Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля - Ярмарка Святого Петра (Хроники брата Кадфаэля - 4)

ModernLib.Net / Детективы / Питерс Эллис / Ярмарка Святого Петра (Хроники брата Кадфаэля - 4) - Чтение (стр. 15)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


      Счастье избавления от неминуемой гибели было столь велико, милосердие, излившееся на нее, столь безгранично, что Эмма не могла не сочувствовать и не желать добра всем, даже тем, кто не заслуживал снисхождения.
      "Это прекрасно, - подумал Кадфаэль, - и упаси меня Господи огорчить ее неуместной обмолвкой".
      - Тебе холодно? - нежно спросил Филип, почувствовав под рукой легкую дрожь ее тела.
      - Нет, - ответила Эмма и, слегка повернув голову, коснулась лбом закопченной щеки юноши. Она улыбнулась, и Филип ощутил мягкий изгиб ее губ у своего горла. Она доверялась его заботе и покровительству, и в этот миг никакая сила не смогла бы отнять ее у него.
      По вытоптанной траве двора подошел Хью Берингар, пропахший дымом и гарью.
      - Мы сделали все возможное, - промолвил он, вытирая лицо. - Нам лучше вернуться в Шрусбери, незачем здесь задерживаться. Сержанта и большинство своих людей я до времени оставлю в маноре, но вам - он с усталой улыбкой обернулся к Эмме - необходимо как следует перевязать руку и улечься в постель. Нечего и думать о том, чтобы пуститься в дорогу, пока вы не поправитесь. Бристолю придется подождать. Мы доставим вас в аббатство, к Элин, там вам будет хорошо.
      - Нет, - решительно возразил Филип, - я отвезу Эмму к своей матушке, в Шрусбери.
      - Хорошо, будь по-твоему, - согласился Хью. - Это ведь ненамного дальше. Но давай все же завернем по дороге в аббатство, чтобы брат Кадфаэль смог раздобыть необходимые снадобья. Да и Элин надо успокоить, пусть сама убедится, что с Эммой все в порядке. Не забывай, приятель, что ты кое-чем ей обязан. Она там старается утихомирить одного малого, у которого ты, как я слышал, позаимствовал лошадь.
      Даже под слоем сажи можно было заметить, как густо покраснел юноша.
      - Что правда, то правда, - ответил он. - Я готов понести наказание за конокрадство, но лишь после того, как благополучно доставлю Эмму к матушке.
      Хью рассмеялся и дружески похлопал юношу по плечу.
      - Ну уж нет, покуда я здесь помощник шерифа, суд тебе не грозит, разве что ты учудишь что-нибудь в будущем. С купцом мы поладим, вот увидишь. Элин его уже успокоила. К тому же, пока ты тут был занят сверх головы, мы поймали его лошадь. Она напоена, хорошо отдохнула. Ее отведут назад в поводу и вернут хозяину, так что он вовсе не пострадает. Лошадей здесь достаточно, я подберу подходящую для тебя и Эммы.
      Командуя тушением пожара, Хью то и дело поглядывал на парочку и убедился, что не стоит посылать за паланкином для девушки. Только круглый дурак мог бы попытаться вырвать ее из объятий Филипа, а Хью дураком вовсе не был.
      Эмму завернули в мягкий плед, найденный среди спасенных пожитков. Это было сделано скорее для удобства в дороге, чем для защиты от холода, поскольку вечер стоял теплый и тихий, хотя в пути, когда пройдет первое потрясение, Эмма могла почувствовать озноб. Девушка принимала их хлопоты покорно, словно в полусне, хотя все понимали, что рука у нее, должно быть, болит очень сильно. Но по сравнению с глубочайшим внутренним удовлетворением, которое она испытывала, все остальное было не в счет.
      Филипа подсадили на здоровенного мерина с широкой спиной, а затем подняли к нему завернутую в плед Эмму. Рядом с юношей, в кольце его рук, склонив голову ему на плечо, девушка чувствовала себя как в колыбели. Казалось, сам Господь сотворил этих двоих друг для друга.
      - Возможно, Он так и сделал, - промолвил Кадфаэль, ехавший позади них, рядом с Берингаром.
      - Кто сделал? Что? - удивился Хью, мысли которого были заняты совсем другим, поскольку следом за ним двое стражников вели связанного Турстана.
      - Расставил все по своим местам, - ответил монах, - в конечном счете Он всегда так поступает.
      На полпути до Шрусбери Эмма уснула в объятиях Филипа, прильнув к его груди. Ее черные, пропахшие дымом волосы рассыпались, упав на лицо, так что юноша мог видеть лишь мягкие, влажные губы. Во сне девушка улыбалась. Боль в руке не прошла, но отступила куда-то далеко-далеко, как будто она обожгла руку, потянувшись к своему будущему, и это будущее стоило цены, которую пришлось заплатить. Левой здоровой рукой Эмма обнимала Филипа, чувствуя сквозь сон тепло его тела и прижимаясь к юноше все крепче и крепче.
      В мягком полумраке теплого летнего вечера ярмарочная площадь выглядела заброшенной. От трех прошедших дней не осталось никаких следов, кроме вытоптанных тропинок и вмятин на траве от козлов. Теперь все будет пустовать до следующего года. Аббатские служители собрали последние пошлины, подсчитали прибыль и отправились почивать, так же как вся братия. Сонный привратник открыл ворота, но как только всадники въехали во двор, спящее аббатство, словно по волшебству, преобразилось. Из странноприимного дома выбежала Элин, а следом - ворчестерский купец, гнев которого заметно поостыл. За ними спешили брат Марк и личный писец Радульфуса.
      - Отец аббат повелел тебе явиться в его покои, когда бы ты ни приехал, - сообщил писец Кадфаэлю.
      - Я выслал вперед гонца, - пояснил Хью. - Аббат волновался, и он имеет право поскорее узнать, чем все кончилось.
      Элин повела сонных, почти ничего не понимавших Филипа и Эмму в странноприимный дом отдохнуть и освежиться, брат Марк со всех ног припустил в сарайчик за бальзамом из тутовых листьев, известном как лучшее средство при ожогах, стражники повели в замок Турстана Фаулера, а брат Кадфаэль направился в аббатские покои, где и предстал перед Радульфусом.
      Несмотря на поздний час, аббат, похоже, еще не ложился. При свете единственной свечи он внимательно посмотрел на Кадфаэля и коротко спросил:
      - Все в порядке?
      - Истинно так, отец аббат. Мы привезли мистрисс Вернольд - она обожгла руку, но это пройдет - и схватили убийцу ее дядюшки. Точнее, одного из убийц.
      - Стало быть, есть и другой. Где же он?
      - Был и другой, отец аббат, но ныне он мертв, и не человеческая рука покарала его. Никто из нас не убивал этого человека. Он погиб в огне.
      - Расскажи мне все, - потребовал аббат.
      Кадфаэль коротко поведал ему все, что знал. Эмме, вероятно, было известно больше, но насколько - об этом оставалось только гадать.
      - Но что же это за письмо? Почему, желая заполучить его, люди шли на столь страшные злодеяния.
      - Этого мы не знаем, да, наверное, никогда уже и не узнаем, ибо письмо сгорело вместе с ним, - промолвил Кадфаэль. - Но нынче страна разделена на два враждующих лагеря, и в каждом стане могут найтись люди, готовые переметнуться к противнику в надежде, что их предательство поможет им возвыситься или погубить соперников. Но какое бы зло ни замышлялось, ныне оно уже не принесет плодов.
      - Я опасался, что все кончится гораздо хуже, - сказал Радульфус, облегченно вздохнув. - Слава Богу, гости аббатства не пострадали, ну а теперь опасность миновала. - Он помолчал, размышляя. - Этот молодой человек, так много сделавший для нас и для девушки, - ты, кажется, говорил, что он сын провоста?
      - Да, отец аббат. И я, с твоего дозволения, хотел бы пойти к нему домой подлечить ожоги и его, и мистрисс Вернольд. Хоть они и не слишком тяжелые, лучше заняться этим не откладывая.
      - Вот и займись, с Божьим благословением. Это кстати - заодно ты сможешь передать кое-что провосту. Скажи мастеру Корвизеру, что я, со всем подобающим почтением, прошу его удостоить меня своим посещением завтра поутру, ближе к концу капитула. Я должен обсудить с ним одно дело.
      Мистрисс Корвизер рвала и метала, да и как же иначе. Ее непутевого сынка только что выпустили из темницы, а он тут же запропастился невесть куда. Уж полночь минула, а о нем ни слуху ни духу. Не меньше дюжины раз она божилась, что умывает руки и больше даже думать не станет об этом бездельнике, - пусть делает что хочет и идет куда хочет, хоть прямиком к вечной погибели. Однако муж никак не мог уговорить ее улечься в постель. Стоило ей заслышать что-то похожее на звук шагов, как она тут же летела к дверям с бранью на устах и с надеждой в сердце.
      И он наконец появился - пропахший дымом, в разорванной рубахе, с опаленными волосами, бережно поддерживая незнакомую большеглазую девушку. Следом за ним шел монах из обители Святых Петра и Павла. Юноша выглядел таким повзрослевшим, что это заставляло забыть о его драной одежде и перепачканном лице.
      Вместо того чтобы поносить сына или осыпать его ласками, матушка Корвизер взяла обоих за руки, провела в дом, усадила за стол и принялась хлопотать по хозяйству, чтобы накормить и напоить их, изредка подбадривая сына и его гостью заботливыми словами.
      Филипа мать ни о чем не расспрашивала, хотя не приходилось сомневаться, что завтра она вытянет из него всю историю. Пока же брат Кадфаэль вкратце поведал ей самое основное, одновременно очищая, смазывая и перевязывая ожоги, сильные на руке Эммы и послабее на руке и на лбу Филипа. Он решил, что сейчас особо распинаться о геройстве юноши не стоит. Пусть его матушка в свое время услышит об этом от Эммы, так оно, пожалуй, будет лучше.
      Эмма почти ничего не говорила, пребывая в блаженном изнеможении, но почти ни на миг не отводила глаз от Филипа. Когда же ей все-таки случалось посмотреть в сторону, взору девушки представало солидное, без вычурности убранство, обычное для жилищ зажиточных горожан. К такой обстановке она привыкла с детства и чувствовала себя так, будто вернулась домой. Она радостно улыбалась, и ее улыбка говорила сама за себя, а все матушки мастерицы примечать такие взгляды и толковать их значение. Эмма полностью очаровала госпожу Корвизер. Заботливо кудахтая, словно наседка над выводком, та расстелила постель, уложила Эмму и напоила ее приготовленным Кадфаэлем маковым отваром, чтобы девушка позабыла о боли и поскорее уснула.
      - Прелестное дитя, отроду не встречала милее, - сказала хозяйка Кадфаэлю, вернувшись из спальни. Она бросила любящий взгляд на сына и увидела, что он заснул прямо на стуле. - Надо же, - вздохнула она, Филип-то каков, а я о нем Бог весть что думала. А ведь, кажется, кому как не матери знать цену своему сыну.
      - Он и сам-то совсем недавно узнал себе настоящую цену, - промолвил Кадфаэль, укладывая свою суму, - но теперь знает себя куда лучше, чем пару дней назад. Я оставлю эти бальзамы и мази, ты ведь знаешь, как ими пользоваться. Завтра я приду взгляну, как заживают раны, но попозже, а сейчас ухожу, потому как более чем уверен, что мне давно пора в постель. Сильно сомневаюсь, что завтра я услышу колокол к заутрене.
      Встретив во дворе самого Джеффри Корвизера, ставившего в стойло лошадь, на которой его сын приехал из Стэнтон Коббольда, Кадфаэль передал ему приглашение аббата. Провост выслушал его и недоверчиво поднял брови.
      - Хотел бы я знать, чего он от меня хочет. Помнится, в прошлый раз, явившись на капитул со всем почтением, я встретил весьма холодный прием.
      - Но при всем при том, - отозвался Кадфаэль, задумчиво почесывая загорелый круглый, как слива, нос, - я бы на твоем месте непременно сходил, хотя бы из любопытства. Вдруг там, знаешь ли, потеплело.
      Хотя Кадфаэль и ухитрился подняться к заутрене, не приходилось удивляться тому, что он не преминул воспользоваться преимуществом облюбованного им укромного местечка за колонной, чтобы, как обычно, вздремнуть во время капитула. Правда, на сей раз монах заснул так крепко, что начал было храпеть, но при первых тревожных признаках брат Марк перепугался и растормошил его.
      Провост решил все же принять приглашение аббата и явился к самому концу собрания. Едва служитель объявил о его приходе, брат Кадфаэль встрепенулся.
      - Провост-то зачем пришел? - шепотом спросил брат Марк.
      - Пригласили, вот и пришел. Почем мне знать зачем... Тише...
      Джеффри Корвизер, одетый как и подобало его должности, вошел в зал и поклонился аббату почтительно, но холодно. На сей раз за его спиной не стояли все именитые горожане, и, по правде сказать, хотя провост и испытывал некоторое любопытство, он не ждал многого от этого визита. К тому же голова его была занята другим. Конечно, он, как всегда, - иначе и быть не могло - думал о нуждах города, но сегодня общественные заботы отступили на второй план. Ведь его наследник не только очистился от всех подозрений, но и заслужил добрую славу. Таким сыном нельзя не гордиться.
      - Благодарю, мастер провост, за то, что вы так любезно откликнулись на мое приглашение, - доброжелательно промолвил аббат, - помнится, перед ярмаркой город обращался ко мне с просьбой, которую я отклонил.
      Провост промолчал, не видя смысла в том, чтобы тратить слова впустую.
      - Ныне ярмарка завершилась, - продолжил Радульфус, - а весь доход от нее поступил в аббатскую казну в полном соответствуй с хартией. Одобряете ли вы это?
      - Закон ни в чем не нарушен, - ответил провост.
      - Хорошо. Я тоже так считаю. Отказывая городу, я отстаивал права и привилегии аббатства и не мог поступить иначе, какой бы обоснованной ни представлялась мне ваша просьба. Если бы я пошел вам навстречу, мои будущие преемники на посту аббата осудили бы меня, и справедливо, ибо это означало бы поступиться привилегиями обители. Наши права священны, но ныне они ничем не нарушены, ибо мы получили все, что нам причитается. И теперь, как пастырь этой обители, я вправе сам решать, как распорядиться принадлежащими аббатству деньгами. То, от чего я не вправе был отказаться в нарушение хартии, - с нажимом сказал Радульфус, - ныне я могу дать вам свободно как дар нашего ордена. Итак, я объявляю, что передаю десятую часть всех доходов от ярмарки городу Шрусбери на обновление стен и мощение улиц.
      Провост раскраснелся от удовольствия: он и так радовался за сына, а тут еще столь неожиданный и щедрый дар. Будучи сам человеком великодушным, он умел ценить великодушие других.
      - Милорд, - промолвил провост, - я буду счастлив с благодарностью принять ваш дар и не премину проследить, чтобы все деньги были потрачены с пользою. И я велю объявить повсюду, что права и привилегии аббатства незыблемы. Ярмарку проводите вы, и вам решать, как помочь соседям, если те оказались в нужде.
      - Казначей выдаст вам деньги, - промолвил Радульфус, поднялся со своего места и объявил: - Собрание капитула закончено.
      Конец августа Господь благословил прекрасной погодой и щедрым урожаем, уборкой которого с радостью занялась братия и все служители аббатства. Хью Берингар и Элин в ожидании прибавления семейства отбыли в Мэзбери, увозя с собой купленное на ярмарке приданое для малыша. На следующий день уехал и купец из Ворчестера: за вынужденную задержку и беспокойство он был щедро вознагражден. Ему заплатили за то, что его конем пришлось воспользоваться по неотложному делу, и, кроме того, волею судеб он оказался причастен к событиям, о которых наверняка будет рассказывать при каждом удобном случае до конца своих дней. Провост и городской совет Шрусбери направили аббату грамоту с благодарностью за его дар. Этот примечательный документ содержал, как и следовало, высокую оценку проявленной щедрости, но был составлен в весьма обтекаемых выражениях, чтобы, возникни у города в будущем новые притязания, монастырь не смог бы отвергнуть их, подкрепив свой отказ ссылкой на этот пергамент.
      Шериф окончательно закрыл дело, касавшееся событий на ярмарке. Со слов Эммы Вернольд было установлено, что Иво Корбьер выманил ее из аббатства, дабы завладеть находившимся в ее распоряжении письмом, о содержании которого сама девушка не имела ни малейшего представления. Впрочем, последнее утверждение вызывало некоторые сомнения, но проверить их не было ни малейшей возможности, да и необходимости тоже, поскольку письмо так или иначе погибло в огне.
      Главный виновник всех бед был мертв, а его слуга дожидался суда, на котором наверняка будет оправдываться тем, что он-де виллан, а стало быть, не мог ослушаться своего господина. К Ранульфу Честерскому - сеньору Иво был отправлен гонец с извещением о гибели его вассала. Графу предстояло решить, кому теперь достанется манор Стэнтон Коббольд.
      Все вздохнули с облегчением и вернулись к повседневным делам.
      На второй день брат Кадфаэль пришел в город, чтобы осмотреть руку Эммы. Провост и его сын работали бок о бок, в полном согласии друг с другом и со всем миром. Госпожа Корвизер, поприветствовав монаха, вернулась на кухню и оставила Кадфаэля наедине с Эммой.
      -Я хотела поговорить с тобой, - прошептала девушка, глядя в лицо монаха, пока тот накладывал свежую повязку, - кто-то ведь должен узнать от меня правду. Я хотела бы открыть ее тебе.
      - Ни за что не поверю, - отозвался Кадфаэль, - что в твоем рассказе у шерифа была хоть крупица лжи.
      - О нет! Я говорила ему только правду, но не всю правду. Я сказала, что понятия не имела о содержании письма, кем оно послано и кому предназначалось. И это не ложь, ибо поначалу я знала только, кто дал это письмо дядюшке и то, что дядюшка должен был передать его перчаточнику. Но когда Иво потребовал у меня письмо, я, чтобы потянуть время, спросила, почему он придает письму такое значение. Иво же ответил, что, по его мнению, корона Стефана поставлена на карту, а потому тот, кто поможет королю выявить тайных недругов, будет награжден со всей щедростью. Сам Иво рассчитывал получить графство. По его словам, сторонники императрицы всячески подбивали графа Ранульфа присоединиться к ним, но тот колебался и потребовал предоставления полных сведений о тех силах, на которые могут рассчитывать мятежники. И тогда ему отправили это письмо: оно должно было убедить графа, что, поддержав Матильду, он не прогадает. Иво полагал, что в письме упомянуто не менее пятидесяти имен, а возможно, содержится и известие о том, где и когда Роберт Глостерский и императрица намереваются высадиться, чтобы возобновить войну. И если это письмо попадет к королю, то все поименованные в нем люди, так же как и их близкие, жестоко поплатятся кто головой, кто изгнанием. Даже Ранульфу может не поздоровиться из-за того, что он вступил в тайные сношения с Матильдой. Иво намеревался возвыситься ценой несчастья всех этих людей. Я не заглядывала в письмо и судить о его содержании могу только со слов Иво, который и сам строил догадки. Но в глубине души я уверена, что он не ошибался и не лгал.
      Эмма облизала губы и осторожно продолжила:
      - Я, конечно, не слишком хорошо знаю короля Стефана и не могу с уверенностью судить, как бы он распорядился этой грамотой, попади она ему в руки. Но, с другой стороны, все помнят, как он поступил с защитниками Шрусбери в прошлом году. Я представила себе, что эти люди, вся вина которых лишь в их преданности императрице, такие же честные, как и сторонники короля, казнены или брошены в заточение, а семьи их лишены средств к существованию... Это письмо могло принести огромное горе, которое, возможно, обернулось бы еще большим горем, улыбнись впоследствии удача Матильде. Ведь в этом случае ее сподвижники принялись бы мстить. И тогда я сделала то, что показалось мне единственно верным.
      - Я знаю, что ты сделала, - мягко промолвил Кадфаэль. О ее поступке убедительно свидетельствовала обожженная рука, которую он перевязывал.
      - Но погоди, - печально промолвила девушка, - дело в том, что я до сих пор не уверена, правильно ли поступила. Король Стефан, плох он или хорош, по крайней мере поддерживает мир в тех землях, где сумел установить свою власть. Мой дядюшка был ярым приверженцем императрицы, но, если она вторгнется в Англию и все ее сторонники возьмутся за оружие, мира не будет нигде. Как ни прикидывай, а беды не миновать. Но тогда я думала, как не позволить этому вероломному убийце добиться своего - и ни о чем другом. Лишь одно решение пришло мне на ум - уничтожить письмо. С тех пор меня терзают сомнения... Но, может быть, я все же была права? Если Богу угодно, чтобы началась война и пролилась человеческая кровь, на то Его воля, и не мне ей противиться. Но я могла, и должна была, помешать коварному честолюбцу губить ради собственной выгоды человеческие жизни. Как ты думаешь, я правильно поступила? Для меня очень важно знать твое мнение.
      - Ну, коли уж тебе, дитя, хочется узнать мое мнение, - ответил Кадфаэль, - так я скажу: если на твоей руке навсегда останутся шрамы, носи их с гордостью как самую драгоценную награду.
      Девушка удивленно улыбнулась, задумчиво покачала головой, а затем здоровой рукой тронула монаха за рукав и с неожиданной горячностью промолвила:
      - Но, прошу тебя, не рассказывай этого Филипу. Пусть он думает, что я так же невинна, как и он... - Эмма осеклась и нахмурилась. Слово "невинный" показалось ей не слишком удачным, как будто сама она была в чем-то виновата. Но подобрать лучшее никак не удавалось. Простодушие, чистота, честность - ни одно слово не подходило. Однако брат Кадфаэль прекрасно понял, что она имела в виду. - Вся эта история не для Филипа, - закончила девушка, - лучше уж ему оставаться в неведении.
      Монах пообещал ей хранить молчание и отправился в аббатство, размышляя по дороге о сложности женской натуры. Эмма была совершенно права. Несмотря на то что Филип на два года ее старше, а за последние дни заметно повзрослел, он при всей своей сообразительности душой оставался моложе ее, проще и - все же это было верное слово - невинней. А монах по опыту знал: семьи, в которых женщины осознают свою ответственность, как правило, бывают счастливыми.
      Тридцатого сентября, всего через два месяца после ярмарки Святого Петра, императрица Матильда и ее сводный брат Роберт Глостерский высадились у Арунделла и осадили тамошний замок. Однако граф Ранульф Честерский оставался в своих владениях, благоразумно занимаясь лишь собственными делами, и даже пальцем не пошевелил, чтобы оказать им помощь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15