. А что сказать о собравшемся народе и толпе граждан! Одни взирали на царское тело сверху, другие смотрели на него вблизи, третьи высовывались и глазели на погребальное ложе из окон высоких домов и зданий, кто-то плакал про себя и сотрясался от затаенных стенаний, кто-то исходил в воплях, кто-то рыдал еще горестнее, опечаленный и гнетомый общим несчастием, кто-то испускал слезы ручьями, увлажняя и орошая позолоченное ложе. Процессия подошла к храму Святых апостолов, окруженное свитой царское тело поместили в церкви, и патрикий и паракимомен Василий собственноручно обвязал, как это делают с покойниками, его всесвятое тело. А когда готов был гроб для царя, его захоронили вместе с царем Львом, его отцом. Даже после смерти и погребения остался предан отцу его любезнейший сын.

54. А был багрянородный царь Константин ростом высок, кожей молочно-бел, с красивыми глазами, приятным взором, орлиным носом, широколиц, розовощек, с длинной шеей, прям как кипарис, широкоплеч, доброго нрава, приветлив со всеми, нередко робок, любитель поесть и выпить вина, сладкоречив, щедр в дарах и вспомоществованиях. От рождения до смерти он прожил пятьдесят пять лет, два месяца и... дней, а скончался пятнадцатого ноября, третьего индикта 6469 года от сотворения мира, оставив самодержцем Романа и августой Елену — мать Романа[41].

Царствование Романа, сына Константина Багрянородного[1]

1. Шестого ноября шестого индикта 6469 года от сотворения мира царь Роман двадцати одного года от роду оставлен был своим отцом, багрянородным Константином единодержавным правителем (багрянородному Василию был тогда один год) вместе с матерью своей Еленой и супругой Феофано. Он немедленно произвел в патрикии и протоспафарии китонитов и людей своего отца, почтил другими чинами и, щедро наградив, удалил из царских дворцовых покоев. В управители и первые в синклите он выбрал и назначил препозита и друнгария флота Иосифа[2], коего вскоре возвел в паракимомены, и поручил ему всю власть и заботу о подданных. Протоспафария же Иоанна по прозванию Хирин назначил патрикием и великим этериархом, дабы хранил царя от лиц подозрительных. Протоспафария Сисиния, сакелария, мужа ученого и к государственным делам способного, он назначил эпархом города, но вскоре сделал его патрикием и логофетом геникона, эпархом же города вместо него назначил патрикия Феодора Дафнопата из военных[3]. Упомянутый Сисиний в должности эпарха отличался благозаконием и справедливостью и украсил собой священный преторий. И можно было видеть, как толпятся у его трона и как отвергает и отклоняет он повторные жалобы и апелляции тяжущихся. И они сами становились для обидчиков судьями на процессе. Самодержец дал эпарху помощников (по выбору и свидетельствам патрикия и паракимомена Иосифа и эпарха Сисиния): асикрита Феофилакта Мацицика и спафарокандидата и судью Иосифа, которого сделал логофетом претория. Благодаря добрым советам эпарха они хорошо служили государству.

2. Расскажем и о государственных заботах царя. Он тотчас разослал дружеские письма ко всем ромейским начальникам и царским стратигам, а также вождям Болгарии, западных и восточных народов, и все воспели славу судьбе и дружбе царя и заключили с ним дружеские союзы[4]. Расскажем также и о гражданах. Царь Роман любил родину, как мать, и очень уважал роды, ее населяющие. Поэтому он отличал благородные и чистые из родов и одни украшал почетными санами, других награждал щедрыми дарами. Бывало, он разделял с ними и трапезу, раздавал деньги, еще более возбуждая и разжигая любовь к себе, и предпочитал благорасположение многочисленным стражам и охранникам.

3. Сестер же своих Зою, Феодору, Агафу, Феофано и Анну он из царских палат перевел и постриг в монахини в Каниклий, в который была пострижена в монахини и августа Софья, жена царя Христофора; хотя и мать Романа Елена, и они сами рыдали, стенали, заламывали руки, бросались на шею друг другу, однако достигли этим не больше, чем пустыми и никчемными слезами[5]. А по прошествии дней самодержец опять, перевел их в новое место — Зою, Феодору и Феофано отправил во дворец Антиоха, а Агафу сослал в монастырь, основанный и построенный царственным [195] Романом — дедом самодержца[6]. И распорядился выдавать им то же, что получали во дворце.

4. Доместика схол Никифора Фоку царь произвел в магистры и послал на Восток против врагов Христа. А его брата патрикия Льва назначил стратигом, а вскоре сделал магистром и доместиком Запада. Сам же он развлекался целыми днями, скакал по полям с охотой (даже ноги его не было в царском дворце); заботу о войске доверил братьям, а тем временем забавлялся и наслаждался охотой за стенами Византия, проводя время с ровесниками, льстецами и злосоветчиками-соблазнителями.

5. Что сказать о неутомимости, непреклонности, подвигах, мужестве и доблести царя? В один день он и на ипподроме сидел, и с синклитом обедал, и деньги раздавал; в полдень играл в мяч в Циканистре с соперниками умелыми и опытными, которых нередко обыгрывал, а потом с торжественной свитой отправлялся в Анорат, там ловил четырех огромных кабанов и уже вечером после охоты возвращался назад во дворец. Он был молод годами, крепок телом, с пшеничного цвета кожей, с красивыми глазами, длиннонос, розовощек, в речах приятен и сладостен, строен как кипарис, широк в плечах, спокоен и приветлив, так что все поражались и восхищались этим мужем[7]. И радовались ему граждане, поскольку он и удачлив был, и над народами властвовал. И много доставлялось тогда в Византии всякой пищи и продовольствия.

6. Царь Роман после смерти отца заимел второго сына, которого назвал Константином[8]. И вскоре венчается Константин патриархом Полиевктом на амвоне Святой Софии. Августа же Елена, возлежа во дворце, радовалась вместе с царем и после долгой болезни скончалась в благочестии девятнадцатого числа сентября месяца. Он по-царски почтил ее, августу поместили на ложе, отделанное золотом, жемчугами и драгоценными камнями, синклит проводил тело, а похоронили ее в гробнице рядом с отцом, в монастыре, основанном ее отцом Романом, в Мирелее.

7. Магистру же и доместику схол Никифору Фоке добрый, сладостный и приветливый царь (какими еще хорошими словами наградить сего мужа?) велел отправиться в поход против Крита с большим войском, боевыми кораблями и с жидким огнем. Дело в том, что критяне с тех пор, как захватили этот огромный остров, каждодневно чинили зло и беды на ромейской земле, захватывали добычу и пленных. А овладели они островом при Михаиле Аморийском, отце Феофила, когда войско занято было подавлением бунта и мятежа Морофомы, соратника Михаила (больше трех лет властвовал этот узурпатор над Фракией и Македонией). Дождавшись удобного момента, сарацины — выходцы из Испании с большим флотом боевых кораблей захватили остров[9], и длилось их владычество до дня, когда были они разбиты магистром и доместиком Никифором Фокой, всего 158 лет.

8. Потому и движимый божественным рвением самодержец Роман по совету и здравомыслию паракимомена Иосифа собрал отовсюду суда и военные корабли и решил направить их к Криту с жидким огнем и отборным войском фракийцев, македонцев и слависиан[10] на борту. Однако некоторые из верных его рабов, членов синклита, не одобрили похода на Крит, они напомнили царю о подобных экспедициях и предприятиях при прежних [196] царях, потративших впустую огромные деньги и ничего не достигших (главным образом они имели в виду благочестивого, в Бозе почившего царя Льва и багрянородного Константина, которые потеряли и загубили столько денег и войска[11]), — кроме того, боялись они и опасности на море, а также помощи Криту со стороны соседних сарацин, испанского и африканского флота, а также распространившейся молвы, будто тот человек, который захватит Крит, станет царем и овладеет скипетром Ромейской державы[12].

9. Но паракимомен Иосиф, ум дельный, прямой и неусыпный, выйдя вперед, сказал: «Все мы знаем, государь, какие беды причинили нам, ромеям, враги Христа. Вспомним убийства, насилия над девами, разрушение церквей, опустошение прибрежных фем. Сразимся за христиан и единоплеменников, не побоимся ни долгого пути, ни морской пучины, ни изменчивости победы, ни немощи молвы. Наш долг повиноваться твоему боговдохновенному приказу, ибо Бог внушил тебе эту мысль. Сердце царя в руке Господа[13], залог тому: твоя боговдохновенная царственность отправляет в поход верного и честного раба — доместика схол».

10. Выслушав такие слова, царь уже не мог больше сдерживать своего порыва, вооружил войско, уплатил ему жалование, снабдил магистра деньгами и в июле пятого индикта[14] отправил его в поход вместе с китонитом-стражем Михаилом. Судов, оснащенных жидким огнем, было две тысячи, дромонов тысяча, кораблей, груженных продовольствием и воинским снаряжением, — триста семь. Доместик Никифор, выйдя из царственного города, прибыл в Фителы, позаботившись о том, чтобы весь флот держался вместе, и причалил туда. Мудрый военачальник, он послал вперед быстроходные галеи с приказом произвести разведку и взять языка. Они отправились, взяли пленных и доставили их магистру. Он с пристрастием их допросил, выяснил, что эмира Крита и первых его людей нет в крепости, что находятся они в своих поместьях, и потому тотчас поспешно быстрым ходом приблизился к острову и причалил к берегу. Сойдя на сушу, он разбил лагерь, выкопал глубокий ров и отправился за добычей, велев при этом всем держаться вместе и не выходить из рядов, пока врагам ничего не известно о его войске. Двинувшись к крепости, он согнал и запер напуганных критян — жителей округи в ее стенах. После этого много их ежедневно перебегало к магистру. Узнав, что отрезанные от крепости жители бежали в ущелья, теснины, долины, болота и горы, Никифор снарядил войско и конников росских, анатолийских начальников, а также фракийцев и македонцев отправил вперед, ну а сам разумный и мужественный доместик обосновался за Сакой. Благодаря рассудительности сего мужа все чувствовали себя так, будто находятся на родной земле. А посланные в погоню, придя в места, где прятали критяне свой скот, животных и имущество и где расположились сами, все разграбили и вернулись с победой и радостью. С тех пор ромеи без страха и боязни разбивали лагеря повсюду, где имелись прозрачные источники и множество всевозможных плодов. Каждый устроил себе шалаш в зарослях плодовых деревьев, с удовольствием вкушал опадающие фрукты и все другое[15], и все славили магистра, так славно ими командующего. [197]

11. Тем временем эмир Крита Курупа сообщил о случившемся соседним агарянам Испании и Африки и попросил у них помощи и поддержки. А те прямым путем отправили галеи, дабы разузнать о предводителе, о войске, положении и подчиняется ли войско своему предводителю. Посланцы на большой скорости приплыли к Криту, ночью по канату пробрались в крепость, разыскали эмира Курупа и городских начальников, найдя их в отчаянии, растерянности и раздумьях, что им предпринять против ромейского войска и магистра. Те бросились на грудь посланцам, ничего другого не произносили, а только, ломая руки и заливаясь слезами, жаловались и молили, чтобы эмиры выступили на помощь им и поддержку. Вскоре они отправили посланцев назад. Те вернулись к себе, каждый явился к своему эмиру и рассказал о множестве полностью оснащенных кораблей, о помощи и союзничестве разных народов, о рвении, уме, вере в Бога, справедливости и отвращении ко всяким страстям стратига[16]. Те пришли в изумление и не пожелали оказать критянам никакой помощи и поддержки.

12. Войско засело на острове, близилась бесконечная зима[17], дожди, стужа, запасы продовольствия были исчерпаны, одежда изношена и коченеющие воины пожелали вернуться домой. Но мужественный и разумный полководец Никифор сладостными речами удержал их всех. А сказал он следующее: «Мои братья и соратники, вспомним о страхе Божьем, сразимся, чтобы отомстить за оскорбление Бога, доблестно встанем на Крите против воителей нечестия, вооружимся верой — убийцей страхов. Не забывайте, мы на сирийском острове, бегство отсюда чревато великой опасностью. Отметим за осквернение дев, видя израненными драгоценные тела, восскорбим сердцем. Труды и опасности не остаются без воздаяния. Выстоим и выдюжим в борьбе с врагами Христа, и Бог Христос поможет нам, погубит врагов наших и разорит крепость хулителей Христа». Много другого говорил он в увещевание воинам, и один из них ответил ему за всех: «Ты отверз наши сердца, магистр. Твои слова отточили и умножили наши силы и стремления. Ты окрылил наш дух, последуем твоей воле и приказу, умрем вместе с тобой».

13. В октябре месяце[18] на второй год царствования Романа случилась в городе нехватка хлеба и ячменя. Хлеба продавали за номисму четыре модия, ячменя — шесть модиев. Но неусыпный ум Иосифа пекся об общем благе. Тотчас послал он людей на Восток и Запад, чтобы ликвидировать скупку, прогнать купеческие суда и помешать хлеботорговцам припрятать хлеб[19]. Ибо был сей муж справедлив, нелицеприятен и верен. Прошло немного времени, и хлеб стал продаваться уже по семь или восемь модиев за номисму. Таков был сей ревностный и горячий муж, и никто ни до, ни после него не мог с ним сравниться.

14. В марте месяце магистр Петин, именем Василий, был обвинен в том, что по подсказке неких злосоветчиков замышляет мятеж. Царь отправил его в ссылку, где тот и умер[20]. Патрикий же и доместик Востока послан был от лица брата своего в Азию, дабы не смог безбожный Хамвдан нападать на беззащитную Азию, совершать набеги, брать пленных и грабить ромейскую землю. Соединившись со стратигом Каппадокии патрикием [198] Константином Малеином и отрядами других стратигов, он настиг воинство этого наглеца в месте под названием Андрас, вступил в бой, наголову его разбил, победил и обратил в бегство. И они снимали доспехи с мертвецов, убивали этих наглых агарян, заставляли бежать, брали в полон, обращали в рабов. И уж не думали больше агаряне ни о колесницах, ни о конях, ни об имуществе, ни о родне, но каждый спасал свою шкуру. Схватили бы тогда и этого чванного наглеца Хамвдана, когда его конь изнемог и остановился, если бы его слуга, вероотступник Иоанн, не спрыгнул и не отдал ему своего коня. Иоанна схватили, а наглец спасся. Всю военную добычу вместе с пленными врагами Христа отправили в Византии и провезли в триумфальной процессии[21].

15. Турки совершили поход во Фракию, но патрикий Мариан Аргир, единовластный стратиг фемы Македонии и катепан Запада, сразился с ними, одержал победу, взял много пленных и с позором прогнал их в свою землю.

16. Самодержец Роман, узнав о нужде, затруднениях и недостатке провианта в войске, тотчас по доброму совету паракимомена Иосифа отправил им продовольствие. Наши немного воспряли духом. Уже почти восемнадцать месяцев, а то и больше вели они осаду, критяне израсходовали запасы продовольствия и деньги и, доведенные до крайности, ежедневно перебегали к магистру, и вот доместик схол в марте шестого индикта по велению всем управляющего Бога призвал войско к битве и приготовил к сражению отряды, щиты, трубы. Приготовив все это, он приказал начальникам тагм и фем, армянам, росам, славянам и фракийцам наступать на крепость. Одни теснили, другие оттесняли, схватились друг с другом, метали камни и стрелы, а когда продвинулись к стенам и бойницам гелеполы, напали на наглецов страх и ужас. И после короткого сражения наши взяли город. И сарацинские женщины и дети...[22]

Должности и титулы

Августа — официальный титул византийской императрицы

Амерамнун (амермумн) (досл. «эмир благоверных») — наименование арабских эмиров и халифов

Анфипат — высокий титул в византийской табели о рангах

Асикрит — писец, секретарь, чиновник императорской канцелярии или одного из приказов (секретов)

Василеопатор (букв. «отец императора») — высший титул, созданный имп. Константином VII

Вселенский учитель — усл., глава «высшего образования» в Византии

Димарх — глава цирковой партии

Доместик схол — командующий схолами (корпусом столичных войск), с Х в. главнокомандующий

Друнгарий — военачальник

Друнгарий виглы — чиновник, обладавший полицейской властью, ведавший внешней охраной дворца

Друнгарий флота — командующий царским (в отличие от фемного!) флота

Евдомарий — дворцовый чиновник из штата папия

Зоста патрикия — титул придворной дамы при императрице, заведующая спальней императрицы

Пканат — воин тагмы (корпуса) пканатов, базирующейся в столице

Иподиакон — помощник диакона

Икостратиг — младший стратиг

Кавхап — болгарский военный титул

Каниклий — хранитель императорской чернильницы, в функции которого входило оформление царских грамот

Кадий — должностное лицо, судья у арабов

Катепан — военный глава провинций

Квестор — один из высших судебных чиновников, обладавший также нотариальными функциями

Кесарь — в Византии до конца XI в. высший светский титул после императорского. Часто жаловался предполагаемым наследникам престола

Китонит — стражник императорской опочивальни

Клисурарх — начальник воинов клисуры (небольшая административная единица)

Комбинограф — название этой должности более нигде не упоминается

Комискорт (Комит палатки) — должностное лицо, в функции которого входила охрана императорской палатки во время военных походов

Комит конюшни — чиновник, ведавший императорской конюшней

Кувикуларий — служитель при опочивальне императора, евнух

Куратор — попечитель, комендант-управитель

Куропалат — один из первых по значению титулов в византийской иерархии, обычно жаловался ближайшим родственникам императора и высокопоставленным иностранцам

Логофет геникона — начальник податного ведомства

Логофет дрома — начальник приказа внешних сношений и государственной почты

Логофет претория — здесь единственное упоминание такой должности

Лохаг — командир лоха, небольшого воинского подразделения

Магистр — один из высших титулов табели о рангах, как правило, не связанный с выполнением определенных функций

Манглавит — воин из отряда телохранителей императора

Мерарх — воинская должность (командир меры — ХФ)

Миник — болгарский воинский титул

Мистик — личный секретарь императора

Наварх — флотский начальник, «адмирал»

Наставник философов — усл. «декан» философского факультета Константинопольского «университета»

Нотарий — служащий канцелярии, различных ведомств в столице и провинции

Палатин — обозначение разного рода дворцовых служащих

Папий — дворцовый чиновник, по функциям ближе всего напоминающий коменданта. Одной из важнейших его обязанностей было ежедневное открывание и запирание дворцовых ворот

Паракимомен — главный спальничий, титул, жалуемый обычно евнухам

Патрикий — высокий титул в византийской иерархии

Пех — высшее (после хагана) лицо в администрации Хазарского хаганата

Пинкерн — царский виночерпий, должность обычно исполнялась евнухами

Препозит — распорядитель дворцового церемониала, являлся членом синклита, обычно евнух

Примикирий — наименование ряда высоких придворных военных и церковных должностей, занимающихся большей частью евнухами

Примикирий царского вестиария — начальник штата царского вестиария (ведомство, куда стекались денежные доходы императора)

Просмонарий — церковная должность невысокого ранга

Протасикрит — начальник императорской канцелярии

Протевон — верховная административная должность в Херсоне

Протовестиарий — начальник императорской гардеробной, должность, резервированная для евнухов

Протокарав — капитан царского дромона

Протомандатор — один из офицерских (не слишком высоких) чинов византийской армии

Протонотарий — главный нотарий в различных столичных и провинциальных ведомствах

Протопапа дворца — главный дворцовый священник, глава дворцового клира

Протосакеларий см. сакеларий

Протоспафарий — титул среднего достоинства, обычно жаловался военным

Протостратор — главный конюший, начальник отряда страторов

Равдухи — воины, исполнявшие полицейские функции

Ректор — почетный титул, не связанный обычно с исполнением каких-то определенных функций

Сакеларий — чиновник, обладавший функциями контроля над деятельностью центрального аппарата

Синкел — титул, чаще всего жаловавшийся высшей духовной знати столицы и провинций, его обладатели входили в состав синклита

Спафарокандидат — виз. титул относительно невысокого ранга

Стольник — смотритель царского стола, придворная должность, занимавшаяся обычно евнухами

Стратиг — преимущественно военный и гражданский глава фемы; начальник гарнизона, полководец

Стратиг единовластный (моностратиг) — командующий войском нескольких фем

Стратилат — весьма многозначный титул, обозначающий военачальника весьма высокого ранга

Стратор — царский служитель, в обязанности которого входило сопровождать императора во время конных выездов и ухаживать за лошадьми царских конюшен

Такситы — воины тагм

Таксиapx — одна из младших офицерских должностей в византийской армии

Топотирит — здесь высокая офицерская должность в штате доместика схол

Турмарх — начальник турмы (подразделение воинской фемы, состоящее из нескольких банд)

Управитель (парадинаст) — этим словом чаще всего переводится греч. , временщик, фаворит, а фактически главный распорядитель всеми делами государства, часто не носивший никакого титула

Федератов начальник — командир корпуса федератов (наемных воинов из числа варваров-поселенцев)

Хаган — правитель Хазарского хаганата

Цанготув — согласно этимологии слова, «одевающий сапоги», видимо, придворная должность

Эконом церкви — важная церковная должность, распорядитель имущества церкви

Эксисот — чиновник податного ведомства

Экскувит, доместик экскувитов — воин особого отряда императорской гвардии. начальник отряда экскувитов

Эмир — титул правителей различных частей Арабского халифата

Эпарх — префект Константинополя, подчинявшийся непосредственно императору

Эпикт — служащий из штата конюшни

Эпопт — чиновник податного ведомства

Этериарх, великий этериарх — начальник личной императорской гвардии, обладал также судейскими функциями

Список сокращений

BB — Византийский временник.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.

ЗРВИ — Зборник Радова византинолошког института.

ИРАИК — Известия Русского археологического института в Константинополе.

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы.

АВ — Analocta Bollandiana.

Bsl. — Byzantinoslavica.

BZ — Byzantinische Zeitschrift.

Byz. — Byzantion.

DAI — Constantine Porphyrogenitus. De administrando imperio / Greek Text ed. by G. Moravcsik. Engl. transl. by R. J. H. Jenkins. Washington, 1967 (греческий текст без изменений перепечатан в кн.: Константин Багрянородный. Об управлении империей / Текст, пер., коммент., под ред. Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. М., 1989).

DAI II — Constantine Porphyrogenitus. De administrando imperio. London, 1962. Vol. II.

De cerem. — Constantinus Porphyrogenitus. De ceremoniis aulae byzantinae libri II // Rec. I. Reiske. I—II. Bonnae, 1829.

DOP — Dumbarton Oaks Papers.

— .

Gen. — Iosephi Genesii regum libri quattuor / Rec.A. Lesmueller-Werner et I. Thurn. Berlin, 1978.

Georg. Cont. — Georgii Monachi vitae imperatorum recentiorum // Theophanes Continuatus. Ioannes Cameniata. Symeon Magister. Georgius Monachus / rec. I. Bekkerus. Bonnae, 1838. P. 763 sq.

Georg. Моn. — Georgii Monachi Chronicon / ed. C. de Boor. I. H. Lipsiae, 1904.

JOB — Jahrbuch der sterreichischen Byzantinistik.

Leo Gram. — Leo Grammaticus Chronographia / rec. I. Bekkerus. Bonnae, 1847.

Liutpr. Antapod. — Liutprandi Antapodosis //Liutprandi episcopi Crcmonensis Opera omnia / Rec. I. Bekkerus. Hanoverae; Lipsiae, 1915. P. 1—158.

Liutpr. Legatio — Liutprandi relation de legatione Constantinopolitana // Ibid. P. 175—212.

Mich. Syr. — Michel le Syrien. Chronique / Ed. J. B. Chabot. Paris, 1899—1924. Т. I—IV.

MGH — Monumenta Germaniae Historica.

Nicholas I. Letters — Nicholas I Patriarch of Constantinople. Letters / Greek text and Engl. transl. by R. J. H. Jenkins, L. G. Westerink. Washington, 1973.

PG — Patrologiae cursus completus. Series graeca.

Ps.-Sym. — Symeonis Magistri annales//Theophanes Continuatus. Ioannes Cameniata. Symeon Magister. Georgius Monachus / rec. I Bekkerus. Bonnae, 1838.

RE — Pauly—Wissowa. Real Encyclopdie der Klassischen Altertumwissenschaft / Hrsg von W. Kroll.

RH — Revue Historique.

Scr. inc. — Scriptor incertus Historia de Leone // Loo Grammaticus Chronographia / Rec. I. Bekkerus. Bonnae, 1847.

Scyl. — Ioannis Scylitzae Synopsis historiarum / Rec. I. Thurn. Berlin-New-York, 1973.

ThC. — Theophanes Continuatus. Ioannes Cameniata. Symeon Magister. Georgius Monachus / rec. I. Bekker. Bonn, 1838. P. 1—211

Theod. Melit. — Theodosii Meliteni qui fertur chronographia / Ed L. F. Tafel. Mnchen, 1885.

Theoph. — Theophanis Chronographia / Rec. C. de Boor. Lipsiae. 1883—1885. V.1-2

TM — Travaux et Memoires.

Zon. — Ioannis Zonarae epitomae historiarum libri XIII—XVIII / ed Th. Bttner—Wobst. Bonn, 1897.

Примечания

1

В рукописи введению предшествует заголовок (лемма), относящийся не ко всему произведению, а лишь к первым четырем книгам. Лемма сохранилась в испорченном виде, вот ее перевод: «Хронография, написанная по приказу христолюбивого и багрянородного государя Константина, сына мудрейшего государя и самодержца Льва... начинающаяся там, где закончил Феофан... на царе Михаиле сыне Феофила... Куропалата, то есть начиная с царствования Льва Армянина». Далее следует заметка: «Все рассказы трудолюбиво собрал и в доступном виде представил сам царь Константин, дабы потомков ясно... царства».

Несмотря на порчу текста, смысл леммы понятен: сочинение начинается там, где закончил свою «Хронографию» Феофан Исповедник. Последний царь, о котором повествуется у Феофана, — Михаил Рангаве (811—813), свое повествование Продолжатель Феофана начинает с царствования Льва V (813—820). (О лемме см.: Huxley G. Leontios // Philologus. 1976. Т. 120. S. 136). Мы следуем Дж. Хаксли, предложившему лакуну между «Феофила» и «Куропалата» (Куропалатом был Михаил I Рангаве, а не Михаил III, сын Феофила или сам Феофил). В каком контексте вообще здесь появляется Михаил III, сын Феофила? Скорее всего, автор леммы сообщает, что именно на нем завершается повествование произведения.

Введением (Maisano R. Il problema delle forma litteraria nei poemi storiografici bizantini // RZ 1985. Bd. 78. N 2. S. 329 ff.

2

В тексте пропуск. Слова «которому близок по родству и приходишься внуком» явно относятся к деду Константина VII Василию I. По всей видимости, в утерянной части фразы речь шла о том, что история, подготовленная Константином, кончилась на царствовании Василия I (см.: Signes J. Algunas consideraciones sobre la autoria del Theophanes Continuatus // Erytheia. 1989. Vol. 10).

1

О «двойном» происхождении Льва сообщают и некоторые другие источники (например, Ps.-Sym. 603.6 сл.). Кто подразумевается под «ассирийцами», определить нелегко, поскольку Продолжатель Феофана, как и другие византийские авторы, широко пользуется архаическими этнонимами для обозначения современных ему народов. Не исключено, что это сирийцы. Армянский элемент в Византии был весьма значительным во все периоды истории Восточно-римской империи. Немалое число знатных византийских фамилий было армянского происхождения (см.: Charanis P. The Armenians in the Byzantine Empire // Bsl. 1961. Т. 22; Каледин А. П. Армяне в составе господствующего класса византийской империи в XI—XII вв. Ереван, 1975). Не исключено, что «преступные предки» Льва — выдумка иконопочитательской историографии. «Зверь» ( ) — обычное наименование императоров-иконоборцев у византийских авторов.

2

Речь идет об императоре Никифоре I (802—811), потерпевшем сокрушительное поражение в Болгарии от хана Крума 26 июня 811 г. и убитом в сражении.

3

Начинается повествование о Вардане Турке, сообщения о котором содержатся во многих источниках (наиболее подробные у Феофана — Thcoph. 479.15 сл.). Этноним «турок» у византийских авторов весьма неопределенен. Некоторые исследователи считают Вардана армянином (Lemerle Р. Thomas le Slave // ТМ. 1965. Vol. 1. Р. 264. N 29). Не исключено и его хазарское происхождение. Подробно о карьере Вардана см.: // Byzantina. 1980. Т. 10. . 219 сл.; 1983. 5. 203 сл. Словами «единовластный стратиг» мы переводим греч. “” — термин, обозначавший в то время командующего войском нескольких областей или фем (см.: Guilland R. Recherches sur les institutions byzantines. Amsterdam, 1967. Vol. 1. P. 382). Фема — единица военно-административного деления Византии, область, во главе которой стоял стратиг, наделенный всей полнотой военной и гражданской власти.

4

Михаил Травл (Травл, греч.

5

У высокопоставленных византийцев этого времени было в обычае собирать вокруг себя группы лично преданных им людей, часто связанных с ними узами родства или свойства (так называемая «этерия»), с чьей помощью они нередко стремились осуществить свои честолюбивые замыслы (см.: Beck Н. G. Byzantinische Gefolgschaftswesen // Beck Н. G. Ideen und Realitaeten in Byzanz. VR. 11. London, 1972. S. 18—22).

6

Здесь впервые упоминается о монахе из Филомилия, фигура которого играет большую роль в композиции первых двух биографий (см. с. 242). Монахам в Византии приписывался дар прорицаний. Пророчество, которое произносит монах, относится безусловно к числу прорицаний post eventum. Об образе этого монаха см.: Charanis Р. The Monk as an element of Byzantine Society // DOP. 1971. Vol. 25. P. 74—75. Наш автор регулярно путает прямую и косвенную речь. «Корявый» перевод в этих случаях — попытка передать особенность оригинала.

7

Т. e. 19 июля 803 г. Индиктом в Византии именовался период в 15 лет, а также каждый год этого периода, начинавшийся 1 сентября. В последнем значении это слово употребляется и здесь. Такая система летосчисления (по происхождению носившая фискальный характер) представляет для современных историков определенные трудности, ибо не всегда ясно, какой именно индикт (период в 15 лет) имеется в виду.

8

Никифор I значительно увеличил старые и ввел ряд новых налогов. Подробно описывает жестокую налоговую политику Никифора Феофан (Theoph. 486.10 сл.). Ср.: Ostrogorsky G. Geschichte des byzantinischen Staates. Muenchen, 1963. S. 156.

9

Агаряне (от библ. Агари, наложницы Авраама) или исмаилиты (от Исмаила — сына Агари) — обычное для византийцев наименование арабов и вообще мусульман. Начиная с VII в. Византия подвергалась постоянной и грозной опасности со стороны Арабского халифата. Продолжатель Феофана уделяет в дальнейшем много внимания византийско-арабским войнам. О византийско-арабских отношениях в эту эпоху см.: Васильев А. Византия и арабы. СПб., 1900. Т. 1; французское издание: Vasiliev A. Byzance et les Arabes / ed. franaise par H. Gregoire et M. Canard. Bruxelles, 1936. Т. 1; 1950. Т. 2. См. также: Ahrweiler H. L’Asie Mineure et les invasions arabes (VIII—IX sicles) // RH. 1962. Vol. 227. Там же библиография вопроса.

10

Никаких других упоминаний дворца Зинона в византийских источниках не имеется (см.: Janin R. Constantinople byzantine. Paris, 1950. P. 136). Дворец Дагисфей был расположен в центральной части города к северо-западу от Ипподрома (ibid. Р. 310). Дворец Кариан находился недалеко от Влахерн в северо-западной части Константинополя (ibid. P. 342).

11

Вардан покинул войско 8 сентября 803 г. (Theoph. 473.25).

12

Т. е. постригся в монахи.

13

Вардан был ослеплен ликаонийцами (возможно, павликианами или афинганами) в декабре 803 г. (Theoph. 480.15 сл.) (см.: Р. 224). Церкви в Византии обладали правом убежища. Под «великим и святым Божьим храмом» имеется в виду св. София.

14

В греческом тексте предполагаем лакуну после

15

Под «скифским походом» Продолжатель Феофана имеет в виду поход Никифора I против болгарского хана Крума в 811 г. (архаическим этнонимом «скифы» византийцы называли многие варварские народы, в том числе и болгар). Никифору удалось захватить болгарскую столицу Плиску, однако на обратном пути он попал в засаду в горах и погиб в сражении. Сыну Никифора, Ставракию, являвшемуся соправителем отца, израненному в бою, удалось спастись в Адрианополь, где он и был провозглашен императором (Theoph. 492.2 сл.).

16

Т. е. в октябре 811 г.

17

Михаил Рангаве (император 811—813 гг.) был мужем дочери Никифора, сестры Ставракия, Прокопии.

18

Дворец Манганы, по описаниям византийских авторов, — один из самых пышных после Большого дворца, находился в восточной части города недалеко от берега Босфора (Janin R. Constantinople... Р. 131).

19

Восшествие на престол византийских императоров обычно сопровождалось раздачами чинов и денег, а также помилованием заключенных в тюрьмы и изгнанных.

20

Сенат, или синклит, — высший совет столичной знати. Как показывает этот Пассаж, роль синклита в авторитарной Византии отнюдь не всегда ограничивалась репрезентативными функциями. Позиция синклита берет здесь верх над мнениями императора и патриарха! Ряд других аналогичных примеров, в том числе и из сочинения нашего автора, приводит X. Г. Бек (Beck H.-G. Senat und Volk von Konstantinopol. Probleme der byzantinischen Verfassungsgeschichte. Stzbr. d. bayer. Ak. d. Wiss., Phil.-hist. Kl. 1966. Hf. 6).

21

Болгарский хан Крум (803?—814), сильный и решительный властитель, вел почти непрерывные войны с Византией. В 809 г. его войско захватило Сердику, в 811 г. он нанес решительное поражение Никифору I (см. с. 7). Весной 812 г. Крум занял Девелт и вскоре отправил в Константинополь предложения о мире, которые сопроводил требованиями ультимативного характера. Обстоятельства переговоров о мире подробно рассказаны Феофаном (Theoph. 497.15 сл.). В числе требований хана была выдача ему беженцев из Болгарии. Прения между сторонниками и противниками мира приняли весьма острый характер, но окончательно в пользу войны дело решило известие, что хан, несмотря на переговоры, захватил Месемврию (см.: Златарски В. История на Българската държава през средните векове. София, 1918. Т. 1. Р. 1. С. 260 сл.).

22

В сочинениях византийцев существовал четкий и очень устойчивый стереотип изображения «варваров», к которым фактически относили всех «не ромеев», т. е. не византийцев. «Варвары» не знают ни законов, ни государственности, они вероломны, коварны, лживы, жадны, невежественны. Единственный способ держать их в повиновении — сила оружия (см.: Lecher К. Byzanz und die Barbaren // Saeculum. 1955. Vol. 6. ,S. 292 ff.). Сопоставление варваров с дикими зверями — тоже один из стереотипов византийских представлений (см.: Бибиков M. Византийские источники по истории Руси, народов северного Причерноморья и северного Кавказа (XII—XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1980 г. M., 1981. С. 49 и след.).

23

Весьма любопытное замечание, свидетельствующее о высоком уровне патриотического сознания византийцев Х в.

24

«Напрасны были их песни» (Leutsch A. Paroemiographi graeci. 1851. Vol. 2. P. 178 (12)).

25

Эта битва произошла 22 июня 813 г. у Версиникии. Наиболее подробный рассказ о ней содержится у Феофана (Theoph. 501.27 сл.) и у анонимного автора (Scr. inc. 336.14 сл.). Комбинация их свидетельств позволяет воссоздать более или менее полную картину сражения (см.: Златарски. История... Т. 1. С. 268). Феофан тоже пишет о том, что бегство византийцев оказалось совершенно неожиданным для болгар, которые заподозрили в нем ловушку.

26

Несколько подробней об этой второй версии сообщает Генесий (Gen. 4.24 сл.). Лев, по его словам, напал на врага и одержал победу, но потом по приказу Михаила должен был занять оборону, чтобы не допустить болгар к Константинополю.

27

Возможно, имеется в виду басня Эзопа (Басни Эзопа. М. 1968. .№ 313).

28

Лев был провозглашен императором 11 июля 813 г.

29

Матфей 7, 15.

30

Благочестие библейского Иова испытывается Сатаной по соизволению Бога (см.: Иов 1.6—12).

31

Речь идет о Мануиле, которому в дальнейшем суждено играть большую роль при императорах Михаиле II и Феофиле. Мануил — армянин. Почему он назван амаликитянином (амаликитяне — библейский народ, враждебный Израилю), непонятно.

32

Супруга Михаила Рангаве — Прокопия обладала в отличие от мужа сильным характером. По свидетельству анонимного автора (Scr. inc. 315.5 сл.), именно она заправляла всеми делами государства.

33

Жена Льва — Феодосия, дочь патрикия и квестора Арсавира (см. с. 19, а также Gen. 16.81 сл.). Прозвище Барка, согласно толкованию Дюканжа (Ducange. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Graz, 1958. Vol. 1—2. S. v. Bapxa), означает «варварка». Впрочем, П. Александер предполагает, что Барка была первой женой Льва, а Феодосия — второй (Alexander P. The Patriarch Nicephoros of Constantinople. Oxford, 1958. P. 132).

34

Золотые ворота — роскошно украшенные парадные ворота Константинополя, род триумфальной арки, через которую императоры проходили, возвращаясь из военных экспедиций (см.: Janin R. Constantinople... Р. 252 suiv.).

35

Студий — основатель монастыря Иоанна Крестителя (вторая половина V в.). Студийский монастырь, один из самых известных в Константинополе, на протяжении ряда веков играл большую культурную и политическую роль. Был расположен в юго-западном районе города.

36

Многие императоры в Византии избирались и провозглашались войском (византийские историки именуют их в этом случае «тиранами», т. е. узурпаторами). Однако и в этих случаях требовалось одобрение и аккламации (т. е. ритуальные славословия, часто в ритмической форме) со стороны синклита и народа. Заключительным актом интронизации было венчание нового императора патриархом. Эти процедуры узаконивали избрание нового царя (см.: Beck H-G. Das byzantinische Jahrtausend. Muenchen, 1978. S. 60 ff.).

37

Халка — одно из древнейших зданий, входивших в дворцовый комплекс (см.: Mango С. The Brazen House. 1959).

38

По свидетельству Генесия (Gen. 5.78), это был красный плащ с очень короткими рукавами, украшенный изображением орлов.

39

Скила — главные ворота, ведущие из Большого дворца к ипподрому, а также вал, расположенный около них (см.: Guilland R. tudes de topographie de Constantinople Byzantine. Berlin; Amsterdam, 1961. P. 151).

40

Фарос — маяк. Имеется в виду храм Богородицы той Фарой (см.: Janin R. La Geographie ecclsiastique de l’Empire Byzantin. Paris, 1953. Т. 3. Р. 241). Наш автор сравнивает Фарос со знаменитым маяком в Александрии в Египте, считавшимся в античности одним из семи чудес света.

41

Согласно Генесию (Gen. 6.1), оскоплен был Никита — Игнатий. По анонимному автору (Scr. inc. 341.10), эта участь постигла обоих сыновей Михаила.

42

Местоположение этого монастыря неизвестно (см.: Janin R. Constantinople... Р. 383).

43

Наш автор допускает явную ошибку в датах. 6032 г. — по александрийской эре соответствует 810 г. н. э., 6037 — соответственно 815. Если же верить сообщению о том, что Михаил прожил в монашестве еще 32 года, его смерть надо датировать 845 г., а Евстратия 850.

44

Игнатий, в будущем известный оппонент Фотия, занимал патриарший престол в 847—858 и в 867—877 гг. (см. с. 83 сл.)

45

Речь идет о монастыре св. Михаила, располагавшемся на азиатском берегу Босфора. О строительстве Феофилом пригородного Врийского дворца см.: с. 46; Janin R. Constantinople... 460, 145.

46

Эпизод с охотой царя Никифора дал основание Ф. Хиршу (Hirsch F. Byzantinische Studien. Leipzig, 1876. S. 178 ff.) считать, что I—V книги Продолжателя Феофана подверглись переработке уже после смерти императора Никифора II Фоки (963— 969). Ведь героем охотничьей экспедиции, случившейся, по словам нашего автора, «по прошествии немалого времени», мог быть только Никифор Фока (других императоров такого имени на византийском престоле за это время не было!). Выводы Ф. Хирша старался опровергнуть Е. Брукс (Brooks E. W. On the Date of the first Four Books of the Continuator of Theophanes // BZ. 1901. Bd 10. S. 416 ff.), полагавший, что под Никифором имеется в виду Никифор I. С Е. Бруксом солидаризировался и Г. Хунгер (Hunger G. Die hochspraechliche profane Literatur der Byzantiner. Muenchen, 1978. S. 340).

47

Вуколеоном здесь именуется стоявшее на берегу Пропонтиды дворцовое здание, входившее в комплекс Большого дворца (см.: Guilland R. tudes... 249 ff.).

48

Пифонов дух (

49

В рассказе Продолжателя Феофана отсутствует логика. Прорицательница велела Феодоту отправиться на акрополь, где он должен ждать, пока появится будущий император верхом на муле, однако Феодот пришел почему-то в храм св. Павла и там встретил Льва. Сбой логики — результат неверной передачи «общего источника» (см. статью, с. 231). В соответствующем пассаже Генесия (Gen. 8.63 сл.) Феодот встречает Льва на акрополе и уже вместе с ним идет в храм св. Павла.

50

См. с. 47 сл.

51

Т. е. в июле 813 г.

52

Под «благодетелем и кумом» имеется в виду император Михаил I. Впрочем, никаких других свидетельств о кумовстве Льва и Михаила не сохранилось.

53

Т. е. Крум.

54

Детальней эти события описаны в ряде других источников (подробней всего у Феофана — Theoph. 503.5 сл.). Хан Крум через шесть дней после взятия власти Львом осадил Адрианополь и вскоре появился под стенами Константинополя. Не сумев взять столицы, он согласился на мирные переговоры. Явившись на них по уговору безоружным, он подвергся предательскому нападению византийцев, но бежал и принялся опустошать константинопольскую округу, а затем и захватил Адрианополь. Льву, выступившему против него, удалось одержать победу у Месемврии осенью 813 г. Следующей весной Крум отправился в новый поход на Константинополь, но неожиданно скончался 13 апреля 814 г. Его преемник Омуртаг заключил с Византией тридцатилетний мир. См.: Златарски В. История... Т. 1. С. 272 сл.

55

Имеется в виду змей, искусивший первых людей, Адама и Еву.

56

Симватий говорит об императрице Ирине (797—802) и патриархе Тарасие (784—806). При их содействии на соборе 786 г. после полувекового господства иконоборчества было введено иконопочитание. Симватий переименовывает Тарасия в «Тараксия» (от греч.

57

Под синодом здесь подразумевается собрание всех иерархов, находящихся в столице (так называемый

58

В Константинополе было немало портиков (часто двухэтажных), служивших защитой от солнца и дождя. О портике Мавриана см.: Janin R. Constantinople... Р. 93.

59

Император Лев III Исавр (717—741) — первый император, отказавшийся от почитания икон.

60

В соответствующем месте сочинения Генесия (Gen. 11.58 сл.) в качестве автора этого стихотворного произведения называется «блаженный исповедник Феофан». Имеется в виду, видимо, Феофан Грант (см. о нем с. 72).

61

См.: Doеlger F. Regesten der Kaiserurkunden des ostroemischen Reiches. Berlin; Muenchen, 1924. Bd. 1. N 394 (около марта 815 г.).

62

Имеется в виду страстный сторонник иконопочитания патриарх Никифор (806—815). Никифор — известный писатель, автор двух исторических и ряда теологических сочинений, главным образом направленных против иконоборцев. Сохранилось житие патриарха Никифора, написанное Игнатием Диаконом. О Никифоре см.: Alexander P. The Patriarch Nicephorus of Constantinople. Oxford, 1956.

63

Патриарх Никифор был низложен в марте 815 г. Он отправился в ссылку, где и прожил до 828 г.

64

Феодот Каситера — Феодот I Мелисин, константинопольский патриарх 815—821 гг. Феодот — сын патрикия Михаила Мелисина, чья сестра была женой императора Константина V. Согласно Георгию Монаху (Georg. Mon. II, 777.11), Феодот был совершенно необразован и «безгласней рыб».

65

Вопрос о том, подписывал или не подписывал Лев документ о своем согласии с догматами православной веры, по разному освещается в источниках и соответственно в современной научной литературе. Согласно анонимному автору (Scr. inc. 340.19 сл.), Лев перед венчанием на царство собственноручно написал обещание не выступать против церкви и ее догматов. О письме будущего императора патриарху, выражающем согласие с православием, сообщает и Феофан (Theoph. 520.20 сл.). По «Житию патриарха Никифора» (PG 100, col. 145 сл.), патриарх составил для подписи Льву документ, подписание которого будущий царь отложил до восшествия на престол. Однако и после интронизации ставить свою подпись отказался (похоже у Генесия: Gen. 20.3 сл.). Не исключено, что истина «по частям» содержится в обеих версиях: Феофан и анонимный автор говорят о каком-то частном письме Льва к патриарху, Игнатий Диакон и Генесий — об официальном документе. Подробней см.: Martin Е. J. A History of the Iconoclastic Controversy. London, 1930. P. 161 ff.

66

О колючках, обнаруженных патриархом на голове Льва, сообщается и в «Житии Никифора» (PG 100, col. 77 сл.). Не исключено, что церемония возведения на престол Льва изображена Константином Багрянородным в сочинении «О церемониях византийского двора» (см.: Doеlger F. Рец. на кн.: Ostrogorsky G., Stein Е. Krnungsurkunden des Zeremonialbuches //BZ. 1936. Bd. 36. S. 150).

67

Речь идет о Феофане Исповеднике, продолжением «Истории» которого и является настоящее сочинение. За сопротивление иконоборческой политике Льва V церковь признала его «исповедником», т. е. святым, не принявшим мученической смерти. Феофан был основателем монастыря

68

Лавсиак — одна из богато декорированных палат Большого дворца (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais de Constantinople. Paris, 1910. P. 93 suiv.).

69

Имеется в виду тридцатилетний мир с болгарским ханом Омуртагом (Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 393). Заключение этого мирного договора с болгарами датируется разными исследователями по-разному во времени между 814 и 820 гг. (см. об этом: Дуйчев И. Одна из особенностей ранневизантийскпх мирных договоров // ВВ. 1959. Т. 15. С. 64; Lemerle P. Thomas le Slave. P. 280).

70

О том же пишет и Игнатий Диакон в «Житии Никифора». При заключении мира с гуннами (болгарами) Лев поступал по варварским обычаям, т. е. совершал магические действия, символизирующие заключение мира: лил воду из блюда на землю, собственноручно поворачивал конские седла и т. п. Напротив, болгарам разрешалось «пользоваться нашими обычаями» (PG 100, col. 144). О клятвах, которые приносят при заключении мирного договора язычники-болгары, см.: Дуйчев И. Славяно-болгарские древности IX в. // Bsl. 1950. Т. 11, N 1. С. 14, прим. 49.

71

Продолжатель Феофана пишет спустя почти полтора столетия после излагаемых им событий и потому знает о грядущем принятии болгарами христианства (см. с. 142).

72

Матфей 7.6.

73

Под «театром» византийские авторы обычно имеют в виду ипподром.

74

Исайя 40.18.

75

О возрождении иконоборчества, открывшем так называемый «второй период» иконоборчества, наш автор говорит скороговоркой. В общих чертах события развивались следующим образом (их можно восстановить на основании свидетельств уже цитированного нами анонимного автора и некоторых житийных писателей): весной 814 г. будущий патриарх Иоанн Грамматик (человек наиболее образованный в окружении императора, чьи ученые занятия доставили ему славу мага и чародея) с помощниками принялись разыскивать в разных библиотеках доводы в пользу недопустимости почитания икон. К декабрю императорское задание было выполнено. Подготовленное сочинение (упомянуто в нашем тексте!) представляло собой, видимо, сборник цитат из Священного писания и отцов церкви и до нас не дошло. Затем царь предложил патриарху Никифору публичный диспут, но получил отказ, поскольку ортодоксальная церковь предпочла уклониться от споров по существу и продолжала придерживаться постановления Никейского собора 787 г., осудившего иконоборчество. В Константинополе начались выступления солдат против иконопочитания. Несмотря на них, позиция патриарха оставалась твердой. Это привело в конце концов к замене патриарха (см. прим. 63). На синоде, собравшемся вскоре после низложения Никифора в апреле 815 г., иконоборчество окончательно восторжествовало. О жестоких преследованиях Львом иконопочитателей рассказывается в ряде источников. В числе пострадавших оказался и знаменитый Феодор Студит (подробнее об этих событиях см.: Alexander P. The Patriarch... Р. 136 ff.; Martin E. A History... P. 163 ff.). Что касается замечания нашего автора о том, что царь вызвал из других стран архиереев, которых, однако, не допустил к патриарху, то речь здесь, видимо, идет о событии, зафиксированном Генесием (Gen. 20.16 сл.), согласно которому в 814 г. Лев пригласил к себе ряд епископов издалека, с которыми совещался во дворце и которых убеждал отречься от иконопочитания. К патриарху епископов он не пустил. Отказавшихся подчиниться его воле царь заключил в тюрьму (ср. в «Житии Никифора»: PG 100, col. 81). В рассказе Продолжателя Феофана последовательность событий смещена.

76

Распространенное в Византии обвинение в «оскорблении величества» (

77

Имеются в виду гадания по внутренностям жертвенных животных, распространенные в античности.

78

Т. е. накануне Рождества 820 г.

79

Асикритий — одно из административных здании Большого дворца.

80

Сивиллино — от имени древней легендарной пророчицы Сивиллы.

81

Квестор толкует символическое изображение в том смысле, что царь погибнет на Рождество, ибо удар на картине наносится через изображение буквы

82

Речь идет, наверняка, о храме Богородицы во Влахернах (район на северо-западе Константинополя) (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 169 suiv.).

83

Лев, видимо, вспоминает эпизод, имевший место в начале его царствования, когда Михаил облачился в его плащ (см. с. 12),

84

«Странная деталь», почему царь был узнан лишь по красным сапожкам, получает объяснение только при сравнении этого пассажа с соответствующим местом сочинения Генесия (Gen. 17.26 сл.). Согласно Генесию, царя узнал не стражник, а мальчик — евнух, притаившийся под кроватью, откуда ему, естественно, были видны лишь ноги императора. Пурпурные сапожки — одна из отличительных инсигний византийских царей. Подобные детали — хорошее подтверждение гипотезы об общем источнике «Хронографии» Продолжателя Феофана и «Книги царей» Генесия (см. с. 225 сл.).

85

Писатель пользуется античным способом определения времени суток. Вся ночь делилась на четыре стражи, продолжительность которых зависела от времени года.

86

Утреннюю службу цари обычно без особых церемоний посещали в одной из дворцовых церквей. В данном случае речь, видимо, идет о упомянутой уже (см. с. 13) церкви Богородицы (см.: Schreiner P. Die byzantinischen Kleinchroniken. 2. Teil. Historischer Kommentar. Wien, 1977. S. 96 Anm. 69). Как следует из этого пассажа, дворцовый клир собирался у Слоновых ворот Большого дворца, ведущих в Лавснак, Эти ворота ежедневно в семь часов утра отворял папий (см.: Беляев Д. Byzantina... СПб., 1891. Т. 1. С. 123, 149). Папий в данном случае участвует в заговоре, что, безусловно, облегчило заговорщикам проникновение во дворец.

87

В соответствующем месте Генесий, напротив, замечает, что царь пел грубо и без чувства ритма (Gen. 14.37 сл.). Следует ли из этого разночтения делать вывод, что Генесий хуже относится к Льву, чем наш автор?

88

Т. е. в декабре 820 г.

1

Ипподром находился рядом с Большим дворцом и имел с ним непосредственное сообщение. Ипподром в Константинополе не только служил для конных ристаний и других зрелищ, но был также местом многих общественных и политических событий: восстаний, судилищ, казней и т. п.

2

Согласно анонимному автору (Scr. inc. 346), носивший армянское имя Симватий (Смбат) был переименован в Константина не случайно: Лев «строит» свой образ по примеру первого иконоборческого императора Льва III, сын которого Константин V также был ревностным приверженцем иконоборчества.

3

Т. е. в знаменитый храм св. Софии (Айя-София), где обычно происходила коронация нового императора патриархом.

4

Еврейское население в ряде малоазииских городов было довольно многочисленно. Евреи в представлении византийцев приравнивались к варварам и еретикам, т. е. к тем, кто не ведает истинной веры. О евреях в Византии см.: Sharf А. Byzantine Jewry from Justinian to the Fourth Crusade. London, 1971.

5

Данные источников о содержании еретического вероучения афинган расходятся. Нет по этому поводу единого мнения и у современных ученых. Время расцвета этой ереси — конец VIII — начало IX в., распространена она была более всего во Фригии и Ликаонии, а также на Балканах. Ее адепты встречались и в столице. См.: Rochow J. Die Hresie der Athinganer im 8. und 9. Jahrhundert und die Frage ihres Fortlebens // Studien zum 8. und 9. Jahrhundert in Byzanz. Berlin, 1983.

6

О «еврейских корнях» Михаила сообщают и другие авторы. Скилица утверждает, что учителем Михаила был еврей (Scyl. 25.7 сл.). По Михаилу Сирийцу, Михаил был внуком крещеного еврея (Mich. Syr. 72). Эти утверждения понятны. Они отражают стремление средневековых авторов связать учение иконоборцев с иудаизмом. Такая точка зрения одно время была распространена и в новой науке (см.: Strohmeier G. Вуzantinischer und juedisch-islamischer Ikonoklasmus // Der byzantinische Bilderstreit. Leipzig, 1980. S. 183 ff.).

7

Имя первой жены Михаила II — Фекла — сообщается Константином Багрянородным (De cerem. 645.19) и Михаилом Сирийцем (Mich. Syr. 72).

8

Все перечисленные способы предсказаний были хорошо известны в античности и оттуда заимствованы византийцами. Как можно было уже убедиться из настоящего сочинения, всевозможные прорицания и гадания играли огромную роль в жизни византийцев. Хотя в принципе церковь их и отказывалась признавать, суеверия были свойственны всем без исключения слоям византийского общества. Как правило, подобные прорицания приписывались не божественной силе, а демонам, которые были для средневековых людей такой же реальностью, как ангелы или люди. Различного вида демонами была населена вся окружающая природа (см.: Mango С. Byzantium. The Empire of New Rome. London, 1980. P. 151 ff.). О демонах неоднократно рассказывает в дальнейшем и наш автор.

9

Вероятно, намек на известный миф о циклопе Полифеме, ослепленном Одиссеем.

10

Осия 8.4.

11

Ни о местоположении, ни об истории этого монастыря ничего не известно (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 93).

12

Наш автор допускает оговорку: Константин и Василий — разные лица (см. с. 22). Имя Константин получил Симватий.

13

Имеется в виду один из отцов церкви Григорий Назианзин.

14

«Либерализм» Михаила в религиозной политике — видимо, не выдумка Продолжателя Феофана. О том же свидетельствуют и другие источники. По словам одного из житийных авторов, Михаил даже заявил: «Делайте, что кому нравится». Автор «Жития Никифора» Игнатий пишет, что в ответ на письмо бывшего патриарха с призывом вернуться к иконопочитанию царь сообщил, что не хочет ничего менять из уже установленного и что он запрещает вести какие-нибудь дебаты по вопросу об отношении к иконам (PG 100, col. 148 А). См. об этом также: Martin. A History... Р. 201.

15

Мефодий — будущий константинопольский патриарх Мефодий I (843—847). Диракузец по происхождению, он был монахом в одном из константинопольских монастырей. После возрождения иконоборчества отправился в Рим, где вращался при папском дворе. Вернулся в Константинополь в 821 г. с папским посланием к Михаилу II, содержащим призыв вернуться к иконопочитанию. После этого подвергся наказанию и был отправлен в ссылку, в которой пробыл 8 лет. В «Житии Мефодия» (PG 100, col. 1248 С) рассказывается, что в изгнании на острове св. Андрея Мефодий был заключен в гробницу вместе с преступником, обвиненным в узурпации власти.

16

Акрит — мыс на азиатском берегу Пропонтиды (см.: Janin R. Constantinople... Р. 445).

17

Сардский митрополит Евфимий был одним из самых рьяных защитников иконопочитания и выступал еще против иконоборческой политики Льва V. Сосланный на остров св. Андрея, был бит и заключен в тюрьму. Умер, скорее всего, в 831 г. Сохранилось неопубликованное житие Евфимия, написанное патриархом Мефодием (см.: Goullard J. Une oeuvre inedite du Patriarche Methode: Ie vie d’Euthyme de Sardes // BZ. 1960. Bd. 53, N 1. S. 36 ff.).

18

Т. е. императора Константина V, яростного иконоборца, заслужившего позорную кличку Копроним.

19

Т. е. в пятикнижии Моисея. Дьявол действительно не упоминается в древнейшлих частях Ветхого завета. Впрочем, позднейшая традиция ассоциировала с дьяволом змея, искусившего Еву.

20

Знаменательно, что писатель «Македонского Ренессанса» упрекает Михаила в незнании эллинской, т. е. языческой, науки ничуть не меньше, чем в неведении христианской.

21

Наш автор начинает рассказ об одном из центральных событий византийской истории IX в. — восстании Фомы Славянина. Мятеж Фомы вышел далеко за рамки обычных для Византии попыток узурпации царской власти. Почти все источники об этом восстании позднего происхождения, только одно свидетельство современно событиям (это письмо императора Михаила II от 10 апреля 824 г. Людовику Благочестивому) (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N. 408). Восстание Фомы Славянина породило значительную по объему научную литературу. Лучший обзор источников см.: Lemerle P. Thomas le Slave. P. 255 suiv. Об истоках, причинах и социально-экономических основах движения см.: Kopstein H. Zur Erhebung des Thomas // Studien zum 8. und 9. Jahrhundert in Byzanz. Berlin, 1983. S. 61 ff.

22

Весьма любопытное и редкое у нашего автора откровение, касающееся его метода работы. Историческая истина для него — не нечто данное и неизменное, ее надлежит установить или, по крайней мере, привести разноречивые свидетельства. Продолжатель Феофана и действительно нередко приводит разные версии одних и тех же событий, отказываясь сделать между ними категорический выбор. В этом смысле метод Продолжателя Феофана прямо противоположен его предшественнику Феофану, никогда ни в чем не сомневающемуся и постоянно контаминирующему разные сообщения своих предшественников (см. статью, с. 235). Рассуждения о «быстротекущем времени» — общее место у византийских историков.

23

Славянские поселения в Малой Азии появились уже во времена императора Юстиниана (см.: Dvornik F. Les Slaves, Byzance et Rome en IX sicle. Paris, 1926. P. 18). Славянское происхождение Фомы признается сейчас почти всеми исследователями (см Рајковић М. О пореклу Томе, вoћe устанка 821—823 // ЗРВИ. 1953. Т. 2), хотя Генесий в одном пассаже и называет его армянином (Gen. 7.14). Установившееся в современной науке обозначение Фомы — Славянин к византийским источникам отношения не имеет.

24

В параллельном сообщении Генесий (Gen. 25.53) прямо называет этого синклитика Варданом, о котором наш автор рассказывал выше. Вардан фигурирует и у Продолжателя Феофана во «второй версии».

25

В период 814—829 гг. отношения между арабским халифатом и Византией были относительно спокойными. Халиф Мамун был занят подавлением восстания Бабека (см. с. 52) и не имел сил и возможности для борьбы с западным соперником. Хотя никакого официального мира между Византией и халифатом заключено не было, военные действия, видимо, ограничивались небольшими экспедициями и приграничными столкновениями. Однако как показывает участие арабов в войске Фомы Славянина, они не упускали случая для ослабления своего соперника.

26

Ослепленный матерью Ириной Константин VI умер до 806 г. (см.: Brooks Е. W. On the Date of the Death of Constantine, the Son of Irene //BZ. 1900. Bd9,N 2.S.654ff.).

27

Согласно Генесию (26.71), приемный сын Фомы — полуварвар. Имя Констанций, которое ему дает приемный отец, — не случайно. Провозглашая себя Константином, он моделирует свой образ по главному и образцовому носителю этого имени — Константину Великому, отцу императора Констанция.

28

Обе версии «предыстории» Фомы, правда, в обратном порядке, приводятся и у Генесия (Gen. 23.80 сл.). Восстановление этой «предыстории» представляет трудности, поскольку сами византийцы были не уверены в надежности своих сведений (см.: Lemerle P. Thomas le Slave. P. 283, n. 11). Дж. Бьюри, комбинируя данные разных источников, предлагает такую реконструкцию. В конце 80-х гг. VIII в. Фома после адюльтерной истории с женой синклитика (по мнению Бьюри, он не идентичен с Варданом) бежит к арабам, от них возвращается в 803 г. и помогает учинившему мятеж Вардану. После поражения последнего бежит в Сирию, где проходит еще 10 лет (см.: Вurу J. A History of the Eastern Roman Empire from the Fall of Irene to the Ascession of Basile (802—867). London, 1911. P. 84, n. 2). По мнению Ф. Баришича, предпочтение следует отдать «первой версии» Продолжателя Феофана, поскольку она основывается на таком надежном источнике, как не дошедшее до нас сочинение Сергия Исповедника, в то время как «вторая версия» — не что иное как свободное развитие мыслей, содержащихся в упомянутом уже письме Михаила II Людовику, имеющему «пропагандистский характер» (Баришић Ф. Две верзие у изворима о устанику Томи // ЗРВИ. 1959. Т. 6. С. 145 сл.). Напротив, П. Лемерль решительно отвергает первую версию и отдает предпочтение второй (Lemerle P. Thomas Ie Slave. P. 272 suiv.). О возможных путях возникновения этих версий см.: Kopstein H. Die Erhebung... S. 67 ff.

29

Катакил, согласно Генесию (Gen. 25.48), — патрикий и родственник царя Михаила.

30

Капникон (от греч.

31

Ни порядок следования, ни время рассказанных эпизодов не поддается уточнению. Дж. Бьюри полагает, что нападение на арабов имело место в 821 г. (Bury J. A History... Р. 88, п. 2).

32

Правильное имя антиохийского патриарха, венчавшего Фому на царство, — Иов — приводит Генесий (Gen. 24.17). Иов — антиохийский патриарх 813/814— 844/845 гг. Рассказ о церемонии коронации Фомы не может не вызвать удивления. Если Фома выдает себя за императора Константина VI, зачем ему понадобилась «вторая» коронация? При этом надо иметь в виду, что венчание антиохийским патриархом имело безусловно меньшее значение, чем если бы он принял корону из рук константинопольского князя церкви, тем более что Антиохия находилась в то время под властью арабов. Возможно, прав Михаил Сириец, утверждавший, что Фома выдавал себя не за самого Константина VI, а за его сына.

33

О многонациональном составе войска Фомы сообщает как Генесий (Gen. 24.17), так и Михаил II в письме к Людовику (Doеlger F. Regesten... Bd. 1, S 408). Не все перечисленные здесь народы можно идентифицировать. Вообще, скорее всего, приведенный список носит легендарный и «эпический» характер. Под «следующими учению и наставлениям Мани» имеются в виду павликиане, которые считались непосредственными преемниками манихеев. Перс Мани — основатель секты манихеев (III в. н. э.).

34

Определения типов кораблей византийскими авторами не отличаются четкостью. Очень часто употребляются античные названия, трудно соотносимые с реальностью. Диера в античности — корабль с двумя рядами гребцов (см.: Eickhoff E. Seekrieg und Seepolitik zwischen Islam und Abendland. Berlin, 1966. S. 135 ff.).

35

Под фемным флотом имеется в виду та часть византийского флота, которая (в отличие от «царского флота») содержалась на средства определенных приморских фем.

36

Под Азией здесь имеются в виду азиатские владения Византии.

37

Акрополем назывался старый центр античного Византия, расположенный на холме в восточной части города. В опасные моменты византийцы перегораживали Золотой Рог цепью, закрывавшей вражеским кораблям доступ к городу.

38

Влахерны — район Константинополя на берегу Золотого Рога в северо-западной части города.

39

Перечисляются осадные и стенобитные орудия, широко применявшиеся византийцами при осаде городов.

40

Район Janin R. Constantinople... Р. 423). Там же (в Космидии) находился и храм св. Бессеребреников Косьмы и Дамиана (Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 24), Павлин — товарищ детства Феодосия II, начавший строить упомянутый храм.

41

Осада Константинополя войском Фомы началась в декабре 821 г.

42

В издании, с которого делается перевод, видимо, по ошибке две главы числятся под номером 14. Вынуждены сохранять эту ошибку.

43

Речь идет об уже упомянутом храме Богоматери во Влахернах.

44

Богоматерь особо почиталась в Константинополе как защитница и покровительница города. Наиболее почитаемой реликвией, связанной с ее образом, была накидка (омофор), хранившаяся во Влахернском храме Богоматери. В моменты наибольшей опасности эта накидка в торжественной процессии проносилась по городу (см.: Baunes N. Н. The Finding of the Virgin’s Robe. Melanges Н. Gregoire. 1949. P. 87 suiv.; Cameron A. The Virgin’s Robe. An Episode in the History of Early Seventh-century Constantinople // Byz. 1979. Vol. 49. P. 42 suiv.).

45

Зима 821/822 г.

46

Триеры — суда с тремя рядами гребцов (см. прим. 34).

47

Имеется в виду Григорий Птерот (см. с. 29). Согласно Генесию (Gen. 29.71), Георгий со своим отрядом перешел во Фракию.

48

Под «огненосным флотом» имеются в виду корабли, оснащенные знаменитым «греческим огнем» (самовозгорающаяся смесь, направляемая из специальных сифонов на вражеские корабли).

49

Речь идет о событиях осени 822 — весны 823 г.

50

Мортагоном Продолжатель Феофана именует болгарского хана Омуртага (814—831) — преемника Крума.

51

О тридцатилетнем мире с болгарами см. с. 270 прим. 54.

52

Противоположную версию передает Георгий Монах (Georg. Mon. 796.24), согласно которой Михаил сам пригласил себе на помощь Омуртага. Версия, которую сообщает Продолжатель Феофана (равно как и Генесий), — видимо, официальная, избавляющая Михаила от обвинений в приглашении язычников в пределы Византии.

53

Дело происходит весной 823 г.

54

Как Генесий (Gen. 30.27), так и Георгий Монах (Georg. Mon. 797.2) говорят в этом контексте не об Адрианополе, а Аркадиополе. Закономерно предположить ошибку у нашего автора.

55

Скифия — в данном случае Болгария.

56

Обычай сажать поверженного противника задом наперед на осла и таким образом под улюлюкание толпы в позорной процессии проводить по ипподрому и городу — один из излюбленных в Византии способов издевательств над побежденным врагом (см.: Hunger G. Reich der neuen Mitte. Der christliche Geist der byzantinischen Kultur. Graz etc., 1965. S. 200 ff.).

57

Фому казнили в середине октября 823 г. Его казнь описана в большом числе разнородных источников (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 40, пр. 2).

58

К. Крумбахер полагает, что Продолжатель Феофана передает здесь в искаженном виде текст песенки на народном языке. Немецкий ученый восстанавливает первоначальный текст, обладавший ритмической организацией. Если это так, то перед нами один из первых образцов поэзии на народном языке (Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Literatur. 2. Aufl. Muenchen, 1893. S. 793).

59

Вторично издатель помещает две главки под одним и тем же номером (№ 20). Вынуждены сохранить и эту ошибку.

60

Сравнение из области музыки. Средняя струна (

61

Амермумнами (или амерамнунами; досл. «эмир благоверных») именуются арабские эмиры.

62

Предыстория колонизации Крита испанскими арабами иначе рассказывается арабскими историками. Около 814 г. омейядский эмир Хакам I (796—822) изгнал из страны выступивших против него жителей Кордовы. Пятнадцать тысяч изгнанников поселились в окрестностях Александрии в Египте. Вскоре под предводительством Абу-Хафса (Апохапса у нашего автора, см. о нем: Dozy R. Spanish Islam: A History of the Moslems in Spain. New-York, 1913. P. 254), они захватили Александрию. Затем «испанцы» вынуждены были покинуть Египет и отправились на Крит. Все византийские авторы полагают, что арабы явились на Крит непосредственно из Испании. Необычным для византийских историков является здесь попытка найти «экономические» причины для переселения испанских арабов. О завоевании Крита и арабском владычестве на острове существует большая научная литература. Укажем лишь на содержащие богатую библиографию работы: Miles G. Byzantium and the Arabs: Relations in Crete and the Aegean Area // DOP. 1964. Vol. 18; Christides V. 1) The Raids of the Moslems of Crete in the Aegean Sea. Piracy and Conquest //Byz. 1981. Vol. 51, N 1; 2) The Conquest of Crete by the Arabs (ca. 824). A turning Point in the Struggle between Byzantium and Islam. Athen, 1984.

63

Текст, видимо, испорчен.

64

Учеными предлагаются две возможные даты высадки арабов на Крите: 824 и 827—828 гг. (см.: Miles G. Byzantium... Р. 10, n. 45). Автор наиболее полного исследования проблемы В. Христидис склоняется к первой (Christides V. The Conquest... Р. 85). История с сожжением кораблей, хотя и представляется по своему характеру чисто фольклорной, в очень сходных выражениях передается и арабским историком Хумаиди. Такое совпадение прежние ученые склонны были объяснять наличием общего источника (см.: Hirsch F. Byzantinische Studien. S. 136; Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 48, пр. 2). Что касается «жен и детей», то, согласно арабским источникам, «испанцы» везли их с собой, и, таким образом, не имели никаких оснований заводить новые семьи (Christides V. The Conquest... Р. 105). Название места Хандак — ошибка, легко исправляемая из параллельного пассажа Генесия (Gen. 33.11), где место носит название Харак (т. е. «лагерь»). Хандаком (совр. Ираклион) именуется город, который арабы основали на Крите позднее (см ниже). Скорее всего, арабы высадились на южном побережье острова.

65

Имеется в виду Зоя Карбонопсина — четвертая жена императора Льва VI, см. с. 152.

66

Монера — судно с одним рядом гребцов, слово, образованное по аналогии с «диерой» и «триерой».

67

Это единственное свидетельство экспедиции Фотина на Крит. А. Васильев произвольно датирует ее 825, началом 826 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 51, прим. 3).

68

Стратигида — трудно провести грань между понятиями стратигида и фема.

69

О личности этого Кирилла никаких иных сведении до нас не дошло. Исследователи склонны считать эту историю результатом ошибки компилятора (см.: С. de Boor. Ein falscher Bischof //BZ. 1904. Bd. 13. S. 433; Papadopoulos J. //ЕЕВ2 1940. т. 16. 247.

70

Принцевы острова в Пропонтиде (главный из них — Принкипо) были традиционным местом ссылки в Византии. На Принкипо находились три мужских и один женский монастыри (си.: Janin R. Constantinople... Р. 465 suiv.).

71

Первая жена Михаила II, Фекла (см. с. 275, прим. 7), умерла, судя по словам Михаила Сирийца (Mich. Syr. 72), после четырех лет правления императора, т. е. в 825 г. Вторая жена — Евфросинья — была дочерью Константина VI и внучкой императрицы Ирины. Константин был ослеплен по приказу матери в 797 г. Евфросинья вместе с матерью жила в монастыре. Брак с особой царских кровей мог только укрепить положение Михаила, однако женитьба на монашенке строжайше наказывалась по византийским законам. По юстиниановым законам такое преступление каралось смертью. «Эклога» предусматривала отсечение носа для обоих участников прелюбодеяния. — Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Вступ. статья, пер., коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965. Тит. XVII, 23. И действительно этот брак вызвал резкую критику со стороны ортодоксального духовенства. С нападками на Михаила выступил Феодор Студит.

72

Т. е. враги вырезали всех и не осталось даже вестника, способного сообщить о несчастии. Фраза эта часто встречается у античных и византийских писателей.

73

Время неудачной экспедиции Кратера, вероятно, около 829 г.

74

Сороковник — так мы переводим греч.

75

Экспедиция Оорифы должна была иметь место также около 829 г. У нашего автора и в параллельных источниках встречается несколько лиц, носивших имя Оорифа. Приходится только гадать, какой из них имеется в виду в данном случае (см.: Bury J. A History... Р. 144).

76

Крит был возвращен Византии лишь почти через полтора столетия, в 961 г. Все это время он оставался опорным пунктом для арабской экспансии в восточном Средиземноморье и представлял для Империи грозную опасность. Можно ли из слов нашего автора делать вывод, что произведение писалось до отвоевания острова Византией, т. е. до 961 г.? Если да, то настоящий пассаж — серьезный аргумент против представлений о более поздней дате написания сочинения. Этот пассаж — один из нечастых в нашем произведении авторских «прорывов» в текст. X. Сигнес полагает, что такое высказывание может принадлежать только самому Константину Багрянородному, и приводит его в качестве одного из аргументов в пользу своего тезиса, что император Константин является автором всех пяти первых книг Продолжателя Феофана (см.: Signes J. Algunas consideraciones. P. 21).

77

Имя девушки — Омониза — сохранилось в Салернской хронике (см.: Chronicon Salernitanum: A Critical Edition with Studies on Literary and Historical Sources and on Language by Westerbergh U. Lund. 1956. P. 59.7).

78

Только что сообщалось о женитьбе Михаила II на монашенке Евфросинье.

79

Имеется в виду, скорее всего, Фотин, о котором недавно рассказывалось.

80

Один из нечастых случаев, когда наш автор непосредственно ссылается на свой источник, да к тому же прямо называет его автора. Его историческое произведение до» нас не дошло, а вот сочинение Феогноста об орфографии сохранилось (см.: Alpers К. Theognostos : (dis.). Hamburg, 1964).

81

О мятеже Евфимия сообщает также ряд западных и восточных источников. (Салернская хроника, Ибн-ал-Асир и др.). Евфимий явился к арабам, видимо, в начале 827 г., его предложение было обсуждено и принято, и в июне 827 г. арабский флот отправился в Сицилию. Во главе флота стоял Асад, который осадил Сиракузы и отстранил Евфимия от участия в военных операциях. Начавшаяся в арабском войско чума заставила Асада снять осаду. Мятежом Евфимия и приглашением арабов в Сицилию начинается история многолетней борьбы арабов и византийцев за обладание этим стратегически важным островом. Наш автор еще неоднократно будет возвращаться к этим войнам (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 56 и след.).

82

Т. е. Василия I Македонянина.

83

Прибрежные города Далмации постоянно находились в зоне перекрещивающихся интересов Восточноримской и Западноримской империй. По договору 812 г. франки отказались от притязаний на Далмацию, и она окончательно стала византийской провинцией. Однако, судя по этому сообщению, уже при Михаиле II Далмация приобрела независимость (ср.: DAI 29.61—6 и комментарий к этому месту: DAI II, Р. 103). В цитированном пассаже сочинения Константина Багрянородного говорится о «населяющих далматинские города». Отсюда, видимо, возникло множественное число во второй части комментируемой фразы (наш автор и Константин Багрянородный пользуются общим источником!). Василий — император Василий I Македонянин.

84

Под «вавилонским драконом» имеется в виду Михаил II (намек на дефект его речи содержится в стихах). Этот же оракул приводится и у Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 622). Там, однако, он произносится в конкретных обстоятельствах и вложен в уста Иринея, придворного Михаила.

85

Храм св. Апостолов был в Константинополе традиционным местом захоронения императоров и патриархов (см.: Janin R. La Geographie ... Т. 3. Р. 46 suiv.).

1

Т. е. в 829 г.

2

Дату рождения Феофила устанавливает У. Тредголд, по мнению которого Феофил родился в 812/813 гг. (см. Treadgold W. The Problem of the Marriage of the Emperor Theophilos // Greek, Roman and Byzantine Studies, 1975. Vol. 16. P. 337).

3

Магнавра — здание, входившее в комплекс Большого дворца. Часто служило местом официальных приемов (см.: Guilland R. tudes... Р. 141 suiv.).

4

Сохранилась и другая версия этого эпизода. После окончания представления на ипподроме царь пригласил к себе синклит и приказал принести канделябр, разбитый во время убийства Льва V (см. с. 21). Указывая на него, Феофил спросил, чего достойны входящие в храм и убивающие помазанника Божия. Синклитики ответили: «Смерти». После этого царь велел казнить убийц (см.: Georg. Cont. 791.1 сл.; ср. Ps.-Sym. 624.14, Theod. Melit. 147).

5

Существует версия, что Евфросинья удалилась в монастырь по собственной воле (Georg. Cont. 790.21). Об этих событиях см.: Мелиоранский Б. Из семейной истории аморийской династии // ВВ. 1901. Т. 8. С. 32 и след.

6

Речь идет о клятвах, которые синклитики принесли Михаилу в том, что будут и после его смерти хранить верность его жене и детям, см. с. 37.

7

Приверженность Феофила к делам правосудия отмечается в ряде источников, в том числе в «Житии Игнатия». В дальнейшей традиции Феофил даже стал представляться как символ правосудия и справедливости. Так, в византийской сатире XII в. «Тимарион» Феофил занимает место судии в подземном царстве (русский перевод сатиры см.: Византийский сатирический диалог / изд. подгот. С. В. Полякова и И. В. Феленковская. Л., 1986. С. 24 и след.). Имя Феофила было у византийцев окружено легендами, часть которых приводится нашим автором ниже (см.: Diehl Ch. La legende de l’empereur Thophile // Seminarium Kondakovianum. 1931. Т 4. P. 33 suiv.).

8

Византийские императоры имели обыкновение не только посещать дворцовые церкви и храм св. Софии, но нередко отправлялись на службу и в другие константинопольские церкви. Путь из Большого дворца во Влахерны лежал через центральную улицу города — «Среднюю» (

9

В Константинополе, в том числе в царском дворце, находилось немало крытых и открытых цистерн, обеспечивавших водоснабжение столицы (см.: Janin R. Constantinople... Р. 195 suiv.). В цистерне утонул малолетний сын Феофила Константин.

10

Эпизод с кораблем супруги Феофила Феодоры весьма любопытен. Он отражает то презрение, которое знатные византийцы питали к занятию торговлей.

11

Феодора вышла замуж за Феофила, вероятней всего, в 830 г., после того как оказалась победительницей на «конкурсе невест», устроенном Евфросиньей для своего пасынка Феофила. Об этом конкурсе невест повествуется во многих византийских источниках, однако умалчивается у Продолжателя Феофана (см.: Treadgold W. 1) The Problem...; 2) Bride-Shows of the Byzantine Emperors // Byz. 1978. Vol. 49. P. 402 suiv.).

12

Согласно Псевдо-Симеону (Ps.-Sym. 625.12 сл.), в монастыре Гастриев (см. о нем: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 72 suiv.) нашла приют не Феоктиста — теща Феофила, а Евфросинья — его приемная мать. Поэтому не лишено оснований предположение, что истинной героиней следующей ниже истории с «ляльками» была не Феоктиста, а Евфросинья (о дочерях Феофила см.: Treadgold W. The Problem... Р. 339).

13

Право свободной речи (греч.

14

«На народном языке». Из этого замечания Продолжателя Феофана можно сделать вывод, что при дворе не только писали, но обычно и говорили на традиционном классическом греческом языке.

15

Левая рука, приложенная к «задней части», может означать намек на то, что Дендрис был наказан отнюдь не только словесно. Впрочем. К. Боннер, посвятивший этой позе карлика специальную статью, толкует ее как магическую, означающую полное молчание (см.: Banner С. A Story of Iconoclastic Times // Byz. 1952. Vol. 22. P. 237 suiv.).

16

В ином варианте эта история с конем рассказывается в сочинении Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 803.17 сл.; ср. Leo Gram. 222.23 сл.). Можно думать, что она основывается на циркулировавших в народе легендарных рассказах о справедливости Феофила и независимо попала на страницы обоих произведений. Такие истории должны были иметь очень широкое распространение, раз они встречаются во враждебных императору-иконоборцу хрониках.

17

Феофил восстановил стены вдоль Мраморного моря и Золотого Рога. До наших дней сохранились некоторые надписи, сделанные в то время (см.: Mango С. Byzantine Inscriptions of Constantinople // American Journal of Archeology. 1951. Vol. 55. P. 55 ff.).

18

Константинополь изобиловал домами, населенными представительницами «древнейшей профессии».

19

Район Кариан находится во Влахернах (см.: Janin R. Constantinople... Р. 341 suiv.).

20

Посольство синкела Иоанна (будущего патриарха Иоанна Грамматика) к арабскому халифу Мамуну в Багдад имело место, скорее всего, в 829—830 гг. вскоре после восшсствия на престол Феофила. Впрочем, вопрос о времени этого посольства вызвал дискуссии (см.: Brooks Е. Рец. на кн.: Васильев А. Византия и арабы // BZ. 1901. Bd. 10. S. 288). В рассказе о посольстве немало явно легендарных деталей (см.: Hirsch F. Byzantinische Studien. S. 203).

21

Кентинарий — крупная денежная единица, равнявшаяся 100 литрам или 7200 номисмам.

22

Хернивоксест — чаша для воды, предназначенная для умывания.

23

Врийский дворец, построенный на азиатском берегу, представлял собой уникальное здание, выдержанное в стиле арабской архитектуры (см.: Janin R. Constantinople... Р. 145).

24

См. Псалтирь 81, 6; «Я сказал: вы — Боги, и сыны Всевышнего — все вы».

25

В иконоборческий период, когда было запрещено рисовать лики святых, в византийском искусстве действительно нашли немалое распространение зооморфные мотивы (см.: Cormack Л. The Arts during the Age of Iconoclasm // Iconoclasin: Papers Given at the Ninth Spring Symposium of Byzantine Studies. University of Birmingham March, 1975. Birmingham, 1975. P. 41; Даркевич В. Светское искусство Византии. М., 1975. С. 187 и след.; Lacontaine-Dosogne. Pour une problematique de la peinture d’glise byzantine a l’poque iconoclaste // DOP. 1987. Vol. 41).

26

Авраамиты — т. е. монахи монастыря Авраамитов, основанного около 500 г. (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 8 suiv.).

27

Политика почти всех иконоборческих императоров так или иначе была направлена против монашества. Предпринимались даже попытки вовсе отменить его институт. Вот почему монахи — авраамиты апеллируют к святым отцам, утверждавшим древность и исконность этого сословия.

28

Поскольку в св. Писании трудно было найти серьезные доводы в пользу иконопочитания, в аргументации его сторонников значительное место занимают апелляции к традиции, в том числе к легендам о появлении священных изображений еще в апостольские времена (см.: Barnard L. The Theology of Images // Iconoclasm. P. 13). По распространенному в Средние века мнению, изображение девы Марии в церкви Санта Мария Маджоре в Риме принадлежало руке евангелиста Луки. Говоря о «нерукотворном лике» Христа, Продолжатель Феофана имеет в виду одну из версий легенды о правителе Эдессы Авгаре, которому Иисус Христос отправил вместе с письмом чудесно отпечатавшееся на холсте свое изображение.

29

Монастырь и церковь Иоанна Предтечи (Фовер) находились на азиатском берегу Босфора невдалеке от выхода в Черное море.

30

Послание к Галиллеянам I, 8.

31

Т. е. будущему патриарху Иоанну Грамматику.

32

Т. е. до императора Льва VI Мудрого; о нем см. с. 147 сл.

33

Лазарь (умер после 865 г.) — один из немногих византийских живописцев, упоминаемых по имени в наших источниках. Возможно, хазар по происхождению. В дальнейшем ревностный сторонник патриарха Игнатия. Антонию Новгородскому, посетившему Константинополь в 1200 г., рассказывали, что Лазарь был создателем фигур Богоматери и двух ангелов в св. Софии (см.: Mango С. Documentary Evidence on the Apse Mosaics of St. Sophia // BZ. 1954. Bd. 47. N 2. S. 396—397). Эпизод с Лазарем в английском переводе приведен в кн.: Mango С. The Art of the Byzantine Empire 312—1453: Sources and Documents. Prentice Hall. 1972. P. 159 ff.

34

Изображение Христа в Халке существовало и раньше, но было уничтожено по приказу Льва V, когда этот император вновь провозгласил борьбу с иконопочитанием (Scr. inc. 354).

35

«Позже» — т.е. после смерти Феофила, когда его супруга Феодора стала вымаливать прощение грехов для своего мужа, см. с. 67.

36

Псалтирь 62.12.

37

Существование специальной библиотеки Константинопольского патриаршества засвидетельствовано по крайней мере начиная с VII в. Эта библиотека содержала почти исключительно священные тексты (включая еретические) и была расположена в Фомаитском триклинии, сооруженном патриархом Фомой I (607—619) (см.: Wilson N. The Libraries of the Byzantine World // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1967. Vol. 8. P. 59; ; (1453). , 1972).

38

Речь идет об Иерусалиме. Феофан и Феодор Гранты — уроженцы Палестины (см. прим. 39).

39

История преследования «палестинских братьев» Феофана и Феодора Грантов описана в ряде источников, наиболее подробно в «Житии Феодоры» (FG 116, col. 653 сл.). Братья прибыли в Константинополь в 813 г. и за свою верность иконопочитанию подвергались преследованиям уже при императоре Льве V. Царь Михаил II, как и его предшественник, отправил их в ссылку. При Феофиле братья неоднократно подвергались экзекуциям и дважды заключались в тюрьму. Феодор умер в заключении, Феофан дожил до Михаила III и исполнял при нем должность никейского митрополита. Оба брата — известные церковные писатели (см.: Martin Е. J. A History... Р. 209 ff.; Beck H. Kirche und theologische Literatur im byzantinischen Reich. Muenchen, 1959. S. 516). Стихи, выжженные по приказанию Феофила, приводятся в нескольких источниках; ср. их русский перевод, выполненный Г. Шмаковым в кн.: Византийские легенды / Изд. подгот. С. В. Полякова. Л., 1972. С. 126.

40

Сохранилось «Житие Михаила Синкела», в котором подробно рассказывается об издевательствах Феофила над святым и о заключении его в тюрьму (см.: ИРАИК 1907. Т. 11. Р. 244.24 сл.).

41

Стихиры — особая группа церковных гимнов (см.: Onasch R. Liturgie und Kunst der Ostkirche in Stichwoerten. Leipzig, 1981. S. V. Stichera).

42

Ихос — своеобразная ладотональность, обладавшая определенной эмоциональной окрашенностыо. Всего существовало восемь ихосов, каждый из которых имел свое название (в данном случае «Благословите»). «Слушай дева» (греч. Christ W., Paranikos М. Anthologia graeca carminum christianorum. Leipzig, 1871. P. 36).

43

Несмотря на анекдотический характер, это сообщение, возможно, имеет определенную историческую основу. Во всяком случае, в «Деяниях 42 аморийских мучеников» рассказывается о том, как Феофил наказал одного из будущих мучеников за ношение нестриженых волос и бороды (Васильевский В., Никитин П. Сказания о 42 аморийских мучениках // Записки Императорской Академии наук. Сер. 8. 1905. Т. 7. С. 24,31 и след.).

44

Трудность в толковании этого пассажа заключается в том, что «самая младшая» из дочерей Феофила никак не могла достичь при жизни отца полагающегося в Византии брачного возраста. Б. Мелиоранский (Из семейной истории... С. 36) даже полагал, что Мария — не «младшая дочь», а «младшая сестра» императора. У.Тредголд, предпринявший попытку определить последовательность появления на свет детей Феофила, считает, что Мария — четвертая дочь Феофила и родилась в 835 г. и что речь в данном случае должна идти не о браке, а о помолвке Марии с Алексеем Муселе (см.: Treadgold W. The Problem... Р. 330 ff.). Единственный сын Феофила — Константин утонул в младенческом возрасте.

45

Это единственное упоминание «домов Кринитиссы» (т. е. некоей дамы из рода Кринитов) (см.: Janin R. Constantinople... Р. 348).

46

Альфа — первая буква имени Алексей (Муселе), фита — первая буква имени Феофил. Таким образом, Алексей Муселе не должен взять верха над Феофилом.

47

Будущий император Михаил III родился 9 января 840 г.

48

Мария умерла около 839 г.

49

Скорее всего, правильное название монастыря Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 114).

50

Район Анфемия был расположен на азиатском берегу Босфора (см.: Janin R. Constantinople... Р. 439).

51

Существует и иная версия, касающаяся судьбы Алексея Муселе. Последний был отправлен в Сицилию, там был обвинен в предательстве и пособничестве арабам, хитростью заманен в Константинополь и заключен в тюрьму, откуда позже его выпустили (Leo Gram. 216.12 сл.).

52

Мануил становится отныне одним из главных действующих лиц повествования. Его имя упоминается в ряде источников, согласно которым он принимает участие во всех основных событиях этого времени, занимает множество должностей, носит ряд титулов. Его карьера прослеживается на протяжении 40 лет! (Cursus honorum см.: Guilland R. Recherches... Vol. 1. P. 436, 478). Это обстоятельство, а также несоответствия и темные места в хрониках заставили даже А. Грегуара, часто склонного к смелым умозаключениям, предположить, что Мануилу приписывается роль, которую он на самом деле играть не мог, и что реальный Мануил умер в 838 г. (как об этом сообщается в хрониках «семьи Симеона Логофета», см. прим. 65) и был искусственно «оживлен» Продолжателем Феофана (см.: Gregoire H. tude sur le neuvime sicle // Byz, 1933. Vol. 8, N 2. P. 520 suiv.). Точка зрения А. Грегуара вызвала энергичные возражения (см.: Mango С. The Liquidation of Iconoclasm and the Patriarch Photios // Iconoclasm. P. 134, n. 7).

53

Оксия — район Константинополя. Его локализация вызвала многочисленные споры (см.: Janin R. Constantinople... Р. 32).

54

В обеих версиях Продолжателя Феофана о Феофобе немало темного и легендарного. Помимо нашего автора (и соответственно Генесия) о Феофобе сообщается также в хрониках «семьи Симеона Логофета» (Leo Gram. 215.6 сл.; Georg. Cont. 793.1 и др.), где ни словом не упоминается о его константинопольском происхождении и сообщается только, что Феофоб с четырнадцатью тысячами персов перешел к Феофилу. Последний распределил все персидское войско по фемам (у Продолжателя Феофана об этом эпизоде рассказывается в другом контексте, см. с. 57), а самого Феофоба женил на сестре Феодоры (по Продолжателю Феофана, Феофоб женился на сестре Феофила). Арабские источники о Феофобе не упоминают, и отличить историческую истину от легенды нелегко. Не слишком убедительную попытку идентификации Феофоба делает А. Грегуар (см.: Gregoire H. Manuel et Thophobe ou la concurrence de deux monastres // Byz. 1934. Vol. 9, N 2. P. 186 suiv.).

55

Покоренные персы играли в арабском халифате огромную роль и постоянно выступали против своих завоевателей. В 816/817 гг. в Азербайджане началось продолжавшееся двадцать лет восстание хуррамитов (см. прим. 67) во главе с Бабеком против халифа Мамуна. В 829 г. все посланное халифом войско было уничтожено восставшими персами (см. об этих событиях: Spuler В. Iran in fruehislamischer Zeit. Wiesbaden, 1952. S. 61 ff., S. 201 ff.). У нашего автора существуют довольно смутные представления об этих событиях. Сам Бабек никогда не покидал пределов Персии, и сообщение о его приходе в Византию явно ошибочно. В то же время в арабских источниках есть сообщение под 833 г. о прибытии отряда разбитых персов-хуррамитов в Византию (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 82, прим. 1).

56

Византийское право запрещало браки между адептами разных религий. Цахариэ фон Лингенталь ссылается на комментируемое место в доказательство того, что эта правовая норма строго в Византии не выдерживалась (Zacharia van Lingenthal K. Geschichte des griechisch—rmischen Rechts. Berlin, 1892. S. 621). В уже цитированных нами «Сказаниях об аморийских мучениках» Феофил именуется «другом иностранцев» ( см.: Васильевский В., Никитин П. Сказания... С. 27.5).

57

См. с. 51. Автор продолжает прерванный рассказ.

58

Схолами первоначально назывались отряды дворцовой стражи, позднее вообще всякие отряды.

59

Кинира — струнный музыкальный инструмент.

60

Ни локализация событий, ни определение их во времени, ни идентификация их главных героев Ибрахима и Авухазара невозможны. Поэтому весьма остроумным и убедительным является предположение А. Грегуара, что рассказ об этой кампании дублирует эпизод арабо-византийской войны 838 г. (см. с. 58). Действительно нетрудно даже при беглом чтении убедиться, что ряд деталей этих двух кампаний совпадает. Поскольку такое же дублирование мы обнаруживаем и у Генесия, его следует отнести за счет общего источника (см.: Gregoire H. Manuel et Thophobe... Р. 189 suiv.).

61

В сочинении Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора» сохранилось два описания торжественного возвращения Феофила в Константинополь. Не исключено, что первое из них относится к этому случаю (De cerem. 503.17 сл.).

62

Нам неизвестно, что за «похвальные слова начальника схол» имеет в виду Продолжатель Феофана.

63

См. о них с. 59 сл.

64

Ревностный иконопочитатель, будущий патриарх Мефодий был заключен в тюрьму при отце Феофила — Михаиле.

65

Согласно хроникам «семьи Симеона Логофета» (см.: Leo Gram. 218.7 сл.; Georg. Cont. 802.6 сл.; Ps.-Sym. 636.12 сл. и др.), это сражение имело место уже после бегства Мануила к арабам и его возвращения (см. с. 55). Согласно этим авторам, царь искал спасения в рядах персов, находившихся в составе ромейской армии. Последние, однако, решили выдать царя, чтобы заслужить прощение арабов. Мануил в этом сражении якобы был ранен и скончался после болезни. Псевдо-Симеон датирует это сражение 838 г. Истинную хронологию событий, а также степень вероятности обеих версий определить трудно. Не исключено, что события одной кампании Феофила против арабов рассказываются нашим автором в контексте другой.

66

По сообщению Льва Грамматика (Leo Gram. 218.7, ср. Ps. Sym. 632.3, Georg. Cont. 796.6 сл.), человеком, оклеветавшим Мануила, был логофет дрома Мирон, зять Петроны. По Псевдо-Симеону, эти события относятся к 834 г.

67

Под корматами (Spuler В. Iran... S. 201 ff.).

68

См.: Doеlger F. Regesten... Bd.1, N 424; (зима 831/832 гг.).

69

Следуя своему обычаю, наш автор приводит две версии одного и того же эпизода посольства Яннеса (это уже знакомый нам Иоанн Грамматик, см. с. 18). Не вызывает сомнений (сам автор об этом и не догадывается!), что в первой версии о миссии Иоанна Грамматика к халифу Мамуну повествуется вторично (ср. с. 45). Вторая версия о «тайном» визите Иоанна носит легендарный характер. Не исключено, однако, что Иоанн Грамматик дважды побывал на Востоке, и два его путешествия превратились у Продолжателя Феофана в «версии» одного и того же рассказа. Случай, когда одно историческое событие в сознании хрониста «расщепляется» на два и, напротив, два события сливаются в одно, — не единичны.

70

После подробного изложения всех перипетий мнимого предательства, бегства и возвращения Мануила наш автор, как бы перечеркивая все им изложенное, сообщает о другой возможности: Мануил бежал еще при Михаиле II. Не исключено, что именно этой версии и следует отдать предпочтение. Во-первых, в этом случае появляется возможность датировать посольство Иоанна Грамматика самым началом правления Феофила. Во-вторых, становится ясной логика событий. Сторонник Льва V, армянин Мануил, был изгнан Михаилом II и возвращен Феофилом, стремившимся наказать сторонников Михаила и возвысить его противников (ср.: Gregoire H. Manuel et Thophobe... P. 198 suiv.).

71

Уже Лев V хотел назначить Иоанна патриархом, однако этому помешала молодость последнего. Скорее всего, речь идет о 838 г. О дискуссии по поводу даты рукоположения Иоанна см.: Treadgold W. The Chronological Accuracy of the Chronicle of Symeon the Logothete for the years 843—845 // DOP. 1979. Vol. 33. P. 178 ff. Яннесом некоторые византийские авторы называют Иоанна Грамматика (по имени известного мага, соревновавшегося, согласно еврейско-христианской традиции, с самим Моисеем). Обвинение Иоанна Грамматика в занятиях магией, волшебством и в связи с демонами имело, конечно, политический смысл и было обусловлено его иконоборчеством (см.: Abrahamse D. Magic and Sorcery in the Hagiography of the Middle Byzantine Period // Byzantinische Forschungen. 1982. Bd 8. S. 7 ff.).

72

По сообщению поздних источников (Scyl. 127.19 сл.), из влиятельного рода Мартинакиев происходила Евдокия Ингерина — жена основателя македонской династии царя Василия I (см.: Adontz N. L’ge et l’origine de l’empereur Basile I // Byz. 1934. Vol. 9. P. 497). Во всяком случае, из рода Мартинакиев происходила Феофано, жена Льва VI и близкая родственница Евдокии (Hurts E. Zwei griechische Texte ueber die hl. Theophano // Записки Императорской Академии наук. Сер. 8. 1899. Т. 3). Таким образом, это прорицание не что иное, как предсказание post eventum.

73

Скорее всего, в тексте ошибка: в монастырь Феофил, видимо, превратил не свой дом, а дом изгнанного Мартинака.

74

Имеются в виду списки-каталоги, куда записывались начиная с IX в. все воины-стратиоты.

75

Сфендона — полукруглая колоннада, образованная 37 колоннами, соединенными арками, находившаяся в юго-восточной части ипподрома (см.: Janin R. Constantinople... Р. 183).

76

В греческом тексте лакуна.

77

Хазарский хаганат — огромное государство, протянувшееся от Кавказа до низовьев Волги на севере и Днепра на западе (включая Крым) — поддерживало традиционные союзнические отношения с Византией, которые были подкреплены в VIII в. династическими браками (Лев IV, например, был сыном хазарской принцессы). В конце VIII в. хазарский двор принял иудейство. Во главе государства стоял хаган, функции которого, однако, были весьма ограничены. Почти всеми делами заправлял пех (титул тюркского происхождения ср. «бек») (см.: Артамонов М. История хазар. Л., 1962). Дальнейший рассказ о сооружении Саркела и о Херсоне очень близок к повествованию Константина Багрянородного в сочинении «Об управлении империей» (см.: ДАI, 42.26 сл.). См. также комментарий к этому пассажу в кн.: Константин Багрянородный. Об управлении империей /Текст, пер., коммент., под ред. Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. М., 1989. С. 334; 401.

78

Вряд ли этого Петрону, как это иногда делается, следует идентифицировать с Петроной — братом царицы Феодоры (см. ниже). Cp.: DAI II,P 154.

79

«Подправляем» текст по параллельному месту из «Об управлении империей» Константина Багрянородного (DAI 42.30). Хеландии — крупные военные корабли.

80

Под «круглыми судами» имеются в виду грузовые корабли. Так прямо они и названы в сочинении «Об управлении империей» (DAI 42.33).

81

Сооружение Саркела датируется обычно 833—834 гг.

82

Херсон (Херсонес), важнейший византийский центр в Крыму, помимо хозяйственного значения выполнял роль военного форпоста Византии. Этим военным значением в первую очередь и диктовалась необходимость укрепления города. Отныне он был превращен в фему Климатов, во главе которой, как и полагалось, поставлен стратиг. До этого времени Херсонес обладал определенной самостоятельностью, во главе его находились протевоны, осуществляющие самоуправление города. Ф. Дэльгер датирует эти события временем около 837 г. (Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 431).

83

У Продолжателя Феофана весьма смутные представления о датировке событий византийско-арабской войны. Как показывает сопоставление с восточными источниками, речь в данном случае должна идти о походе Феофила 837 г. Именно во время этого похода византийцы сожгли Запетру (Созопетру у нашего автора), вырезали ее население, захватили ряд других городов (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 113 сл). Халифа Мамуна в это время уже не было в живых, во главе халифата стоял его брат Мутасим. О том, что Запетра — родина Мутасима, ни из каких источников, помимо греческих, неизвестно. Возможно, что в греческой традиции это утверждение возникло «для баланса», ведь арабы разорили Амории — родной город императоров аморийской династии (см. с. 59).

84

Турма — военный отряд, подразделение фемы (в значении провинциального воинского контингента).

85

Начинается рассказ о центральном событии истории византийско-арабских отношений этого времени, походе халифа Мутасима 838 г., завершившемся взятием Амория. Об этом походе рассказывают помимо греческих многие арабские, сирийские и армянские источники; некоторые из них называют фантастические числа воинов, которых вел за собой Мутасим (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 119 сл.).

86

Архонт архонтов — византийский эквивалент почетного титула армянских и грузинских князей (восходит к перс. «шахиншах»).

87

Под турками здесь и в других случаях имеются в виду угры, обитавшие в то время в причерноморских степях. Ряд сведений о них содержится в сочинении Константина Багрянородного «Об управлении империей», а также исламских источниках (см.: DAI II, р. 146).

88

Сражение произошло 22 июня 838 г. при Дазимоне. Оно подробно описано в трудах Михаила Сирийца и Табари (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 126 сл.).

89

Это уже второй случай, когда Мануил спасает царя (см. с. 54). Напомним, что сражению предшествует вопрос Феофила, когда сражаться: ночью или днем. Такой же вопрос Феофила предшествует и эпизоду первого спасения царя Мануилом. Эта повторяемость сходных эпизодов и дает основание усомниться, не встречаемся ли мы с дублетом, который мог возникнуть от «недостаточно критического» следования источнику? Скорее всего, «лишним» является не этот, а предыдущий эпизод, тем более что, по свидетельству Масуди, в битве при Дазимоне Феофил был спасен одним из его офицеров (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 127).

90

Продолжатель Феофана приступает к рассказу об осаде и взятии арабами Амория, событии, произведшем сильнейшее впечатление на современников, зафиксированном в произведениях почти всех авторов, писавших об этой эпохе. Осада началась 1 августа 838 г., когда к городу подошли три колонны арабов. Наиболее подробный рассказ об этих событиях содержится у Михаила Сирийца и Табари, из греческих источников — в цикле сказаний о 42 аморийских мучениках (Васильевский В., Никитин П. Сказания...).

91

Феофил просил эмира о мире на достаточно унизительных условиях: предлагал отстроить Запетру, вернуть всех пленных и даже выдать своих людей, бесчинствовавших при захвате города. Эмир задержал у себя посольство до самого взятия Амория (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 434; первая половина 838 г.).

92

Имя предателя Воидица происходит от греч. Bury G. A History... Р. 269, п. 1). Воидица не случайно направляет врагов в место, где находится изображение бычка.

93

Согласно Табари, предатель самолично явился к эмиру Мутасиму и показал ему пролом в стене Амория, куда агаряне тут же устремились на приступ. О личной встрече Воидицы с Мутасимом рассказывает и Михаил Сириец (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 150 и след.). Амории был взят 13 августа (см.: Brooks Е. Рец. на кн.: Васильев А. Византия и арабы //BZ. 1901. Bd. 10. S. 297).

94

Чудовищную резню, учиненную арабами в Амории, отмечают почти все греческие и восточные источники.

95

О безуспешном посольстве Феофила к Мутасиму сообщает также Михаил Сириец (Mich. Syr. 96), по словам которого, во главе его стоял правитель Хорасана Василий. В ответе Мутасима о тысяче кентинариев, растраченных «ради тщеславия и на подарки», содержится намек на поведение Иоанна Грамматика в функции посла (см. с. 45), хотя там речь шла не о тысяче, а всего о четырех кентинариях. В параллельном месте сочинения Генесия (Gen. 46.94 сл.) Мутасим отвечает, что тысячу кентинариев он истратил на свой поход (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 435).

96

T. е. 5 марта 845 г.

97

Согласно некоторым версиям «Деяния 42 аморийских мучеников», Воидица беседовал с Константином — нотарием упомянутого уже патрикия Константина Вавуцика(см.: Васильевский В., Никитин П. Сказания... С.4.33 сл.; с. 71.26 сл.). «Письменное сочинение», на которое ссылается Продолжатель Феофана, вероятно, и есть одна из версий этих «Деяний» (так называемая «версия Эводия»). Этот рассказ, скорее всего, и послужил главным источником всего повествования нашего автора о судьбе аморийских мучеников.

98

Самарра была резиденцией халифов. Мучеников казнили на берегу Тигра (см.: Васильевский В., Никитин П. Сказания... С. 201).

99

Константин этимологизирует патроним Феодора Кратер — от греч. «сильный» (

100

Помимо упомянутых «Сказаний» рассказ о мученической смерти 42-х аморийцев содержится почти во всех византийских хрониках, имеющих дело с этим периодом, в ряде житийных и гимнографических памятников и даже в негреческих источниках. Согласно некоторым из них, вместе со всеми был казнен и Воидица. Подробный комментарий и сопоставление источников содержатся в издании «Сказаний» (Васильевский В., Никитин П. Сказания... С. 14).

101

Речь идет о посольстве Феофила к Лотарю в Трир летом 842 г., о котором сообщается и в ряде западных источников (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 443). Посольство было милостиво принято королем, но не дало никаких практических результатов. А. Васильев (Византия и арабы. Т. 1. С. 147) полагает, что имеется в виду посольство 838 г. к Людовику Благочестивому в Ингельхейм (Doеlger F. Regesten... ,Bd. 1. N 438).

102

См. с. 51 сл.

103

Остается только гадать, идентичен ли этот Оорифа начальнику царского флота, воевавшему с арабами (см. с. 38).

104

Эта тюрьма находилась при дворце Вуколеон (Janin Л. Constantinople... Р. 168). События относятся к 842 г.

105

Вопреки нашему автору (и соответственно Генесию — Gen., 43.94 сл.) Продолжатель Георгия приписывает убийство Феофоба Петроне и Феоктисту (Georg. Cont. 810).

106

Т. е. в октябре 829 г.

107

Из трех событий, упомянутых в настоящей главке (критский набег на фракисийское побережье, поражение византийского флота у Фасоса, неудачный поход византийцев в Авасгию), Продолжателем Феофана датируется только второе. А. Васильев из соседства эпизодов делает вывод, что критский набег имел место примерно в то же время (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 76, прим. 1). На том же основании Дж. Бьюри датирует поход в Авасгию 830 г. (Bury J. A History... Р. 261). Вслед за А. Васильевым и Дж. Бьюри эти даты повторяются и новыми исследователями. Однако является ли соседство эпизодов в исторической хронике типа сочинения Продолжателя Феофана основанием для их синхронизации? В первую очередь для решения вопроса надо учитывать способы сочленения материала и внутреннюю логику повествования. В данном случае, завершая рассказ о Феофиле, наш автор просто рассказывает о тех эпизодах, которые он опустил в предыдущем рассказе, и объединяет их по тематическому принципу. Скорее всего, Продолжатель Феофана вообще не знает о времени этих событий. Нет оснований определять эти даты и у нас.

108

842 г.

109

Описания архитектурных памятников, строительной деятельности императоров встречаются в византийской литературе нередко (см., например, описание построек Василия I, с. 134 и след.). Они собраны и переведены на английский язык в упомянутой книге С. Mango «The Art of the Byzantine Empire 312—1453». Часто описания оказываются единственным источником наших сведений об исчезнувших памятниках архитектуры. Так произошло и в данном случае. Все современные ученые, пытающиеся восстановить облик этих давно разрушенных зданий, опираются почти исключительно на следующий далее рассказ Продолжателя Феофана (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais... P. 110 suiv.; Janin R. Constantinople... P. 114 suiv.; Беляев Д. Byzantina... СПб., 1891. Т. 2. С. 90 и след.: Липшиц Е. Очерки истории византийского общества и культуры. VIII — первая половина IX в. М.; Л., 1961. С. 380 и след.). В дальнейшем при упоминании отдельных построек мы не станем без необходимости ссылаться на труды этих авторов, фактически лишь пересказывающих данные нашего писателя. Постройки Феофила в Большом дворце были произведены на пространстве (возможно, занятом садами), разделявшем две группы строений Большого дворца. План Большого дворца см. в кн.: Guillou A. La civilisation byzantine. Paris 1974. P. 294, 295.

110

Церковь Господа — один из самых значительных храмов, располагавшихся на территории Большого дворца. Через него, по свидетельству Константина Багрянородного, византийские императоры нередко входили во дворец (см.: Guilland R. tudes... Р. 64 suiv.).

111

Карийский мрамор — темно-красный камень с белыми прожилками.

112

Триконх — самая значительная из построек Феофила. Получила название от трех конх (абсид), украшавших здание. Римские колонны — это колонны из «римского» камня (т. е. красного порфира со светлыми вкраплениями).

113

Сигма — полукруглый зал, примыкающий к Триконху, по форме напоминал греческую букву

114

Мистирий (от греч.

115

«Таинственная чаша Триконха»—приблизительный перевод греч.

116

Имеются в виду приемы, которые императоры устраивали во дворце цирковым партиям.

117

Слова «составляли царскую свиту» К. Мэнго переводит: «Исполняли порядок императорских церемоний» (Mango С. The Art... Р. 162).

118

В Константинополе, как и почти во всех крупных городах империи, большое распространение получили так называемые димы, или факции, — своеобразные партии спортивных болельщиков, враждовавшие между собой, каждая из которых выставляла своих возниц на конных ристаниях. Существовали четыре цирковых партии: левки (белые), русии (красные), прасины (зеленые) и венеты (голубые). Названия партии получили по цвету одежды «своих» возниц. Наиболее значительными из партий были прасины и венеты, во главе каждой из них стояли димархи. Довольно рано упомянутые партии потеряли чисто спортивный характер и начали играть значительную политическую роль. С партиями вынуждены были считаться императоры, их представители играли определенную роль в царских церемониях. Димы были разделены на две части: городскую и пригородную, имевшую военную организацию. Во главе последних находились начальники дворцовой стражи: доместик схол и доместик экскувитов, упомянутые в нашем тексте. О цирковых партиях существует значительная научная литература (см.: Дьяконов А. Византийские димы и факции в V—VII вв. // Византийский сборник. М.; Л., 1945; Cameron A. Circus Factions. Oxford, 1976).

119

При константинопольском дворе имели хождение книги, содержавшие подробные предписания для поведения императора и всех участников придворных церемоний, которыми славилась Византия. Образец такой книги — уже цитированный трактат «De ceremoniis aulae byzantinae» Константина Багрянородного.

120

Триклиниями (от лат. triclinium) византийцы именовали залы, служившие различным целям.

121

Некоторые исследователи склонны идентифицировать Стефана и Игнатия с одноименными лицами, упомянутыми в одном из сочинений Феодора Студита, направленном против иконоборцев, где цитируются стихи того и другого (См.: Beck H.-G. Kirche... S. 492). Вопрос о роли «вселенского учителя» ( ) вызвал большую дискуссию в специальной литературе. Очень приблизительно «вселенского учителя» можно назвать главой «высшего образования» в Византии (см.: Lemerle P. Le premier humanisme byzantin. Paris, 1971. P. 85 suiv.).

122

Вафиинский мрамор, по мнению Дюканжа, — это камень темного цвета. К. Мэнго полагает, что его название происходит от топонима (Mango С. The Art... Р. 163, п. 57).

123

Циканистр — ипподром для игры в мяч.

124

О постройках царя Василия I. см. с. 134 и след.

125

Вестиарий — собственно гардеробная, где хранились дорогие одеяния и прочие ценности.

126

Галерея — так мы переводим греч.

127

Согласно Эберсольту (Ebersolt J. Le Grand Palais... P. 116, n. 1), пиганусийский мрамор — мрамор цвета растения руты (греч. ).

128

Греческое слово

129

О построенном Василием I Кенургии см. с. 138.

130

Триклиний Юстиниан, соседствовавший с Лавсиаком (см. с. 271, прим. 68), был построен в 694 г. (см.: Janin R. Constantinople... Р. 116).

131

Император Василиск захватил трон с помощью заговора и узурпации власти (475 г.). Его дом был превращен во дворец (см.: ibid. P. 123).

132

Порфира — палата Большого дворца, в которой рожали императрицы. Объяснение, которое дает названию палаты Продолжатель Феофана, — весьма необычно. Тем не менее Р. Жанен основательно предполагает, что здесь имеется в виду именно это помещение (см.: ibid. P. 121). Брумалии — праздник языческого происхождения, справлявшийся во всех слоях византийского общества, в том числе и во дворце, в конце каждого года. Это празднество имело карнавальный характер и связано было с ряжением, ношением масок и т. п. (см.: Grawford J. De Bruma et Bruinalibus festis // Bz. 1920. Bd. 23. N 3-4. S. 365 ff.).

133

Речь идет о дочери Феофила, сестре Михаила III, Фекле, будущей возлюбленной Василия I. Судя по данным источников, Фекла не отличалась излишним целомудрием.

1

Основную роль в этом совете опекунов играл, видимо, Феоктист, которого "Продолжатель Георгия именует «первым министром» (

2

Студийские монахи, т. е. монахи знаменитого в Константинополе монастыря Иоанна Крестителя «Студион» (см.: Janin R. Constantinople... Р. 395; ср. прим. 35 с. 269).

3

Как уже отмечалось (см. с. 282, прим. 52), Мануилу, возможно, так и не удалось «оправиться от болезни».

4

Т. е. Иоанн VII Грамматик.

5

Патриаршьи палаты (Janin R. Constantinople... Р. 174).

6

В соответствующем месте произведения Генесия (Gen. 58.94 сл.) Иоанн Грамматик утверждает, что пострадал от Константина Армянина и его людей. Такая версия представляется вполне правдоподобной. Вероятно, Варда был послан к патриарху, чтобы «замять дело».

7

В тексте лакуна, которую старается заполнить Р. Куманецки (Kumaniecki К. Notes critique sur le texte de Thophane continue // Byz. 1934. Vol. 9. P. 235).

8

Наш автор, пожалуй, единственный, кто определяет низложение патриарха Иоанна Грамматика временем до константинопольского собора 843 г., восстановившего иконопочитание (см. прим. 12). Согласно другим авторам (в том числе и Генесию — Gen. 57.85), низложение Иоанна — результат восстановления иконопочитания на соборе. О Психе — имении Иоанна см.: Janin R. Constantinople... Р. 435.

9

О Мефодии см. с. 274, прим. 15.

10

Византийская традиция упорно представляла Феодору защитницей иконопочитания еще в период царствования Феофила. На этом, в частности, настаивает и сохранившееся до наших дней «Житие Феодоры» (см.: Regel W. Analecta byzantino-russica. СПб., 1911. Р. 1 и след.). Согласно этому сочинению, принял на смертном одре иконопочитание и сам Феофил. У больного дизентерией царя разверзлись уста, сквозь которые стали видны внутренности. Стоило ему, однако, поцеловать крест, как уста сомкнулись, он уснул успокоенный, а через несколько дней умер в мире (см. подробней: Успенский Ф. Очерки по истории византийской образованности. СПб., 1891. С. 41 и след.).

11

11 марта 843 г. (обоснованию этой даты посвящен специальный очерк А. Васильева в приложении к книге «Византия и арабы». Т. 1. С. 143 и след.). С этого времени первое воскресение великого поста отмечается православной церковью как «праздник православия». Праздник этот установлен в честь победы не только над иконоборцами, но и вообще над всеми еретиками.

12

Лучшее изложение всех событий, связанных с восстановлением иконопочитания, см.: Guillard J. Le Synodicon d’Orthodoxie, dition et commentaire //TM. 1967. Vol. 2. P. 119 ff.; Успенский Ф. Очерки... Версия нашего автора, связывающего восстановление иконопочитания с болезнью и чудесным выздоровлением Мануила (повторяющаяся и в некоторых других источниках), носит откровенно легендарный характер. Больше оснований доверяться версии, содержащейся в первой редакции «Synodicon vetus» (The Synodicon vetus. Text / Transl. and Notes by J. Duffy and J. Parker. Washington, 1979. P. 132, № 156), согласно которой восстановление иконопочитания произведено было на «местном соборе» ( ), состоявшемся не в церкви, а в резиденции чиновника каниклия (хранителя царской чернильницы). Именно на этом соборе был низложен Иоанн и возведен в сан патриарха Мефодий (ср.: Mango С. The Liquidation of Iconoclasm and the Patriarch Photios // Iconoclasm. Birmingham, 1977).

13

См.: Псалтирь 102.5.

14

Проблема происхождения и биография Иоанна непроста. Разноречивость сохранившихся свидетельств заставила даже исследователей предполагать существование не одного, а двух Иоаннов Грамматиков, слившихся впоследствии в один образ. В отличие от Продолжателя Феофана анонимный автор считает его человеком скромного происхождения (Scr. inc. 349). См.: Липшиц Е. Очерки. С. 206 и след.; Успенский Ф. Патриарх Иоанн Грамматик // ЖМНП. 1890. Ч. 267, № 1; Brehier L. Un Patriarche Sorcier Constantinople // Revue de l’orient chrtien. 1904.

15

Монастырь Сергия и Вакха находился к юго-востоку от императорского дворца (см.: Janin R. Constantinople... Р. 333—334).

16

Этот низкий барьер (греч.

17

Об этой магической процедуре, помимо Продолжателя Феофана, не сообщает ни один автор. Ф. Успенский уверен, что под «тремя вождями» в данном случае надо иметь в виду русских предводителей (Успенский Ф. Патриарх... С. 24).

18

Имение Арсавира и монастырь св. Фоки были расположены на европейском берегу Босфора (см.: Janin R. Constantinople... Р. 427, 434).

19

«Трофониево» — от имени знаменитого мифического предсказателя Трофония, прорицавшего в Беотии в глубокой пещере.

20

Т. е. будущему императору Василию I.

21

По свидетельству хроник «семьи Симеона Логофета», местом заключения Иоанна Грамматика был монастырь Клидион на Босфоре.

22

Митрополит Смирны Митрофан — хорошо известный церковный писатель, в будущем один из самых ревностных сторонников патриарха Игнатия и противников Фотия. Митрополитом он стал в 857 г. (см.: Beck H.-G. Kirche... S. 543).

23

См. прим. 11.

24

Речь в данном случае идет об одном из самых кардинальных расхождений между иконопочитателями и иконоборцами. Последние обвиняли своих противников в идолопоклонничестве, поскольку те обожествляют рукотворные изображения. В ответ теоретики иконопочитания утверждали, что они почитают иконы лишь «относительно» (Barnard L. The Theology of Images // Iconoclasm. P. 7 ff.).

25

См. с. 62.

26

О Феофане и Феодоре Граптах см. с. 49 сл.

27

Речь идет о решении посмертно освободить от греха императора Феофила, см. с. 67 сл. Переводим с учетом дополнения Куманецкого (Kumaniecki К. Notes... Р. 235).

28

По словам Генесия (Gen. 60.84), Зилик (у нашего автора Зили) провозгласил свою ересь во время императорского выхода в св. Софии. Смысл облачения в белые одежды и помазания миром заключался, видимо, в обряде повторного крещения еретиков, чем символизировалось их возвращение в лоно церкви. Слово «Зилик» — вероятно, результат метатезы в имени «Лизик». Так он именуется в некоторых из источников. По сведениям Никиты Хониата, Лизик обвинялся в манихействе, отрицании божественности Христа и издевательстве над святыми таинствами (Nicetae Choniatao ex libro incerto thesauri orthodoxae fidei. PG 140, col. 281; подробно см.: Guillard J. Deux figures mal connues du seconde iconoclasme // Byz. 1961. Vol. 31. P. 371 suiv.).

29

См. об этом эпизоде: Златарски В. История на българската държава през средните векове. София. 1927. Т. 1. Р. 2. С. 2 и след. Рассказ об ответе Феодоры носит явно легендарный характер. Именно так в «Романе об Александре» отвечают амазонки собирающимся на них напасть врагам, см.: Historia Alexandri Magni (Pseudo-Caleisthenos) / ed. W. Kroll. Berlin, 1926. Bd 3. 25.

30

См.: Doеlger F. Rogesten... Bd. 1. N 447 (844 г.).

31

Этот эпизод переведен К. Мэнго: Mango С. The Art... Р. 190. Согласно Псевдо-Симеону (Ps.-Sym. 665.11 сл.), Борис велел нарисовать картину уже после своего крещения. Принятие христианства в результате лицезрения картины страшного суда — нередкий мотив в христианской литературе (см.: Dujcev I. Legendes byzantines sur la conversion des Bulgares // Sbornik praci filosofske Fakulty Brnenske university Rocnik. 1961. Т. 10. S. 8 сл.).

32

Рассказ о христианизации Болгарии богат легендарными деталями, тем не менее в его основе реальный эпизод крещения болгар, состоявшегося предположительно в 863—864 гг. Западная и восточная церкви в течение ряда лет соревновались в стремлении обратить болгарский народ в христианство. Выигравшей в этом соревновании Византии победа обошлась потерей ряда земель (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 461; Vlasto A. The Entry of the Slavs into Christendom. Cambridge, 1970. P. 159; Dvornik F. Byzantine Missions among the Slavs. New Brunswick, 1970). Литературу вопроса см.: Schreiner P. Die byzantinischen Kleinchroniken. S. 104, Anm. 1.

33

Павликиане — сторонники еретического учения, распространенного главным образом на восточных территориях Византии. Учение павликиан носило ярко выраженный дуалистический характер. За Богом признавалась власть только над небесным царством, в то время как миром, по воззрениям павликиан, правил Сатана. Павликиане отрицали церковную иерархию, почитание креста и икон и свою жизнь пытались организовать по принципу раннехристианских общин. Отношение государственной власти к павликианам было неоднозначно. Преследования еретиков сменялись периодами относительной терпимости (главным образом при иконоборческих императорах. В IX в. павликиане перешли уже к открытым выступлениям против центрального правительства. Об этом, в частности, свидетельствует их присутствие в войске Фомы Славянина (см. с. 28). См.: Garsoian N. The Paulician Heresy. A Study of the Origin and Development of Paulicianism in Armenia and the Eastern Provinces of the Byzantine Empire Paris, 1967; Липшиц Е. Очерки... С. 132 и след.; Lemerle P. L’histoire des Pauliciens d’Asie Mineure d’apres les sources greques // TM. 1973. Vol. 5.

34

Имена «сына Аргира» (Лев) и «сына Дуки» (Андроник) можно восстановить из текста Скилицы, основывающегося здесь на изложении сочинения нашего автора (Scyl. 92.11 сл.). Впрочем, Д. Полемис считает эти дополнения ошибочными (см.: Polemis D. The Doukai. London, 1968. P. 15).

35

Отныне Тефрика становится главным центром павликианского движения. О ее строительстве сохранились свидетельства Петра Сицилийского (автора истории манихеев, несколько позже посетившего Тефрику) и Фотия. Как можно понять из слов этих авторов, главной целью основания города было освобождение из-под власти милетинских арабов, а также создание опорного пункта для борьбы с Византией (см.: Липшиц Е. Очерки... С. 155 и след.; Lemerle P. L’histoire... Р. 92 suiv.).

36

Мелитинский эмир Амр, как и правитель Тарса Али, хорошо известный по арабским источникам (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 182 и след.).

37

Нет сомнения, что наш автор «на едином дыхании» повествует здесь о событиях, разбросанных на большом временном пространстве. Время похода, организованного Феодорой, и бегства Карвея к арабам — 843—844 гг. (см.: Lemerle P. L’histoire... Р. 88 suiv.). Год похода Петроны (856) восстанавливается по арабским источникам (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 184). Петрона был младшим братом царицы Феодоры и кесаря Варды (о его карьере см.: Guilland R. Recherches... Vol. 1. P. 437 568).

38

Аспар, именем которого названа цистерна, — готский полководец на византийской службе, убитый в 471 г. Точное местоположение цистерны неизвестно (см.: JаninR. Constantinople... Р. 197).

39

Асикритий — здание в комплексе Большого дворца, служившее местопребыванием царских писцов — асикритов (см.: Guilland R. tudes... Р. 296). Скорее всего, напуганный Феоктист не случайно бросился бежать именно туда. Дело в том, что асикритий был также местопребыванием и логофетов дрома (Феоктист занимал именно эту должность). Во всяком случае, согласно сочинению «О церемониях» Константина Багрянородного, царь каждое утро вызывал к себе логофета дрома, за которым шли именно в асикритий (Cuilland R. Recherches... Vol. 2. P. 92—93).

40

Скила — здесь полукруглый зал с воротами того же названия (см. с. 12), примыкавший с запада к триклинию Юстиниана (см.: Guilland R. tudes... Р. 150).

41

Феоктист был убит 20 ноября 855 г. Несколько иначе об убийстве Феоктиста сообщается в хрониках «семьи Симеона Логофета», согласно которым Феоктист был зарублен на месте Вардой и Дамианом (детальное сравнение версий см.: Karlin-Hayter P. tudes sur les deux histoires du regne de Michel III // Byz. 1971. Vol. 41. P. 496 ff.). Следует отметить, что только параллельное повествование Генесия делает понятным некоторые детали в рассказе нашего автора. Так, Продолжатель Феофана употребляет в отношении Варды, расположившегося в Лавсиаке, глагол (досл. «сидел вместе»). Только из текста Генесия мы узнаем, что Варда, делая вид, что хочет отдохнуть в Лавсиаке, сидел там вместе () с препозитами. Это, конечно, те самые препозиты, которым (уже по Продолжателю Феофана!) царь должен был крикнуть: «Хватайте его!» Таким образом, полная картина, представленная некогда «общим источником», расщепляется у Генесия и Продолжателя Феофана и может быть реконструирована лишь сличением текстов обоих авторов (ср. статью, с. 225 сл.).

42

Согласно расчетам Дж. Бьюри (Bury J. A History... Р. 469), удаление Феодоры произошло между январем и мартом 856 г. П. Карлин-Хайтер, детально сопоставившая данные источников, считает такую датировку слишком смелой и указывает на то, что после убийства Феоктиста Феодора оставалась определенное время во дворце (см.: Karlin-Hayter P. tudes... Р. 469 suiv.).

43

Продолжатель Феофана упоминает предметы (золотой платан, птицы, издающие звуки, открывающие пасти и рычащие львы, орган и др.), находившиеся в тронном зале Большого дворца — Магнавре. Их задачей главным образом было производить впечатление на гостей, особенно иностранных. Некоторые византийские авторы приписывают их изготовление Льву Математику (см.: Brett G. The Automata in the Byzantine «Throne of Salomon» //Speculum. 1954. Vol. 29. N 3. P. 477 ff.).

44

Идик — палата в Большом дворце, служившая личной сокровищницей императоров (см.: Janin R. Constantinople... Р. 171).

45

Сензат от греч. Ducange. Glossarium... S. v. ), речь идет о монете, на которой был изображен Василий I, восседающий на троне.

46

Мытье в бане было излюбленным удовольствием византийцев. Кроме того, бане приписывали также и целебные свойства. Впрочем, наиболее ортодоксальное духовенство возражало против мытья в бане, особенно женщин (см.: Berger A. Das Bad in der byzantinischen Zeit. Muenchen, 1982. S. 34 ff.).

47

Относительно места изгнания Феодоры и последовательности событий наши источники расходятся между собой. Детальное их сопоставление см.: Karlin-Hayter P. tudes... Р. 470 suiv.

48

Орологии — солнечные часы. Р. Жанен насчитывает семь таких часов в Константинополе. Впрочем, Орологием называлось и место вблизи св. Софии (см.: Janin R. Constantinople... Р. 103—104, 334).

49

Имя Ирина — вставка издателя. Без нее текст вполне понятен, но означает совсем другое. Братом Ирины — матери Фотия оказывается Арсавир, а все последующие слова текста относятся не к Ирине, а к Каломарии. Дискуссию по поводу этого места см.: Mango С. The Liquidation... Р. 137.

50

Иные сведения сообщает Скилица, согласно которому сестра Феодоры — Ирина вышла замуж за Сергия — брата Фотия. Детальное сопоставление обеих версий см.: Ahripeiler Д. Sur la carrire de Photius avant son Patriarcat // BZ. 1965. Bd. 58, N 2. S. 354 ff.

51

Под схолами в данном случае имеется в виду помещение в Большом, дворце, где размещались стражники-схоларии, охранявшие дворец (см.: Guilland R. tudes... Р. 29 suiv.).

52

Тюрьма Претория находилась при резиденции эпарха города, невдалеке от Большого дворца, тюрьмы Халки и Нумер были расположены в самом дворце (см.: Janin R. Constantinople... Р. 167).

53

Наш автор завершает отступление и «подхватывает» прерванный рассказ (см. с. 54).

54

Речь идет о кампании 859 г., нашедшей отражение также и в арабских источниках (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 185, пр. 4; Lemerle P. L’histoire... Р. 94).

55

Речь идет об обряде причастия.

56

Имеется в виду второй год после поражения Михаила под Самосатой. Речь идет о кампании 861 г. (см.: Lemerle P. L’histoire... Р. 94).

57

Нельзя не заметить сходства этого эпизода с уже описанной нашим автором сценой спасения тем же Мануилом отца Михаила императора Феофила (см. с. 58). Скорее всего, перед нами «дублет», своеобразное «расщепление» эпизода. Такие дублеты нередко возникают в эпической, легендарной традиции (см.: Gregoire H. tudes... Р. 523).

58

Дата этого похода мелитинского эмира Амра — 863 г. — засвидетельствована арабским историком Табари (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 198, пр. 5; ср.: Lemerle P. L’histoire... Р. 94).

59

Согласно известному рассказу Геродота (Herod. VII, 35), персидский царь Ксеркс велел бичевать пролив Геллеспонт, воды которого разрушили наведенный персами мост.

60

См.: Doеlger F. Regesten... Bd 1, N 462; (863 г.).

61

Весьма сходный рассказ, касающийся Петроны, содержится также в Житии св. Антония Нового. Героем его, однако, выступает не монах Иоанн, а Антоний. Скорее всего, в передаваемой устно традиции имя монаха было заменено (см.: Halkin F. Saint Antoine le Jeune et Petronas le vainqueur des Arabes en 863 // AB. 1944. Т. 62. P. 201 suiv.; ср.: Huxley G. The Emperor Michael III and the Battle of Bishop’s Meadow (AD.863) // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1975. Vol. 16, N 14. P. 443 ff.).

62

Упоминаемые здесь географические наименования трудно идентифицировать. Битва происходила к западу от р. Галис на границе Армениака и Пафлагонии. Попытка реконструкции хода сражения содержится в упомянутой статье Дж. Хаксли (Huxley G. The Emperor Michael. P. 443 ff.).

63

Амр возводит слово Птосон к грeч.

64

Арабские историки Табари и Ибн-ал-Асир тоже сообщают о гибели мелитинского эмира, однако приводят ничтожные цифры потерь арабов. Сражение, согласно Табари, имело место 3 сентября 863 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 201).

65

Генесий (Gen. 68.33) называет имя и этого клисурарха (у Генесия — мерарха) — Махера.

66

См. с. 74. Доместик Варда, не имея возможности исполнять своп обязанности, препоручил их своему брату Петроне.

67

Авва (отец) — уважительное наименование монахов, особенно духовных отцов. Аввами также нередко именовали настоятелей монастырей.

68

Варда был возведен в сан кесаря в апреле 862 г.

69

Речь идет о весьма знаменательном событии в истории культурной жизни Византии IX в. — восстановлении так называемого «константинопольского университета» кесарем Вардой. Время восстановления «Университета» точно неизвестно (о дискуссии по этому поводу см.: Lemerle Р. Le premier humanisme... Р. 151 suiv.). «Университет» помещался в Магнаврской палате Большого дворца. Большое место в преподавании заняли там светские науки. Подробно см.: Fuchs F. Die hheren Schulen von Konstanlinopel. Leipzig; Berlin. i926. S. 18 ff.; Speck P. Die kaiserliche Universitt von Konstantinopel. Muenchen, 1974.

70

Слово

71

Наш автор начинает рассказ о знаменитом Льве Математике — одной из наиболее заметных фигур в культурной жизни Византии XI в. Версия его биографии, рассказанная далее, существенно отличается от данных хроник «семьи Симеона Логофета» (детальное сопоставление обеих версий см.: Липшиц Е. Очерки... С. 339 и след.: Lemerle Р. Le premier humanisme... Р. 150 suiv.). Время пребывания Льва в Фессалонике исследователи определяют 840—843 гг.

72

Речь идет о знаменитом квадривиуме наук, «математической четверице». знание которых еще с античных времен считалось необходимым для постижения философии.

73

Согласно этому рассказу, ученик Льва попадает в плен к арабам при императоре Феофиле (829—842), в то время, когда арабами правил халиф Мамун (813—833). Таким образом, время этого события ограничивается 829—833 гг. Совершенно иная версия содержится в хрониках «семьи Симеона Логофета», согласно которым ученик Льва попал в плен к арабам после взятия Амория, т. е. в 838 г. Пристрастно Мамуна к наукам и просвещению засвидетельствовано и арабскими источниками. Мамун основал в Багдаде обсерваторию и библиотеку.

74

Вопреки буквальному смыслу фразы почести и дары, а также возможность возвращения домой были, конечно, обещаны Мамуном не ученику Льва, а самому Льву.

75

В Константинополе было по крайней мере восемь церквей Сорока мучеников. Р. Жанен полагает, что речь идет о церкви, находившейся на центральной улице города — Месе, на полпути между ипподромом и форумом Константина (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 483—484).

76

По сообщениям более поздних историков (Скилицы, Зонары и Глики), иконоборец Лев после трехлетнего пребывания на фессалоникийском епископском престоле был смещен с восстановлением иконопочитания. Таким образом, смещение Льва должно было иметь место в 843 г. Сами по себе такие сведения правдоподобны, но именно они доставили некоторым исследователям затруднения в хронологическом распределении событий, изложенных нашим автором. Ведь если пленение ученика Льва произошло в 833 г., задавались вопросом эти исследователи, чем следует заполнить промежуток времени с 833 до 844г.? Именно это обстоятельство заставило Е.Э. Липшиц отдать предпочтение версии хроник «семьи Симеона Логофета», согласно которым ученик попал в плен в 838 г. (Липшиц Е. Очерки... С. 351). Сохранилась недавно изданная гомилия Льва, произнесенная им в Фессалонике в 842 г. (см.: Lemerle P. Le premier humanisme... Р. 157).

77

То обстоятельство, что Лев в поисках «науки» должен был отправиться на Андрос, по мнению ряда ученых, является доказательством упадка в то время образования в Константинополе.

78

О первых двух «руководителях классов» ничего неизвестно. Комит —возможно, ученый, знаток Гомера, упомянутый в XV книге Палатинской антологии (см.: Lemerle P. Le premier humanisme... Р. 159 suiv.).

79

Мефодий скончался 14 июля 847 г. Согласно «Монологию царя Василия», он находился на престоле 4 года 3 месяца. Назначение Игнатия вопреки канонам произошло единоличным распоряжением царицы Феодоры (см.: Beck H-G. Geschichte der orthodoxen Kirche im byzantinischen Reich. Goettingen, 1979. S. 96). Игнатий — уже упоминавшийся сын Михаила Рангаве Никита, постриженный в монахи после смерти отца. После пострижения Игнатий основал три монастыря на Принцевых островах, настоятелем которых сам стал. Что же касается упомянутого здесь монастыря Сатира, то его основание относится ко второму патриаршеству Игнатия, точнее к 873 г. (см.: Pargone J . Les Monastres de S.-Ignace et les cinq plus petits lots de l’archipel des Princes // ИРАИК. 1902. Т. 7. Любопытно, что конкурентами Игнатия на пост патриарха выступали сыновья императора Льва V — Василий и Григорий (Geu. 71.91).

80

Суровый сторонник риторической морали, малообразованный Игнатий резко отрицательно относился к светским тенденциям в духовной жизни Византии своего времени, представленным такими фигурами, как Фотин и Варда. Игнатий не остановился перед открытым выступлением против могущественного Варды. Воспользовавшись слухами о сожительство Варды с женой сына, он в январе 858 г. отлучил его от церкви. Наиболее подробное сообщение об этом содержится в «Житии Игнатия» (PG 105, col. 504). Это далеко не единственный пример того, как патриарх в Византии открыто выступал против могущественных светских лиц и даже самого императора (ср., например, борьбу патриарха Николая Мистика против Льва VI в связи с четвертым браком последнего — с. 154).

81

Это замечание нашего автора вызывает некоторое недоумение. В Константинополе действительно существовало несколько церквей святых Апостолов. В самой древней и знаменитой из них (строительство началось еще при Константине Великом) находились гробницы царей и патриархов (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 46). В соответствующем месте Генесий (Gen. 71. 10 сл.) прямо об этом храме и говорит. Но как можно предположить у нашего автора такую неосведомленность?

82

Т. е. императора Константина V Копронима (741—775).

83

Речь идет о неоднократно упоминающемся на страницах византийских хроник Константине Армянине. Константин сделал блестящую карьеру при дворе Михаила, был патрикием, логофетом дрома и друнгарием виглы (см. о нем: Karlin-Hayter P. tudes... Р. 484).

84

Игнатия обвинили в сообщничестве с заговорщиками и в ноябре 858 г. без суда сослали на о-в Теревинф. Затем его переводили с места на место, в том числе в 859— 860 гг. он находился на Митилене. Попытки принудить Игнатия к отречению успеха не имели, и он в конце концов был снова заключен на Теревинфе, где содержался в тяжелейших условиях. Росы, высадившиеся в 860 г. на остров, разграбили монастырь, где он находился, и увели его слуг (см.: PG 105, col. 516).

85

Фотий (родился около 810 г.) — известный писатель и ученый, один из самых просвещенных и образованных людей своего времени — не принадлежал к духовному сословию. Намеченный на пост патриарха, он в декабре 858 г. за четыре дня до назначения был срочно пострижен и возведен в сан. Такая процедура противоречила церковным канонам, однако случай возведения светских лиц в патриархи имел недавние прецеденты в византийской истории (патриархи Тарасип и Никифор). Только пять епископов возражало против избрания Фотия. Борьба мятежных митрополитов не окончилась возведением Фотия. На собравшемся под председательством Фотия синоде сторонники смещенного патриарха подверглись наказанию. Различные версии рассказа о смещении Игнатия сопоставляются в уже цитированной статье Р. Karlin-Hayter. Об этих событиях см. также: Dvornik F. The Photian Schism. History and Legend. Cambridge, 1948. P. 39 ff.; Beck H.-G. Geschichte... S. 98 ff.

86

Сохранилось письмо Фотия к Римскому Папе Николаю I, извещавшее о его назначении патриархом и кратко сообщающее о событиях в Константинополе (Grumel V. Les regestes des actes du patriarcat de Constantinople. Chalcedon, 1936... Vol. 2, N 465). Отправлено было также письмо Николаю и императором. Это письмо не сохранилось, но о его содержании можно судить по ответному посланию папы (Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 467). Николай по просьбе Михаила отправил двух легатов в Константинополь с задачей на месте расследовать обстоятельства перемены церковной власти. Делегированные епископы везли с собой письмо к императору и к Фотию, датированное 25 сентября 860 г. Папским легатам были даны все права решения вопроса об иконопочитании (отсюда, видимо, замечание нашего автора о том, что легаты были приглашены «по другому поводу»), что же касается законности назначения Фотия, то они должны были только собрать сведения о происшедшем. Послы явились в Константинополь зимой 860/861 гг. Сторонникам Фотия удалось привлечь их на свою сторону, и они дали согласие на назначение патриарха. По возвращении же в Рим их решение было денонсировано папой. В мае 861 г. в церкви Св. Апостолов был собран синод, подтвердивший избрание Фотия и объявивший «неканоничным» избрание Игнатия. Акты этого синода сохранились во фрагментах, о нем известно из подробного рассказа в «Житии Игнатия» (PG 105, col. 517) (см.: Dvornik F. The Photian Schism. P. 70 ff.; Beck H.-G. Geschichte... S. 100 ff.).

87

Речь идет о первом зафиксированном источниками нападении русских на Константинополь, начавшемся 18 июня 860 г. Русские на 200 кораблях вошли в Босфор, ограбили предместья Константинополя, напали на Принцевы острова и осадили город. Константинополь оказался в отчаянном положении. Как об этом сообщает и наш автор, Фотий в св. Софии речами пытался ободрить павших духом защитников. Одна из этих речей дошла до нашего времени. Неожиданно по неясным причинам в начале 861 г. русские сняли осаду и удалились. Это событие — предмет другой дошедшей до нас речи Фотия. Подробно об этих событиях см.: Vasiliev A. The Russian Attack on Constantinople in 860. Massachusetts, 1946; Левченко М. Очерки русско-византийских отношений. М., 1956. С. 42 и след.; Tinnefeld F. Der furchtbare Blitzschlag aus dem fernsten Norden. Der Angriff der Rhos im Jahr 860. Das Ereignis, seine Vorgeschichte und historische Bedeutung. Les Pays du Nord et Byzance. Uppsale, 1981.

88

Сообщение о посольстве русских (каких?) и их крещении вскоре после 860 г. достаточно неопределенно. В связь с ним можно поставить лишь сообщение Фотия в послании 867 г. о том, что племя росов приняло христианство (PG 102. col. 736—737). См.: Левченко М. Очерки... С. 60 и след.; Vlasto A. The Entry of the Slavs into Christendom. P. 244.

89

Галеи — легкие и быстрые суда византийского флота (см.: Eickhoff Е. Seekrieg... S. 137). Сатуры (правильнее сактуры) и кумварии — византийские обозначения арабских судов. Кумварии — длинные боевые корабли, сактуры — большие плоскодонные суда, служившие для перевозки людей и грузов (см.: Christides Т. The Conquest... Р. 66; ср.: Сериков Н. Византия и арабы; новые исследования // ВВ. 1987. Т. 48. С. 181).

90

Эксакионий — район Константинополя между стенами Константина и Феодосия (см.: Janin R. Constantinople... Р. 327 suiv.).

91

О точном местоположении района Девтер (досл. «второй») нет согласия между исследователями. О церкви св. Анны см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 39 suiv. О землетрясениях, случившихся в описываемое время, имеется немало сообщений византийских авторов. Одно из них продолжалось сорок дней (август—сентябрь 862 г.) (PG 105, col. 525), другое, более позднее, Никита Пафлагонец называет «самым страшным из всех когда-либо случавшихся» (PG 105, col. 529).

92

Явный намек на судьбу кесаря Варды, см. с. 88 сл.

93

Помимо главного ипподрома у Большого дворца в Константинополе существовали и «малые» ипподромы. Один из них был расположен возле церкви св. Мамы (см.: Janin R. Constantinople... Р. 189).

94

Фарос — собственно маяк, находившийся невдалеке от Большого дворца (см.: Janin R. Constantinople... Р. 376). Речь идет о знаменитом «оптическом телеграфе», возможно, изобретенном Львом Математиком. Этот «телеграф», согласно описаниям византийских авторов, представлял собой цепь из десяти пунктов, где в случае необходимости зажигался огонь, видный с соседнего пункта. Огонь, зажигавшийся в крайней точке на юго-восточной границе империи в крепости Лул, за один-два часа «доходил» до Константинополя. На краях цепи были установлены тщательно синхронизированные часы. В зависимости от того, в какое время зажигался сигнал, он мог означать разные вещи: нападение арабов, объявление войны и т. д. (см. подробно: Pattenden P. The Byzantine Early Warning System // Byz. 1983. Vol. 53. P. 258 suiv; Aschoff V. Ueber den byzantinischen Feuertelegraphen und Leon den Mathematiker // Deutsches Museum. Abhandlungen und Berichte. 1980. Bd 48. S. 5 ff.).

95

Комбинограф — слово, насколько нам известно, встречается только в данном месте. Дюканж полагает, что речь идет о писцах, которые фиксировали имена возниц и масти коней, выступающих в состязании (см.: Ducange. Glossarium...).

96

Этот странный эпизод встречи с женщиной, вероятно, является вариацией какой-то мимической сцены (подробно см. статью, с. 251 сл.).

97

Тиасот — участник религиозной процессии бога вина и веселия Вакха, всегда появлявшегося в сопровождении пьяной и разгульной компании сатиров, силенов и менад.

98

Т. е. обрядом причастия.

99

Можно думать, что описанные процессии — не только злонамеренная выдумка враждебного Михаилу хрониста. О бесчинствах и святотатстве царя сообщается и в других источниках, в частности, в «Житии Игнатия». Они осуждаются также в XVI каноне собора 869/870 гг. (см. статью, с. 255 сл.).

100

См. с. 75.

101

Датировка этого неудавшегося похода в Авасгию целиком зависит от определения времени следующего рассказанного эпизода — похода на Крит (см. след. прим.), случившегося, по словам нашего автора, вскоре после этой экспедиции. Указания на два солнечных затмения слишком неопределенны для датировки. «Подряд» два солнечных затмения происходили 5 мая 840 и 18 октября 841 гг., а также 3 марта и 17 сентября 852 г. (см.: Grumel V. La Chronologie... Paris, 1958. Р. 463).

102

По мнению А. Васильева (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 154), речь идет об экспедиции Фооктиста 843 г. В его войске, подошедшем к острову, распространился тогда слух, что в Константинополе возвели на престол нового императора и флот возвратился на родину. Однако наш автор рассказывает об этой (как и предыдущей) кампании как о каре Феоктисту за бесчинства, которым он обучил своего воспитанника Михаила. Но в 843 г. Михаилу было всего 5 лет, и он явно не мог совершить тех безобразий, которые ему приписывали. Не исключено, конечно, что Продолжатель Феофана, придавая поучительный характер своему повествованию, вовсе не считается с хронологией.

103

О церкви и монастыре Одиги (Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 208. Это, видимо, первое упоминание знаменитой Богоматери-Одигитрии.

104

Т. е. будущему императору Василию I.

105

Т. е. 21 апреля 866 г.

106

Речь идет об уже упоминавшемся Константине Армянине.

107

Согласно Продолжателю Георгия Монаха (Georg. Cont., p. 829.2 сл.), сам поход на Крит планировался Василием и Симватием с целью убийства Варды, осуществить которое они в Константинополе не имели возможности. Стремясь обелить Василия, наш автор до минимума сводит его роль в убийстве кесаря Варды, Генесий в параллельном сообщении имени Василия не упоминает вовсе. Между тем, согласно Продолжателю Георгия Монаха (Georg. Cont. 831.6 сл.), Василий собственноручно убил Варду.

108

Подробно об этой церемонии (26 мая 866 г.) сообщается у Продолжателя Георгия Монаха (Georg. Cont. 832.2 сл.).

109

Дромон — распространенный тип византийского боевого корабля (см.: Eickhoff Е. Seekrieg... S. 136).

110

В оригинале стихи написаны популярным в Византии двенадцатисложником.

111

Иначе об этом эпизоде рассказывается у Продолжателя Георгия Монаха (835.10 сл., ср. Ps.-Sym. 682.19 сл.). После победы Михаила на ристаниях был устроен царский обед, на котором в присутствии Евдокии Ингерины и Василия патрикий Василискиан (так автор именует этого человека) принялся расхваливать искусство царя. Тот же, несмотря на упреки Евдокии и Василия, велел обуть Василискиана в царские сапожки и объявил о решении провозгласить его царем.

112

Намек на подвиг мифологического Ясона, посеявшего зубы дракона, из которых выросли воины, перебитые затем Ясоном.

113

Михаил III был убит 24 сентября 867 г. во дворце св. Мамы, рядом с которым располагался ипподром, где царь так любил участвовать в конных ристаниях. Как и в других случаях, наш автор стремится преуменьшить неблаговидную роль Василия в преступлении. Согласно хроникам «семьи Симеона Логофета», Василий Михаила собственноручно не убивал, однако сделали это не «царские стражники», а ближайшие друзья Василия, многие из которых, принимали участие и в убийстве кесаря Варды (см.: Leo Gram. 250.10 сл.; Georg. Cont. 836.14 сл.; Ps-Sym. 684.11 сл.).

114

Поликандил — светильник из нескольких лампад.

1

Заголовок в середине рукописи так же, как следующее за ним традиционное введение (проэмий) — очевидные свидетельства того, что «Жизнеописание царя Василия» создавалось как отдельное произведение и затем было включено без изменений редактором в общий текст (см. статью, с. 218). При переводе пятой книги мы использовали текст, подготовленный к печати профессором И. Шевченко (Гарвардский университет).

2

Автор говорит о созвучии имени Василий (гроч.

3

Василий I стал основателем так называемой «македонской династии», к которой принадлежал и автор этой книги — Константин Багрянородный.

4

Византийские писатели, особенно панегиристы, часто сравнивали своих героев со статуей (

5

Армянские Аршакиды — династия армянских царей, правившая Арменией с 64 по 428 г., младшая ветвь парфянских Аршакидов, потомков Аршака, полулегендарного основателя Парфянского царства, о котором упоминается в следующей фразе. О происхождении Василия от армянских Аршакидов говорится и в других источниках. Армянское происхождение Василия сейчас почти не вызывает сомнений исследователей, однако его царские корни — выдумка, в правдивости которой сомневались уже сами византийцы (см.: Zon. 407.15—408.2). До нас дошло свидетельство автора «Жития Игнатия», рассказывающее о самом зарождении этого вымысла. Его авторство приписывается Фотию, находившемуся в опале и стремившемуся вернуть расположение императора. С этой целью он сочинил фальшивую генеалогию Василия, а также пророчество, которое с помощью ловкого маневра подсунул царю (см.: PG 105, col. 565; ср.: Ps.-Sym. 689.5 сл.). Трудно сказать, насколько виновен Фотий в фабрикации фальшивки, но вполне можно понять, почему эта версия была подхвачена пенегиристами Василия (см.: Adontz N. L’ge. .. Р. 232 suiv.).

6

Мидийцы — обычное для византийцев наименование персов.

7

Лев I — византийский император 457—474 гг. Зинон (тесть Льва I) — император 474—475 и 476—491 гг.

8

Рассказ Константина Багрянородного об Артаване и Клиене, как и многие другие сообщения о далеком прошлом, лишен ясности и исторической строгости. Имя Клиен не засвидетельствовано ни армянскими, ни византийскими источниками. Не исключено, что оно искажено. Напротив, имя Артаван нередко встречается среди представителей династии Аршакидов. Один из носителей этого имени был руководителем движения армян против Византии в начале царствования Юстиниана. Н. Адонц предполагает, что именно этот Артаван послужил прототипом для упомянутого здесь Константином Багрянородным (Adontz N. L’ge... Р. 240).

9

Под совместным правлением Константина VI и Ирины нужно понимать время между 8 сентября 780 г. и 15 августа 797 г., т. е. время правления малолетнего Константина VI, когда власть фактически принадлежала его матери Ирине, будущей самодержавной императрице.

10

Маикт — так, видимо, Константин Багрянородный передает армянское имя Hmagak. Попытку идентификации этого «Маикта» делает Н. Адонц (Adontz N. L’ge... Р. 242).

11

Характерно, что Константин Багрянородный, придумывая царских предков Василию, тем не менее не называет по имени ни его отца, ни матери. Впрочем, имя матери — Панкало приводится им в другом сочинении (De cereni. 648.11).

12

Таким образом, помимо Константина Великого, род безвестного конюшенного Василия возводится к самому Александру Македонскому. Воистину нет предела византийским гиперболам!

13

Пурпурный цвет в Византии был символом царской власти. Новорожденных царских детей обычно заворачивали в пурпурные пеленки.

14

См. с. 9 сл.

15

Хан Крум захватил Адрианополь в 813 г., возвращаясь на родину после неудачной осады Константинополя (см. с. 270, прим. 54).

16

Это сообщение о «младенце Василии» вызвало скептическое отношение ряда исследователей. Ведь если Василий родился в 812—813 гг., то ко времени его поступления на службу к Михаилу III ему должно было быть уже за сорок лет, между тем некоторые авторы, в том числе сам Константин Багрянородный (см. Georg. Cont. 821.2), именуют его юношей... Именно поэтому дата его рождения часто относится к более позднему времени, вплоть до 836 г. (см.: Adontz N. L’ge... Р. 494; Moravcsik G. Sagen und Legenden ber Kaiser Basileios I // DOP. 1961. Vol. 15. P. 77). О переселении жителей Адрианополя повествуется в разных источниках (Scr. inc. 345.16, Ps.-Sym. 615.19 сл. и др.), которые согласно говорят об огромном числе переселенцев.

17

О мученичестве Мануила сообщается также в Синаксарии константинопольской церкви и в Монологии царя Василия. Оба текста приведены в кн.: Бешевлиев В. Несколько бележки къмъ българската история // Годишникъ на софийския университетъ, историко-филологически факултет. 1936. Т. 32. № 9.

18

Явный намек на исход евреев из Египта (Исход 4.31).

19

Причину ярости воинов Омуртага можно понять, если только иметь в виду символику действий болгарского князя. Еще в древности яблоко почиталось как знак любви и расположения (вспомним хотя бы «яблоко раздора» античной мифологии). В Византии яблоко становится, кроме того, символом власти. Таким образом, вся эта сцена приобретает провиденциальный характер: Омуртаг вручает младенцу Василию знак власти (см.: Moravcsik G. Sagen... Р. 78 ff.). Существует и другая не очень надежная версия освобождения пленников (Georg. Cont. 817.23 сл.; Leo Gram. 231.13 сл.), согласно которой возвращению на родину предшествовали военные столкновения между византийцами, с одной стороны, и болгарами, а также пришедшими им на помощь уграми — с другой. Сопоставление и анализ версий см.: Vogt А. Basile I-er, empereur de Byzance et la civilisation byzantine a la fin du IX-e sicle. Paris, 1908. P. 24, n. 8. Согласно упомянутым хронистам, возвращение Василия на родину состоялось при императоре Феофиле, когда будущему императору было 25 лет. Напомним, если следовать нашему автору, он был еще мальчиком!

20

«Наполнялась народом агора» — буквально переводим античное выражение

21

Орел — хорошо известный символ царской власти в античности и средневековьи. Легендарный характер рассказа подчеркивается и троекратным появлением орла. «Жизнеописание Василия» широко пользуется легендарной символикой для утверждения идеи провиденциального характера судьбы Василия (см.: Moravcsik G. Sagen... Р. 83).

22

Нельзя не отметить разительного противоречия между этим замечанием о «скромном и простом доне» (Константин употребляет здесь прилагательное

23

Луг в византийской литературе — нередкая метафора чистоты и добродетели. Так, например, сочинение византийского писателя начала VII в. Иоанна Мосха называется «Луг духовный» (на Руси известно как «Лимонарь» или «Синайский патерик»).

24

Константин Багрянородный имеет, скорее всего, в виду рассказ Геродота (Herod. I. 108) о сне, который видел дед будущего персидского царя Кира Астиаг. Согласно этому сну, из чрева его дочери выросла виноградная лоза, которая разрослась потом по всей Азии. Снотолкователи разъяснили, что, согласно сну, внук Астиага станет царем вместо него.

25

Многочисленные параллели к этому сну в легендах греческой, римской и османско-тюркской традиции приводит Д. Моравчик (Moravcsik G. Sagen... S. 87 ff.). Матери чаще всего видят такой сон перед рождением сына, которому предназначено стать правителем.

26

Илья Пророк нередко именовался Фесвитом по месту своего рождения. Легенда о явлении пророка Ильи, видимо, имела фамильный характер. Василий явно испытывал особое почтение к этому пророку. Во всяком случае, он обновил или заново построил пять храмов Ильи Пророка!

27

Об этом монастыре см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 100.

28

Сон (Moravcsik G. Sagen... S. 94).

29

Иисус Навин 5, 14.

30

По сообщению Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 656.3 сл.), сон привиделся не игумену, а просмонарию по имени Николай. Генесий (Gen. 77.86 сл.) говорит в этом контексте о монахе, но знает и версию нашего автора. По его словам, «некоторые утверждают, что сон привиделся самому игумену».

31

Феофилица — уменьшительное образование от имени Феофил. По словам Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 656.13 сл.), брат просмонария Николая, врач, находился на службе у Фсофилицы (последний занимал должность «начальника константинопольских стен»). Через его посредство Василий и попал к Феофилице. Попытку идентификации Феофилицы делает А. Фогт (Vogt A. Basile I-еr... Р. 16 suiv.).

32

Весьма любопытные замечания по поводу «дружины», которой окружил себя Феофилица, делает Х-Г. Бек (см.: Beck H.-G. Byzantinisches Gefolgschaftswesen... S. 10).

33

Намек на библейскую Анну, бездетную жену Елканы, беспрестанно молившуюся Господу, который в конце концов даровал ей сына («Книга царств». I. 1—2).

34

А. Фогт относит эту экспедицию в Пелопоннес к 849 г. (Vogt A. Basile 1-er... Р. 17).

35

Константин Багрянородный начинает весьма интересный рассказ о богатой пелопоннесской вдове Данилиде (т. е. жене Даниила), фигура которой вторично появляется в конце «Жизнеописания Василия» (см. с. 132). Этот персонаж и весь эпизод в целом привлекал особое внимание исследователей, в частности, как весьма редкое свидетельство существования в IX в. крупных поместий (см.: Erert-Kappesowa H. Une grande proprit foncire du VIII-e sicle a Byzance // Bsl. 1964. Vol. 24. P. 39 suiv.; Runciman J . The Widow Danelis // tudes dedies la memoire d’Andr M. Andreades. Athen, 1950. P. 425 suiv).

36

Заключение «духовного братства» сопровождалось определенным ритуалом. Оно широко практиковалось в Византии, хотя и не находило одобрения со стороны государства и церкви. Связи между «духовными братьями» часто оказывались крепе родственных уз (см.: Beck H-G. Byzantinisches Gefolgschftswesen... S. 9 ff.).

37

Речь идет об уже неоднократно упоминавшемся Константине Армянине.

38

С точки зрения византийцев, с их иерархией ценностей и символов, вполне могло представляться оскорблением царского величества, если кто-нибудь осмеливался сесть на коня, украшенного символами царской власти.

39

«Укрощение коня» — несомненно тоже один из легендарных мотивов в «Жизнеописании Василия». Вполне вероятно, что этот эпизод «смоделирован» по знаменитому укрощению Буцефала Александром Македонским (см.: Moravcsik G. Sagen... S. 100 ff.).

40

Василий был принят на царскую службу в 856 г. (см.: Vogt A. Basile I-er... Р. 29).

41

Речь, конечно, идет о Льве Математике, см. с. 80 сл.

42

Об этом районе см.: Janin R. Constantinople... Р. 416.

43

Перечисляются главные библейские «силачи».

44

Имя Ингер явно северного происхождения. Евдокия Ингерина раньше была возлюбленной Михаила III. Мать молодого императора Феодора и его дядя Феоктист постарались разрушить эту связь и женили царя на Евдокии Декаполитиссе. Однако Евдокия Ингерина оставалась возлюбленной Михаила и после его женитьбы. Некоторые византийские авторы обвиняли Евдокию в бесстыдстве. Подробно см.: Kislinger Е. Eudokia Ingerina, Basileios I und Michael III // JOB. 1983. Bd 23. S. 119 ff.; Mango C. Eudocia Ingerina, the Normans, and the Macedonian Dynasty // ЗРВИ.1973. T. 14/15. P.17ff. Восторженная характеристика бывшей любовницы Михаила III объясняется здесь, конечно, стремлением возвысить законную супругу Василия I.

45

Слова в квадратных скобках — вставка издателя текста.

46

В Римской империи кесарь был императорским титулом. В Византии занимал второе место после царского и давался почти исключительно родственникам императора и часто служил ступенькой в достижении царской власти. Именно это дает основание Константину Багрянородному столь высоко оценить значение этого титула (см.: Guilland R. Recherches...Vol. 2. P. 25 sq.).

47

История убийства кесаря Варды (21 апреля 866 г.), хотя и с меньшими подробностями, уже была описана в настоящем сочинении (см. с. 88). Это далеко не единственный дублет в произведении.

48

Таким образом, усыновление Василия имело место между 21 апреля и 26 мая (дата провозглашения Василия соимператором) 866 г.

49

В тексте лакуна, переводим с учетом дополнения К. Куманецкого (Киmаniecki К. Notes... Р. 236).

50

26 мая 866 г.

51

Т. е. летом 866/867 гг.

52

Несколько новых детален к рассказу об этом восстании добавляют «Хроники семьи Симеона Логофета» (Leo Gram. 247.8 сл.; Georg. Cont. 833.10 сл.; Ps.-Sym. 680.7 сл.). В частности, там сообщается, что зятю Варды Симватию было отказано в титуле косаря, что послужило непосредственной причиной его сговора с Георгием (хроники дают преном!) Пиганом.

53

Это «видение Исаака» содержится в первой части «Истории Армении» Лазаря Перпеци, жившего во второй половине V в. Согласно рассказу Лазаря, патриарх Армении из рода Аршакидов (V в.), смещенный с престола, сообщает, что якобы ему было видение, по которому через 350 лет византийский престол должен занять выходец из рода Аршакидов. Вполне вероятно, что упомянутое «видение» (предсказание post eventum) — интерполяция в сочинении Лазаря, в основе которой лежит какой-то греческий текст IX в. См.: Der Sahaghian G. Un document armenien de la genealogie de Basile I-er//BZ. 1911. Bd. 20. S. 165 ff.

54

Весьма редкие в византийской литературе выражения сочувствия беднякам, подвергающимся эксплуатации со стороны «сильных мира сего», неоднократно встречаются в тексте «Жизнеописания Василия».

55

Константин Багрянородный по сути дела повествует о том, о чем уже рассказывалось в предыдущей книге настоящего сочинения (см. с. 86 сл.). Впервые здесь, однако, отчетливо говорится, что компания Михаила состояла из «шутов и мимов». Можно думать, что это не презрительное обозначение царских компаньонов, а реальное указание на мимических актеров, в обществе которых развлекался царь. Мимы, несмотря на гонения церкви, продолжали существовать на протяжении всей истории Византии (см. статью, с. 256).

56

Омофоры — украшенный крестом плат, одеваемый поверх платья, носить который в Византии полагалось патриархам и митрополитам.

57

Бунтариарх — так мы переводим греч. Beck H-G. Byzantinische Gefoigschaftswesen... S. 15, Anm. 1). Таким же образом называл иконоборческого патриарха Иоанна Грамматика Псевдо-Симеон (Ps.-Sym. 648.8).

58

В Хрисотриклинии, служившем в Большом дворце тронным залом, вблизи царского трона находилось и кресло патриарха.

59

Константин приводит подряд три пословицы со значением «делать бесполезную работу» (см.: Leutsch. Paroemiographi graeci. Vol. 2. P. 48 (71), P. 4 (14), P. 4 (19)).

60

См.: Псалтирь 57.5.

61

«забулдыгу» — переводим с поправкой, принятой И. Беккером:

62

Римский император Нерон, как известно, страстно стремился представить себя артистом, музыкантом, поэтом. По мнению некоторых ученых, фигура Михаила III вообще «смоделирована» по образцу Нерона (см. статью с. 00). Насколько нам известно, в античных источниках нет упоминаний ни о каком Эроте из окружения Нерона.

63

Этот эпизод с Василикином дублирует рассказ предыдущей книги, см. с. 89 и статью, с. 257.

64

Рассказы о пьянство и жестокостях Михаила, видимо, еще долго циркулировали в Византии. Во всяком случае, Лиутпранд Кремонский, посетивший Константинополь в Х в., пишет о том, как приходивший в безумие Михаил отдавал приказы казнить своих близких, а потом казнил тех, кто выполнял эти его приказы (см.: Liutpr. Antapod. I, 9).

65

О бесчинствах Михаила и его конце уже подробно рассказывалось в посвященной ему книге. Редактор сочинения явно не дает себе труда избавиться от повторений.

66

В тексте

67

Императора Михаила III убили 23 сентября 867 г. Василий был провозглашен единодержавным правителем уже на следующий день.

68

Если следовать хронологии нашего автора, Василий пришел к самодержавной власти в возрасте 55 лет (см. с. 297, прим. 16). Псевдо-Симеон следующим образом описывает его внешность: «Он был цветущего вида, здоровый, нахмуренный, с красивыми глазами, сумрачный, темнокожий, среднего роста, широкогрудый, печальный, озабоченный своими делами» (Ps.-Sym. 686.12 сл.). Это описание, однако, — не более чем обычная соматопсихограмма, которые нередко составлялись византийскими хронистами (см. статью, с. 209 сл.).

69

«Совет старейшин» — так мы переводим греч.

70

В тексте лакуна, даем смысловой перевод.

71

Т. е. в св. Софию.

72

У Василия было четыре сына: Константин, Лев, Александр и Стефан. Константин родился в 859 г. от первой жены Василия — Марии, с которой Василий развелся по настоянию Михаила III. Остальные три сына — дети от Евдокии Ингерины. Впрочем, что касается Льва (родился в октябре 866 г.), то в отношении отцовства Василия существуют определенные сомнения. Не исключено, как об этом сообщает Продолжатель Георгия (Georg. Cont. 815.4), что отцом Льва был царь Михаил, не прервавший отношений со своей возлюбленной даже после того, как отдал ее в жены своему фавориту. Эта проблема, видимо, ввиду пикантности сюжета привлекла пристальное внимание ученых (см.: Adontz N. La porte historique de l’oraison funebre de Basile I par son fils Leon VI le Sage //Byz.l933.Vol.8.N2.P.508 suiv.; Treadgold W. The //Bride-Shows//Byz. 1979. Vol. 49. P. 406).

73

См. с. 76.

74

Поговорка заимствована у Демосфена (I. Olynth. 20).

75

«От меты», т. е. с самого начала. Выражение заимствовано из области конных ристаний.

76

Ср.: Псалтирь 34.10.

77

«Бриареевы» — от Бриарея — сторукого великана греческой мифологии.

78

Ареопаг и Гелиея — суды в древних Афинах.

79

Геникон — государственная казна в Константинополе (местоположение не установлено) (см.: Janin R. Constantinople... Р. 170). Константин Багрянородный этимологизирует слово , производя его от — «род», «племя».

80

Пританей — верховный государственный орган в Афинах, имевший судебные функции. Рассказывая о судебной деятельности своего деда, Константин Багрянородный постоянно ассоциирует ее с судопроизводством демократических Афин.

81

См.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. № 507. Цифры и дроби должны были, согласно распоряжению, писаться словами без сокращений.

82

Имеется в виду патриарх Игнатий, который был в 858 г. заменен новым главой церкви Фотием (см. с. 84). Придя к власти, Василий уже 25 сентября 867 г. сместил Фотия и восстановил на троне Игнатия. Причины этой акции по разному освещаются нашими источниками. Продолжатель Георгия Монаха, например, утверждает, что Фотий отказал Василию в праве святого причастия и называл его разбойником и отцеубийцей. Вполне вероятно, что в основе этих действий лежало желание привести к власти противников прежнего режима, а также стремление восстановить отношения с Римским папой, весьма неблагожелательно относившемся к Фотию. Перипетиям взаимоотношений Фотия и Игнатия посвящена большая литература (см.: Beck H-G. Geschichte... S. 109; Dvornik R. The Photian Schism. P. 132 ff.).

83

Речь идет о Восьмом вселенском соборе, заседавшем в св. Софии с октября 869 г. по февраль 870 г., подтвердившем решения предыдущего Седьмого вселенского собора 787 г., высказавшегося против иконоборчества. Синод в присутствии легатов Римского папы санкционировал назначение патриархом Игнатия и смещение Фотия. Подробно см.: Beck H-G. Geschichte... S. 109 ff.

84

После смерти Игнатия Фотий в 877 г. вновь занял патриарший престол.

85

В период правления Василия в Византии происходит оживленная законодательная деятельность. Именно в это время был составлен новый сборник права, так называемый «Прохирон», а также подготовлен появившийся в свет только при Льве VI сборник «Василики» (см.: Липшиц Е. Э. Законодательство и юриспруденция в Византии в IX—Х вв. Историко-юридические этюды. Л., 1981. С. 43 сл.; Pieler P. Byzantinische Rechtsliteratur // Hunger H. Die hochspraechliche Profane Literatur der Byzantiner. Muenchen, 1978. Bd. 2. S. 445).

86

He совсем ясно, о каком заговоре идет речь в данном случае. О восстании Симватия и Георгия Пигана в 866 г. уже шла речь выше (см. с. 103). Не дублирует ли здесь этот эпизод наш автор?

87

Коронация состоялась 6 января 870 г. Лев в это время — четырехлетний мальчик. Впрочем, коронация в столь юном возрасте была в обычае византийского двора.

88

«Всеславной мученицы Евфимии» (греч. Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 134.

89

Имена дочерей Василия (Анастасия, Анна, Елена, Мария) известны из книги Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора» (De cerem. P. 648.20 сл.).

90

В тексте многочисленные лакуны.

91

Хрисохир, племянник и зять Карвея, ставший во главе павликианского движения в 863 г. после смерти Карвея, совершал далекие рейды в глубь византийской территории. Василий, возможно, через посредство Петра Сицилийского, посетившего Тефрику, пытался вести переговоры с Хрисохиром, оказавшиеся, однако, безрезультатными. Первый поход Василия на Тефрику, о котором здесь говорится, обычно датируется 871 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 30). А. Каждан отнес этот поход к 868 г. (Каждан А. П. Из истории византийской хронографии Х в. //ВВ. 1962. Т. 21. С. 107 и след.; ср. возражения М. Лооса: Laos М. О est la question du mouvement paulicien? // Известия на институт за Българска история. 1964. 14—15. С. 368, пр. 8). Этот поход закончился сокрушительным поражением Василия, который сам чуть не очутился в плену (см.: Leo Gram. 255.7 сл.; Ps.-Sym. 690.5 сл.). Из вполне понятных соображений Константин Багрянородный значительно преуменьшает размеры этого поражения. Начавшийся здесь и продолжающийся далее рассказ о борьбе Василия I с павликианами и арабами мало согласуется с данными других наших источников. Большую трудность представляет хронологическое расположение событий. Об этих проблемах подробно см.: Lemerle P. L’histoire... Р. 96 suiv.

92

На восточных границах Византии в зоне непрекращающегося соперничества арабов и византийцев существовало немало полусамостоятельных княжеств, правители которых в зависимости от меняющейся ситуации с легкостью переходили на ту или иную сторону. Упомянутый здесь Куртикий принадлежал к знатному армянскому роду, выходцы из которого в конце IX в. переселились в Византию, где стали играть немалую роль (см.: Markwart Jos. Suedarmenien und die Tigrisquellen nach griechischen und arabischen Geographen. Wien, 1930. S. 295, Anm. 1).

93

О том, как его отец не гнушался труда во время этого военного похода, сообщается в «Тактике» Льва VI (PG 107, col. 772).

94

У остальных греческих хронистов об этом походе имеются лишь весьма краткие замечания. А. Васильев, ассоциируя это сообщение с рассказом Табари, датирует неудачный поход на Мелитину 873 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 42). Если такая датировка верна, то эта кампания была предпринята уже после второго похода Василия на Тефрику в 872 г. Мелитина была взята византийцами только в 876/877 г. (Ps.-Sym. 692.8 сл.).

95

Т. е. Игнатий.

96

Скорее всего, речь должна идти о так называемой «Новой церкви» (см. с. 64),. хотя хронология здесь точно не сходится. Новая церковь была освящена только в 880 г.

97

Речь идет о втором военном походе византийцев против Тефрики, во главе которого стоял зять Василия Христофор. В результате похода павликианская столица была разрушена до основания (см.: Georg. Cont. 841.17, Leo Gram. 255.16). По сообщению Генесия, город погиб от страшного землетрясения (Gen. 85.60 сл.). Таким образом, ни Генесий, ни наш автор не упоминают взятия города византийцами. Поход обычно датируется 872 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 31 и след.).

98

Замечание Константина Багрянородного о «полусфере» позволяет заключить о заимствовании византийцами пифагорейского и платоновского представлений о шарообразной форме земли.

99

История убийства Хрисохира подробно описывается Генесием (Gen. 86.85). Генесий, однако, полагает, что военная экспедиция, закончившаяся гибелью павликианского вождя, имела место через два года после упомянутого здесь похода на Тефрику.

100

Имеется в виду монастырь св. Евфимии, см. с. 113.

101

Фотий был возвращен из ссылки и назначен воспитателем царских детей уже в начале семидесятых годов. Патриархом он был вторично рукоположен 26 октября 877 г., через три дня после смерти Игнатия. Подробности этих событий см.: Hergenrother J. Photius. Patriarch von Konstantinople. Sein Leben, seine Schriften und das griechische Schisma. Regensburg, 1867. Bd. 2. S. 266 ff.; Dvornik F. The Photian Schism. P. 159 ff.

102

Речь идет о заговоре доместика иканатов Иоанна Куркуаса (см.: Leo Gram. 261.8 сл., Ps.-Sym. 699.9 сл., Georg. Cont. 847). Если верить сообщению Псевдо-Симеона, эти события происходили на девятнадцатом году царствования Василия, т. е. в 886/887 гг., незадолго до его смерти. В нашем сочинении эпизод в хронологическом отношении стоит явно «не на месте». Вероятно, однако, что связь здесь тематическая: начав рассказывать о милосердии царя, Константин Багрянородный приводит пример «милостивого» обхождения с преступниками. Судя по числу и рангу участников (в хрониках говорится о пятидесяти пяти синклитиках), заговор этот имел большой размах (см.: Dvornik F. The Photian Schism. P. 244).

103

Лул, имевший большое стратегическое значение, перешел под власть арабов в 832 г. Подробный рассказ о взятии Лула византийцами сохранился у Ибн-Ал-Асира под 263 годом хиджры (сентябрь 876—сентябрь 877 г.) (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 61 и след.; Honigmann Е. Die Ostgrenze des byzantinischen Reiches von 363 bis 1071. Bruxelles, 1935. S. 60 ff.).

104

Таил — не имя отца, а прозвище Сима («долговязый»). Этот Сим упоминается и в арабских источниках (Lemerle P. L’histoire... Р. 106, п. 5). Сирийский поход Василия следует датировать второй половиной 878 — первой половиной 879 г. Terminus post quern — май 878 г. (время падения Сиракуз, до этого момента вряд ли Василий осмелился покинуть столицу), terminus ante quern — сентябрь 879 г. (смерть сына Василия Константина, вместе с которым отправился в поход царь).

105

Нельзя не признать справедливости самооценки Константина. В его распоряжении, видимо, не было ни документов, ни точных сведений о восточных кампаниях Василия (главки 46—49). Именно поэтому его рассказ об этих событиях часто неясен и неотчетлив и с трудом поддается хронологическому распределению и географической локализации (см. подробней: Lemerle P. L’histoire... Р. 104 suiv.).

106

По мнению А. Васильева (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2 С. 78 и след.), сравнившего рассказ Константина с данными арабских источников, речь здесь должна идти не о продолжении описанного похода, а о новой кампании Василия I лета — осени 882 г. П. Лемерль (Lemerle P. L’histoire... Р. 106 suiv.) и другие исследователи рассматривают эти события как единую кампанию и датируют их, следовательно, 878 г. — началом 879.

107

Это прорицание — типичный образец предсказания post eventurn. Адата была взята византийцами лишь в 957 г., при Константине VII Багрянородном, авторе настоящего сочинения. В то же время комментируемый пассаж закономерно вызывает сомнения в авторстве Константина. Мог ли царственный писатель говорить о себе в третьем лице и в столь торжественных выражениях? Не исключено, однако, что похвала Константину — вставка редактора сочинения.

108

Одиссея. III. 196.

109

Текст фразы восстановлен из параллельного места «Хроники» Скилицы.

110

Сопоставляя данные Константина Багрянородного, Генесия и арабских источников, А. Васильев делает вывод, что речь здесь должна идти о кампании 878 г., и весь эпизод, таким образом, является в хронологическом отношении отступлением назад (Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 70, прим. 3).

111

По сообщению Продолжателя Георгия, царь сместил Андрея, потому что тот был сторонником сына Василия Льва (Georg. Cont. 847.10 сл.).

112

Арабские источники датируют поражение Стипиота 14 сентября 883 г. Таким образом, события, о которых наш автор рассказывает как о последовательных, разделялись промежутком в пять лет (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 81 и след).

113

Новым Римом византийцы считали Константинополь.

114

Под Карфагенской державой Константин понимает государство арабов в Северной Африке, образовавшееся еще в середине VII в. В это время североафриканские арабы находились под властью династии Аглабидов и фактически были независимы от Багдадского халифата. В середине IX в. шло интенсивное завоевание Сицилии и южной Италии арабами. К концу правления Михаила III фактически одни лишь Сиракузы оставались в руках византийцев. Арабское завоевание облегчалось непрестанной междоусобицей южноиталийских городов, поочередно приглашавших для борьбы с соперниками арабов. Упрек Михаилу III в небрежении «западными делами» несправедлив. Византийское правительство неоднократно посылало военные экспедиции в Италию, которые, однако, в большинстве случаев кончались безуспешно (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 1. С. 153 и след.).

115

Как сообщалось ранее, Далмация отложилась от Византии в царствование Михаила II (см. с. 39). Христианство далматы впервые приняли еще в начале VII в. при императоре Ираклии, вторичного крещения они сподобились около 867 г. Константин Багрянородный перечисляет здесь «на одном дыхании» этнонимы и наименования жителей городов. Ср. подобное же перечисление в сочинении «Об управлении империей» Константина Багрянородного (DAI 29.55 сл.). Подробные объяснения читатель найдет в комментарии к этой главе трактата (DAI II, р. 101).

116

Точное указание на время описываемого события: 867 г.

117

Неясно, идентичен ли этот Никита Оорифа упомянутым выше носителям этого же имени (см. с. 38, 61). Рассказ об этой войне и об осаде Рагусы султаном Муфаред-ибн-Салемом (Солданом) воспроизводится Константином также в сочинениях «О фемах» (De Thematibus. P. 61.13 suiv.) и «Об управлении империей» (DAI 29.90 сл.). Сообщения о ней содержатся также и в латинских хрониках. Повествование Константина Багрянородного не отличается четкостью и исторической точностью. Не исключено, что царственный писатель спутал две осады Рагусы в 847/848 и в 867 гг. (см.: Bury J. В. The Treatise De administrando imperio // BZ. 1906. Bd. 15. P. 544 ff.; DAI II, P. 103).

118

Явная ошибка Константина: Бари был захвачен арабами еще в 841 г.

119

Намек на знаменитую евангельскую притчу о блудном сыне.

120

фраза дошла с лакуной, переводим по смыслу.

121

См. с. 122.

122

Впервые Людовик II (по просьбе итальянских городов) появился под Бари и сделал попытку взять город еще в 867 г. Посольство Василия (о котором идет речь и в других источниках) было отправлено к Людовику II и папе Адриану II в 869 г (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 480, 481). Василий предлагал женить своего сына на дочери короля Ирменгарде. В большинстве источников инициатива этого союза приписывается не Василию, а Людовику О взаимоотношениях Людовика II и папства с Византией в это время см.: Gay J. L’Italie mridionale et l Empire byzantin. Paris, 1904. P. 80 suiv.; Falkenhausen V. Untersuchungen ueber die byzantinische Herrschaft in Sueditalien vom 9. bis 11. Jahrhundert. Wiesbaden, 1967. S. 18 ff.

123

Бари был взят штурмом 2 февраля 871 г., однако только в 876 г. передан под власть Византии.

124

В повествовании о Салдане явно прослеживается мотив фольклорного происхождения — рассказ о людях, которые никогда не смеются, но которых тем или иным способом удается рассмешить герою (ср. Царевну-Несмеяну русских народных сказок). Разнообразные отражения этого мотива учтены С. Томпсоном (Thompson S. The Types of the Folktales. A Classification and Bibliography. Helsinki, 1961. F 591). Что касается «колеса фортуны», то этот мотив, весьма распространенный на Западе (см.: Patch H. Я. The Goddes Fortuna in Mediaeval Literature. Cambridge, 1927), почти не находит отражения в византийской литературе. С рассказом Константина мы можем сопоставить только повествование Феофилакта Симокатты о царе Египта Сесотрисе (Theoph. Sim. VI. 11, русский перевод С. П. Кондратьева: Феофилакт Симокатта. История. М., 1957. С. 151). Последний велел плененным царям впрячься в колесницу, на которой сам восседал. Один из царей, пристально глядевший на вращающееся колесо, на вопрос, почему он это делает, отвечает примерно то же, что и Солдан в нашем случае. Не явился ли этот рассказ образцом для приведенной здесь легенды? Этот же эпизод содержится и в сочинении «Об управлении империей» Константина Багрянородного (см. DAI 29.119—126; ср. соответствующий комментарий DAI II, р. 105).

125

Пунийская (финикийская) хитрость вошла в пословицу еще в античности.

126

История с хитростью Солдана и изгнанием короля Людовика рассказывается Константином также и в сочинении «Об управлении империей» (DAI 29.130 сл.; ср комментарий DAI II, р. 105). Рассказ этот, скорее всего, имеет легендарный характер. На самом деле после успешной осады Бари правители Веневенда, Сполето, Салерио и Неаполя взбунтовались против Людовика, который был схвачен и в августе — сентябре 871 г. содержался в плену у Аделхиса, правителя Веневенда, а потом был отпущен (см.: Gay J. L’Italie... Р. 101 suiv.).

127

Рассказ Константина обо всех этих событиях недостаточно ясен и достоверен. Согласно западным источникам, Солдан пробыл в плену у герцога Веневендского 5 лет и был отпущен только в 876 г. (см.: Hirsch F. Studien... S. 258 ff.). Новая война Солдана с Капуей и Веневендом — вероятно, вымысел нашего автора. В 872 г. арабы предприняли новое наступление на Салерно и Веневенд. По просьбе городов Людовик вновь явился к ним на помощь и разбил арабов невдалеке от Вевевенда. Обращение Аделхиса Веневендского к Византии имело место в 873 г. Василий отправил в Италию войско под командованием патрикия Георгия (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 44).

128

Этот эпизод в деталях напоминает рассказ Павла Диакона об осаде Веневенда в 663 г. византийским императором Константом II. Роль посла там выполняет Сесуальд, отправленный осажденным Ромуальдом с просьбой о помощи к своему отцу Гримуальду (см.: MGH. Scriptores rerum langobardicarum et italicarum saec. VI—IX. 1878. P. 148). He является ли здесь этот эпизод актуализованной легендой?

129

Кто такой этот Есман (возможно, Осман), неизвестно. Среди эмиров Тарса носителя такого имени не зафиксировано (см.: Christides V. The Raids... Р. 91). В. Христидис датирует нападение Есмана 875 г.

130

Об Апохапсе см. с. 35. Его сын Саит властвовал над Критом с 855 по 880 г.

131

Миопароны и пентикондоры — античные названия легких судов.

132

Т. е. Никита Оорифа, см. с. 122.

133

Время нападений критских арабов определяется разными историками достаточно произвольно. А. Васильев относит их к 872 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 46 и след.). А. Фогт говорит о 874—876 гг. (Vogt A. Basile I-er... Р. 328).

134

Константин в полтора раза преувеличивает длину морского пути вокруг Пелопоннеса.

135

У исследователей нет «опорных пунктов» для более или менее точной датировки этого сражения. Его время определяют по-разному: от 872 до 881 г.

136

Речь идет об аглабидском эмире северной Африки Ибрахиме-ибн-Ахмете, поход которого относится к 880 г. Об этом походе см.: Gay J. L’Italie... Р. 113 suiv.; Eickhoff Е. Seekrieg... S. 235 ff.

137

В житии Ильи Младшего приводится преном Насара — Василий (см.: J. Da Casta-Louillet. Saints de Sicile et l’Italie mridionale aux VIII, IX et X sicles // Byz. 1959-1960. Vol. 29-30. P. 100, n. 3).

138

Отряд мардаитов часто упоминается в составе византийского войска. Мардаиты — принявшее христианство воинственное горное племя сирийского происхождения, обитавшее первоначально в горах Ливана и оказывавшее сильное сопротивление арабам. Византийское правительство расселило мардаитов на своей территории и весьма ценило как искусных воинов.

139

Константин Багрянородный пользуется античным обозначением мелкой монеты.

140

Гоплиты в древней Греции — тяжеловооруженные воины. Константин вновь употребляет античный термин.

141

Об этой битве (880 г.) и предательстве Апостипа имеются также короткие заметки в хрониках «семьи Симеона Логофета» (Georg. Cont. 845.5 сл.; Leo Gram. 258.18 сл.). Согласно этой версии, Прокопий выступил «со всеми западными фемами» (см.: Gay J. L’Italie... Р. 112 suiv.).

142

На Иерии (полуостров на азиатском берегу Пропонтиды) был расположен один из пригородных дворцов, служивших для отдыха императорам (см.: Janin R. Constantinople... Р. 147).

143

Имеется в виду уже упомянутая Новая церковь, см. с. 64.

144

В условиях почти не прекращающихся византийско-арабских войн морская база Сиракузы играла исключительно важное стратегическое значение. После восьмимесячной осады город был взят 21 мая 878 г. События осады, штурма и взятия города, описанные в ряде источников, весьма драматичны. Подробно об этих событиях см.: Eickhoff Е. Seekrieg... S. 220 ff.; Lavagnini В. Siracusa occupata dagli Arabi // Bvz. 1959—1960. Vol. 29—30. P. 267 suiv.

145

Гелос (

146

Таксатами называли воинов тагм.

147

Т. е. в св. Софию.

148

Время экспедиции Максентия — 882—883 гг. (см.: Gay J. L’Italie... Р. 132).

149

Исповедующие религию Мани — павликиане.

150

Никифор Фока (дед императора Никифора II Фоки) прибыл в Италию в 885 г. В разгар его военных успехов пришло известие о смерти Василия I (август 886 г.). Об этой экспедиции сохранилось немало свидетельств византийских, арабских и западных источников (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 89, прим. 1). О Никифоре Фоке см.: Gregoire H. La carrire du premier Nicephore Phocas // . . Thessolonique, 1953.

151

Исторический Василий был, по всей видимости, неграмотен.

152

«Сообразуя попечение свое с Божьим провидением» — таким образом вынуждены мы переводить греч. L’ubarskif J. Homme, Destine, Providence (Les avatars de notions antiques dans la philosophie byzantine de l’histoire IX—XI ss.) // La Philosophie Greque et sa porte culturelle et historique. M., 1985. P. 229 suiv.

153

См. c. 97 сл.

154

Этот весьма образный выпад против засилья евнухов имеет основания. Евнухи действительно играли во дворце огромную роль. Ряд должностей, притом весьма значительных, вообще мог заниматься только евнухами (см.: Guilland R. Recherches... Vol. 1. Р. 165 suiv.).

155

Сендис (

156

Трудно определить, что за ткань обозначается Константином «народным словом» линомалотарий.

157

Путешествие престарелой Данилиды должно было иметь место незадолго до 881 г. — времени освящения Новой церкви, ибо, как говорится далее, богатая вдова посетила еще строившийся храм (строительство начато в 866/867 гг.).

158

Речь идет о монахе, прорицавшем Василию царство, см. с. 97.

159

Константин начинает подробный рассказ о постройках Василия I (переведено К. Мэнго: Mango С. The Art... Р. 192 ff.). Аналогичное отступление, посвященное архитектуре, уже встречалось в разделе о Феофиле (см. с. 62 сл.). Следующий пассаж опубликован нами совместно с В. Д. Лихачевой (см.: Лихачева В. Д., Любарский Я. Д. Памятники искусства в «Жизнеописании Василия» Константина Багрянородного // ВВ. 1981. Т. 42. С. 171 и след.). Там же содержится подробный комментарий, принадлежащий главным образом перу В. Д. Лихачевой, из которого здесь даются только необходимые извлечения.

160

Это одно из первых свидетельств восстановления мозаичных изображений в церквах после возрождения иконопочитания. Иконоборцы заменили все фигурные изображения абстрактными композициями (см. подробно: Mango С. The Mosaics of St. Sophia at Istambul. Dumbarton Oaks Studies. 1967).

161

Рост церковного землевладения в Византии стал особенно ощутим после победы иконопочитания. Мантея (ее местоположение неизвестно) — не единственное владение главной константинопольской церкви.

162

Церковь Богоматери в Пиги была расположена за городскими стенами, недалеко от ворот и дворца того же названия (см.: Ebersolt J., Thiers A. Les glises de Constantinople. Paris, 1913. P. 254 suiv.).

163

Храм Богоматери в Сигме (в юго-западной части города) был основательно разрушен во время землетрясения 9 января 870 г. (см.: Janin R. La Geographie… Т. 3. Р. 239).

164

Аврелианы — район Константинополя рядом с Сигмой (см.: ibid. P. 488).

165

Стровилий — район Константинополя на берегу Золотого Рога (см.: Janin R. Constantinople... Р. 397).

166

Местоположение Македониан неизвестно.

167

Церкви св. Филиппа и св. Луки находились в западной части города (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 322, 508).

168

Храм Мокия находился в западной части города (см.: ibid. P. 367 suiv.).

169

О храме св. Андрея см.: ibid. P. 32.

170

Церковь св. Романа была расположена рядом с воротами городских стен того же названия (ibid. P. 463 suiv.).

171

Храм Анны в Девтере (район Константинополя) пострадал от землетрясения 863 г.

172

Церковь св. Димитрия также находилась в Девтере (см.: ibid. P. 95).

173

Церковь св. Эмилиана, а также храм Богоматери в районе Равды находились в западной части города (см.: ibid. P. 16).

174

См.: ibid. P. 372 suiv.

175

Портик Домнина часто упоминается в византийских источниках, о его местоположении ведутся споры (см.: Janin R. Constantinople... Р. 344). О церкви св. Анастасии см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 26 suiv.

176

Ibid. P. 418.

177

Р. Жанен указывает на две церкви имени Еспера и Зои. По словам ученого, обе они были восстановлены Василием I. Однако в подкрепление своего утверждения Жанен в первом случае ссылается на комментируемое место, а во втором — на Скилицу (Georgius Cedrenus loannis Scylitzae ope ab Bekkerus J. suppletus et emendatus. Bonnae, 1839. Vol. 2. P. 239). Следует, однако, иметь в виду, что пассаж из Скилицы — не что иное как переложение того самого же места из сочинения Константина Багрянородного. Таким образом, речь должна идти не о двух, а об одной церкви (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 119).

178

О церкви Акакия в Гептаскале (район Константинополя на берегу Пропонтиды) см.: ibid. P. 18.

179

О церкви Ильи в Петрии (район Константинополя на берегу Золотого Рога) см.: ibid. P. 144.

180

См. с. 95. Видимо, не случайно несколько церквей, построенных Василием, носили имя Ильи.

181

Константин начинает описание уже упоминавшейся ранее Новой церкви (см. с. 64).

182

Сагарийский, или сангарийский, камень назван так по реке Сангар в Малой Азии, вблизи которой он добывался.

183

Имеется в виду Циканистр — ипподром в Большом дворце, служивший для игры в мяч на конях.

184

Ср. Бытие 2, 8: «И насадил Господь рай в Эдеме на востоке».

185

Месокипий (

186

Императорский дворец был недоступен простым гражданам Византии. Константинополец мог всю жизнь прожить рядом с дворцом и никогда не иметь случая попасть внутрь.

187

См. о нем: Ebersolt J. Le Grand Palais... P. 136 suiv.

188

См.: ibid. P. 137.

189

«О Боги» — так мы переводим греч.

190

Молельня апостола Павла находилась рядом с Маркиановой галереей (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais... Р. 139).

191

Церковь св. Петра находилась в северо-западной оконечности дворца. В нее вела Маркианова галерея (см.: ibid.; Janin R. Constantinople... Р. 116).

192

Кенургий был воздвигнут Василием I к северу от Хрисотриклиния (см.: ibid. Р. 115).

193

Аналогичные изображения были хорошо известны в византийской живописи. Так, подобного типа композиция была представлена на потолке Халки в Большом дворце. В центре картины находились Юстиниан и Феодора, которые принимали трофей от Велизария. На мозаике Х в. в храме св. Софии изображен Константин Великий перед Богоматерью с моделью основанного им города и Юстиниан с моделью храма св. Софии.

194

Принцип центрической композиции с использованием круга был распространен в Византии в декоре мозаичных полов и произведений прикладного искусства, прежде всего тканей. Павлин в византийском искусстве считался символом вечности, так как, по представлениям христиан, его мясо нетленно. Изображения орлов хорошо нам известны по византийским тканям.

195

Т. е. Евдокия Ингерина.

196

Пентакувикл (

197

Т. е. Львом VI Мудрым, сыном Василия.

198

Орел (Janin R. Constantinople... Р. 117).

199

Чаша венетов, сооруженная еще в 894 г., находилась недалеко от Хрисотриклиния. Точное местоположение и время возведения чаши прасинов неизвестны. Около этих чаш императоры устраивали приемы партий, церемонии которых подробно описаны Константином в трактате «О церемониях» (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais... .P. 100).

200

«Царское имение, Манганами именуемое» (Janin R. Constantinople... Р. 131). Следующие слова Константина о продуктах, которые производятся в Манганах, заставляют нас переводить не «дом», а «имение» (так называемый «икос»). В Х в. термином «икос» все чаще стали обозначать поместья богатых аристократов. «Имение под названием Новое» ( ). Об имении под таким названием см.: ibid. P. 367.

201

Район Пиги (досл. «источники») находился на северном берегу Золотого Рога. О постройках там Василия I см.: ibid. P. 141.

202

Под триклинием Экфесия имеется в виду уже упомянутый Лавсиак (см. с. 17). Скилица, пересказывающий этот пассаж, прямо заменяет «Экфесия» на «Лавсиака». Оба триклиния соединяли Хрисотриклиний с ипподоромом (Scyl. 164.92).

203

Имеется в виду известный Стефан Александрийский — профессор Константинопольского университета, философ, математик, врач, живший в первой половине VII в. (см.: Krumbacher К. Geschichte... S. 430).

204

Форос (от лат. forum) — форум Константина Великого, главная площадь Константинополя к северо-западу от Большого дворца. Церковь Богоматери была построена в первые годы правления Василия, о ее постройке подробно рассказывается в трактате Константина «О церемониях» (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 245).

205

Церковь Богородицы в Халкопратиях находилась рядом со св. Софией и имела форму базилики (см.: ibid. P. 246 suiv).

206

Район Цира, или Стира, был расположен к северу от св. Софии.

207

Пульхерианы — район в северной части города, вблизи Золотого Рога, названный так по имени Пульхерии, старшей сестры императора Феодосия II. О церкви св. Лаврентия см.: ibid. P. 312.

208

Евдом находился на европейском берегу Пропонтиды, к юго-западу от Константинополя. О церкви Иоанна Богослова см.: ibid. P. 275; о церкви Иоанна Предтечи см.: ibid. 426 suiv.

209

Ригий был расположен на берегу Пропонтиды западнее Евдома,

210

Janin R. La Geographie... Р. 284.

211

Церковь св. Фоки на Босфоре была расположена в нижней части пролива, к северо-западу от монастыря св. Мамы (см.: ibid. P. 514).

212

Сосфений также находился на европейском берегу Босфора, севернее св. Фоки. О церкви Михаила см.: ibid. P. 359.

213

Как это ни кажется парадоксальным, термин «необрезанный» (греч.

214

Полемика с вероучением иудеев сопровождает всю историю византийского богословия. Главными тезисами, которые при этом защищались христианскими теологами, были, во-первых, утверждение божественности Христа, осуществившего предначертания «Закона» (т. е. Ветхого завета), во-вторых, «преодоление» «Закона» вероучением Нового завета (см.: Beck H-G. Kirche... S. 333). Именно об этом и идет речь в комментируемом пассаже. Константин ссылается при этом на евангельское утверждение о главенстве Христа над Законом и пророками (Матф. 11.13) и на «Послание к евреям» (10,1): «Закон имея тень будущих благ, а не сам образ вещей...» В близкую эпоху антииудейские выпады содержатся в письме Фотия к Михаилу Болгарскому (PG 102, col. 652).

215

Послание к римлянам II, 25.

216

Иеремия 15.19.

217

Болгарский царь Борис принял христианство в 864 или 865 г. Этот акт повлек за собой внедрение в Болгарии византийского духовенства, оказавшегося надежным проводником византийской политики в этой стране. Раздраженный Борис вступил в переговоры с Римским папой, стремясь вытеснить византийцев из страны, перейти под покровительство папского престола и заручиться согласием на существование самостоятельной или полусамостоятельной болгарской церкви. Последнее требование упорно отвергалось Римским папой. Недовольный, Борис обращается к Византии и направляет своих послов, которые прибыли в Константинополь перед концом работы Восьмого Вселенского собора (5 октября 869—28 февраля 870 г.). На соборе принимается решение о том, что болгарская церковь попадает под византийскую юрисдикцию. Патриарх Игнатий назначил в Болгарию архиепископа, который уже в том же 870 г. в сопровождении многочисленного духовенства прибыл в Плиску. Подробно об этих событиях см.: Browning R. Byzantium and Bulgaria. A Comparative Study Across the early medieval frontier. Berkeley; Los Angeles, 1975. P. 145 ft.

218

речь идет о библейской легенде, согласно которой царь Навуходоносор велел бросить в горящую печь трех мужей, отказавшихся поклониться идолам. Все три мужа вышли из печи невредимыми (см.: Даниил 3, 13 сл.).

219

Евангелие от Иоанна 14, 14.

220

Там же, 14.12.

221

Второзаконие 6.16.

222

Евангелие от Иоанна 12.28.

223

Речь идет здесь о крещении русских, происшедшем более чем за столетие до официального принятия христианства на Руси. Любопытно, что византийские авторы, «не заметившие» крещения 989 г., довольно подробпо, хотя и весьма сбивчиво, повествуют об этом «первом» крещении. Помимо нашего автора об этом событии упоминает в окружном послании также патриарх Фотий. Оба эти свидетельства рождают много вопросов. Во-первых, когда состоялось это первое крещение, при Михаиле III и патриархе Фотии, как следует из послания последнего, или же при царе Василии и патриархе Игнатии, как сообщает Константин Багрянородный? Во-вторых, какая именно Русь имеется в виду? По последнему поводу высказываются два предположения: это может быть Киевская Русь или же так называемая Приазовская Русь. Ф. Дэльгер датирует это событие «около 874 г.» (Doеlger F. Regesten... Bd. 1. № 493). Подробно см.: Левченко М. Очерки... С. 77 и след.; von Rauch G. Frhe christliche Spuren in Ruland. Saeculum. 1956. Vol. 7. N 1.

224

Константин скончался 3 сентября 879 г,

225

Иов 1, 21.

226

Из всех носителей титула магистра в Византии только два действительно выполняли реальные функции. Для остальных он был почетным званием (см.: Oikonomides N. Les Listes de Prsance Byzantines des IX et X sicles. Paris, 1972. P. 294).

227

Речь идет здесь о попытке введения так называемого аллиленгия — формы налогового обложения, при которой соседям или всей крестьянской общине вменялась в обязанность выплата налогов за выморочные земельные участки, ранее принадлежавшие умершим, разорившимся и т. п. крестьянам. Если верить Константину, проект введения налога не был тогда претворен в жизнь. Окончательно аллилснгии был установлен при императоре Романе Лакапине (см.: Осипова К. Д. Аллиленгий в Византии в Х веке//ВВ, 1960. Т. 17). Последнее замечание, конечно, нельзя трактовать в том смысле, что все византийское крестьянство освобождалось от налогов. Наш автор имеет в виду лишь земельные участки, покинутые их владельцами. Подробно этот пассаж анализирует П. Лемерль (Lemerle P. Esquisse pour une histoire agraire de Byzance: les sources et les problmes // RH. 1958. Vol. 219. fasc. 2. P. 256 suiv.).

228

Феодор Сантаварин — один из приближенных Фотия, назначенный, по свидетельству «Жития Игнатия», епископом Евхаитов (PG 105, col. 572). Весьма отрицательную характеристику заслуживает Сантаварин и у других византийских авторов. Псевдо-Симеон именует его «сыном манихея и манихейки» (Ps.-Sym. 693.10). По сообщению Псамафийской хроники, Василий I проклял Сантаварина на смертном одре (Две византийские хроники Х в., с. 29) (см.: Vogt A. Basile I-er... Р. 154 suiv.).

229

Лев был заключен вместе с женой Феофано и малолетним сыном. Царская власть была передана другому сыну Василия — Александру (см.: Kurtz E. Zwei griechische Texte. S. 81). Кроме Льва были арестованы, подвергнуты допросу и пыткам также многие из его друзей. Маргарит, куда поместили Льва, собственно не являлся тюрьмой (см. с. 64), и Лев находился там как бы под домашним арестом. Снятие красных сандалий символизировало лишение царского достоинства. История с провокацией Сантаварина, приведшая к аресту Льва, о которой сообщается также и в некоторых других источниках, весьма наивна и, скорее всего, придумана позже для оправдания Льва.

230

Архиерей Царьграда — Фотий. О заступничестве Фотия за Льва сообщают и некоторые другие источники. Впрочем, в «Житии царицы Феофано» спасителем Льва оказывается видный придворный Стилиан Зауца (Kurtz, E. Zwei griechische Texte. S. 11.15). Эта версия кажется более правдоподобной (см.: Две византийские хроники. С. 21).

231

Лев был выпущен из заключения 20 июля 886 г. О продолжительности его заключения в источниках содержатся противоречивые сведения (от трех месяцев до трех лет) (см.: Jenkins R. The Chronological Accuracy of the Logathete // DOP. 1965. Vol. 19. P. 101 ff.). Фантастическая история с попугаем рассказывается также Псевдо-Симеоном (Ps.-Sym. 698. 4 сл.).

232

Василий скончался 29 августа 886 г. В исторической и житийной литературе сохранилось несколько (в том числе легендарных) версий о смерти Василия I. Некоторые авторы винят в смерти Василия его сына Льва и уже упомянутого Стилиана Зауцу. Подробное сопоставление этих версий см.: Две византийские хроники. С. 86,. прим. 13.

233

Илиада II 1.179.

1

Самодержавное правление Льва VI началось 30 августа 886 г.

2

Эта акция имела, конечно, символическое значение. Михаил III был убит отцом (?) Льва, предыдущим императором Василием I. Торжественно перенося тело Михаила в св. Софию, Лев выражал свое неодобрение Василию.

3

Низложение Фотия и передача патриаршей власти брату Льва VI Стефану (последнему тогда едва исполнилось 16 лет), скорее всего, произошло в декабре 886 г., вскоре после восшествия на престол Льва (подробно см.: Hergenrother J. Photius. Bd. 2. S. 683; Dvornik F. The Photian Schism. P. 246). Право выбора патриарха в Византии фактически принадлежало императору, однако церемония посвящения осуществлялась митрополитами во главе с «первыми из епископов» (). См. об этом: Beck H-G. Kirche... S. 60 ff. У Псевдо-Симеона (Ps.-Sym. 700.15) говорится, что Фотий был отправлен в один из армениакских монастырей.

4

Стилиан Зауца был отцом возлюбленной Льва — Зои. Женившись в юном возрасте по настоянию отца на болезненной и благочестивой Феофано, Лев вскоре нашел для себя утешение «на стороне», за что, кстати, был примерно наказан отцом Василием (см.: Попов И. Император Лев VI Мудрый и его царствование в церковно-историческом отношении. М., 1892. С. 4 и след.).

5

Пограничная крепость Ипсила была захвачена арабами в 888 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 109 и след.).

6

См.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 257.

7

Дворец Инги был расположен у городской стены в западной части города (см.: Janin R. Constantinople... Р. 141 suiv.).

8

Изложенная по-хроникальному сухо сцена «очной ставки» патриарха Фотия и Феодора Сантоварина — одна из самых драматически напряженных в нашем произведении. Цель действия Льва совершенно ясна: последний хочет любой ценой найти улики против своего бывшего учителя. Слухи о том, что Фотий намеревался посадить на царский престол какого-то своего родственника и с этой целью вошел в соглашение с Сантоварином. вместе с которым собирался устранить наследника Василия I — Льва, сохранились у Скилипы (Scyl. 171. 65 сл.). Подробно анализирует эту сцену Ю. Хергенротер (Hergenrother J. Photius. Bd. 2. S. 684 ff). Ср.: Попов Н. Император Лев. С. 25 сл.

9

Т. е. между 913 и 920 гг., когда вдова Льва VI Зоя Карбонопсина возглавляла правительство при малолетнем Константине VII.

10

Восстание в Ломбардии под руководством герцога Веневенда Аиона началось в 886 г. и, возможно, было спровоцировано смертью Василия I. Войско Константина было отправлено в Италию в следующем, 887 г. Оно потерпело около Бари поражение от объединенных ломбардско-сарацинских отрядов (см.: Gay J. L’Italie... Р. 142 suiv.).

11

Возможно, имеется в виду солнечное затмение 20 октября 887 г.

12

По расчетам А. Васильева, Самос подвергся нападению в 893 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 134).

13

Назначение Стилнана Зауцы василеопатором относится, вероятно, к 888—889 гг. Стилиан Зауца занимал высокое положение уже при Василии I. «Житие Феофано» называет Стилиана протоспафарием, этериархом и телохранителем Василия I (Kurti E. Zwei griechische Texte. S. 11.16). Название титула василеопатор (греч. ), придуманного Львом, означает «отец императора» (см.: Bury J. The Imperial Administrative System. P. 146). В «Псамафийской хронике» прямо говорится, что, согласно слухам, Зоя сама отравила своего супруга и императрицу Феофано.

14

Стефан I умер в 893 г.

15

Симеон вступил на болгарский престол в 893 г. Это был высокообразованный человек, обучавшийся в Константинополе. Война Симеона против византийцев началась, видимо, в 894 г. Это первая из серии войн, которые на протяжении всей своей жизни вел этот воинственный царь против Восточно-римской империи (о Симеоне см.: Божилов И. Цар Симеон Велики (893—927). Златнпят век на средневековна България. София, 1983; подробное сопоставление данных источников об этой войне см.: Златарски В. Известията за българите в хрониката на Симеон Метафраст и Логотет // Златарски В. Избрани произведения. София, 1972. Т. 1. Бел. 465 сл.). Весьма любопытны экономические противоречия, о которых говорит наш писатель, послужившие причиной этой войны. По всей видимости, византийское правительство, перемещая рынок в Фессалонику, стремилось избавиться от конкуренции болгарских купцов в Константинополе, а болгары восприняли эту акцию как удар по своему престижу (подробно см.: Цанкова-Петкова Г. Първата война между България и Византия при цар Симеон възстановязането на българската търговия с Цариград // Известия на института за история. 1968. Т. 20. С.167 сл.: Malich D. Der sogenannte Wirtschaftskrieg zwischen dem Zaren Symeon (893 bis 927) und den Byzantinischen Reich als Ausdruck der gewachsenen Strke des bulgarischen Staates // Jahrbuch fr Geschichte der sozialistischen Lnder Europas. 1983. Bd. 26/2.).

16

Решительное поражение при Булгарофиге царь Симеон нанес византийцам в 896 г. Византийское правительство, заключив после этого мир, взяло на себя обязательство платить болгарам ежегодную дань (см.: Цанкова-Петкова Г. Първата война... С. 188).

17

Район Дамиан, где находилось одно из императорских имений, был расположен на европейском берегу Босфора (см.: Janin R. Constantinople... Р. 428). Феофано — первая из четырех жен Льва VI — была избрана в супруги Льву еще зимой 882/883 г. в результате практиковавшегося в Византии «конкурса невест», устроенного Василием I. В дальнейшем Феофано имела большое влияние на Василия и была провозглашена августой. Сам Лев, однако, явно весьма холодно относился к своей супруге. О разладе между Львом и Феофано сообщают и другие источники (см.: Две византийские хроники. С. 40).

18

Феофано скончалась, скорее всего, 10 ноября 895 или 896 г. Ее необыкновенное благочестие прославляют и другие источники. Феофано причислили к лику святых, и было создано ее Житие (уже цитировано нами, издано Э. Курпем: Kurtz Ed. Zwei griechische Texte...).

19

Зоя умерла, видимо, в конце 899 — начале 900 г. (подробно см.: Две византийские хроники. С. 100). Надпись на гробе намекает, конечно, на «распутство» Зои («вавилонская блудница»).

20

Стилиан Зауца скончался в середине 899 г. Монастырь Кавлея назван так по имени константинопольского патриарха 893—901 г., Антония Кавлея, который был там игуменом (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 44).

21

Об арабе евнухе Само не, игравшем большую роль в событиях этого времени, подробно рассказывается в Житии св. Василия Нового (см.: Вилинский С. Г. Житие св. Василия Нового в русской литературе // Записки новороссийского университета. 1911. Вып. 7. С. 287), а также в Псамафийской хронике (Две византийские хроники. С. 45 и след.) (см.: Janin R. Un Arabe ministre Byzance: Samonas // chos d’Orient. 1935. Bd. 34. P. 307 suiv.; Ryden L. The Portrait of the Arab Samonas in Byzantine Literature // Graeco-Arabica. 1984. Vol. 3). Судя по тому, что заговорщики опасаются скорой смерти Зои, заговор следует датировать примерно 899, началом 900 г.

22

Один из самых «бездеятельных» патриархов византийской церкви, Стефан, умер в мае 893 г., за ним патриарший престол занял Антоний Кавлей (893—901), после которого и был рукоположен Николай Мистик. В тексте имя Стефан стоит ошибочно вместо Антония. Николай Мистик — приближенный и ученик Фотия — был одним из образованнейших людей своего времени. Оставил солидное литературное наследие, включающее ряд сочинений и обширнейшую и интереснейшую переписку (основную библиографию см.: Любарский Я. Н. Замечания о Николае Мистике в связи с изданием его сочинений // ВВ. 1986. Т. 47).

23

А. Васильев относит взятие Димитриады арабами к 902 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 136, прим. 2).

24

Евдокия была коронована весной или летом 900 г. Ее царствование продолжалось не более года. Имя умершего во младенчестве ее сына — Василий (см.: Две византийские хроники. С. 104).

25

См.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 253.

26

О районе Топы (недалеко от Манган) см.: Janin R. Constantinople... Р. 398. Мощи библейских Лазаря и Марии Магдалины были перенесены в Константинополь в конце IX в.

27

Под афрами имеются в виду африканские арабы. Тавромений (Таормина) в Сицилии был ими захвачен 1 августа 902 г.

28

А. Васильев относит взятие Лемноса к 903 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 136, прим. 3).

29

Т. е. 11 мая 903 г. Храм Мокия находился за константинопольскими стенами (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 367).

30

См.: Псалтирь 73, 3.

31

Именно это замечание и позволяет датировать покушение на Льва 903 г. Подробный рассказ о покушении содержится также в Псамафийской хронике (Две византийские хроники. С. 51; ср. коммент., с. 108).

32

Имеется в виду Зоя Карбонопсина (прозвище Карбонопсина означает «черноокая»), с которой Лев сошелся вскоре после смерти своей третьей жены Евдокии в 898 г. Зоя происходила из знатной константинопольской семьи.

33

Другие источники также отмечают, что Лев отступился от христианства и принял мусульманство. Его имя происходит от названия сирийского города Триполис (бывшего местом его постоянной резиденции). Название города Триполис состоит из двух слов:

34

Об эмпории (рынке) Вутия см.: Janin R. Constantinople... Р. 447.

35

Пассаж изобилует псевдоучеными историческими и географическими экскурсами и сомнительными этимологическими сближениями, на которые были весьма падки некоторые из византийских хронистов. Греки обычно возводили название Эгейского моря к мифологическому Эгею, утопившемуся в этом море. Наш автор же производит название моря к греч.

36

Фессалоника была захвачена в июле 904 г. Драматические события осады. взятия ы разграбления города подробно описаны в дошедшем до нас сочинении Иоанна Камениаты «Взятие Фессалоники» (русский перевод опубликован в книге «Две византийские хроники» (с. 159 и след.).

37

Об этом эпизоде сообщается также в «Псамафийской хронике» и во «Взятии Фессалоники» Иоанна Камениаты. Подробное сопоставление версий см.: Две византийские хроники. С. 123, прим. 8; Цанкова-Петкова Г. Първата война... С. 192, пр. 130.

38

Даматри (точное местоположение неизвестно), где был расположен монастырь Спира, — один из азиатских пригородов Константинополя (см.: Janin R. Constantinople... Р. 451).

39

На ряде государственных дорог, относящихся к «ведомству дрома» (министерство почты и внешних сношений), содержались почтовые станции со сменными лошадьми.

40

История с бегством к арабам Самоны (март 904 г.) недостаточна ясна. Высказывалось даже предположение, что бегство это было мнимым и что Самона отправился к арабам в качестве тайного эмиссара Льва VI (подробно см.: Jenkins R. The «flight» of Samonas // Speculum. 1948. Vol. 23. P. 217 tf.). Действительно необычная мягкость наказания и стремление Льва обелить Самону говорят в пользу такого предположения.

41

О местоположении этого приюта см.: Janin R. Constantinople... Р. 350.

42

В нескольких словах наш автор рассказывает драматическую историю четвертого брака императора Льва VI. Зоя Карбонопсина, находясь в «незаконном сожительстве» со Львом, родила младенца Константина (будущего императора Константина VII) в середине мая 905 г. Некоторое время патриарх Николай Мистик отказывался крестить «незаконного» ребенка. Крещение состоялось лишь 6 января 906 г. Вполне вероятно (если верить самому Николаю Мистику), что условием этого крещения было удаление Зои из дворца. Лев, однако, на это не пошел и уже летом 906 г. женился на Зое. Не только четвертый, но и третий брак был запрещен церковными канонами, и патриарх Николай Мистик остро реагирует на поступок Льва. Вполне вероятно, что наказание императора не ограничивалось частичной эпитимией (запрещение торжественного входа в храм), и царь вообще был отрешен от церкви. Эта история — один из наиболее выразительных примеров конфликта между императором и патриархом, она произвела сильное впечатление на современников и нашла отражение в многочисленных источниках (подробно см.: Попов Н. П. Император Лев VI. С. 103 и след.; Диль Ш. Четыре брака императора Льва Мудрого // Диль Ш. Византийские портреты. М., 1914. С. 214 и след.). Митаторий — помещение на южной стороне церкви св. Софии, где императоры обычно отдыхали после службы.

43

Слова «четвертый брак» восстанавливаем по тексту Ps.-Sym. 709.13.

44

Эти события происходят 1 февраля 907 г. В день памяти св. Трифона царь устроил прием патриарху и виднейшим митрополитам. Об обстоятельствах своего изгнания Николай Мистик подробно рассказывает в письме № 32, направленном Римскому папе (Nicholas I. Letters. P. 214 ff.; ср. также: Две византийские хроники. С. 57). Галакрины находились на азиатском берегу Босфора. Вскоре после удаления в ссылку царь вынудил патриарха написать собственноручное отречение.

45

Евфимий, настоятель столичного Псамафийского монастыря, был хорошо известен как ярый противник василеопатора Стидиана Зауцы. Именно ему посвящен один из лучших памятников житийной литературы, цитированный нами как «Псамафийская хроника». Там же подробно рассказывается об обстоятельствах его возведения на патриарший престол (Две византийские хроники. С. 62 и след.). Евфимий оказался более покладист и согласился узаконить четвертый брак императора.

46

Видимо, речь идет об июне 907 г. О монастыре см.: Janin R. Constantinople... Р. 354.

47

Липс (

48

Во время бегства Самоны к арабам (см. с. 153) последний был задержан сыном Андроника Дуки, Константином.

49

Скорее всего, прав А. А. Васильев, датирующий эту битву 6 октября 906 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 156). Андроник — второй известный нам представитель рода Дук, начавшего с этого времени играть в Византии весьма значительную роль. Подробное сопоставление всех греческих и арабских версий о бегстве и «предательстве» Андроника см.: Polemis D. The Doukai, a Contribution to Byzantine Prosopography. London, 1968. P. 16 ff.

50

По всей видимости, Константин Дука вернулся в Константинополь во второй половине 908 г.

51

Безусловно, мы имеем здесь дело с предсказанием post eventum. Константин Дука был убит в результате неудачной попытки узурпировать власть через пять лет (в 913 г.) после описываемых здесь событий.

52

Аргиры — знаменитый византийский род, давший немало полководцев и высших государственных чиновников. Слово Аргир (

53

Имеются в виду войны императора Михаила III с павликианами.

54

Пятилетний младенец Константин получил царское достоинство 9 июня 911 г. См.: Jenkins R., Grierson Ph. The Date of Constantine VII Coronation//Byz. 1962. Vol. 32. P. 135 ff.

55

Монастырь св. Тарасия находился на Босфоре, точное местоположение неизвестно (Janin R. Constantinople... Р. 437).

56

Константин Родосец — не только секретарь Самоны, но и известный писатель, автор нескольких поэтических произведений (см.: Downey J. Constantine the Rodian His Life and Writing//Studies in Honour of A. M. Friend. Princeton, 1955).

57

Отставка Самоны случилась весной 908 г. (см.: Jenkins R. The «Flight»... Р. 234). В каком районе Константинополя находился монастырь Мартинакия, неизвестно.

58

Имеется в виду октябрь 911 г. (Васильев А. А. Византия и арабы. Т. 2. С. 168).

59

Имеется в виду Роман I Лакапин, о котором подробно рассказывается далее.

60

Кируларии — помещения, в которых хранились свечи; сакела — в данном случае сокровищница и одновременно архив патриарха. Принимаем во внимание поправку M. Крашенникова

61

Император Лев VI скончался 11 мая 912 г. Через тринадцать месяцев умер и его брат Александр.

1

Как пишет сам Николай Мистик в письме к Римскому папе, из ссылки его возвратил не Александр, а Лев перед самой своей смертью (Nicholas I. Letters. Р. 242.494 ff.). О возможном объяснении этого противоречия см.: Попов Н. П. Император Лев. С. 167, прим. 3. Николай пробыл в изгнании более пяти лет.

2

Силенций (от лат. silentium) — род совещания высокопоставленных вельмож при императоре. Агафов монастырь находился на азиатском берегу Босфора (Janin R. Constantinople... Р. 439).

3

Подробное описание сцены низложения и избиения Евфимия содержится в «Псамафийской хронике» (Две византийские хроники. С. 71 и след.). Евфимий скончался 5 августа 917 г.

4

Т. е. до Никифора II Фоки (963—969).

5

О карьере этого Иоанна-Лазаря см.: Guilland R. Recherches... Vol. 2. P. 214.

6

Оскопить Константина (будущего императора Константина VII Багрянородного) означало лишить его права на престол. Евнухи в Византии не могли становиться василевсами.

7

Речь идет о комете Галея, появившейся 13 мая 912 г.

8

Имерий возглавил в 911 г. экспедицию против критских арабов, но потерпел в 912 г. поражение у о-ва Хиос. Нам неизвестны другие упоминания «Дворцового монастыря Кампа».

9

О хронологии этих событий см.: Каждан А. П. К вопросу о начале второй болгаро-византийской войны при Симеоне//Славянский архив. M., 1959. Т. 1. С. 24 и след.

10

В «Псамафийской хронике» сказано: «Александр, страдая от гниения и болезни срамных частей, умер постыдной смертью на тринадцатом месяце своего правления» (Две византийские хроники. С. 75).

1

Ворота протовестиария Михаила находились в «морских стенах» Константинополя (см.: Janin R. Constantinople... Р. 278; о доме Григоры — ibid. P. 330).

2

Совершив неудачную попытку захватить ипподром (ипподром, как известно, сообщался непосредственно с Большим дворцом), Константин Дука отступил и направился на площадь Августейон, с которой проник во дворец через Халку, при этом ему удалось дойти до триклиния экскувитов, находившегося недалеко от Халки, уже внутри дворцовой территории.

3

Этерия — императорская гвардия, состоявшая преимущественно из чужеземных наемников.

4

Лев Хиросфакт — не только высокопоставленный вельможа, но и значительный византийский поэт, автор церковных и светских стихотворений, писем и т. д.

5

О Далматовом монастыре, одном из старейших в Константинополе, см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 86.

6

Восстание Константина Дуки (июнь 913 г.) — одно из самых значительных внутриполитических событий начала Х в. Подробные рассказы о нем содержатся также в «Псамафийской хронике» и «Житии Василия Нового» (см.: Вилинский С. Г. Житие св. Василия Нового. С. 291 и след.). Автор последнего произведения решительно заявляет, что восстание было инспирировано Николаем Мистиком, а самого Константина Дуку изображает в восторженных тонах. Подробное сравнение версий см.: Две византийские хроники. С. 135; Polemis D. The Doukai. P. 21.

7

Осада Константинополя Симеоном и мирные переговоры с болгарами датируются августом 913 г. Не случайно, что именно Николай Мистик отправляется с посольством мира в лагерь Симеона. Патриарх был самым ярым сторонником мирных отношений с Болгарией, ведь болгарская христианская церковь была подчинена константинопольскому патриархату. О страстном желании Николая Мистика жить в мире с Болгарией свидетельствуют многочисленные письма патриарха царю Симеону. Большинство современных исследователей, излагая этот эпизод, с нашей точки зрения, неправомерно следуют не Продолжателю Феофана, а перелагавшему его Скилице. Последний локализует сцену «коронации» Симеона не лагерем болгарского царя, а Влахернским дворцом. Сам эпизод весьма любопытен. Описанные события привлекали большое внимание и по-разному интерпретировались современными исследователями (ср.: Doеlger F. Bulgarisches Zartum und byzantinisches Kaisertum // Doеlger F. Byzanz und die europische Staatenwelt. S. 140 ff.; Вожилов И. Цар Симеон. С. 106 сл., Karlin-Hayter P. The Homily on the Peace with Bulgaria and the «Coronation» of 913 // JOB. 1968. Bd. 17. S. 29 ff.). «Коронуя» Симеона, стремившегося получить титул василевса, патриарх Николай прибегает к хитрой уловке и вместо царского венца возлагает на голову Симеона малозначимый предмет — накидку, покрывающую головной убор патриарха, и, таким образом, делает недействительным сам акт коронации. Вполне, однако, вероятно, что «хитрость патриарха» — позднейшая выдумка, имеющая целью дискредитацию Симеона в роли василевса (см.: Ostrogorsky G. Die Krnung Symeons von Bulgarien durch den Patriarchen Nikolaos Mystikos // Известия на българския археологически института. 1935. Т. 9. С. 275 сл.). О различных толкованиях этого эпизода см.: Malich В. Der sogenannte Wirtschaftskrieg. S. 76 ff.

8

Псамафийская хроника отдает инициативу изгнания Зои Николаю Мистику. После четырехмесячного изгнания царицы Николай вернул ее во дворец, постриг против ее воли в монахини и объявил ее своей духовной дочерью (см.: Две византийские хроники. С. 76). Впрочем, Зое хитрой уловкой удалось сделать обряд пострижения недействительным.

9

Смысл этих событий в бескомпромиссном соперничестве Зои с Николаем Мистиком. По свидетельству тон же «Псамафийской хроники». Зоя составила заговор против Николая, послала в его опочивальню отряд вооруженных воинов, запугала его и заставила искать спасения в алтаре церкви (Две византийские хроники. С. 76).

10

См.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 575 (конец 913 г.). Иоанн Вога — стратиг Херсона, упоминаемый рядом других источников. Д. Моравчик предполагает печенежское происхождение Воги (см.: Moravcsik G. Byzantinoturcica. 1958. Bd. 2. S. 92).

11

Речь идет о визите в Константинополь армянского царя Ашота II (914—928). Ф Дэльгер датирует его 914 г . (Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 577).

12

т. е. 915 г.

13

Приводится известный древнегреческий миф о жене царя Агамемнона Клитемнестре, изменившей мужу с Эгисфом в то время, когда царь участвовал в троянской войне в Малой Азии. Совместно с любовником Клитемнестра убила возвратившегося мужа. Орест, сын Клитемнестры и Агамемнона, мстит за убитого отца.

14

А. Васильев (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 202, прим. 2) относит этот поход к 913 г. Аргументы А. Васильева малоубедительны. Если считать, что в данном случае наш автор излагает события в хронологической последовательности, поход следует отнести к 915 г.

15

Речь идет о византийском стратиге.

16

Подробное описание этого посольства Иоанна Родина и Михаила Токсары сохранилось в арабских источниках. Главной его целью была организация обмена пленными. Послы были весьма пышно и торжественно приняты халифом в Багдаде 17 июля 917 г. Детальный пересказ известий арабских авторов см. в кн.: Васильев А.. Византия и арабы. Т. 2. С. 208 и след.; ср.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 578.

17

В нашем тексте Валелий, исправляем по: Gcorg. Cont. 881.

18

Болгары нанесли сокрушительное поражение византийцам в августе 917 г. Поздние хронисты (Скилица, Зонара) раскрашивают рассказ о поражении ромеев примечательными подробностями и деталями. Об этой битве см.: Златарски В. История... Т. 1. Р. 2. Бел. 385 сл.

19

Дата поражения при Катасирте неизвестна. Скорее всего, сражение имело место зимой 917/918 гг.

20

С. Рэнсимен предполагает, что паракимомен Константин собирался воавеспв своего зятя Львана царский престол, женив его на августе Зое (Runciman S. Romanus. The Emperor Romanus Lecapenus and his Reign: A Study of the Tenth-Century Byzantium. Cambridge, 1969. P. 63 ff.). Хотя подобные намерения Константина и Зои источниками прямо не засвидетельствованы, предположение С. Рэнсимена не лишено оснований.

21

Подобно Василию I Роман (будущий император Роман Лакапин) происходил из самых низов общества. Его отец Феофилакт — армянский крестьянин — был, в награду за услугу, оказанную Василию I, зачислен в императорскую гвардию. Роман был весьма плохо образован, при Льве VI он служил на флоте, в 911 г. стал, стратигом Самоса, а вскоре затем и друнгарием флота. Роману посвящена только что цитированная монография С. Рэнсимена (см.: Runciman S. The Emperor Romanus).

22

919 г.

23

Вуколеон был своего рода дворцовой гаванью. Явившись туда с флотом 25 марта 919 г., Роман фактически становился хозяином положения.

24

Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 583 (апрель 919 г.).

25

Каменная статуя телки находилась на полуострове Дамалис на азиатском берегу Босфора (см.: Janin R. Constantinople... Р. 451). Расстояние от этого места до Халкидона составляло примерно четыре километра.

26

Doеlger F. Regesten... Bd. 1. N 584; (апрель—август 919 г.).

27

Роман Лакапин с завидной последовательностью устраняет не только своих врагов, но и всех близких к малолетнему Константину, оставляя последнего без защитников и покровителей и открывая себе путь к неограниченной власти.

28

События все того же 919 г.

1

Феодора провозглашается императрицей 6 мая 920 г. Христофор, по расчетам С. Рэнсимена, должен был получить корону в мае следующего года.

2

Речь идет о продолжавшемся в течение пятнадцати лет расколе в византийской церкви, вызванном вопросом о четвертом браке императора Льва VI (см. с. 153). На соборе, созванном в июле 920 г., сторонники Евфимия и Николая объединились (сам Евфимий скончался в 917 г.). Участники собора не осудили последний брак Льва, но по требованию Николая подтвердили запрещение четвертого брака в принципе. Решения собора были закреплены в изданном Николаем «Томе единения» (Nicholas I Patriarch of Constantinople. Miscellaneous Writings / Greek Text and English Translation by Westerink L. Dumbarton Oaks, 1981. N 200).

3

921 г.

4

Тривуналий — одна из палат Большого дворца, в которой император устраивал приемы во время праздничных выходов (см.: Беляев В. Byzantina... СПб., 1891. Т. 1. С. 112 и след.).

5

Новое болгарское нашествие на Катасирт и выступление вновь назначенного доместика схол Пофоса Аргира относится, по-видимому, к 921 г. (см.: Златарски Н. История... Т. 1. Р. 2. Бел. 420 сл.; Божилов И. Цар Симеон, С. 137).

6

События относятся к тому же 921 г. Это был последний заговор, направленный против Романа Лакапина.

7

Хаган (правильнее Кавхан), миник — наименования болгарских военных титулов. Вероятней всего, наш автор принимает их за личные имена.

8

Речь идет о дворце, построенном Василием I (см. с. 140).

9

Т. е. 11—18 марта 921 г.

10

Этот поход болгар относится, видимо, к 922 г.

11

Феодора скончалась в 922 г. Монастырь, основанный Романом, — Мирелей (Scyl. 215.26 сл.).

12

Как неоднократно отмечалось, византийские авторы нередко принимали этнические наименования за личные имена. Так и в данном случае: под ивиром (т. е. грузином) имеется в виду Ашот, старший сын картлийского царя Адарнасе II. Грузинские княжества находились в то время в вассальной зависимости от Византии. Цари Картли по традиции носили титул куропалата, и Ашот после смерти отца явился в Константинополь за получением этого титула. Событие получило отражение также и в грузинских источниках, где оно датируется 923 г.

13

Византийские хронисты упоминают дворец Феодоры только в этом контексте. Дворец находился, скорее всего, у оконечности Золотого Рога (см.: Janin R. Constantinople... Р. 144).

14

Время этих событий, скорее всего, осень 922 г. (см.: Божилов И. Цар Симеон. С. 138.

15

События относятся к 923 г. (см.: Runciman S. The Emperor Romanus... P. 70 ff.).

16

Так мы передаем в данном случае греческие имена

17

Этот поход болгар следует датировать 923 г.

18

О победе над Львом Триполийским упоминается в письме Николая Мистика к болгарскому царю Симеону: Nicholas I. Letters. Ep. 23. Р. 138.

19

В тексте явная ошибка. Второй индикт соответствует 913 и 928 гг. Обе эти даты невозможны. Определению времени этого похода царя Симеона посвящено специальное приложение к цитированной уже книге С. Рэнсимена (Runciman S. The Emperor Bomanus... P. 246 ff.), который датирует события сентябрем 924 г. Н. Златарски и И. Дуйчев склоняются к 923 г. (см. об этом: Божилов И. Цар Симеон. С. 142).

20

«Перегородку». В тексте

21

О претензиях Симеона на титул василевса и о «венчании» его царем см. с. 160.

22

Подобного рода аргумент выдвигается и Николаем Мистиком в одном из его многочисленных «примирительных» писем к Симеону. Николаи более конкретен, oн напоминает болгарскому царю, что тот приближается уже к шестидесятилетнему возрасту, а редко кто из людей доживает до семидесяти (Nicholas I. Letters. Ep. 29. Р. 44).

23

Эта знаменитая встреча двух царей осенью 924 г. дала в дальнейшем повод для многочисленных легенд и толкований. О ней в своих письмах дважды вспоминает и ее участник Николай Мистик (Nicholas I. Letters. Ep. 30, 31). Впрочем, никаких новых реальных сведений в этих упоминаниях не содержится.

24

Сыну Романа Феофилакту было в это время (924 г.) всего семь лет. Дальние планы Романа разгадать нетрудно. По примеру своих предшественников, Роман явно предназначает сыну в будущем патриарший трон. Однако, когда в следующем году скончался Николай Мистик, Феофилакт был слишком мал, чтобы занять его пост.

25

925 г.

26

После покорения враждебной ему Сербии царь Симеон в 926 г. послал войско против хорватов. Однако болгары потерпели в воине сокрушительное поражение (см.: Златарски В. История... Т. 1. Р. 2. С. 500 и след.). Приведенная здесь дата 27 мая 15 индикта (927 г.), согласно мнению современных исследователей, как раз и относится не к поражению болгар, а к смерти Симеона (так датирует ее и Лев Грамматик), см.: Dujcev I. Medioevo bizantino-slavo. Roma, 1971. Т. 3. Р. 200, п. 2.

27

Ксиролоф — один из холмов в западной части Константинополя (см.: Janin R. Constantinople... Р. 402).

28

Мы уже встречались с магическими обрядами подобного рода (см. с. 69).

29

В. Златарский объясняет замечание нашего автора о болгарском платье, которое носили братья Петра, следующим образом. Провозглашенный царем и воспитанный в Константинополе, Симеон во всем, в том числе в одежде, старался подражать византийскому двору. Ношение же болгарского платья Иоанном и Вениамином было своего рода протестом против «антинациональной политики» Симеона (Златарски В. История... Т. 1. Р. 2. С. 517, пр. 2). По сообщению Лиутпранда Кремонского, Вениамин настолько был обучен магии, что даже умел превращаться в волка.

30

См. прим. 7.

31

См.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 612. Именно этот договор с болгарами прославляет в своей речи византийский ритор, которого некоторые исследователи отождествляют с Феодором Дафнопатом, предполагаемым автором шестой книги сочинения Продолжателя Феофана (см.: Jenkins R. The Peace with Bulgaria (927) celebrated by Theodore Daphnopates // Jenkins R. Studies on Byzantine History of the 9-th and 10-th Centuries. VR. London, 1970. Подробный анализ всех точек зрения по этому поводу см. в предисловии к последнему изданию речи: Dujcev I. On the Treaty of 927 with Bulgarians // DOP. 1978. Vol. 32. P. 219 П.).

32

Венчание состоялось 8 октября 927 г. Этот брак, видимо, рассматривался в Византии как «недостойный» царского величия. Во всяком случае, Константин Багрянородный считает нужным приводить всевозможные аргументы в оправдание царя Романа, согласившегося на этот брак (см.: DAI 13.147). Согласно Лиутпранду (Liutpr. Legatio, p. 184), византийцы оправдывали этот брак тем обстоятельством, что отец невесты — Христофор не был порфирородным императором.

33

Порядок следования имен в аккламациях (прославлениях императоров) должен был отражать их реальное место в императорской иерархии. Впрочем, согласно дошедшим до нас документам, сын Романа Христофор «опередил» Константина уже в период между апрелем 922 и декабрем 924 г. (см.: Ostrogorsky G. Geschichte... S. 225, Ann. 1).

34

См.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 613 (927—928 гг.) А. Васильев датирует это соглашение 931 г. (Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 234 и след.).

35

Взятие Мелитины произошло 19 мая 934 г. Об этом событии сообщается также в арабских источниках. Когда изнемогающие от голода и жажды арабы согласились на переговоры с Иоанном Куркуасом, последний распорядился разбить две палатки, на одной из которых был водружен крест. Арабы, согласившиеся принять христианство, должны были явиться к палатке с крестом; желавшие сохранить мусульманство отправлялись ко второй. Первым было обещано сохранение семьи и имущества (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 234 и след.).

38

Куратории — собственно императорские домены, часто включавшие в себя целые области, которые платили налоги в царскую казну или поставляли припасы для дворцового хозяйства. Образованием таких кураторий активно занимался уже Василий I.

37

События относятся к 928 г. (см. прим. 24).

38

Тримисия — название византийской монеты.

39

Перечисляются известные монашеские центры в Византии.

40

Эти события имели место в 928 г. (см.: Златарски В. История. ..T.I. P. 2, С. 536 сл.).

41

Подробно свидетельства о восстании Михаила (930 г.) разбираются в специальном приложении к «Истории» В. Златарского (см.: там же. С. 837—840).

42

Этимология названия города Никополя — «город победы». Никополь был основан в 30 г. Октавианом Августом через год после победы при Акции.

43

В восточной части форума Константина стояло двенадцать колонн из порфирного мрамора, украшенных статуями (о квартале Психа вблизи Форума см.: Janin R. Constantinople... Р. 384). В нашем переводе «карниз» — собственно, антаблемент. Г. Литаврин переводит это слово, встречающееся у Константина Багрянородного, — «капитель» (см.: Развитие этнического самосознания. С. 290).

44

Христофор скончался в августе 931 г. Он был любимым сыном Романа, которому тот предназначал завещать царскую власть. Самому Роману в то время уже было примерно шестьдесят лет. У Романа было четыре сына и столько же дочерей. Сыновья его (кроме старшего, Христофора) родились между 912 и 917 гг. и, таким образом, находились в юношеском или подростковом возрасте. Христофор к моменту восшествия на престол Романа уже был женат (см.: Runciman S. The Emperor Romanus... P. 63).

45

По примеру своих предшественников, Василия I и Льва VI, Роман готовил младшего сына Феофилакта (родился в 917 г.) для патриаршьего трона (см. прим. 24). Однако сменивший Николая Мистика патриарх Стефан скоропостижно умер, когда Феофилакту было всего одиннадцать лет. Следующий патриарх Трифон был назначен «на время», т. е. до того, как Феофилакт достигнет надлежащего возраста. Отсюда, видимо, упоминание «установленного срока» (

46

Восстание Василия Медная Рука датируется временем около 932 г. Самозванец Василий выдает себя за Константина Дуку, поднявшего мятеж в 913г., см. с. 160. Амастриан, на котором был казнен Василий, — один из константинопольских форумов (см.: Janin R. Constantinople... 72 siuv.).

47

См.: Gay J. L’Italie... P. 221. Авторитет римского папы потребовался Роману для придания акции избрания юного патриарха большего веса и для подавления церковной оппозиции. Из четырех легатов, присланных папой, — два были епископами. Сообщение об этом имеется у Лиутпранда Кремонского (Liutpr. Legatio, p. 209 sq.). Время событий — 933 г.

48

Под турками здесь, как и в большинстве других случаев, имеются в виду угры (венгры). До сих пор угры выступали главным образом в качестве союзников Византии в борьбе с болгарами. Когда царь Симеон натравил на них печенегов, они под натиском последних снялись с мест своего обитания в Северном Причерноморьи, перешли Карпаты и заняли территории, на которых живут до сих пор. Ослабление Болгарии поставило Византию лицом к лицу с новым противником — уграми, которые в течение Х века неоднократно нападали на империю. Греческие хроники единогласно датируют первое нападение угров 934 г. Сопоставление всех данных источников об этом событии см.: Runciman S. The Emperor Roinanus... Р. 103.

49

Т. е. 941 г.

50

Псевдо-Симеон (Ps.-Sym. 707.6) объясняет название русских дромитами следующим образом: «Дромитами они назывались потому, что обладали способностью быстрого передвижения» (от греч. Vasiliev А. The Second Russian Attack on Constantinople // DOP. 1959. Vol. 6. P. 219; ср.: Николаев В. Свидетельство хроники Псевдо-Симеона о Руси — дромитах и поход Олега на Константинополь в 907 г. // ВВ. 1981. Т. 42. С. 151).

51

Имеется в виду патрикий Феофан, см. выше.

52

«Евксинский» означает в переводе «гостеприимный», «враждебный» — в греческом тексте

53

Т. е. 15 сентября того же 941 г. (индикт у византийцев начинался с сентября).

54

О походе русских 941 г. сохранились свидетельства ряда византийских источников, а также упоминания Лиутпранда Кремонского и арабского писателя аль-Масуди. Рассказывается о походе и в «Повести временных лет». Детальному изложению всех событий похода посвящена специальная глава книги М. В. Левченко (см.: Левченко М. Очерки... С. 128 и след.).

55

Возможно, у нашего хрониста происходит путаница между двумя Константинами (Константином VII Багрянородным и Константином — сыном Романа Лакапина) и двумя Романами (сыном Константина Багрянородного, будущим императором Романом II, и внуком Романа I, сыном Константина Лакапина). Видимо, Романом планируется брак Евфросиньи с будущим императором Романом II, как об этом прямо говорится в славянской версии хроники Симеона Логофета (см.: Runciman S. The Emperor Romanus... P. 230, nil). Иоанн Куркуас покинул свой пост между 944—946 гг.

56

Кто такой этот протоспафарий и судья Мануил, неизвестно. Можно предположить, что его сочинение использовалось нашим автором. Следует ли расценивать эту ссылку как свидетельство существования в Византии жанра светских биографий? (См. статью с. 201.)

57

По мнению некоторых исследователей, этот пассаж дает определенную возможность датировать написание первой части VI книги временем царствования Никифора (963—969). Никифор именуется здесь императором, в то время как его преемник Иоанн Цимисхий лишен этого титула.

58

Эпизод с отставкой Иоанна Куркуаса воспроизводится вторично (ср. с. 176). В обоих случаях частично используется одинаковая лексика. Такого повторения нет в других редакциях текста.

59

Эта мраморная плита в Халке упоминается и в других источниках (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais... P. 21).

60

О районе Мавриан в Константинополе см.: Janin G. Constantinople... Р. 358.

61

Фолл — мелкая монета.

62

Т. е. в 943 г.

63

Речь идет о женитьбе сына Константина Багрянородного Романа на Берте — незаконной дочери короля Бургундии Уго в 944 г. (см.: Runciman S. The Emperor Romanus... P. 195 ff.; Doеlger F. Regesten... Bd 1. N 642).

64

Под димами в данном случае имеются в виду трибуны ипподрома, занимаемые во время зрелищ и церемоний адептами определенных цирковых партий-димов (см.: Guilland R. tudes... Р. 411 suiv.).

65

Рассказанные события относятся к 944 г. О хранившемся в Эдессе образе (мандилии) Христа и об обстоятельствах перенесения его из Эдессы в Константинополь рассказывается в ряде византийских и арабских источников. Наиболее подробное повествование содержится в приписываемом Константину Багрянородному сочинении «Об эдесском образе» (Narratio de imagine edessena // PG 113, col. 423 sq.). Сам Роман, видимо, в связи с болезнью уже не мог участвовать в торжественной церемонии встречи образа.

66

Речь идет об уже знакомом читателю Мануиле, дом которого, как сообщает Продолжатель Феофана (с. 74), был превращен в монастырь.

67

Гавань Офра находилась на азиатском берегу Босфора недалеко от выхода пролива в Черное море (см.: Janin R. Constantinople... Р. 444).

68

Илий — ветхозаветный священник, дом которого был наказан Богом за нечестивое поведение его сыновей (см.: Первая книга царств, 11. 22 и след.).

69

Полиевкт был рукоположен патриархом в 946 г.

70

Т.е. после сентября 944 г. Это сообщение находится в определенном противоречии со словами Скилицы о том, что Константин в иерархии царей занимал при Романе Лакапине последнее, пятое, место (т. е. после самого Романа и трех его сыновей). Ср.: Gregoire Н. The Cambridge Medieval History. Cambridge, 1966. Vol. 4. P. 143.

71

Авессалом — сын царя Давида, восставший против отца (см.: Вторая книга царств. 15.1 и след.).

72

Некоторые подробности этой расправы над отцом сообщаются и сочинении чужеземца Лиутпранда Кремонского (см.: Luitpr. Antapod. V, 21.). Itl декабря 944 г. Стефан и Константин перенесли больного старика Романа в лодку, ожидавшую их и дворцовой гавани, и отправили на остров Прот. В Константинополе между тем стали распространяться слухи, что Роман смещен, а жизнь его законного наследника порфирородного Константина в опасности. Толпа констаптинопольцев собралась v дворца и не успокаивалась, пока перед нею не появился сам Константин Багрянородный. Стефан и Константин, устранившие отца вовсе не для того, чтобы передать власть порфирородному Константину, вынуждены были отступить. Первым императором был провозглашен Константин VII (см.: подробно: Runciman S. The Emperor Romanus...).

1

Т. е. 20 декабря 945 г.

2

Исайя I, 2.

3

Наименование острова Прикопис (

4

Тропика — мраморная арка, покоившаяся на двух колоннах в Большом дворце.

5

Имеется в виду Константин — сын Романа Лакапина.

6

Т. с. в четверг страстной недели, речь, видимо, идет о 946 г.

7

Т. е. в 947 г.

8

Роман прожил в изгнании три с половиной года, скончался в 948 г. и был погребен в Мирелее.

9

Река Ламос была традиционным местом обмена пленными между византийцами и арабами. Об этом обмене см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 266.

10

При Константине действительно был издан ряд указов, защищающих права мелких землевладельцев и предусматривающих возвращение им отторгнутых владении (см.: Ostrogorsky G. Geschichte... S. 234 ff.; История Византии. М.. 1967. Т. 2.С. 206 и след.).

11

Патриарх Феофилакт умер в 956 г.

12

Речь идет об Иосифе Вринге.

13

Преданность Константина VII наукам хорошо засвидетельствована многочисленными источниками (см. статью, с. 222). В комментируемом пассате говорится также о попечении Константина о «высшем образовании» в Константинополе. Это — первое свидетельство такого рода после уже известных нам данных об «университете» кесаря Варды (см. с. 80). Если судить по перечислению «кафедр», структура «высшего образования» за истекшие сто лет не претерпела сколько-нибудь существенного изменения. Из названных «профессоров» хорошо известен никейский митрополит Александр (см.: Lemerle P. Le premier humanisme... Р. 263 suiv.; Toynbee A. Constantine Porphirogenitus and his World. London, 1973).

14

Об увлечении патриарха Феофилакта лошадьми говорилось на с. 186.

15

Триклиний Девятнадцати лож (аккувитов) в Большом дворце был назван так потому, что в нем находилось девятнадцать лож, на которых по античному образцу во время празднеств возлежали пирующие (см.: Ebersolt J. Le Grand Palais... Р. 58 suiv.).

16

Это единственное упоминание дворца, выстроенного Константином для сына Романа, его местоположение неизвестно (см.: Janin Л. Constantinople... Р. 133).

17

Тетраконх (т. е. здание с четырьмя абсидами) служило молельней сп. Павла. Можно ли его ассоциировать с дворцовой молельней Апостолу (см. с. 139)?

18

Принимаем чтение

19

Имеется в виду загородный дворец на азиатском берегу Босфора, построенный еще при Юстиниане, речь должна, видимо, идти не о строительстве, а восстановлении дворца (см.: Janin R. Constantinople... Р. 147).

20

Речь идет о св. Софии.

21

События относятся к осени 956 г., о них сообщается в ряде восточных хроник (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т, 2. С. 298).

22

Гесперией древние греки именовали Италию.

23

События относятся к 956 г. Военная активность арабов в Южной Италии явно усилилась в период царствования Константина VII. В 952 г. правительство Константина вынуждено было заключить с арабами мирное соглашение, ряд условии которого был унизителен для византийцев. Пользуясь этим положением, жители византийских фем Калаврии и Лонгивардии в 955 г. взбунтовались против центральной власти. Поход, о котором идет речь, представлял собой попытку восстановить подорванное влияние византийцев в Южной Италии. Немало дополнительных деталей об этой кампании содержится в хронике Скилицы, версия событий которого несколько отлична от версии нашего автора (Scyl. 266.43 сл.) (см.: Gay J. L’Italie... Р. 216 suiv.; Eickhoff E. Seekrieg... S. 329).

24

Это весьма неясное свидетельство А. Васильев сопоставляет с данными созданной в XI в. «Кембриджской хроники», в которой содержится сообщение о поражении арабского флота 24 января 952 г. (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 308).

25

Согласно церковной традиции, останки св. апостола Фомы покоились в Эдессе.

26

Смысл замечания о торговле драгоценностями нам не ясен, не исключена какая-то «контаминация сюжетов».

27

Как заметил Р. М. Бартикян, эта главка здесь явно не на месте. По смыслу ее скорей надо поместить после главы 22 этого же раздела.

28

В сочинении «О церемониях» Константин Багрянородный укоряет своего предшественника Романа Лакапина за отмену празднования брумалий и ставит себе в заслугу восстановление этого обычая (De Cerem. 606.9). Константин подробно описывает церемонию празднества, сопровождавшегося обильным угощением и щедрыми раздачами. Этот языческий по своему происхождению праздник начинался ежегодно 24 ноября и продолжался в течение 24 дней, каждый из которых посвящался одной букве греческого алфавита. Каждый византиец праздновал его в тот день, на который приходилась начальная буква его имени (см.: Grailford J. R. De Bruma et Brumalibus festis//BZ. 1920. Bd. 23. S. 379 ff.).

29

Вестником покаяния в святоотеческой литературе нередко именуется Иисус Христос. Выше перечисляются традиционные риторические средства, употребляемые Иоанном Златоустом, за умелое использование которых его хвалил Константин.

30

Этимологизируется имя Феофано, досл. «богоявленная».

31

Другие византийские авторы, а вслед за ними и ученые нового времени, очень сомневаются в древности и знатности рода Феофано. Скорее, наоборот, Феофано была низкого происхождения и завоевала любовь Романа лишь своей необыкновенной красотой, о которой пишут почти все авторы. Феофано, пользовавшаяся вниманием и любовью трех царственных особ, заслужила у позднейших исследователей и романистов славу «роковой красавицы» (см. посвященный ей очерк в кн.: Диль Ш. Византийские портреты. М., 1914. Вып. 1. С. 238 и след.).

32

Петрий — район Константинополя на берегу Золотого Рога. Еленины — северная часть этого района (см.: Janin R. Constantinople... Р. 331).

33

Секреты — ведомства центрального управления, приказы.

34

В 953 г. стареющий полководец Варда Фока потерпел поражение от эмира Алеппо Саиф-ад-Даулы (Хамвада в нашем тексте) недалеко от Марата. Сам он был ранен в лицо, а его сын Константин захвачен в плен. Это поражение и предопределило конец его военной карьеры. Назначение доместиком схол его сына Никифора (будущего императора) состоялось около 955 г. Рассказ о борьбе Никифора с войсками Саиф-ад-Даулы у нашего писателя сумбурен. Реальный ход событий можно восстановить только с помощью арабских источников (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 296 и след.). Саиф-ад-Даула, подчинивший своему влиянию всю северную Сирию, в это время был наиболее опасным и упорным врагом Византии на Востоке.

35

Район Марина располагался в древнейшей части города, на акрополе, на берегу Босфора (см.: Janin R. Constantinople... Р. 357).

36

Описание этого похода на арабов также достаточно сумбурно. Согласно арабским источникам, поражение мусульман имело место осенью 958 г. В военных действиях большую роль играл будущий император Иоанн Цимисхий, имя которого в нашем тексте даже не упоминается (см.: Васильев А. Византия и арабы. Т. 2. С. 3011.

37

Древним этнонимом «мисы» византийские авторы чаще всего обозначали болгар. В данном случае, однако, имеются в виду древние обитатели района малоазийского Олимпа — мизийцы.

38

Согласно Страбону, лежавшую у подножья Олимпа Прусу основал мифический вифинскии царь Прусий, боровшийся против персидского царя Крота (см.: RE. 1957. Bd. 45. Соl. 1077).

39

Согласно мифу, во время путешествия аргонавтов спутник Геракла Гил отправился во время стоянки за водой, но был увлечен в источник влюбившимися в него нимфами. Геракл долго звал и искал своего любимца, но в конце концов отправился в дальнейшее путешествие без него. Что означает «отметить кровью за совершенное Гилом убийство», нам непонятно.

40

Храм св. Апостолов был традиционным местом царских погребений. Византийский погребальный обряд был весьма сложен и включал в себя ряд ритуальных действий (см.: Koukoules Ph. Vie et civilisation byzantines. Athnes. Vol. 4. P. 154 suiv.).

41

Заключительная характеристика Константина по своему стилю напоминает классическую византийскую соматопсихограмму (см. статью, с. 209), тем не менее в ней явно сохранены реальные черты образа Константина. Так, например, чревоугодие и любовь к вину единодушно отмечают Скидица и Зонара. Скилица и Зонара, текст которых в данном случае восходит к одному источнику, называют датой смерти Константина не 15, а 9 ноября 959 г. (см. об этом: Toynbee A. Constantine... Р. 3, п. 1). Оба эти византийских автора говорят о насильственной смерти Константина от руки его сына Романа (Scyl. 246.53 сл.).

1

Раздел, посвященный царствованию Романа II, переведен М. Я. Сюзюмовым в кн.: Лев Диакон. История. М. 1988. С. 99 и след. За исключением одного случая, мы не оговариваем различий в понимании текста.

2

Речь идет об уже упоминавшемся Иосифе Вринге, способном администраторе, но, по характеристике некоторых авторов, суровом и надменном человеке, в руки которого фактически попало все управление империей (см. о нем: Guilland R. Recherches... Vol. 1. Р. 206).

3

Упоминается тот самый Феодор Дафнопат, который, по предположениям ученых, является автором второй части VI книги сочинения Продолжателя Феофана и, возможно, издателем всего труда (см. статью, с. 219).

4

Речь идет об обычном послании, которым императоры в начале правления оповещали византийских провинциальных чиновников и глав соседних государств о вступлении на престол (см.: Doеlger F. Regesten... Bd. 1, N 685; Ф. Дэдьгер датирует его ноябрем 959 г.).

5

Монастырь Каниклия находился на берегу Золотого Рога (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 286). Эту акцию Роман предпринял, видимо, в угоду своей жене Феофано.

6

Дворец Антиоха также находился на берегу Золотого Рога (Janin R. Constantinople... Р. 291). Монастырь, построенный дедом самодержца (т. е. Романом Лакапином), — Мирелей.

7

Эта соматопсихограмма выдержана в весьма положительных тонах и явно находится в противоречии с той характеристикой Романа, которая давалась нашим же автором выше. О легкомыслии и «испорченности» Романа пишут и другие авторы. Ср., например, характеристику Скилицы: «И не было у него на уме ничего, кроме как творить безобразия вместе с распутными и испорченными людишками, развратницами, мимами и шутами» (Scyl. 248.7 сл.).

8

Речь идет о будущем императоре Константине VIII, брате Василия II.

9

См. с. 36 сл. Морофомой (т. е. «Дурофомой») здесь назван Фома Славянин.

10

Вопрос о том, какое именно из славянских племен имеется в виду под этнонимом «слависиане», — дискуссионен (см.: Константин Багрянородный. Об управлении. С. 439).

11

Византийские императоры действительно предпринимали неоднократные попытки вернуть утерянный и стратегически важный Крит. Последняя такая попытка была сделана Константином VII в 947 г. (см.: Eickhoff E. Seckrieg... S. 325).

12

Очевидное предсказание post eveiituni. Отвоевавший Крит Никифор Фока захватил в дальнейшем и царский престол.

13

См.: Притчи 21, 1.

14

Т. е. в. 960 г.

15

На лексическое сходство этого пассажа с отрывком из «Войн с вандалами» Прокопия указывает С. А. Иванов (см.: Иванов С. А. Об одном заимствовании из Прокопия Кесарийского у Продолжателя Феофана // ВВ. 1987. Т. 48. С. 156).

16

Эти замечания вряд ли можно расценить иначе чем прямую лесть в адрес Никифора Фоки, в царствование которого, видимо, писались эти строки.

17

Зима 960/961 гг.

18

960 г. Стремясь сохранить хронологический принцип повествования, наш автор прерывает рассказ о критской экспедиции, чтобы вставить сообщения о случившихся в это время событиях.

19

Греч. Лев Диакон. История. С. 104). Такому переводу препятствует синтаксис греческой фразы и вольный перевод — «собрать». Скорее всего, под здесь подразумеваются , т. е. «скупщики», и в этом случае надо переводить «прогнать скупщиков и купеческие суда».

20

С большими подробностями об этом заговоре сообщает Скилица (Scyl. 250. 62 сл.), поименно перечисляющий наиболее знатных его участников. Заговорщики намеревались убить Романа во время конных ристаний и провозгласить Василия императором. Донос на заговорщиков сделал некий араб Иоанникий. Василия сослали на Приконпс.

21

По сообщению Скилицы (Scyl. 250.47 сл.), Лев Фока совершил этот поход против Саиф-ад-Даулы в то время, когда Никифор еще находился на Крите.

22

Рукопись обрывается на описании захвата Никифором Фокой Хандака (961 г.). Отвоевание Крита было большим успехом Византии, о котором с воодушевлением вспоминает ряд историков (Лев Диакон, Михаил Атталиат и др.). Это событие было воспето в панегирических стихах Феодосия Диакона, автора поэмы «Завоевание Крита». Подробное описание кампании Никифора на Крите см.: Schlumberger G. Un Empereur Byzantin an X-e sicle Nicephore Phocas. Paris, 1890. P. 66 suiv.; ср.: Eickhoff E. Seekrieg. . S. 342.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30