Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Фуга для темной земли

ModernLib.Net / Современная проза / Прист Кристофер / Фуга для темной земли - Чтение (стр. 1)
Автор: Прист Кристофер
Жанр: Современная проза

 

 


Кристофер Прист

Фуга для темной земли

У меня белая кожа. Светло-каштановые волосы. Голубые глаза. Я высок ростом – 180 см. В одежде немного консервативен: спортивная куртка, вельветовые брюки, галстук с узлом. У меня есть очки для чтения, хотя я надеваю их больше из притворства, чем необходимости. Я курю сигареты, в умеренном количестве. Иногда употребляю алкоголь. Не верю в Бога; не хожу в церковь; не страдаю недостатками, которых нет у других людей. В брак вступил по любви. Мне очень дорога моя дочь Салли. У меня нет политических амбиций. Мое имя Алан Уитмэн.

Моя кожа выглядит смуглой от грязи. Голова непрестанно чешется, волосы сухие, пропитанные солью. Глаза голубые. Я высок ростом – 180 см. Одет в то же самое, что было на мне шесть месяцев назад. От меня исходит отвратительный запах. Я потерял очки и научился жить без них. Я почти совсем не курю, хотя если удается добраться до сигарет, то не выпускаю их изо рта. Раз в месяц мне удается напиваться до бесчувствия. Не верю в Бога; не хожу в церковь. Я обругал жену, когда был с ней в последний раз, хотя теперь жалею об этом. Очень люблю свою дочь Салли. Не думаю, что у меня есть политические амбиции. Мое имя Алан Уитмэн.

Я познакомился с Лейтифом в деревне, разрушенной артиллерийским обстрелом. Он мне не понравился с первого мгновения и я ему, несомненно, тоже. После нескольких минут настороженности мы перестали обращать друг на друга внимание. Я искал в деревне продукты, зная, что раз обстрел кончился совсем недавно, она еще не разграблена дочиста. Несколько домов уцелели, но я обходил их, по опыту зная, что сухопутные войска имеют привычку чистить нетронутые в первую очередь. Более урожайно основательно порыться в полуразрушенных строениях.

Методично работая, к середине дня я наполнил консервами две хозяйственные сумки и нашел в брошенных автомобилях три дорожные карты. Они могут пригодиться в будущих бартерных вояжах. За все это время я больше ни разу не видал своего конкурента.

На окраине деревни я обнаружил делянку, которая явно обрабатывалась сравнительно недавно. В одном ее углу были свежие могилы, отмеченные обломками досок с укрепленными на них металлическими личными знаками погибших солдат. Прочитав имена, я понял, что они из африканских войск.

Место было наиболее уединенным, поэтому я сел возле могил и открыл одну банку. Консервы оказались отвратительными – недоваренными и очень жирными. Я ел с голодной жадностью.

Насытившись, я направился к обломкам рухнувшего неподалеку вертолета. Вряд ли в нем могли быть продукты, однако если удастся обнаружить какие-нибудь приборы, они могут пригодиться для обмена. Лучше всего найти компас, хотя едва ли в вертолете может оказаться достаточно портативный прибор, который легко снять. Подойдя к вертолету, я увидел встретившегося утром мужчину, который сидел в разбитой кабине, согнувшись под приборной доской, и пытался снять альтиметр, орудуя ножом с длинным лезвием. Почувствовав мое присутствие, он стал медленно выпрямляться, одновременно опуская руку в карман. Когда он повернулся ко мне лицом, мы несколько минут внимательно изучали друг друга. Наконец оба поняли, то одинаково реагируем на возникшую ситуацию.

Мы решили, что должны оставить дом в Саутгейте в тот день, когда в конце нашей улицы была воздвигнута баррикада. Сразу это решение осуществлено не было; в течение нескольких дней нам казалось, что мы сможем приспособиться к новому образу жизни.

Я не знаю, кто придумал соорудить баррикаду. Поскольку мы жили в дальнем конце улицы возле лужаек для развлечений, шум ночью не разбудил нас. Но Изобель повезла утром Салли в школу и почти сразу же вернулась с новостью о баррикаде.

Это стало первым вмешательством в нашу жизнь происходивших в стране необратимых изменений. Наша баррикада – далеко не первая, даже по соседству с нами их уже было несколько.

Когда Изобель рассказала мне о ней, я отправился взглянуть собственными глазами. Баррикада не производила впечатление очень крепкого сооружения – главным образом, деревянные подпорки да витки колючей проволоки, – но стояло несколько мужчин и я предусмотрительно поздоровался с ними кивком головы.

На следующий день, когда мы были дома, наш покой нарушил шум выселения Мартинов. Мартины жили почти напротив нас. Мы не очень поддерживали с ними отношения, а после высадки афримов и вовсе не общались. Винсент Мартин работал инженером-исследователем на заводе какой-то авиационной продукции в Хэтфилде. Его жена сидела дома, присматривая за троими детьми. Семья была из Вест-Индии.

На момент этого выселения я не имел никакого отношения к Уличному Патрулю, ответственному за это дело. Но в течение следующей недели было составлено штатное расписание всех мужчин улицы; каждому члену их семей был выдан пропуск, который полагалось всегда иметь при себе в качестве удостоверения личности. Мы видели в этих пропусках некую потенциально самую важную собственность, какой обладали, потому что к этому времени более не были слепы к происходившему вокруг нас.

Автомобилям дозволялось въезжать на улицу и покидать ее только в определенные часы и охрана на баррикаде следила за соблюдением этого правила неукоснительно. Наша улица выходила на главную дорогу, подчиненную действию правительственных правил дорожного движения. А по этим правилам была запрещена любая придорожная парковка после шести вечера, что, в свою очередь, означало необходимость искать место для автомобиля где-то еще, если ты приехал домой после закрытия проезда в баррикаде. Большинство улиц быстро последовали нашему примеру и тоже закрыли свои въезды. В результате приходилось оставлять машину на значительном удалении от дома и остаток пути шагать пешком, что в то время суток было исключительно опасно.

Нормальный состав уличного дозора – два человека, хотя в нескольких случаях он удваивался, а в ночь перед нашим окончательным решением уехать дежурило четырнадцать человек. Я назначался в наряд трижды; каждый раз с разными людьми. Наша функция была несложной. Один с дробовиком оставался у баррикады, а другой четыре раза проходил по улице туда и обратно. Затем обязанности менялись, и так всю ночь.

Когда я стоял у баррикады, меня больше всего пугали одинокие полицейские машины. Проходили они по много раз, но никогда не останавливались. На заседаниях Патрульного комитета вопрос о том, что делать, если полиция остановится, многие поднимали не раз, но вразумительного ответа, по крайней мере на моей памяти, так никто и не получил.

На практике мы и полиция оставляли друг друга в покое, хотя ходили байки о сражениях между жителями забаррикадированных улиц и полицейскими отрядами на борьбе с беспорядками. Никаких сообщений об этом ни в газетах, ни по телевидению не было, но отсутствие новостей всегда красноречивее их самих.

Истинное назначение дробовика – отпугивать незаконных поселенцев, которые попытаются появиться на улице; предназначалась ему и вторичная роль – некая форма протеста, мол, если правительство и его вооруженные силы неспособны или не желают защищать наши дома, мы вынуждены взять это дело в собственные руки. Таков был смысл текста, напечатанного на оборотной стороне наших пропусков, таким было кредо личного состава уличного патруля.

Мне от всего этого было не по себе. Коробка дома Мартинов без света в окнах прямо напротив нас постоянно напоминала о жестокости патрулей, а бесконечный парад бездомных, еженощно шествовавших мимо баррикад чрезвычайно скверно сказывался на душевном равновесии.

В ночь, когда пала баррикада на соседней улице, я спал. Мне сказали, что численность дозора увеличена, но в ту ночь была не моя очередь.

Мы поняли, что идет сражение по выстрелу почти по соседству от нас; пока Изобель провожала Салли в убежище, устроенное под лестницей, я торопливо оделся и поспешил присоединиться к патрулю на баррикаде. Там собрались все мужчины нашей улицы и угрюмо таращились на армейские грузовики и полицейские фургоны, перегородившие главную дорогу. Нам противостояло около трех десятков солдат с оружием, они явно нервничали и держали оружие наготове.

Мимо прогромыхали три машины с водяными пушками, затем они исчезли, направляясь сквозь сутолоку беспорядочно расставленных на дороге машин к соседней улице. То и дело слышались новые выстрелы, звучали злобные голоса. Время от времени гремели взрывы, они были глухими, но мощными; неподалеку медленно стало разрастаться багровое зарево. Прибывали новые армейские грузовики и полицейские фургоны, из них выскакивали люди и бежали к той улице. Мы все молчали, слишком хорошо понимая вопиющий вызов и полную бессмысленность второй роли нашего дробовика. Он всегда заряжен, но на виду его не держали. В тот момент мне не хотелось бы оказаться с ним в руках.

Мы ждали возле баррикады всю ночь, прислушиваясь к звукам сражения в каких-то пятидесяти метрах от нас. К рассвету шум стал постепенно стихать. Мы видели выносившиеся трупы нескольких солдат и полицейских. Машины скорой помощи увезли много раненых.

Когда совсем рассвело, около двух сотен белых людей, часть из которых были только в ночном белье, под конвоем полиции проследовали к скопищу карет скорой помощи и грузовиков в полутора километрах от нас. Проходя мимо нашей баррикады, некоторые из них пытались остановиться и поскандалить, но солдаты загоняли их в строй. Когда эти люди отошли подальше, я вгляделся в лица своих и поразился – неужели и у меня такое же выражение тяжелой утраты на лице.

Мы ждали затишья, но звуки беспорядочной оружейной стрельбы слышались еще в течение нескольких часов. Мы не заметили восстановления нормального движения по дороге и предположили, что где-то пришлось организовать ее объезд. У одного из наших был с собой транзисторный радиоприемник и мы с тревогой слушали каждую сводку новостей Би-Би-Си, надеясь найти в них утешение.

К десяти часам события явно перешли в спокойное русло. Большинство полицейских машин отбыло, но армия еще окружала нас. Хотя бы один выстрел слышался каждые пять минут. Несколько домов на соседней улице все еще горели, но признаков распространения пожара не было.

Едва представился случай, я оставил баррикаду и вернулся домой.

Изобель и Салли все еще сидели под лестницей. Изобель была едва жива; черты лица искажены, зрачки расширены, речь совершенно бессвязная. Салли не в лучшем состоянии. Их рассказ не отличался логикой, это был просто неполный перечень событий, словно из вторых рук: взрыв, крики, оружейная стрельба и треск горящего дерева… Все это они слышали, лежа в темноте. Пока кипятился для них чай подогревалась еда, я осмотрел нанесенные дому повреждения.

В огороде взорвалась бензиновая бомба, предавшая огню наш сарай. Все стекла окон задней стороны дома разбиты. В стенах несколько пуль. Когда я был в задней комнате, в окно влетела еще одна пуля, она прошла в нескольких сантиметрах от моего уха. Я присел на корточки, добрался до окна и выглянул.

Наш дом занимал господствующее положение на местности, из его окон через сады и огороды хорошо видна соседняя улица. Стоя на коленях, я разглядел, что на ней уцелела только половина домов. В окнах некоторых виднелись суетившиеся люди. Один мужчина, небольшого роста негр в грязной одежде, прятался в огороде за забором. Это он стрелял в меня. Второй раз он выстрелил в сторону дома по соседству с моим.

Изобель и Салли оделись, мы вынесли три упакованные на предыдущей неделе чемодана. Я уложил их в машину. Пока Изобель ходила по дому, запирая все внутренние двери и шкафы, я подсчитал нашу наличность.

Мы поехали к баррикаде. Здесь нас остановили.

– Куда это Вы собрались, Уитмэн? – спросил меня один из дозорных. Это был Джонсон, с которым три ночи назад я вместе дежурил.

– Мы уезжаем, – ответил я. – К родителям Изобель.

Джонсон сунул руку в открытое окно, выключил зажигание и вытащил ключ, прежде чем я успел остановить его.

– Извините, – сказал он. – Никто не уедет. Если мы все разбежимся, ниггеры будут здесь в мгновение ока.

Вокруг столпилось несколько человек. Изобель прижалась ко мне, я чувствовал, что она напряжена. Салли была на заднем сидении. Я боялся даже подумать, какое впечатление это на нее производит.

– Мы не можем здесь оставаться. Наш дом смотрит окнами на уже занятые. Всего лишь вопрос времени, когда они подступят к нему с огорода.

Я видел, что некоторые из собравшихся переглянулись. Джонсон, дом которого был не нашей стороне улицы, настаивал на своем:

– Мы должны держаться один за другого. В этом наша надежда.

Изобель наклонилась к моему окну и подняла на Джонсона умоляющий взгляд.

– Пожалуйста, – сказала она, – войдите в наше положение. А что говорит Ваша жена?

– Всего лишь вопрос времени – повторил я. – Вы же знаете, что происходило в других местах. Если афримы заняли улицу, через несколько ночей в их руках оказывалось все местечко.

– Но на нашей стороне закон, – сказал один из собравшихся, кивнув в сторону солдат по другую сторону баррикады.

Они ни на чьей стороне. Баррикаду можно разобрать. От нее теперь нет пользы.

Джонсон отошел от окна машины и разговаривал еще с одним из наших, Николсоном. Тот входил в состав руководства Патрульного комитета. Через несколько секунд возле окна был Николсон.

– Вы не уедете, – вынес он окончательный вердикт. – Никто не уедет. Уводите отсюда машину и возвращайтесь дежурить на баррикаду. Это все, что мы можем делать.

Он бросил в салон ключ зажигания, который упал на колени Изобель. Она подала его мне, я покрутил ручку и до конца поднял дверное стекло.

Заведя машину, я спросил Изобель:

– Ты хочешь, чтобы мы рискнули?

Она обвела взглядом мужчин перед машиной, колючую проволоку баррикады и вооруженных солдат за ней. Изобель промолчала.

На заднем сидении заплакала Салли:

– Я хочу домой, папа – сказала она.

Я развернул машину и медленно покатил к дому. Из домов по нашей стороне улицы слышались крики женщин. Я бросил взгляд на Изобель, она зажмурила глаза.

Мы остановились возле своего жилища, я задним ходом подрулил к дому. Он выглядел до странности таким же, как всегда. Никому не захотелось выходить из машины. Я выключил двигатель. Казалось, стоит повернуть ключ зажигания, и все будет кончено.

Через некоторое время я включил первую передачу и мы направились в противоположный конец улицы к лужайке для развлечений. Когда сооружалась баррикада в том конце улицы, упиравшемся в главную дорогу, этот конец перегородили только двумя рядами гладкой проволоки и обычно дежурных здесь не было. Ничто с тех пор не изменилось.

Вокруг ни души. Как и на всем протяжении улицы, здесь одновременно ощущались ставшее нормальным отсутствие покоя и какая-то спокойная ненормальность. Я остановил машину, выскочил из нее и опустил проволоку на землю. За ней был деревянный забор на легких кольях. Я пошатал его руками. Сам забор достаточно крепок, но колья шатались.

Я переехал проволоку и осторожно упер бампер машины в забор. На первой передаче мне удалось его свалить. Перед нами была пустынная лужайка для развлечений. Я поехал по ней, машина кренилась то на один, то на другой бок на прошлогодних выбоинах.

Я выбрался из воды и лежал на берегу реки, с трудом хватая воздух. Физическое оцепенение от нестерпимо холодной воды исчерпало все мои силы. Боль была в каждой мышце, по телу пробегала дрожь. Я продолжал лежать.

Минут через пять я встал и посмотрел на ожидавших по другую сторону потока Изобель и Салли. Я пошел по берегу вверх по течению, волоча конец веревки, пока не оказался напротив них. Изобель сидела на песке, но на меня не смотрела, тупо следя за течением. Возле нее стояла Салли, ее взгляд был очень внимательным.

Я кричал, командуя, что им делать. Салли что-то сказала Изобель, но та отрицательно затрясла головой. Мое терпение кончалось, дрожь в мышцах начинала сменяться судорогами. Я снова крикнул, Изобель встала. Они завязали веревку вокруг талий и на груди, как я научил их, затем, дрожа от страха, подошли к кромке воды. В нетерпении я мог слишком сильно дернуть веревку. Едва войдя в реку, они все равно сразу же плюхнулись животами в воду и стали бестолково молотить руками. Изобель не умела плавать и боялась утонуть. Я видел, что Салли борется с ней, стараясь не дать матери снова выползти на берег.

Перехватив у них инициативу, я потянул веревку и быстро выволок обеих на середину реки. Всякий раз, как лицо Изобель показывалось над поверхностью, она кричала полным страха и гнева голосом.

Не прошло и минуты, как они были рядом со мной. Салли лежала на илистом берегу, молча тараща на меня глаза. Я хотел, чтобы она отругала меня, но девочка промолчала. Изобель лежала на боку, согнувшись вдвое. Ее рвало водой несколько минут. Отдышавшись, она стала проклинать меня. Я не обращал внимания.

Вода в реке была очень холодной, но воздух теплым. Мы разобрали наши пожитки. За время переправы ничего не потерялось, но все намокло. По первоначальному плану предполагалось, что Изобель будет держать наш рюкзак над водой, а Салли поддерживать ее саму. Теперь и одежда, и еда были мокрыми, спички тоже не годились для разжигания костра. Мы решили, что лучше снять с себя одежду и развесить ее на кустах и деревьях в надежде, что к утру она достаточно подсохнет.

Устроившись несчастным, дрожащим клубком на голой земле мы тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться. Через полтора часа Изобель уснула. Салли лежала в моих объятиях с открытыми глазами.

Салли знала, что я тоже не сплю. Мы с ней не смыкали глаз почти всю ночь.

Я провел ночь с женщиной по имени Луиза. Она сняла для нас номер в отеле на Гудж-стрит; я сказал Изобель, что принимаю участие в ночной демонстрации в колледже, поэтому мог не возвращаться домой до утра.

Мы пообедали с Луизой в греческом ресторанчике на Шарлотт-стрит, затем, не желая торчать весь вечер в номере, отправились в кино на Титтенхэм-Корт-Роад. Я не запомнил название фильма. Помню только, что он был заграничным с субтитрами на английском и что речь в нем шла о жестоко окончившихся любовных отношениях цветного мужчины и белой женщины. Было несколько откровенно сексуальных сцен, но многие кинотеатры с удовольствием демонстрировали фильмы, где представлялись разнообразные формы полового акта в мельчайших деталях, потому что, несмотря на отсутствие запрета, бывали случаи, когда полиция врывалась во время сеанса в зал. Однако к тому времени, когда мы смотрели этот фильм, он демонстрировался уже более года без подобных инцидентов.

Мы с Луизой сидели в заднем ряду и, когда полицейские ворвались через оба боковые входа, нас поразило, с какой тоностью это делалось и поняли, что рейд тщательно спланировал. Около каждой двери осталось по полицейскому, а остальные редким кордоном окружили зрителей.

Минуту или две казалось, что никакого продолжения этих действий не будет, и мы смотрели фильм, пока не включился верхний свет. Проецирование на экран несколько минут продолжалось и при свете. Наконец демонстрация фильма резко оборвалась.

Мы просидели минут двадцать, не понимая что происходит. Один из полицейских оцепления был недалеко от меня и я спросил его, в чем дело. Он не ответил.

Нам было приказано выходить из зала ряд за рядом и называть имя и адрес. По счастливой случайности у меня не было с собой никаких документов, поэтому я назвал вымышленные имя и адрес. Меня обыскали, но отпустили, после того как предъявившая документы Луиза подтвердила мои слова.

Мы сразу же вернулись в отель и улеглись в постель. После событий этого вечера я чувствовал себя полным импотентом и, несмотря на изощренные усилия Луизы, наше половое общение так и не состоялось.

Через три месяца к власти пришло правительство Джона Трегарта.

Как к противнику, мы питали к афримским войскам отвращение. До нас непрерывно доходили слухи об их трусости в бою и надменности в победе, какой бы незначительной она ни была.

Однажды мы повстречались с парнем из Королевских национальных военно-воздушных сил, который был схвачен афримским патрулем. Этот человек, который был пилотом до того, как его искалечили во время пыток, рассказал нам о жестокостях и зверствах в их армейских центрах дознания, по сравнению с которыми наш штатский опыт в подобных вещах выглядел чем-то обыденным и поверхностным. Пилот потерял одну ног ниже колена, другая была с порванными сухожилиями, но он считал, что ему повезло больше многих других. К нам он обратился за помощью.

Мы не хотели с ним связываться и Лейтиф собрал совещание, чтобы решить что делать. В конце концов мы проголосовали за доставку калеки в район базы Королевских национальных ВВС и оставили в полутора километрах от нее, предоставив самому проехать остальной путь.

Вскоре после этого случая мы попали в облаву к большому афримскому патрулю и нас доставили в один из их гражданских центров дознания.

Мы ничего не сказали ни о пилоте, ни об их методах обращения с военными. В тот раз мы не пытались противиться задержанию. На мой взгляд оно было как-то связано с недавним похищением женщин, но большинство людей нашей группы считало нашу покорность следствием царившего в то время среди нас безразличия ко всему происходившему вокруг.

Нас привели к большому зданию на окраине занятого афримами города, загнали в громадную палатку, разбитую на лужайке перед зданием, приказали раздеться и пройти через санпропускник для выведения вшей. Он представлял собой отгороженное в палатке место, куда напускался густой пар. Когда мы оттуда вышли, нам было велено снова одеться. Одежда лежала там, где мы ее оставили; ее дезинфекцией не занимались.

Затем нас разбили на группы не более трех человек. Моя группа состояла из меня одного. Группы развели по помещениям главного здания для короткого допроса. Меня допрашивал высокий западноафриканец, который, несмотря на работавшее центральное отопление, был в бурого цвета шинели. Входя в его кабинет, я заметил, что стоявшие в коридоре часовые в форме вооружены русскими карабинами.

Допрос был поверхностным. Удостоверение личности, свидетельство о рождении и месте жительства, проверка наличия на документах фотографии с афримской печатью.

– Куда вы направляетесь, Уитмэн?

– В Дорчестер, – сказал я, как мы договорились отвечать в случае ареста.

– У вас там родственники?

– Да, – я дал ему имя и адрес выдуманных родителей.

– У вас есть семья?

– Да.

– Но ее с вами нет.

– Нет.

– Кто в группе главный?

– Мы все сами по себе.

Наступила долгая пауза. Он снова изучал мои бумаги. После этого меня отвели обратно в палатку, где я ждал окончания допроса остальных. Затем два африма в штатском покопались в наших вещах. Обыск был чрезвычайно поверхностным, изъяли только вилку, которая оказалась в одном из рюкзаков сверху. Два ножа, спрятанные в подкладке моей сумки, они не обнаружили.

После обыска пришлось снова долго ждать, пока перед палаткой не появился грузовик с большим красным крестом на белом фоне. Гуманитарный паек Красного Креста для беженцев некоторое время держался на установленном уровне – два килограмма продуктов в протеиновом эквиваленте. Однако с тех пор, как афримы взяли дело в собственные руки, количество выдававшейся провизии пошло на убыль. Я получил две маленькие банки консервированного мясного фарша и двойную пачку сигарет – сорок штук.

Затем нас вывезли из города на трех грузовиках и выгрузили в тридцати километрах от него в том же месте, где задержали. Весь следующий день до наступления ночи мы искали тайник со своими запасами, который устроили при первом известии о возможности облавы. Этого оказалось мало, и на поиски ушло еще полдня.

Ни разу за все время нашего вынужденного посещения территории, занятой афримами, мы не видели ни одной женщины, не слышали никакого намека на их присутствие там. Ночью мне было не уснуть, я чувствовал, что теряю надежду увидеть Салли и Изобель.

В последних известиях сообщалось, что неопознанное судно, которое двое суток назад появилось в Ла-Манше, вошло в эстуарий Темзы.

Все утро я не пропускал ни одного специального выпуска. Судно не подавало радиосигналов и не отвечало на вызовы с момента появления в проливе. На нем не было никакого флага. Из Тилбура вышел лоцманский катер, но людям с него не удалось подняться на борт судна. По названию на носу судно определили как трамповый грузо-пассажирский пароход среднего тоннажа, приписанный к одному из портов Либерии. По данным Ллойда в настоящий момент оно числилось совершающим чартерный рейс в Лагос.

Случилось так, что в двенадцать-тридцать я был волен уйти из колледжа. Во второй половине дня у меня не было ни занятий, ни каких-то других дел, и я решил отправиться к реке. Доехав на автобусе до Канен-стрит, я пешком дошел до Лондонского моста. У нескольких сот человек, главным образом служащих ближайших контор, оказалось то же намерение и на восточной стороне моста толпился народ.

Некоторые уходили, видимо по необходимости возвратиться на работу, и я постепенно протиснулся к парапету.

Ровно в два-тридцать мы увидели судно, приближавшееся вверх по реке к мосту Тауэр. Его сопровождало несколько мелких судов, большей частью принадлежавших речной полиции. По толпе прокатилась волна пересудов.

Судно приближалось к мосту, который преграждал ему путь. У стоявшего рядом со мной мужчины был полевой бинокль и он сказал мне, что находившиеся на мосту люди разбегаются, а въезд транспорта на него перекрыт. Через несколько секунд мост развели как раз в тот момент, когда судно подошло почти вплотную.

Меня привлек звук сирен. Обернувшись, я увидел четыре или пять полицейских машин, въехавших на Лондонский мост. Люди оставались внутри, но синие мигалки на крышах продолжали работать. Судно приближалось к нам.

Мы видели на сопровождавших катерах людей, которые что-то кричали в мегафоны тем, что находились на борту судна. Слов было не разобрать, до нас доносился лишь слабый резонированный гул. Стало неестественно тихо, когда полиция перекрыла въезд на мост с обеих сторон. Вышедший из машины полицейский стал гнать людей с моста. Ему подчинилось всего несколько человек.

Судно уже было менее чем в пятидесяти метрах от нас, мы хорошо видели огромные толпы людей на его палубах. Многие лежали. Два полицейских катера подошли к мосту, развернулись и двинулись навстречу судну. С одного из них какой-то полицейский чин требовал от капитана остановить машины и принять на борт представителей властей.

Ответа с судна не было, оно продолжало приближаться к мосту, хотя многие из находившихся на палубах что-то кричали полицейским, не понимая в чем дело.

Нос судна прошел под арку моста метрах в пятнадцати от меня. Я посмотрел вниз. Верхняя палуба была забита людьми от борта до борта. Долго разглядывать мне не пришлось, потому что средняя надстройка судна врезалась в парапет моста. Столкновение произошло при небольшой скорости, послышался отвратительный звук скребущего по камню металла. Я заметил ободранную краску и ржавчину на корпусе и надстройке судна, остекление многих иллюминаторов и окон было разбито.

Посмотрев на реку, я увидел, что полицейские катера и два буксира речных властей пытались развернуть корму старого судна и прижать ее к бетонному причалу Нью-Фреш. По валившему из трубы черному дыму и белой пене за кормой я понял, что машины судна продолжали работать. По мере приближения кормы судна к причалу, металл надстройки то и дело ударялся о мост и скреб по парапету.

На верхних и внутренних палубах возникло движение. Люди бросились в корму. Многие на бегу падали. Едва корма прижалась к бетонному причалу, первые люди стали выпрыгивать на берег.

Судно крепко заклинилось между берегом и мостом; его нос оставался под аркой, надстройка прижалась к парапету, а корма нависла над причалом. Буксиры вертелись вокруг моста, подталкивая судно так, чтобы оно снова не вышло в реку собственным ходом. Полицейские катера были теперь с его левого борта, на палубу забрасывались канаты и веревочные лестницы с металлическими кошками. Спасавшиеся бегством пассажиры мешать полицейским не пытались. Едва удалось закрепить первую лестницу, по ней стали подниматься официальные представители таможни.

Внимание собравшихся на мосту было приковано к покидавшим судно людям: африканцы сходили на берег.

Мы наблюдали за ними с ощущением ужаса и очарования. Мужчины, женщины и дети. Большинство, если не все, в состоянии крайнего голодного истощения. Руки и ноги скелетов, вздувшиеся животы, напоминавшие черепа головы с вылезавшими из орбит глазами; плоские, словно из бумаги, женские груди, укоризненное выражение лиц. Большинство совершенно или почти голые. Многие дети не в состоянии идти самостоятельно. Те, которых никто не взял на руки, остались на судне.

На пассажирской палубе открылись металлические ворота и на причал спустили сходню. Африканцы с нижних палуб тоже повалили на берег.

Некоторые падали на бетон, едва оказавшись на суше, другие бежали к зданиям причала и исчезали либо внутри них, либо между ними. Никто из убегавших ни разу не обернулся ни на нас, стоявших на мосту, ни на тех, кто еще только покидал судно.

Мы ждали и глазели. Казалось, людям на борту судна нет числа.

Со временем все верхние палубы опустели, но люди продолжали и продолжали выливаться на берег из чрева парохода. Я попытался сосчитать количество оставшихся лежать на верхней палубе, мертвых или без сознания. Досчитав до ста, я бросил.

Поднявшиеся на борт люди остановили, наконец, машины и судно было пришвартовано к причалу. Появилось много карет скорой помощи. Наиболее сильно пострадавших погрузили в них и увезли.

Но сотни и сотни брели прочь от причала, подальше от реки, растекаясь по улицам Сити, обитатели которых еще ничего не знали о событиях на берегу.

Позднее я узнал, что полиция и речные власти обнаружили на судне более семисот трупов, большинство детских. Работники социального обеспечения насчитали четыре с половиной тысячи живых, которые попали в больницы и пункты скорой помощи. Определить число остальных было невозможно, хотя я слышал, что с судна ушло примерно три тысячи человек, пожелавших попытаться выжить без посторонней помощи.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9