Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Русич (№5) - Кольцо зла

ModernLib.Net / Альтернативная история / Посняков Андрей / Кольцо зла - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Посняков Андрей
Жанр: Альтернативная история
Серия: Русич

 

 


Тимур умер – и его огромное, сметанное на живую нитку, государство быстро разваливалось на уделы, и наследник – умный, начитанный и непозволительно для правителя мягкий Шахрух – ничего не мог с этим поделать, как когда-то Владимир Мономах не смог ничего поделать со стремительно разваливавшейся Русью. Развалилась милая, и все. А всякие там «Поучения чадам» и решения Любечского съезда князей – не более, чем сотрясения воздуха. Парад суверенитетов, мать вашу! Правда, сейчас вот другие тенденции наблюдаются, большей частью – в пользу Московского князя. Вот и Федор Рязанский тоже, похоже, туда же… Что ж, в данный момент, наверное, и неплохо это. В Орде Едигей голову поднял, Витовт литовский по-прежнему оружием бряцает, а есть еще и Тверь, и Новгород…

– Задумался о чем, любый? – неслышно подойдя сзади, Евдокся уселась рядом, посмотрела в окно. Иван подвинулся, приобнял супругу.

– Слуги говорят, странники из Угрюмова проходили, – тихо сообщила та. – В обитель на богомолье. Чай ведь и Троица скоро!

– Надеюсь, их тут приветили, – Раничев почесал бородку. – А может, и вестями какими разжились?

– Да разжились… – боярышня повела плечами. – Не к ночи будь сказано, тати в лесах объявились – на обозы купецкие нападают, да и на крестьян не брезгуют.

– Эва невидаль! – усмехнулся Иван. – Когда их тут не было-то, татей? Сама-то вспомни.

– Странники говорят, это не те тати, другие, – Евдокся упрямо качнула головой. – Необычные.

– И что ж в них такого необычного?

– Эти всех убивают, а забирают не все – только серебро, злато, каменья… А недавно до чего обнаглели – иконы из дальней угрюмовской церкви украли. И на что им иконы? Грехи замаливать? Боюсь я что-то, Иване.

– Ничего, милая, – Раничев крепко обнял супругу. – Не доберутся до нас никакие тати – и частокол имеется, и людишки оружные.

Ничего не ответив, боярышня поцеловала мужа и быстро спустилась во двор – хлопотать по хозяйству, ведь все требовало пригляду – как выполот огород, хорошо ли вычищена конюшня, как дела на сыроварне, да мало ли? Еще к детям успеть забежать, проведать… Раничев даже иногда чувствовал угрызения совести, глядя на мятущуюся по хозяйственным заботам жену, и сам себе казался жутким бездельником, кем-то вроде альфонса. Пойти, что ли, на задний двор, к Лукьяну? Тот как раз вечером должен был тренировать юных ратников? Или не ходить? Лучше дождаться доклада старосты, Никодима Рыбы, да переговорить с ним насчет мельниц. Никодим мужик умный и жизнью битый, может, и подскажет чего дельного?

В окно видно было, как опускалось за рекой солнце. Еще не оранжевое, не покрасневшее даже, золотисто-желтое, оно висело в голубом мареве, медленно скрываясь за дальним лесом. Сверкающий край светила уже зацепился за черные вершины, от холмистого берега к реке потянулись длинные темные тени. Послышался звон – в окрестных церквях благовестили к вечерне.

– Можно тебя на пору слов, батюшка? – заглянув в светлицу, в пояс поклонилась Настена, нянька. Круглое добродушное лицо ее выглядело каким– то донельзя озабоченным и несчастным.

Иван кивнул, приглашая няньку, но та не подошла к нему, а наоборот, поманила за собою. Пройдя галерею, Иван вошел в уютную горницу, любуясь на спящих детей, Панфила с Мишаней. Ишь, сопят, наследники. Что долгонько уже спят, не пора ль будить?

– Глянь-ко, батюшка! – подойдя к кроватке, нянька показала на руку Мишани. – Эвон, на пальце-то…

Иван всмотрелся и заметил на безымянном пальце левой руки ребенка узенькую черную полосу – словно кольцо.

– И у Панфилушки так же, – прошептала Настена.

– И что с того? – не выдержал Иван. – Подумаешь, мало ли что бывает?

– Не гневайся, боярин, – нянька вдруг повалилась на пол, а в добрых глазах ее заблестели слезы. – Помнишь Алексия, царствие ему небесное? Уж какой был ангелочек… А вот прямо перед смертью вот эдак вот, на пальчике-то…

Раничев еле сдержался. Что-то подобного не припоминал, хотя, конечно, не очень всматривался, не до того было.

– Так ты думаешь…

– Не знаю, – покачала седой головою Настена. – Может, и ни к чему это… Да я ведь, батюшка, боярышне-то не говорила, тебе только…

– И что ты мне предлагаешь – в церковь или к бабке какой сходить?

– Знающие люди старуху Маврю хвалят, – тихо отозвалась нянька. – Говорят, знающая…

– Ага, знающая, – недоверчиво усмехнулся Иван. – Костер по ней плачет – вот что!

– Ну, как знаешь, боярин, – вроде как обиделась нянька. – Мое дело сказать… А только деток ваших я дюже люблю.

– Да ведаю…

– И ведь вялые они какие-то в последнее время. Сам от, видишь, спят, не ползают да не скачут. Уж не сглазил ли кто? Ты б, батюшка, сходил к Мавре… а грех-от потом отмолишь… да, мыслю, и не велик грех-то.

– Ну да, невелик – с колдуньей знаться! – невесело хохотнув, Иван окинул взглядом детей и вышел из горницы.

Ну и Настена, ну и темная бабка. Подумаешь, какие-то там пятна! Как там Владимир Ильич-то говаривал? Мракобесие!

Рассуждая так, Иван все старался отвлечься, выгнать из головы навязанную нянькой мысль, внезапно засевшую так плотно и никак не хотевшую уходить. Хорошо хоть, бабка ничего не сказала Евдоксе, а то бы и та места себе не находила. О предупреждении Настены Раничев думал и во время вечерни, и за ужином, и даже в постели – хорошо хоть утомленная хозяйственными делами супружница сразу заснула и не требовала любовных ласк. Спала крепко, хоть из пушек пали, из «тюфяков», как их здесь называли.

– Э-эй, родная, – Иван осторожно пошевелил жену. Та даже не дернулась – настолько крепок был сон. Тем лучше, тем лучше… Наверное, в иной ситуации Раничев бы и не решился, но вот сейчас…

Подхватив одежду, он на цыпочках выскользнул из опочивальни и, пройдя галереей, быстро спустился во двор. Опавший месяц висел в черном ночном небе серебряной абордажной саблей, мерцали звезды. Гавкнув, зарычал пес, загремел было цепью и, узнав хозяина, тихо заскулил, заластился.

– Тарзан, Тарзан, хороший, – Иван погладил собаку – огромного, серо-черной масти волкодава, умного и верного, как, наверное, могут быть одни лишь псы.

Неслышно подошел ночной стражник:

– Что угодно, господине?

Раничев было хотел спросить про Марфену, да прикусил язык – не стоило доверятся в таком деле первому попавшему человеку, пусть даже и многократно проверенному. Не нужно плодить лишние слухи.

– Пронька-отрок небось спит уже?

– Видал, в каморку свою проходил. Разбудить, батюшка?

– Сделай милость. Я здесь подожду.

Иван снова приласкал пса – Тарзан – это уж он назвал – и задумался: что сказать Евдоксе? Мало ли, проснется вдруг? Ха! Да ведь можно на татей сослаться – сама же про них и рассказывала. Мол, объявились в лесу незнаемы люди – пошли проверять.

– Звал, господине? – неслышно подошел Пронька, тряхнул льняными волосами.

– Звал, звал, – Иван осмотрелся. – Стражник где?

– На задворье пошел, проверить.

– Отлично. Помнишь, ты мне сегодня про одну ведьму рассказывал… запамятовал уж, как ее…

– Мавря-старуха.

– Да, Мавря… Говоришь, она часто к Марфене ходит?

– Видали люди.

– А Марфена по-прежнему в Чернохватове живет, у Куземы?

– В Гумнове, боярин-батюшка.

– Ну да, в Гумнове. Так что Марфена?

Зачем-то оглянувшись, отрок, понизив голос, поведал, что ведьма шастает к Марфене лишь по ночам, и тогда, когда Марфениного мужа Куземы нет дома. Сегодня как раз его и не было – с утра еще уехал в город за какой-то особой глиной.

– Мавря с Марфеной в баньке ворожат обычно, – подумав, добавил отрок.

– Это откуда ж такие сведения? – неподдельно удивился Иван и, увидев, как сконфузился отрок, махнул рукой. Понятно – с такими же, как сам, сопленосыми, подглядывает по баням за голыми девками. Ладно…


Пройдя ворота, оба быстро пошли по залитой лунным светом дороге к Гумнову. Лошадей решили не брать – слишком шумно – ни к чему лишние свидетели. Иван и Проньку-то взял с собой не только лишь потому, что отрок кое-что знал про Марфену с Маврей, но и – на всякий случай, от излишних слухов. У парня должно было создаться такое впечатление, будто бы это он, Пронька, и виновен в сегодняшнем ночном вояже – он ведь рассказал Ивану о намерении Марфены. Так что, ежели что… Главное, чтоб Евдокся не догадалась, зачем Раничев на самом деле ходил к ведьме – изведется вся.

От Обидова до Гумнова было версты две, если срезать лесом, или две с половиной – ежели по дороге, и чуть больше – берегом. Решили идти берегом – банька-то у Марфены явно стояла недалеко от реки.

– У меня тут челнок в кусточках, – неожидан но к месту вспомнил Пронька. – Может, на нем?

– Давай, – согласился Иван. – Только тихо.

Вытащив из кустов челнок – хорошо, не рояль – они быстро поплыли вдоль берега, стараясь не цеплять веслами мели, и вскоре оказались у Гумнова – в деревне гулко залаяли псы.

– Греби к берегу, – приказал Раничев. – Вылезаем.

Челнок легко ткнулся носом в прибрежный песок, Иван даже не замочил сапог, а Пронька вообще был босиком.

– Вон, там ее банька, – отрок показал рукой куда-то вперед, за кусты и запоздало предупредил: – Тут ручьишко, осторожнее, господине.

– Спасибо, уже попал, – едва не упав, язвительным шепотом отозвался Раничев. – Долго еще идти?

– Вона!

Из оконца маленькой баньки вдруг пальнуло тусклым желтоватым светом.

– Обе здесь, – уверенно кивнул Пронька. – Колдуют! Сейчас незаметно к окошечку…

– Жди на улице, – безмятежно бросил Иван и, ничуть не таясь, отворил дверь. – Можно к вам, женщины?

Марфена – бесстыдно голая, с намазанной каким-то дурно пахнущим маслом кожей, испуганно бросилась в угол. Старуха же ничуть не испугалась и словно бы ждала Ивана.

– Пришел? – скривив губы, как ни в чем не бывало осведомилась она, этакая классическая ведьма, баба-яга – страшная, горбоносая, с торчащими в уголках рта клыками.

– Спросить кое-что хочу, бабуся, – вежливо сказал Раничев.

Старуха кивнула:

– Спрашивай.

Иван без слов посмотрел на Марфену.

– Выйди, – приказала девушке ведьма. – Там есть кое-кто, у бани. Можешь развлечься, хе-хе!

Марфена, не одеваясь, вышла, и снаружи послышался шум.

– Ну? – Мавря нетерпеливо взглянула на гостя, в желтоватых глазах ее стоял жуткий нечеловеческий холод – Иван явно чувствовал его, даже озяб…

– Мои дети…

– Знаю, – старуха осклабилась. – Я многое ведаю – на то и ведьма. Что же про твоих детей… Дай руку…

Иван протянул ладонь.

– Не ту, левую… Видишь свой перстень? На том же месте отметины и у твоих чад. Нехорошие, злые отметины… Чье-то колдовство… Нет, даже не колдовство… его последствия… Что такое… как волны от корабля. Что-то нужно закрыть…

– Что?!

– Тебе виднее.

Раничев схватил старуху за плечи:

– Ты можешь спасти моих детей, бабка? Я заплачу щедро!

– Нет, – ведьма покачала головой. – Их спасешь только ты сам.

– Как?

– Не знаю. Я лишь могу отсрочить их смерть до следующего лета.

– Спасибо и на том, – Иван облегченно улыбнулся. – Тебе нужно золото?

– Нет, – старуха сверкнул глазами и неожиданно попросила: – Отпусти Марфену.

– Что? – не понял Иван. – Но я же…

– Она все еще любит тебя… И я хочу, чтобы эта любовь умерла. Марфена должна стать ведьмой.

– Но что я могу?

– Вот! – колдунья протянула Раничеву корец с каким-то дурнопахнущим зельем. – Выпей. Ну, не бойся!

Выдохнув, Иван припал губами к корцу – на вкус все оказалось неприятно, но вовсе не так страшно, как можно было ожидать – колдовская смесь чем-то напоминала древнее плодово-ягодное вино за девяносто восемь копеек, которое Иван, будучи в отроческом возрасте, частенько пивал с такими же оболтусами-друзьями, балдея в беседке детского садика номер пять под музыку группы «АББА» или там «Бони М». Противно, но не смертельно. Особенно – с плавленым сырком.

– Ступай! – взяв корец обратно, усмехнулась ведьма. – Твои дети умрут через год.

Раничев поперхнулся.

– Если ты до того времен не закроешь то, что открыто… Кто-то, не ты, открыл это… Я не могу понять, что. Что-то неведомое. Ты знаешь.

– Разберемся, – зло произнес Раничев. – Еще один вопрос. Почему ты помогла мне?

– Ты отдал Марфену. Поверь, она будет хорошей ведьмой.

– Надеюсь, – кивнув на прощание, Раничев вы шел из баньки… и нос к носу столкнулся с Марфеной – голой и с каким-то пустым взглядом.

Не сказав ни слова, она молча прошла мимо – хлопнула дверь. Раничев посмотрел ей вслед и хмуро качнул головой. Неужели и в самом деле отпустил? Как сказал Владимир Ильич… Нет, что-то совсем не хотелось шутить. Пройдя берегом, Иван поискал челнок, не обнаружил и шепотом позвал Проньку. К удивлению, отрок откликнулся сразу:

– Я тут, за кусточком.

И в самом деле, Раничев обнаружил парня сидящим в челноке в нескольких метрах от берега и почему-то голым.

– Ты чего это? – удивился Иван. – Купаться, что ли, собрался?

– Какое там купаться, боярин! – задрожав, Пронька обхватил руками озябшие плечи. – Марфена напала, раздела – еле ноги унес.

– Вот дурень, – искренне рассмеялся Раничев. – Коли уже раздела – зачем же уносить ноги? Эх ты, пионер, мать твою за ногу… Ну, греби к берегу.

Усевшись в челнок, Иван погрузился в себя, Вернее, в свои грустные мысли. Невеселым каким-то выдался нынче День пионерии, вот тебе и праздник. Хорошо, хоть кое-что вызнал.

На том берегу, у самой воды, ярко горел костер – видно, пацаны пасли лошадей в ночном или ловили рыбу – как говорится, «взвейтесь кострами, синие ночи!»… Утлый челнок с Раничевым и Пронькой медленно плыл вверх по реке, в черной воде отражались…

Глава 2

Май 1405 г. Великое княжество Рязанское.

ВИЗИТ ДУМНОГО ДВОРЯНИНА

Я прошу, хоть ненадолго,

Грусть моя, ты покинь меня…

«Песня о далекой Родине» Р. Рождественский

…желтые усталые звезды.


Год, всего год жизни его малым детям накликала старая ведьма! И практически ничего, ничегошеньки, не пояснила, а только лишь туманно толковала про какие-то дыры, которые кто-то открыл, а нужно их закрыть – дыры во времени? Очень может быть, ведь именно они связаны с перстнем – подарком Тимура – и перстень же связан со зловещими пятнами на пальцах детей. Однако что же делать? Назад, в будущее, не пробиться – не помогают ни перстень, ни заклинание, да ад-Рушдия, старый магрибский колдун, и предупреждал, что талисман потерял свою силу. Ад-Рушдия… Вот кто, возможно, подскажет ответ! Он был в ставке Тимуpa, в Тебризе, а затем, скорее всего, последовал за повелителем в Китай, на пути в который – в Отраре – Тамерлан умер. Так где же колдун сейчас? Вернулся обратно в Тунис? Ага, прямо на ножи людям бея – правители не очень-то любят колдунов, да и вообще, ад-Рушдия слишком уж наследил в Тунисе – основал секту детей Ваала, устраивал кровавые оргии и похищения людей… нет, вряд ли колдун вернется на родину, скорее, останется в Самарканде… Значит, за год необходимо добраться туда! Что же, дорога знакомая… Только вот, знать бы наверняка – там ли колдун? Может, кто-то из купцов слышал о нем? Сейчас – в мае, июне, июле – пойдут караваны, значит, нужно поручить верным людям расспрашивать купцов и их слуг. Не может быть, чтобы ад-Рушдия совсем забросил свои колдовские штучки, наверняка промышляет старым – по городу должны ходить слухи, обязательно должны, магрибинец и сам будет их распускать – в рекламных целях, независимо от того, в каком городе он сейчас живет – Самарканде, Ургенче, Тебризе, Кафе… Всех! Нужно расспрашивать всех восточных купцов! Кому бы только поручить? Лукьяну? Нет, Лукьян – воин, и нужен здесь. Да и вообще, в вотчине лишних людей нет – страда, да и летом работы хватит. Одного-двух отроков, конечно, можно отправить, того же Проньку да еще кого-нибудь, но ведь этого мало… Ладно, придется нанять местных, с Угрюмовского рынка, каких-нибудь сбитенщиков, пирожников, служек. Ну, а если ничего не выяснится, все равно придется осенью – с возвращающимися домой караванами – ехать в Самарканд, ведь только там и можно будет отыскать следы черного магрибского колдуна.

Рассудив так, Раничев несколько успокоился – если верить колдунье, время у него еще было. Правда, не так и много… Иван усмехнулся. Ну, это смотря как сказать! За год-то много чего можно сделать, если не сидеть сложа руки.


Иван сошел с крыльца и, кликнув Проньку, велел седлать коня. Прокатиться, проехаться до рядка – не столько торговлишку посмотреть, сколько проинструктировать Онфима-приказчика – чтобы знал, что да у кого спрашивать. Выехал со двора – на этот раз не взял с собой никого, незачем – пустил коня мелкой рысью. Ласковое утреннее солнце паслось в вершинах берез, нежно-зеленых и клейких, вдоль оврагов начинала зацветать черемуха – близились черемуховые холода, могли и дожди пойти – успеть бы с севом. Подумав, Раничев свернул к полям – уже больше половины было засеяно, но много и оставалось – успели бы…

– Бог в помощь, работнички! – осадив коня на краю поля, прокричал Иван. Крестьяне на миг оторвались от работы, поклонились, старшой – Федот, кряжистый чернобородый мужик – подошел к боярину и, еще раз поклонившись, спросил:

– Пошто пожаловал, батюшка? Аль порученье какое есть, иль так, для пригляду?

– Черемуха зацвела, – прищурился Раничев. – Успеете с севом-то?

Федот вздохнул:

– Да ведь, как бог даст. Ежели постоит вёдро с седмицу – успеем, а ежели затянут дожди…

– Понятно, – кивнул Иван. – Вы вот что… Засаживайте пока самолучшие места, а всякую неудобь – заовражье да прочее – на потом оставьте. Задождит – так и черт с ней, с неудобью, потом засадим.

– Так и сделаем, господине, – улыбнулся Федот да и прихвастнул тут же. – Я вот тоже об том подумал, хотел сказать, да ты, батюшка, и сам догадался.

– Ну, работайте, не буду мешать. Просьбишки какие есть ли?

– Да как сказать, – старшой задумался. – Жито в избах, почитай, есть, с голоду не пухнем – все твоей милостью, батюшка…

– Не моей, Божьей!

– Вот и я говорю… Уж, наверное, и нет никаких просьб… хотя… Евдоким-пахарь зело задумчив стал – племяши его, сироты гумновские – Гришка с Овдотием – на Плещеево озеро отпросились, за рыбой, так уж шестой ден нетути. Евдоким переживает, не случилось бы чего с отроками – место-то нехорошее, темное.

– На Плещеево озеро, говоришь, подались? – задумчиво повторил Иван. – И чего их туда понесло? В реке, что ль, рыбы мало?

– А на озере – карпы, караси, лещи – толстые да жирные – с руку! – Федот, словно заправский рыбак, показал, примерно каких размеров рыба водится на Плещеевом озере, выходило – огромная. – Такую рыбину и самим съесть хорошо – речная-то уж надоела – да и продать можно. Они уж разок ходили, на Плещеево-то, Овдотий с Гришкой, дак два мешка накоптили – еле притащили. Довольные! Да и интересно им – малы еще, а сторонушка дальняя.

Иван покачал головой:

– Плещеево озеро, хоть и рыбное, да нехорошее место – не так и давно всех татей оттуда повыловили, помнишь ведь?

– Да помню, – перекрестился Федот. – Капище там было поганое, прости, Господи, да тайный схрон. Но уж давненько никого у Плещеева нет, охотники не видали. И все ж болит душа у Евдокима – чего там с отроками-то? В прошлый раз они не так долго были.

– Так, может, рыбы наловили – не унести, – засмеялся Иван. – Ладно, передай Евдокиму – пусть пашет, а завтра с утра – чай, воскресенье – отпущу его отроков поискать, а может, и сам съезжу – охоты там знатные, кабанов да медведей уйма… А может, это зверье отроков…

– Да не должны бы, – старшой покачал головой. – Медведь сейчас не клюнет на человечинку, тем более – кабаны – да и отроки не урны, звериные повадки знают.

– Ну, отпущу Евдокима в воскресенье – пущай сходит, посмотрит.

Иван заворотил коня и, помахав пахарям, неспешно поехал к реке. Нет, не похоже, чтобы ребят задрал медведь – зверья в тех местах много, это верно, и зверь непуганый, но к самому озеру ни один зверь не подойдет – худое, поганое место – там и шалашик сладить вполне безопасно, о чем Гришка с Овдотием уж всяко знали. Так что, скорее всего, поймали рыбы изрядно, да теперь мучаются – коптить долго, а выбросить жалко. Ничего, Евдоким придет, поможет.


Захара Раскудряка у рядка не было, как пояснил Онфим – вместе с Хевронием уехали в город за кузнечным товаром. Онфим, стало быть, остался за старшего, чем был явно горд и по-хозяйски прохаживался между лавками. Правда вот, командовать-то ему было по сути некем – кроме него самого да одноногого деда Харлампия в рядке никого не было – сев! – так что и все лавки были закрыты, лишь на дощатом прилавочке разложен нехитрый товарец: сети, гвозди, деревянная посуда да те же игрушки.

– Да-а, – насмешливо протянул Иван. – Ассортимент почти как в глухом деревенском сельпо – водка, селедка, соль.

– Соли нету пока, господине, – обернувшись, Онфим с сожалением покачал головой. – Дорого. Ну, может, Захар сегодня в городе подешевле найдут. А водка… Что-то не знаю такого товару.

– Зелено вино, – пояснил Раничев. – Да это я так, пошутил.

Приказчик задумался, почесал затылок и, вдруг улыбнувшись, радостно возопил:

– Да ведь ты, боярин-батюшка, хорошее дело подсказал! А что, если нам тут вино продавать? Ну не вино – опять же, дорого да накладно – а бражку, медок, пиво. Тут же и пироги, и щи, и…

– Да, – засмеялся Иван, – тогда уж точно, ни один струг мимо не пройдет… ежели конкуренты не пронюхают.

– Кто?

– Да монахи… Эвон, на том бережку не они ль копошатся? Чего-то строят, видать.

Онфим ухмыльнулся:

– Во прошлое лето ихний рядок там сгорел – молонья попала. И поделом! Монаси молиться должны, а не торжище вести алчно!

Приказчик вдруг замер, посмотрев на реку. Иван обернулся, проследив за его взглядом. На реке, из-за излучины, показался большой струг с красным квадратным парусом, затем – и второй струг, поменьше, за ним – третий.

– Караван! – с придыханием произнес Онфим. – Ордынцы или иранцы. С Итиля-реки идут, а то – и с Хвалынского моря. В Угрюмов путь держат. Ого! Кажись, сворачивают! Точно, сворачивают… Эй, Харлампий, а ну, давай-ко, весь товар, какой есть, выкладем.

Приказчик и дед засуетились, а Иван, отойдя к коню, смотрел, как величаво-медленно приближается к берегу тяжелое торговое судно. Вот убрали парус – струг пошел по инерции и, казалось, вот-вот сейчас ударится носом в причал. Однако, похоже, на судне был опытный кормщик – не доходя до причала, струг медленно повел украшенным позолотой носом влево и мягко причалил бортом. Выскочившие на мостки матросы забегали, принимая концы. Остальные суда – помельче – остались стоять у излучины.

Раничев уселся в седло и неспешно поехал к реке.

Со струга спустили сходни – широкие, даже с перильцами, – по которым спустился какой-то толстяк в прошитом золотой нитью халате из нежно-зеленого переливчатого шелка, подпоясанном красным атласным поясом, рыжая – скорее всего, крашеная хной – борода толстяка важно топорщилась, на голове был повязан тюрбан. В окружении трех тощих людишек, одетых куда более скудно – видимо, приказчиков, – важный толстяк прошел по причалу к берегу и, увидев Ивана, застыл и поклонился:

– Здрастуй, бачка-боярин!

– И ты будь здрав, купец. Из каких краев к нам?

– Дербент, вах! Исфаган абу-Ширх меня звать, а ты?

– Раничев, Иван Петрович, местный боярин.

Купец заискивающе поклонился: боярин – немалый чин, да и одет Иван был вполне соответствующе – желтый полукафтанец с золочеными пуговицами, поверх него – синий суконный охабень, украшенный плющеной серебряной проволочкой – битью, на голове – лихо заломаная соболья шапка-мурмолка, на узорчатом поясе – сабля в красных сафьяновых ножнах с рукоятью, украшенной средней величины сапфиром. Раничев даже сам залюбовался собой – да, не бедный парень.

Поклонившись, торговец обернулся к приказчику и быстро произнес по-тюркски:

– Спроси у этого господина, есть ли в той лавке шкворни и долго ли еще плыть до Угрюмова.

– Шкворни в лавке есть, – усмехнувшись, на том же языке ответил Иван. – Хорошие, надежные шкворни. А в Угрюмове – к вечеру будете.

– Ты хорошо говоришь на нашем языке, господин, – удивился купец. – Прошу тебя, будь моим гостем на судне! Идем же, мои приказчики и без меня выберут шкворни.

– Что ж, – Иван спешился. – Идем… Скажи твоим людям, пусть приглядят за конем.


На корме струга был разбит роскошный шатер, куда купец с поклонами пригласил гостя. Поблагодарив кивком, Раничев вошел внутрь и замер, якобы до глубины души пораженный блистательной обстановкой. Атласные стены шатра казались светящимися, все вокруг – подушки, циновки, матрасы – было затянуто золотистым струящимся шелком, палубу закрывал ворсистый хорасанский ковер с затейливым геометрическим рисунком, вдоль стен, на высоких треногах, горели светильники.

Ведомый хозяином, Иван уселся на почетное место – напротив входа, попытался было снять сапоги, но купец тут же бросился на пол – отговорил, дескать, не стоит этого делать столь почетному гостю. Хитрый торговец, конечно, видел – тем более что Иван ему в этом подыгрывал – какое сильное впечатление произвело убранство шатра на «дикого руса». Даже и то льстило, что «рус» вовсе и не был таким уж диким – говорил, как тюрок, и, как оказалось, знал еще и арабский, и – чуть меньше – фарси.

– Ты, видно, побывал во многих странах, о, ученейший муж! – польстил Ивану купец. – Твое произношение безупречно и познания велики.

– Да, побывал, пришлось, – не стал отнекиваться Раничев, имея перед собой сейчас одну главную задачу – разговорить хозяина. А в этом смысле, для начала задушевной беседы, стоило бы выяснить, как торговец относится к не так давно умершему Тимуру? Торговец из Дербента – а в тех местах железные гулямы Хромца пролили немало крови.

– Говорят, зимой умер Тимур, – отпив из поднесенной хозяином чаши, без обиняков начал Иван. – То правда иль врут?

– Не врут, – осторожно заметил купец. – Я слышал, лет десять назад он сжег часть ваших земель?

– Ну да, – Раничев кивнул. – Я сам едва спасся.

– Повезло! – с чувством воскликнул торговец. – А многих моих друзей уже давно нет в живых. О, это было страшное время!

– И у меня многих родичей угнали в полон, аж в Самарканд… У тебя там нет знакомых?

– К сожалению, нет, уважаемый. Был когда-то один приятель, честнейший работорговец Ибузир ибн Файзиль, так и тот давно сгинул неведомо где. Вот он бы, конечно, смог тебе помочь…

– Жаль, жаль, – огорченно вздохнул Иван. – Поверь, тому, кто б помог мне, я заплатил бы щедро.

Искра алчности проскочила в темных глазах дербентца. Он улыбнулся и, пододвинув гостю серебряную чашу с прохладным шербетом, задумчиво потеребил бороду.

– Есть у меня один матрос… Он, правда, не из Самарканда, ургенчец, да и человек сословия подлого – из дехкан. Не уверен даже, можно ли ему верить…

– И все же, если ты позволишь, я бы хотел переговорить с ним, – твердо заявил Раничев.

– Что ж, – купчина развел руками. – Изволь. Он, правда, не здесь, на другом судне – я прикажу, чтобы выслали лодку.

– Буду очень признателен и оплачу все расходы, – Иван быстро достал из висевшей на поясе калиты серебряный ордынский дирхем, тут же исчезнувший в широкой ладони хозяина.

– Чтобы ты не скучал, я кое-кого пришлю, – обернувшись на входе, сладко пообещал купец.

Раничев пожал плечами. Ургенчец… Наверняка он должен хоть что-то знать. Пусть тонка ниточка – но пока единственная.

Не успели затихнуть тяжелые шаги купца, как по горячим доскам палубы прошелестели чьи-то босые ноги, и полог шатра, распахнувшись, на миг впустил внутрь желтое слепящее солнце.

– Хозяин приказал развлекать тебя, господин, – низко поклонившись, нежным голоском произнесла тоненькая девчушка с глазами, как две горящих звезды. Она была одета в синий, вышитый серебром, лиф и прозрачные шальвары из желтого шелка, на смуглом животе поблескивало золотом вставленное в пупок кольцо. Красивое стройное тело, приятный голос, смуглое, с тонкими чертами, лицо. Прямо-таки небесное создание, пэри! С чего бы так расщедрился купец?

– Я спою для тебя, – пэри взяла в руки лютню, висевшую за спиной на тоненьком ремешке, и, усевшись посреди шатра на скрещенные ноги, тронула пальцами струны. Звякнули золотые браслеты, и тоненький голос затянул песню:


Вчера, обитель бросив, я спустился в винный погребок,
Чтоб о трущобах расспросить, чей кров ветшающий убог.

Иван с удовольствием слушал, предполагая, насколько далеко зайдут потуги хозяина ублажить гостя, и – главное – зачем купцу все это нужно? Дождавшись конца песни, Раничев предложил девушке вина – и та с видимым удовольствием выпила. Наверное, не мусульманка – бесстыдно открытое лицо, вино, вопреки запрету Аллаха. Нет, явно не мусульманка, скорее, из христиан-коптов, иудейка, огнепоклонница… Ну да, скорее всего – Иран.

– Откуда ты, благоуханный цветок Востока? – прошептал Иван на фарси.

– Нишапур, – пэри отложила в сторону лютню.

– Как твое прекрасное имя?

– Азаль.

– Ты – поклонница Заратустры?

Девчонка кивнула и, лукаво улыбнувшись, стянула через голову лиф, обнажив небольшую, но чрезвычайно красивую грудь – смуглую, с упругими темно-коричневыми сосками.

– Ласкай меня, – схватив ладонь Ивана, Азаль приложила ее к груди. – Сними же с меня шальвары и целуй же, целуй…

Девушка прямо-таки впилась в губы Раничева, и тот вдруг со всей отчетливостью осознал, что ничего уже не сможет с собою поделать… да и, честно сказать, не собирался ничего делать, дают – бери!

Нежно погладив девушку по спине, Иван ощутил, как нежные пальчики расстегивают на нем одежду. Миг – и полетели в стороны полукафтан, пояс, рубаха… и желтые шелковые шальвары…

Она оказалась искусной в любви, настолько искусной, что на какое-то время Иван, казалось, позабыл обо всем. Да и не было вокруг ничего, кроме гибкого смуглого тела, жара любви и сияющих глаз, так похожих на звезды.


А потом пэри оделась и тут же – будто бы специально ждал – в шатер вернулся хозяин, за которым маячил угрюмый парень лет двадцати в коротком дырявом халате и круглой засаленной шапочке. Девушка незаметно выскользнула наружу, а купец, словно бы не заметив ее ухода, уселся на атласные подушки и, широко улыбнувшись, кратко представил парня:

– Карим-ургенчи.

– Давно ль с родины? – безо всяких восточных витиеватостей – времени на них не было – сразу же поинтересовался Иван.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4