Современная электронная библиотека ModernLib.Net

На заре туманной юности

ModernLib.Net / Отечественная проза / Платонов Aндрей Платонович / На заре туманной юности - Чтение (стр. 2)
Автор: Платонов Aндрей Платонович
Жанр: Отечественная проза

 

 


      -- Тетя, -- обратилась Ольга, -- дайте мне кусочек хлеба побольше.
      Тетка молча поглядела на сироту и еще некоторое время подумала.
      -- Ну да бери уж, -- произнесла тетка в раздражении от гибели всей своей жизни. -- Все одно, жить теперь мне не судьба... Горькая моя головушка!
      Татьяна Васильевна заплакала и запричитала по самой себе, затем по мужу и по своему опустевшему дому, а Ольга самостоятельно открыла шкаф, где хранились продукты, и взяла оттуда ковригу печеного хлеба. Тетка глядела на нее, но ничего не говорила, только когда Ольга разрезала ковригу пополам и половину хлеба взяла себе на руки, Татьяна Васильевна вскрикнула и еще сильнее заплакала.
      -- Вот моей и жизни конец! -- тихо сказала она. -- Кого мне теперь кормить, кого питать, кого в доме ожидать!..
      Ольга пообещала вскоре еще навестить родную тетку и попрощалась с нею; она спешила.
      -- Приходи хоть ты-то ко мне! -- попросила ее Татьяна Васильевна. -Уж ты видишь, какая я стала -- совсем на человека не похожа...
      В общежитии Ольга застала Лизу; она уже вернулась с вечерних занятий, не досидев одного урока. Ольга отдала ей хлеб и велела есть, а сама начала заниматься далее по пройденным сегодня предметам, чтобы не отстать. Лиза жевала хлеб и говорила подруге, что сегодня было в классе, но она сама плохо усвоила уроки и не могла объяснить, что такое периодическое число.
      -- Надо стараться, -- сказала ей Ольга. -- Чего ты уроки не досиживаешь? А когда сидишь -- о чем думаешь? Эх ты, горькая твоя головушка!
      -- Тебе какое дело! -- обиделась Лиза. -- Чего мы завтра будем есть? -- вздохнула она.
      -- Что сегодня, то и завтра, -- ответила Ольга. -- Я достану. Не надо было говорить, что мы будущие люди, когда ты ото всего умереть боишься и периодического числа не запомнила... Это прошедшие, буржуазные люди такие были -- вздыхали и боялись, а сами жили по сорок и пятьдесят лет... Нам надо остаться целыми, нас Ленин любит!
      Лиза перестала есть хлеб и сказала:
      -- Я больше не буду, давай уроки вместе делать, -- у меня в животе щипало, есть хотелось...
      -- Что у тебя, кроме живота ничего нету, что ли? -- рассердилась Ольга. -- У тебя сознание должно где-нибудь быть!
      Подруги сели делать уроки к общему столику, и долго еще светил свет на две их задумчивые, склонившиеся головы, в которых работал сейчас их человеческий разум, питаемый кровью из сердца. Но вскоре они нечаянно задремали и, встрепенувшись на мгновение, улыбнулись и легли на свои кровати в безмолвном детском сне.
      Наутро Ольга снова пошла работать по людям, чтобы кормить себя и Лизу, а Лиза должна учиться пока одна за них обеих.
      Через два дома от общежития курсов Ольге пришлось наняться приходящей нянькой к одному человеку, рано потерявшему жену, -- другой домашней работы нигде не было. Ребенку было всего полтора года, звали его Юшкой, и Ольга должна находиться с ним в комнате по девять и десять часов в день, пока отец Юшки не возвратится под вечер с завода; за эту работу Ольга должна получать с хозяина стол и зарплату по тарифу работников Нарпита.
      Ольга полюбила Юшку; это был мальчик с большой головой, темноволосый, с серыми чистыми глазами, внимательно и добродушно наблюдавший все явления и происшествия в комнате; он обычно не плакал и терпел без раздражения и обиды свои младенческие невзгоды. Ольгу привлекла в ребенке одна его особенность: взяв сначала, он отдавал обратно ей все, что она ему дарила, и прибавлял к тому еще что-нибудь лишнее, что у него бывало под руками -- в люльке или на полу, где он играл и ползал. Если Ольга давала ему старую погремушку, то мальчик дарил ей в ответ деревянную бочку, которой он играл до того, и норовил еще отдать и соску с пузырьком или прочую обиходную для него вещь. Когда Ольга кормила Юшку кашей, он ел с охотой в том случае, если нянька тоже ест с ним -- одну ложку себе в рот, а другую ему, и так по очереди, иначе ребенок есть не хотел.
      Ровно месяц прожила Ольга в няньках, нося каждый вечер пищу Лизе из своей доли, а потом нужда в работе миновала: курсантам выплатили полностью всю задолженность по стипендии и в столовую начали возить продукты. Но Ольга уже не могла оставить Юшку одного без помощи; почти ежедневно она видела его, навещая ребенка в обеденный перерыв между уроками или вечером после занятий.
      У Юшки уже была другая нянька, старуха, но Юшка признавал Ольгу выше, любимей старухи и всегда тянулся к ней.
      Отец Юшки, тридцатилетний механик-дизелист, молча глядел на Ольгу, когда она нянчила и ласкала ребенка при нем, и шептал про себя: "Как жаль, как жаль!" Ему было жалко, что Ольга никогда не сможет быть для Юшки приемной матерью, и он, отвернувшись от сына и Ольги, глядел в окно и видел, что оно становится мутным, потому что у него застилались глаза несдержанными слезами.
      Ольге не понравилась новая нянька -- старуха; она могла теперь доверить Юшку лишь с большой разборчивостью; поэтому Ольга отыскала детские ясли и уговорила отца устроить туда Юшку. Отец вначале колебался -- он не верил, что государственные няньки, члены профсоюзов, получающие зарплату по тарифной сетке, могут заменить детям матерей, но Ольга возразила ему тем, что она тоже государственная, советская нянька и тоже получала у него зарплату по тарифу. Отец тогда подумал и согласился носить Юшку в детские ясли.
      6
      Через три года, по окончании курсов, Ольгу и Лизу направили на железнодорожную линию на практику. Перед отъездом Ольга попрощалась с Юшкой и заплакала над ним. Подросший мальчик уже давно привык называть Ольгу мамой; он обнял ее и долго не отпускал от себя, пока им не пришло время расстаться...
      Ольге в ту пору стало семнадцать лет, а Лизе восемнадцать. Их отправили, как подруг, вместе, чтобы они не скучали и лучше работали.
      Им назначили проходить практику на маленькой станции Серьга, невдалеке от города, где они учились. Здесь они должны были работать конторщиками, весовщиками, подменять дежурного по станции и даже научиться управлять маневровым паровозом.
      Стояло лето, жилого поселка вблизи станции не было, поэтому начальник станции поселил курсанток в оборудованный для перевозки войск товарный вагон, поданный в дальний тупик.
      Сначала подруги захотели пройти практику на станционном паровозе, с чем согласился начальник станции, -- и они целые долгие летние дни дежурили на старом паровозе серии "О-В". Машинист, пожилой человек, ушел в отпуск, его заменял теперь помощник Иван Подметко, молчаливый парень тридцати с лишним лет, а Ольга и Лиза вдвоем служили ему помощниками. Подметко стал учить девушек машине своим способом -- как не надо на ней работать.
      -- Видишь, паровоз у меня сейчас не стронется с места, а пар я открою, -- говорил Подметко. Он открывал регулятор, но машина не шла.
      Ольге и Лизе нужно было догадываться, отчего это происходило.
      -- Отсечка мала, поверни реверс! -- догадывалась Ольга.
      -- Ну верно, -- ухмылялся Подметко. -- А вот если я сейчас разгоню машину вперед, а потом как шарахну реверсом назад, а регулятор оставлю на всем открытии, -- предлагал Подметко, -- то что у меня тогда получится?
      -- Если ты продувных кранов не откроешь, крышки цилиндров порвешь либо поршневой шток согнешь, либо дышла искалечишь, -- сообщала ему Ольга.
      -- Всякой дурочке понятно, -- соглашался Подметко. -- А котел вы можете сжечь? Я вас научу... Ну это после, а сейчас ступайте, всю машину оботрите, чтоб блестела, а сами потом умойтесь, -- что вы чумазые, как чумички, сидите на паровозе: грязь ведь это лишнее трение и смерть!.. Смотрите на меня -- и думайте!
      После трех месяцев работы на паровозе Лиза стала работать в конторе у начальника станции -- изучать искусство движения поездов по графику, а Ольга была направлена в пакгауз -- в помощники к весовщику; она хотела в точности знать дело грузовых операций, главную работу железных дорог.
      Поздней осенью практические занятия обеих курсанток кончились; они должны были теперь возвратиться обратно на курсы, сдать экзамены и получить назначение на постоянную, обыкновенную службу. Едва ли их назначат вместе, и подругам предстояла разлука. Они часто сидели по вечерам в своем жилом вагоне, свесив ноги наружу, и говорили о великой жизни, которая их ожидает впереди. Перед ними была смутная степь, холодеющая в ночи, -- большая, грустная, но добрая и волшебная, как будущее время, ожидающее юность. У подруг заходилось сердце от предчувствия и воображения, и они обнимали друг друга, полные доверчивости.
      Незадолго до отъезда навсегда со станции Серьга Ольга однажды проснулась на утренней заре. Лиза крепко спала рядом с нею, укутавшись с головой в серое железнодорожное одеяло, взятое из спального вагона. В воинской теплушке было привычно тепло и тихо, подруги ее успели обжить за длинное лето. И это их темное, тихое жилище начал заполнять далекий, тревожный, рвущийся вихрем скорости и ветра гудок паровоза. Тогда Ольга сообразила, отчего она проснулась: паровоз, наверно, кричал еще раньше, во время ее сна. Она сразу вскочила с места и побудила Лизу:
      -- Вставай... У него тормоза не держат!
      Ольга схватила свою одежду с табуретки и оделась. Паровоз опять запел, приближаясь издалека. Ольга прислушалась к словам машины:
      "Нет, -- задумалась она. -- Он говорит о том, что у него состав оборван..."
      Она раскатила дверь, выпрыгнула из вагона и побежала к станции; Лизу ей ожидать уже было некогда, пусть она спит одна на заре и не раскрывает на себе одеяло.
      Против вокзального здания на третьем пути стоял одинокий паровоз; он был единственным на станции, и больше ничего не было вокруг него, кроме здания вокзала, и степь тоже была сейчас светлой и пустой. Из паровоза глядели в направлении приближающегося поезда два человека -- пожилой машинист и его помощник Иван Подметко; они ожидали, что случится, когда оборван состав поездного маршрута; по правилу все поездные маршруты миновали станцию Серьгу с ходу, без остановки, как и все пассажирские поезда, кроме почтовых.
      В минувшую ночь на станции дежурил сам начальник станции. Он стоял сейчас на платформе и, сняв фуражку, вслушивался в сигналы приближающегося поезда, идущего с затяжного уклона.
      Ольга подбежала к нему:
      -- Вы слышите -- у него состав оборван!
      -- Я слышу, -- недовольно ответил начальник станции, и вдруг он опечалился и рассерчал, как пожилой, уставший человек: -- Ну отчего все эти происшествия обязательно случаются в мое дежурство? Неужели мне покоя не полагается?..
      Ольга ему не ответила; она глядела в сторону набегающей катастрофы; оробевший начальник станции поглядел туда же.
      Вдали, на прямой, был виден путь, поднимаясь от станции в крутой и долгий подъем, и оттуда, с затяжного уклона, шел грудью вперед паровоз -- с открытым полным паром, на всей отсечке.
      Тот паровоз время от времени тревожно пел, то сигналя об обрыве, то прося сквозного прохода.
      Начальник станции внимательно посмотрел на Ольгу:
      -- Ведь это же воинский состав оборван!.. Надо поскорее принимать какое-либо решение!
      Ольга попросила его:
      -- Командуйте!
      -- Сейчас, -- в тревоге и поспешности сказал начальник, -- сейчас мысль ко мне придет!
      -- Долго, -- возразила Ольга. -- Не надо, я сама знаю...
      Она сошла с платформы вниз, перебежала пути, достигла маневрового паровоза и ухватилась за поручень трапа, ведущего в кабину машины. Затем она обернулась к начальнику станции:
      -- Предупредите соседнюю станцию, дайте сквозной проход! -- и вбежала на тихо сипящий, мирный паровоз.
      Выходной семафор со станции был закрыт. Начальник станции взглянул на него и исчез с платформы вокзала.
      -- Сифон! -- сразу сказала Ольга, войдя на паровоз. -- Что же вы тут смотрите, сидите?
      Иван Подметко молча повернул кран сифона, открыл дверцу в топку н начал кидать туда уголь полной лопатой. Пламя не поспевало высасываться тягой вон в атмосферу и забивалось длинными красно-черными языками внутрь паровозной будки через открытую шуровку.
      -- Поедешь со мной? -- спросила Ольга у пожилого, спокойного машиниста, хозяина машины.
      Механик ответил не враз: он подумал, потрогал гущу волос на подбородке и произнес:
      -- Уклон велик: расшибемся... Ведь и за Серьгой продолжается уклон к Волге, тут только на станции одна маленькая площадка. А у меня семейство большое...
      Выходной семафор открыл начальник станции. Паровоз воинского поезда пропел совсем близко. Ольга сказала механику:
      -- Ну, нам надо ехать, -- ты сходи, береги своих детей!
      Подметко по-прежнему поспешно загружал топку.
      -- А ты? -- спросила его Ольга.
      -- Мне можно, -- ответил Подметко. -- Давай! Я бездетный!
      На платформу вокзала вышел начальник станции; он держал в вытянутой руке развернутый желтый флаг: осторожная езда по усмотрению. А тяжелый поезд уже гремел вблизи стальными колесами, и паровоз снова завыл о катастрофе.
      Машинист станционного паровоза молча сошел на землю и помаленьку направился вдоль пути, якобы по текущему делу, касающемуся обслуживания машины.
      Начальник станции был скрыт от Ольги набежавшим составом. Сначала промчался паровоз, за ним с воем и скрежетом, с лихою игрою рессор прошло немного вагонов, у которых были настежь открыты двери. "А где же Лиза? -подумала Ольга. -- Неужели она спит и не слышит?" Через открытые двери вагонов на мгновение было видно красноармейцев; они силою молодых рук сдерживали бьющихся лошадей, испугавшихся скорости и раскачки вагонов, и лошади вышибали копытами доски из стен вагонов, так что видна была древесина на срезах досок.
      Паровоз с вагонами прошел, и на платформе остался лежать жезл, сброшенный с паровоза. Начальник станции поднял жезл, вынул из него записку и прочел: "Оборвано двадцать -- тридцать вагонов. Ухожу от хвоста. Дайте проход и предупреждение вперед. Механик А. Благих".
      Начальник станции с этой запиской прыгнул с платформы, перебежал рельсы и отдал записку Ольге.
      Ольга взяла записку, прочла ее и поглядела туда, откуда прибыл паровоз с головной частью поезда.
      Оттуда, с горизонта, без паровоза, надвигался и сразу вырастал несущийся хвост поезда. Сейчас была видна лишь передняя лобовая часть вагона -- тупая, слепая стенка, увеличивающаяся на глазах от скорости.
      Ольга, не найдя в себе места, куда спрятать записку начальника станции, взяла ее в рот, повернула несколько раз штурвал реверса вперед до отказа и двинула регулятор на открытие пара; паровоз тронулся.
      Ольга взяла ручку регулятора на себя, потом от себя, покачала его и поставила его на всю дугу. Паровоз бросился вперед, пар стал бить в трубу в ускоренной, задыхающейся отсечке.
      Маневровый станционный паровоз уже ушел со станции, но начальник, на всякий случай, поднял сигнал остановки -- красный диск и свободную руку ладонью к поезду. С вихрем и музыкой свободной скорости появился перед ним хвост поезда в двадцать --тридцать вагонов; большая часть вагонов были открытыми платформами. На этих платформах стояли легкие орудия, кухни и лежало покрытое брезентами разное воинское имущество. Красноармейцы спокойно сидели на тех платформах и пели свои песни. Лишь командир их, держась за стойку одного тормозного вагона, молча глядел вперед, и тормоза под этим вагоном, как нечаянно заметил начальник станции, были зажаты намертвую, -- но им, одним вагоном, удержать состав, несущийся под уклон, было невозможно.
      Начальник станции сейчас же ушел в дежурную комнату -- сообщать в отделение службы эксплуатации о назревающем происшествии.
      Паровоз, который вела Ольга, сильно раскачало от скорости, но она не убавляла открытия пара и отсечки. Время от времени она глядела на водомерное стекло, на манометр и назад, где ее нагонял свободный оборванный состав, разгоняющийся под уклон. Иван Подметко беспрерывно загружал топку углем, чтобы держать хорошее давление в котле и уходить вперед.
      Но, оглянувшись назад, он начинал сомневаться: оборванный хвост поезда их быстро нагонял.
      -- Не удержим состава, расшибемся, -- сказал он. -- Придется погибать.
      -- Прыгай! -- посоветовала ему Ольга.
      -- А ты? -- спросил Подметко.
      -- Я останусь одна, -- ответила Ольга.
      Подметко распахнул дверцу топки и снова начал швырять туда лопаты с углем.
      -- Я буду тоже с тобой, -- сказал он. -- Справимся.
      Машина Ольги шла уже на предельной скорости; колесные дышла были почти незаметны от поспешности своего движения. Ольга одна видела сейчас положение своей машины. Слепой состав шел скорее, чем ее паровоз, и настигал убегающую машину почти в упор.
      -- Иван! -- крикнула она. -- Шуруй скорее топку! Ты завалил пламя углем, -- что же ты со мной делаешь?!
      Подметко взял кочергу и засунул ее в бушующий огонь. Однако расстояние между паровозом и слепым составом все более сокращалось. "Неужели? -думала Ольга. -- Неужели я сейчас умру? Не хочется!"
      Вдруг она услышала красноармейскую песню, которую пели на открытых платформах нагоняющего ее бешеного поезда. "Не буду я умирать!" -- решила она. Она высунулась из окна паровозной кабины далеко наружу и увидела, что ей будет сейчас трудно: вагоны с разгона собьют ее легкий паровоз под откос. Она обернулась к Ивану Подметко:
      -- Уходи! Нас расшибет сейчас!
      Иван еще немного подумал вдобавок:
      -- Надо воду выбить -- шибче поедем. -- И он дернул штангу крана продувки цилиндров, а потом схватился за поручни трапа и исчез вниз: должно быть, прыгнул в песок балласта, чтобы спасти свою жизнь.
      Ольга заметила, что Подметко ушел, и прошептала: "Боже мой!" -- как говорила когда-то ее покойная мать. Далее она не успела ничего подумать. Она почувствовала удар в машину, и паровоз ее прыгнул вперед, как живой и сознательный. Ольга обернулась через окно назад: "Что случилось?" -- и тут же ощутила второй, громящий тупой удар. "Ну же, бедная! -- с испугом вслух сказала она сама себе. -- Пусть песни поют, без тебя!" -- и Ольга закрыла регулятор, пустила песок под колеса, дала реверс назад, обратно открыла регулятором пар на полный ход и повела кран паровозного тормоза на все его открытие. Машина ее на мгновение стала вмертвую, уперлась на месте. Ольга сейчас же отпустила воздушный тормоз, а затем сама, всею машиной, надавила задним ходом на ударивший в нее состав, но инерция задних, напирающих вагонов еще не погасла -- и они своей мертвой силой разгона вглухую вдвинули тендер паровоза в его кабину, где находился одинокий механик. Ольга поняла, что происходит, и свернулась в комок на своем месте машиниста: "Это теткин муж, сволочь Благих, Аркадий Михайлович, это он оборвал состав! У меня записка в зубах была -- где я ее потеряла? Где Лиза, неужели все спит?"
      Ольгу сжало в машине. Она почувствовала, как ей стало душно, как всю ее -- без остатка, вместе с одеждой -- вдавливает чужая сила в железное тело горячего котла.
      Маневровый паровоз даже не сошел с рельсов, в машину только вдвинулся тендер на котел, но зато весь оборванный состав уцелел, если не считать сцепных приборов одного переднего вагона, ударившего в паровоз. Теперь весь поезд мирно стоял на высокой насыпи среди чистого поля, освещенного безветренным утренним солнцем. Красноармейцы и командир сначала вышли на траву и подошли к паровозу. В паровозе лежала во сне или в смерти незнакомая одинокая женщина. Тогда командир и его помощник, разобрав крышу над будкой паровоза, освободили женщину из машины и опустили ее оттуда на руки красноармейцев.
      После того командир отошел в сторону и громко сказал:
      -- Четверо остаются здесь! Остальные -- бегом назад к станции. Первые четверо несут раненую, затем передают ее с рук на руки новым четверым людям, а те -- следующим! Все.
      Через полчаса Ольга была доставлена на руках красноармейцев обратно на станцию Серьгу. С нею же прибыл командир эшелона, не оставлявший ее в пути. Он соединился по железнодорожному телеграфу с командованием военного округа и доложил происшествие; у механика ранена голова и грудь; все красноармейцы невредимы, имущество цело; в случае дальнейшего развития свободной скорости оборванный состав неминуемо сошел бы с рельсов на закруглении перед волжским мостом или на самом мосту; либо же состав был бы сокрушен на станции, расположенной по ту сторону реки, за мостом, куда поезд должен был ворваться.
      Из военного округа сообщили, что оттуда высылают через одну минуту санитарный автомобиль скорой помощи с двумя врачами и всеми принадлежностями для лечения; автомобиль пойдет по шоссе напрямую и достигнет станции назначения скорее, чем экстренный паровоз.
      Командир склонился к Ольге, лежавшей на диване в телеграфной комнате:
      -- Кого вы хотите увидеть? Мы сейчас вызовем. Может быть, родственников или друзей?
      -- Юшку, -- сказала Ольга. -- А больше никого не надо: пусть за меня все люди на свете живут...
      -- Хорошо, -- ответил командир и дал знак телеграфисту приготовиться к передаче. -- А это кто Юшка?
      -- Ребенок, -- произнесла Ольга.
      Командир удивился молодости матери и ничего не сказал. Она долго и терпеливо болела, но умереть не могла, -- Ольга выздоровела, стала жить и живет до сих пор.
      1938

  • Страницы:
    1, 2