Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№7) - Воробей под святой кровлей

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Воробей под святой кровлей - Чтение (стр. 15)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— До восхода уже недолго осталось, — говорил в это время Хью, обращаясь к Алчеру. Алчер был лучшим стрелком в гарнизоне, в ожидании восхода он заранее выбрал позицию и теперь не видел причины, чтобы ее менять. — Будь наготове, и, как только я крикну, пустишь стрелу через этот проем в первого, кто в нем покажется. Но без моего приказа не стреляй. Я молю Бога, чтобы мне не пришлось этого делать.

— Все ясно, — ответил Алчер, поигрывая луком, в который уже была вложена стрела. Он не сводил глаз со своей мишени, которая теперь была ясно видна над дверью конюшни.

Когда Кадфаэль снова вернулся по склону к Лиливину, решетки уже не было, под навесом крыши зияло черное отверстие, а перекладины решетки валялись в густой траве. Осторожно засунув руку в проем, Лиливин, стараясь как можно меньше шуметь, разгребал сено, расчищая перед собой лаз. Только бы Раннильт не вскрикнула, услышав, что кто-то ползет у нее за спиной! Теперь надо было скорее поднять со стороны двери такой шум, чтобы осажденные подумали, что оттуда на них надвигается опасность. Но Кадфаэль не мог заставить себя отойти, пока не увидел, что Лиливин по пояс протиснулся в узкое отверстие, которое казалось слишком тесным даже для его стройного тела. Забравшись в него наполовину, он одним быстрым движением рыбкой нырнул внутрь и исчез в глубине.

Кадфаэль со всех ног бросился назад и, оставаясь там, где его еще не могли видеть из окна, взволнованно замахал оттуда, предупреждая Хью, что настал самый опасный момент. Алчер заметил его знаки раньше, чем Хью; он поднял лук, сощурился и изготовился к выстрелу, прицеливаясь в маячившую в окне смутным пятном Сюзанну. Из-за горизонта показался краешек солнца, и первый луч скользнул по коньку крыши. Еще четверть часа, и поднявшееся солнце осветит окно, тогда стрелок без труда сможет попасть в цель.

— Йестин, — громко позвал Хью, окинув взглядом своих людей, часть из которых ждала поблизости, по-прежнему не приближаясь к дверям, — Тебе была дана ночь на размышление, так что теперь давай, как разумный человек, выходи по своей доброй воле! Ты же видишь, что никуда от нас не уйдешь. Ты такой же смертный человек, как и все, и не можешь жить без пищи. Вы здесь не в церковном убежище, так что не приходится рассчитывать, что вас на сорок дней оставят в покое.

— Нас не ждет ничего хорошего, только петля, — яростно крикнул в ответ Йестин, — и мы это прекрасно знаем! Но если нам суждено умереть такой смертью, то девчонка умрет раньше нас, и ее кровь падет на твою голову.

— Говори, говори, — ответил Хью. — Только хвастайся, да не завирайся! А твоя женщина, может быть, совсем не жаждет никого убивать или самой быть убитой. С ней-то ты посоветовался? Или ты уже один все решаешь? Эй, господин Аурифабер, пойдите-ка сюда, — крикнул он, помахав Уолтеру. — Поговорите-ка вы со своей дочерью! Хоть и поздновато, но, может быть, все-таки она к вам прислушается.

Хью нарочно старался их раздражать, чтобы они оба бросились к окну и, вступив в перебранку, оставили без присмотра свою пленницу. А брат Кадфаэль, наблюдая за происходящим с холма, тем временем кусал себе пальцы и только мысленно умолял: «Полегче, друзья! Ох, полегче!»

А Лиливин между тем, прокопав себе лаз, полез через сено, стараясь не зашуметь; он только боялся, как бы ему не чихнуть от пахучей сенной трухи, которая щекотала ему ноздри, чтобы не выдать себя преждевременно нечаянным звуком или шорохом. Где-то впереди, уже очень близко, он уловил слабые движения и понял, что совсем рядом должна быть норка, в которой шевелится Раннильт. Мысленно он молился, чтобы перебранка в окне заглушала все звуки в его углу сеновала. Вскоре, остановившись на миг, чтобы выглянуть сквозь поредевшую завесу из сена, он увидел впереди неясные очертания девушки: она сидела съежившись и втянув голову в плечи. Он осторожно расширил лаз и освободил место, чтобы подползти к ней вплотную, а затем пропустить впереди себя к отдушине. Йестин, высунувшись из окна, озлобленно переругивался с собравшимися внизу врагами, он стоял к Лиливину спиной и ничего не замечал, с его стороны пока не грозила опасность.

Опасность исходила от женщины; она была где-то здесь, но не подавала голоса. Оставалось надеяться, что, слыша наседавших врагов, она в беспокойстве за своего любовника несколько отвлеклась от наблюдения. И, слава Богу, на чердаке темно!

Тихонько протянув руку, Лиливин пошарил в воздухе и нащупал обнаженную руку девушки. Она вздрогнула от неожиданности, но не издала ни звука; в следующий миг его рука скользнула к ее ладони и крепко сжала ее. Тут Раннильт все поняла. Его слуха коснулся легкий протяжный вздох, и он почувствовал ее ответное пожатие. Лиливин осторожно потянул ее за руку, она медленно подползла к нему в приготовленную им маленькую пещерку. Вот она уже рядом, отделенная от него прозрачной завесой сухих травинок, за которой она могла его разглядеть; она по-прежнему не издавала ни единого звука. Он подтолкнул ее, направляя впереди себя к отдушине, где висела веревка, а сам пополз следом, прикрывая ее со спины. У дверей конюшни люди наперебой выкрикивали что-то громкими, повелительными голосами, а Йестин в ответ отругивался охрипшим от усталости и злости голосом. Затем наконец-то сквозь общий гомон послышался звонкий голос Сюзанны. Значит, она там, бок о бок со своим возлюбленным!

— Дураки! Неужели вы думаете, что какая-то сила может разлучить нас обоих? Я во всем заодно с Йестином. Как он думает, так и я. Я тоже презираю ваши обещания и угрозы. Позовите сюда отца поговорить со мной! Пускай он услышит, что заслужил от меня и что я ему пожелаю! Я ненавижу его больше всех на свете! Коли я для него ничего не значила, то и он для меня ничто. Как он смеет еще называть меня своей дочерью! Он мне больше не отец, и никогда не был отцом. Пускай ему черти в аду зальют расплавленным золотом и серебром глотку, чтобы он сгорел дотла со всеми потрохами…

Под эти безумные крики, которые звенели, как сталь, и с яростью разрезали воздух, Лиливин вытащил девушку из сена и, подталкивая сзади, направил к решетке, на которой висела веревка. Он уже не думал об осторожности, ибо настал самый решающий момент — другого такого случая могло не представиться.

Но чуткое ухо Йестина расслышало через озлобленные крики Сюзанны, как зашуршало сено. Он мгновенно обернулся на звук и, увидев, что происходит, с яростным криком ринулся вперед, чтобы помешать беглецам. Первый луч света, упав сквозь окно, блеснул на обнаженном клинке.

Хью сразу все понял и, ни секунды не медля, крикнул: «Стреляй!» Солнечный луч указательным перстом осветил Алчеру Йестина, и он выпустил стрелу. Выстрел, нацеленный в грудь Йестина, оказался бы столь же смертельным, попади он ему в спину, если бы не Сюзанна! Ярясь и беснуясь от обиды и злости, она все равно в тот же миг заметила приготовления стрелка и поняла, что сейчас должно случиться. С диким воплем, в котором звучала скорее ярость, чем испуг, она, раскинув руки, бросилась вперед и заслонила собой окно, защищая своего возлюбленного.

При первом же крике Лиливин сильно толкнул Раннильт к спасительному отверстию, а сам, вскочив во весь рост, загородил ее своим хрупким телом от грозящей опасности. Йестин кинулся на него, солнечный луч, протянувшийся через сеновал, вспыхнул на занесенном для удара клинке и заискрился, разметав по потолку пляшущие солнечные зайчики. Кинжал Йестина уже нацелился Лиливину в самое сердце, но от крика Сюзанны замер на полпути; Йестин пошатнулся и отпрянул, как остановленная на всем скаку лошадь; острие ножа с размаху скользнуло вниз, задев поднятую для защиты руку Лиливина, из которой на сено брызнула тоненькая струйка крови.

Сюзанна медленно осела, словно тающий снег в оттепель под жаркими лучами солнца. Сила летящей стрелы, которая вонзилась ей в грудь, развернула ее, и она медленно опустилась, рукой сжимая стрелу и устремив неподвижный, мутнеющий взгляд широко раскрытых серых глаз на спасенного от неминуемой смерти Йестина. Ошеломленный Лиливин оцепенело смотрел, как подскочил к ней Йестин и подхватил ее на руки. Впоследствии он рассказывал, что Сюзанна улыбалась. Дальнейшее смешалось в голове юноши; он только запомнил ужасный, оглушительный вопль горя и отчаяния, от которого задрожали стены. Нож отлетел в сторону и, вонзившись в пол, дрожал у его ног. Застонав, Йестин медленно опустился на пол, сжимая в объятиях свою возлюбленную. Протягивая к нему слабеющие руки, она силилась его обнять. Лиливин, сам опытный гимнаст, на всю жизнь запомнил и потом вспоминал с жалостью и состраданием, как невероятно извернулись их тела, чтобы соединиться в последнем поцелуе.

Лиливин, однако, быстро опомнился — ему нельзя было отвлекаться. Схватив Раннильт за руку, он потянул ее прочь от решетки, которая им больше была не нужна, и увел ее вниз по лестнице в конюшню, где беспокойно топтались навьюченные лошади, возбужденные после тревожной ночи. Напрягая все силы, он поднял тяжелые засовы на дверях. Утреннее солнце светило ему в лицо, его лучи тянулись на одном уровне с его головой, не достигая пола. Он отворил тяжелую дверь и вывел Раннильт на простор зеленого луга.

Они увидели, как мимо них промчались врывающиеся в конюшню люди. Для них же двоих все было уже позади. Брат Кадфаэль, тихо бормоча благодарственные молитвы, обнял их за плечи и отвел в сторону на зеленый бугорок у подножия холма, где они с радостью опустились на траву, упиваясь майским воздухом и утренним светом. Затем они медленно повернулись лицом к лицу, долгим взглядом посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, как будто очнулись после долгого сна и теперь не могли нарадоваться.

Хью впереди всех взобрался по лестнице на чердак, за ним по пятам — сержант. В широком и ярком солнечном луче, ослепительно сверкавшем над усеянном клочками сена полом, стоял на коленях Йестин, обнимая Сюзанну и заботливо поддерживая на весу ее пронзенное стрелой тело — стрела прошила насквозь ее грудь так, что наконечник торчал из спины. Глаза у нее уже стекленели, точно сонные, но неподвижный взгляд был устремлен на возлюбленного; на ее лице застыло выражение горя и отчаяния. Сержант хотел взять Йестина за плечо, но Хью знаком остановил его.

— Не троньте, — сказал он спокойно. — Он никуда не убежит.

Для Йестина больше не было будущего, ради которого стоило бы бежать. Ему некуда и незачем было стремиться, когда не стало его подруги. Все, что он любил, он держал в своих объятиях, и им недолго оставалось быть вместе.

Его руки были запачканы ее кровью, кровь была у него на губах и на щеке, которой он прижимался к ней в страстном поцелуе, словно пытаясь ее оживить. Сейчас он уже затих и просто сидел с ней на руках, следя за ее устами, которые тщетно силились вымолвить какие-то слова; в свой последний миг она все хотела взять на себя, только бы спасти его, но изо рта не выходило ни звука; наконец она бросила эти попытки. Он увидел, как тихо угасал свет в стекленеющих серых глазах.

Только тогда Хью до него дотронулся.

— Она преставилась, Йестин. Положи ее и пойдем с нами! Я обещаю тебе, что ее отнесут домой честь честью.

Йестин опустил тело на подстилку из сена и медленно поднялся с пола. Утреннее солнце коснулось движущимся лучом перевязанного веревкой свертка, который они забрали с собой наверх. Потускневший взгляд Йестина упал на него и сразу вспыхнул. Он схватил с полу узел и с размаху швырнул в окно; упав на траву, узел развязался, содержимое рассыпалось и заиграло искрами под косыми утренними лучами.

Страшный вопль горя и отчаяния вырвался из горла Йестина к безмятежно ясным небесам:

— Да я бы взял ее за себя в чем есть, хоть босую!

И с пастбища ему, словно эхо, ответил жалобным воем другой голос: там ползал на четвереньках Уолтер Аурифабер, подбирая презрительно брошенное, раскиданное по траве золото и серебро.

Глава четырнадцатая

После

При ярком блистании раннего солнечного утра отряд Хью Берингара, подобрав живых и мертвых, повез всех в город; безмолвного и равнодушного к своей участи Йестина отправили в замок, а Сюзанну, уже неподвластную никаким карам бренного мира, — домой, в лоно поредевшего семейства, которому скоро предстояло проводить на кладбище представительниц сразу трех поколений. Вместе со всеми ехал ошалевший от пережитого Уолтер Аурифабер, он крепко прижал к себе узел с найденным богатством и только недоуменно морщился, когда его взгляд падал на тело Сюзанны. Уолтера раздирали противоречивые чувства, он сам не знал, радоваться ли ему своим вновь обретенным сокровищам или оплакивать дочь. Ведь как-никак, именно дочь ограбила его да еще и осрамила перед всеми напоследок; с ее смертью он потерял лишь толковую домоправительницу, но в доме уже появилась другая женщина, которая могла ее заменить. Даниэль наконец-то повзрослел и начал всерьез заниматься своим ремеслом, так что, работая на пару, они могут обойтись впредь без подмастерья. Словом, какие бы сомнения ни боролись в душе мастера Аурифабера, скоро они должны были разрешиться самым удовлетворительным образом.

Что же касается благополучно спасенных любовников, которые от счастья не могли вымолвить ни слова и только держались за руки, не сводя друг с друга глаз, то эту заботу взял на себя Кадфаэль. Зная щепетильность приора Роберта и строгость аббата Радульфуса, который требовал неукоснительного соблюдения монастырских порядков и правил, брат Кадфаэль во имя соблюдения приличий шепнул несколько слов на ушко Хью Берингару, чтобы заручиться через него сочувственной помощью его супруги. Элин с радостью согласилась приютить под своим крылышком Раннильт и взяла на себя заботы о ее приданом, пообещав учить и наставлять молодую невесту во всем, что касается подготовки к свадьбе. Элин также задумала немножко подкормить свою подопечную, чтобы у нее округлились щечки и появился румянец, и тогда ее красота, никем прежде не замечаемая и не признанная, ярко засияет перед всем светом.

— Если ты намерен забрать ее с собой, — говорил Кадфаэль, твердой рукой направляя немного упирающегося Лиливина через мост в сторону аббатства, — вам лучше всего тут и обвенчаться, потому что в здешних краях найдется немало людей, которым сейчас стыдно перед тобой за свое прошлое поведение и которые горят желанием загладить свою вину маленькими подарками. Тебе нечего стыдиться благодеяний, которые идут от чистого сердца. Приняв их, ты только утешишь дарителей, которым нужно чем-нибудь успокоить свою совесть. А покуда идут приготовления к свадьбе, ты уж как-нибудь потерпи у нас еще с недельку. Ты ведь и сам понимаешь, что не можешь поселить невесту у себя в притворе церкви. — «Или за стеной алтаря», — добавил он мысленно, не договаривая вслух. — У госпожи Берингар ей будет хорошо и спокойно, и скоро она, ко всеобщему удовольствию, станет твоей женой.

Кадфаэль оказался прав. В отношении Лиливина у населения Шрусбери была нечиста совесть, и она мучила их укорами с тех пор, как молва собрала на рынке и в лавках, а затем разнесла по всему городу невероятную правду. Все, кто раньше опрометчиво присоединились к его гонителям, теперь бросились заглаживать свою вину маленькими подарками. Провост, который не участвовал в погоне, обратил внимание на плачевный вид его башмаков и подал добрый пример, заказав для него новую пару, чтобы Лиливину было в чем пуститься в дорогу. Другие члены купеческой гильдии подхватили его почин. Портные справили в складчину хорошую одежду. Похоже было на то, что Лиливин будет одет с ног до головы, и притом так хорошо, как еще никогда не бывало в его жизни.

Но самый лучший подарок преподнес ему брат Ансельм.

— Ну, раз уж ты не хочешь у нас оставаться и дать обет безбрачия, — весело сказал регент, — вот тебе твоя скрипка и хорошая кожаная сумка в придачу. Я доволен своей работой, получилось даже лучше, чем я ожидал. Сам увидишь, как она хорошо звучит, несмотря на все ее злоключения.

Лиливин схватил свое вновь обретенное сокровище и прижал его к груди с такой радостью, словно оно было ему дороже золота и серебра. А брат Ансельм строго напутствовал его:

— И помни — береги свои знания! Ты научился читать и записывать музыку, так не забывай это искусство. Смотри, чтобы мне не пришлось краснеть за своего ученика, если судьба когда-нибудь снова забросит тебя в наши края и ты нас навестишь!

Лиливин рассыпался в горячей благодарности и надавал обещаний, которые вряд ли смог бы сдержать, хотя давал их искренне, от чистого сердца.


Лиливин и Раннильт обвенчались перед тем же алтарем, к которому Лиливин не так давно прибежал, спасаясь от преследователей; их обвенчал священник форгейтского прихода, отец Адам, на церемонии присутствовали Хью и Элин Берингар, брат Кадфаэль, брат Освин, брат Ансельм и еще несколько монахов, сочувственно провожавших своего недавнего гостя. Сам аббат Радульфус благословил молодых.

Затем, сложив в узелок свои свадебные наряды и переодевшись для странствия в каждодневное домотканое платье, они отправились к Хью Берингару, который беседовал с братом Кадфаэлем в приемной странноприимного дома.

— Скоро мы уходим, — начал Лиливин, который, как муж, говорил от имени обоих супругов. — Нам пора, чтобы засветло добраться до Личфилда. Но перед тем как уйти, мы хотели у вас спросить… Его ведь будут судить через несколько недель, и мы, наверное, уже не узнаем, чем кончится суд. Не правда ли, его ведь не повесят?

Эти двое, такие бедные, несмотря на все дары, какие они получили впервые в жизни, были щедры на сострадание.

— Так вам, значит, не хочется, чтобы его повесили? — спросил Хью. — Он ведь хотел убить тебя, Раннильт. Или теперь, когда все осталось позади, ты уже не веришь, что он мог это сделать?

— Да нет, я верю, — ответила она просто. — Думаю, что он так и сделал бы. Я знаю, что это так. Но я не хочу его смерти. И ей смерти не желала. Так как же будет? Его не повесят?

— Нет, не повесят, если прислушаются к моему слову. В чем бы он ни был виноват, он все-таки никого не убил, а все украденное возвращено владельцу. Все, что он сделал, он сделал по ее желанию. По-моему, вы можете уйти со спокойной душой, — ласково сказал Хью. — Он останется жить. Он был моложе ее, так что, наверно, еще найдет себе жену и утешится с нею, хотя уже никогда так не полюбит, как ее, первую.

Действительно, в чем бы ни упрекали этих двух грешников, но в одном, чему Раннильт была живой свидетельницей нельзя было усомниться — в их беззаветной и безнадежной любви.

— В конце концов из него еще, наверно, получится честный ремесленник, когда-нибудь он женится и заведет детей, — заметил Хью. — Детей, которые спокойно родятся на свет, а не погибнут в материнском чреве, как дитя Сюзанны. Как определил врач, она была на четвертом месяце. Так что, не ухватись она за первую возможность, которая предоставилась во время братниной свадьбы, ей все равно пришлось бы очень скоро решиться на бегство.

— Он готов был жизнь отдать за нее, — серьезно сказал Лиливин, — а она — за него. Она так и умерла, спасая его. Я сам видел. Мы оба видели. Она сделала это по своей воле. Может быть, ей это зачтется?

Как знать — может быть! И, уж наверно, зачтутся молитвы и сострадание двух молодых созданий, с которыми так скверно обошлись и которые так великодушно простили своим обидчикам. Чьи молитвы, как не этих двоих, будут услышаны?

— Ну, пойдем, — сказал брат Кадфаэль. — Мы проводим вас до ворот и помашем вам на прощание. И да хранит вас в пути Господь!

И вот они пошли по дороге, счастливые и полные надежд, и Лиливин гордо нес через плечо новую кожаную сумку со скрипкой. Они шли навстречу жизни, которая вечно будет полна невзгод и лишений: ведь он — бродячий музыкант и жонглер, развлекающий народ по ярмаркам и в мелких поместьях, а она будет ему помогать, потому что с таким чистым, нежным голоском она скоро научится петь и будет, наверно, плясать под скрипку своего мужа. И так в любую погоду, во все времена года, и хорошо, если на зиму им повезет найти приют у доброго покровителя в доме, где можно погреться возле теплого очага. Но как бы худо им ни пришлось, главное — они вместе.

— Ты и вправду веришь, — спросил Кадфаэль, когда две маленькие фигурки скрылись за поворотом дороги, — что Йестин когда-нибудь тоже устроит свою жизнь?

— Наверно, если захочет и постарается. Никто не будет настаивать на смертном приговоре. И он вернется к жизни не потому, что ему так хочется, а потому, что он просто иначе не сможет. В нем много жизненной силы, и он не сумеет жить одним прошлым. Это будет не сильная любовь, но он женится и обзаведется потомством.

— И забудет ее?

— Разве я так сказал?

— У Сюзанны были задатки, которые могли развиться во что-то очень хорошее, если бы ей не искалечили душу. На ее долю выпало много несправедливостей, — рассудительно сказал Кадфаэль.

— Добрый мой друг! — тепло возразил Хью, с сожалением покачивая головой. — Сомневаюсь, чтобы Сюзанну можно было отнести к агнцам. Она сама выбрала дорогу, которая завела ее далеко за пределы человеческого милосердия. Ее счастье, что она не дожила до суда! А теперь, я полагаю, — прибавил он, глядя на задумчивое лицо своего друга, на котором не заметно было следов уныния, — теперь ты мне скажешь, что Божье милосердие простирается дальше человеческого.

— А как же иначе! — истово подтвердил брат Кадфаэль. — Без него мы все обречены на погибель.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15