Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники брата Кадфаэля (№3) - Монаший капюшон

ModernLib.Net / Исторические детективы / Питерс Эллис / Монаший капюшон - Чтение (стр. 6)
Автор: Питерс Эллис
Жанр: Исторические детективы
Серия: Хроники брата Кадфаэля

 

 


— Есть у меня на примете одно местечко. Отправлю тебя туда на рассвете. Еда и питье у тебя будут, но, парень, придется тебе набраться терпения и сидеть тихо, как мышка.

— Лучше уж там сидеть, — пылко заявил Эдвин, — чем угодить в лапы к шерифу. Спасибо тебе, брат. Но только... дальше-то что, как я из этого выпутаюсь? Не могу же я прятаться там вечно!

— Приятель, — наставительно произнес Кадфаэль, — есть только один способ выпутаться из этой передряги. Надо дознаться, кто настоящий убийца. Сам-то ты вряд ли сумеешь это сделать, придется тебе положиться на меня. А для меня это — дело чести, я взялся за него и доведу до конца. Ну а теперь мне пора идти, а то в церковь не поспею. Поутру, до заутрени, я наведаюсь и помогу тебе выбраться отсюда.


Брат Марк исполнил просьбу: свернутая ряса лежала под лавкой Кадфаэля. Поднявшись за час до того, как должны были звонить к заутрене, монах надел рясу под свою собственную, вышел из кельи и по черной лестнице через церковь пробрался во двор. Зимой рассветает поздно, а эта ночь была к тому же безлунной и облачной, царила полная тишина, и двор был пуст. Для Эдви представилась прекрасная возможность улизнуть из обители через церковь тем же путём, каким он и пришел, а там пробежаться по холодку через мост и прошмыгнуть в город, как только откроют ворота. Паренек знает Шрусбери как свои пять пальцев, для него не составит труда незаметно добраться до дома, даже если за мастерской и следят.

Что же до Эдвина, то, напялив черную рясу и капюшон, он вполне сойдет за скромного послушника. Паренек напомнил Кадфаэлю брата Марка в то время, когда тот был новичком, всего остерегался и не ждал от навязанной ему стези ничего хорошего: та же напряженная походка, судорожно сцепленные руки в широких рукавах рясы, постоянно настороженный и испуганный взгляд. Но была и разница: Эдвин отчасти воспринимал это как игру. Несмотря на грозящую опасность, он не мог не радоваться захватывающему приключению. Хватит ли парнишке благоразумия и выдержки, чтобы сидеть в укрытии не высовываясь? Не поддастся ли он искушению выбраться наружу и поболтаться по окрестностям? Лучше об этом не думать, решил Кадфаэль.

Бок о бок они прошли через крытую аркаду и церковь, вышли за стены обители через приходскую дверь и свернули направо, в сторону от сторожки. Вокруг по-прежнему было темно и тихо.

— Эта дорога ведет на Лондон, да? — прошептал Эдвин из-под надвинутого капюшона.

— Верно. Но не вздумай воспользоваться ею, даже если — не дай Бог — тебе придется бежать. К часовне Святого Жиля наверняка вышлют патруль. Так что затаись и будь тише воды, ниже травы. Мне всяко потребуется несколько дней, чтобы выяснить, что можно предпринять.

Широкая треугольная площадка, на которой проходили конные ярмарки, поблескивала от инея. Близ монастырской стены высился принадлежавший аббатству сарай. Большие двери были закрыты и заперты, но сзади имелась лестница, которая вела на сеновал. К тому времени появились и прохожие, но их было немного, и никто не обратил внимания на двух бенедиктинских монахов, взбирающихся на собственный сеновал. Дверь была заперта, но Кадфаэль захватил ключ и отворил ее. Они зашли и оказались в темноте — было тепло и пахло сеном.

— Ключ я тебе оставить не могу, его придется вернуть, но дверь запирать не стану — вдруг тебе придется спасаться бегством. Вот тебе хлеб, бобы, творог и яблоки, а в этой фляжке слабенький эль. Рясу оставь себе, все ночью теплее будет. Ну а спать на соломе — самое милое дело. Я к тебе непременно загляну, и, когда приду, постучу вот так, чтобы ты сразу понял, что это я... Хотя навряд ли сюда еще кого-нибудь занесет. Но если кто-то полезет на сеновал без условного стука, мигом зарывайся в солому — чего-чего, а ее тут навалом.

Парнишка посерьезнел, наверное, почувствовал себя покинутым и одиноким. Кадфаэль протянул руку и откинул капюшон с копны мальчишеских кудрей. В утреннем свете стали различимы черты овального решительного лица и широко раскрытые глаза, глядевшие на монаха.

— Тебе не мешает выспаться. На твоем месте я бы зарылся поглубже, где потеплее, и проспал целый день. Знай, я тебя не покину.

— Я знаю, — твердо ответил Эдвин. Парнишка, может, и не очень-то верил в то, что и вместе они сумеют добиться успеха, но чувствовал, что на худой конец он не один. У него есть любящая семья, верный друг и связной — Эдви, и надежный союзник — брат Кадфаэль. И он знал, кто переживает за него больше всех. Голос паренька на какой-то миг дрогнул, но он тут же собрался с духом и заявил: — Скажи моей матушке, что я никогда не делал и не желал ему зла.

— Дурачок, — ласково промолвил Кадфаэль, — как ты думаешь, кто убедил меня в этом, если не твоя мать?

Слабый свет был по-волшебному мягок, и лицо, которое видел монах, еще не сформировавшееся лицо подростка, казалось, могло принадлежать и юноше, и девушке, и мужчине, и женщине.

— Ты очень похож, на нее, — признался Кадфаэль, вспоминая девушку, почти такую же юную, которую он обнимал и целовал в обманчивом свете утра, в то время как родители ее считали, что дочь мирно спит в девичьей постели. В этот момент он позабыл обо всех женщинах, которых знал и на Востоке, и на Западе, — и надеялся, что они сохранили о нем только добрую память.

— Я загляну к тебе до ночи, — пообещал монах и поспешно выбрался на свежий морозный воздух.

"Боже всемилостивейший! — размышлял Кадфаэль, торопясь к заутрене. Ведь этот чудесный мальчонка, такой, какой он есть, — мог быть и моим! И он, и тот, другой, тоже — сыном и внуком!

В первый и единственный раз монах усомнился в своем призвании, хотя сомнение и было недолгим. А может быть, подумалось ему, где-то в безбрежном мире, по милости Арианны, Бьянки или Мариам, или кого-нибудь из тех, других, кого он некогда любил, остались и его следы, и его кровь сохранится в меняющейся череде поколений.

Глава пятая

Теперь главной задачей Кадфаэля было найти убийцу: иначе жизнь мальчика была бы исковеркана — не скрываться же ему до конца своих дней. А чтобы найти его, необходимо было тщательно проследить путь злосчастного блюда с куропаткой от монастырской кухни до желудка Герваса Бонела. В чьих руках оно побывало? Коль скоро приор Роберт, надменно уединившийся в покоях аббата, отведал того же блюда, оценил его по достоинству и остался невредим, было очевидно, что куропатку прислали ему без дурных намерений, и уж всяко не отравленную. Он же, не мешкая, отправил птицу своему повару.

До мессы оставалось время, и Кадфаэль направился на аббатскую кухню. Немного набралось бы в обители людей, которые не побаивались брата Петра, и одним из них был Кадфаэль. Фанатики всегда внушают страх, а брат Петр был фанатиком, причем фанатиком особого рода. Веру Христову и монашеские обеты он воспринимал как нечто само собою разумеющееся, но был фанатично предан своему поварскому искусству. Жертвенное пламя жаровен горело в его черных глазах, огненными бликами вспыхивало на черных волосах, придавая ему свирепый вид. Кровь в его жилах бурлила, словно содержимое кухонного котла; нрав этого человека, родившегося в диких краях близ границы, был столь же горяч, как и его жаркие печи. Он пылко любил аббата Хериберта, а потому испытывал жгучую ненависть к приору Роберту.

Когда Кадфаэль вошел на кухню, Петр, точно полководец перед битвой, проводил смотр своей армии горшков, жбанов, вертелов и сковород. Зрелище это доставило бы ему больше удовольствия, когда бы плодами его трудов предстояло насладиться Хериберту, однако ничто не могло умерить его стремления к совершенству.

— Та куропатка? — хмуро переспросил Петр, когда Кадфаэль попросил его рассказать о событиях минувшего дня. — Птица как птица, не хуже других, не очень крупная, но упитанная. Будь уверен, если бы мне привелось готовить ее для аббата, я бы создал шедевр. А приор, подумай только, является сюда и велит отрезать порцию, потому что ему, видишь ли, взбрело в голову оказать любезность гостю из дома у мельничного пруда. Ну, я так и сделал, и не сомневайся, это была лучшая порция. — Я отослал ее в одном из судков аббата, хотя Роберт и велел послать угощение в своем судке. Прикасался ли здесь к птице кто-нибудь еще? Уверяю тебя, Кадфаэль, эти два шалопая, что помогают мне на кухне, исполняют все, как я велю, потому-то у меня все и идет как по маслу. Роберт? Ну да, он пришел сюда, чтобы распорядиться о птице, — все вертелся и принюхивался к моему горшку. Тогда птица целиком тушилась в одном горшке, я отрезал кусок для мастера Бонела уже после того, как приор ушел. Нет, нет, будь уверен, пока это блюдо находилось здесь, никто, кроме меня, к нему не прикасался. А ближе к обеденному часу зашел этот слуга — как бишь его, Эльфрик, что ли, со своим подносом.

— И как тебе этот парень, Эльфрик? — поинтересовался Кадфаэль. — Ты ведь его каждый день видишь.

— Неприветливый какой-то, все молчком да молчком, но зато всегда является вовремя, старательный и аккуратный.

То же и Ричильдис о нем говорила, припомнил Кадфаэль: услужлив сверх меры, а все от желания позлить хозяина.

— Я, кстати, видел, и как он шел по двору. Все судки были закрыты крышками, руки у него были заняты подносом, и он нигде не останавливался до самых ворот.

«Так-то оно так, — подумал Кадфаэль, — но, как выйдешь за ворота, в стене есть ниша, а в нише — лавка. Что стоит поставить на нее поднос на минутку, будто что-то поправить надо. А Эльфрик был у меня в сарае, про снадобье знал и был вдвойне обозлен на своего хозяина. И трудно понять, что на уме у человека, если из него слова не вытянешь».

— Стало быть, здесь к птице точно ничего не добавили?

— Ничего, кроме доброго вина и пряностей, — мрачно отозвался Петр. — Послушай, если бы отравленной оказалась доля приора, у тебя, может, и были бы основания на меня коситься. Но кабы я задумал приготовить тушеную куропатку с монашьим капюшоном, то уж всяко постарался, чтобы она попала на стол кому надо.

Наверное, размышлял Кадфаэль, направляясь к мессе, не стоит принимать всерьез угрозы брата Петра — он только языком молоть горазд. Однако, может, здесь и есть над чем поразмыслить. До сих пор Кадфаэлю и в голову не приходило, что могла произойти ошибка, и Бонелу досталось то, что предназначалось Роберту. Брат Петр сам подсказал ему эту мысль, и тут же попытался выставить ее нелепой. Пожалуй, слишком поспешно. Братья, принесшие обет возлюбить ближнего своего, тоже, бывает, поддаются смертельной ненависти, случалось такое раньше, будет и впредь. Брат Петр сам навел на себя подозрение, хотя добивался противоположного эффекта. Он, правда, не больно-то похож, на убийцу, но все же и его нельзя сбрасывать со счета.

Чем ближе дело шло к Рождеству, тем больше мирян собиралось к мессе в монастырской церкви. Весь год они не слишком ревностно посещали службы — вот и рассчитывали под праздник задобрить Господа. В это утро церковь тоже была битком набита горожанами, и Кадфаэль ничуть не удивился, увидев пышные соломенные волосы Олдит, увенчанные белым чепцом. Он заметил, что по окончании службы девушка не вышла, как остальные прихожане, через западную дверь, а прошла сквозь южную, выходившую на монастырский двор. Закутавшись в плащ, она присела на каменную скамью у стены трапезной.

Кадфаэль подошел к ней, поздоровался и справился о самочувствии хозяйки. Девушка повернула к нему нежное личико, и монаха поразили ее глубокие, темные глаза, таившие немалую внутреннюю силу. Она не так проста, как и Эльфрик, подумал он, и нелегко будет выведать у нее то, о чем она захочет умолчать.

— Хозяйка, слава Богу, здорова, — задумчиво промолвила Олдит, — но, конечно, терзается из-за Эдвина. Но о том, чтобы его поймали, пока ничего не слышно, а то мы бы знали. Только этим она и утешается. Бедная госпожа, она так нуждается в утешении.

Кадфаэль мог бы передать через Олдит весточку, способную хоть немного утешить ее хозяйку, но решил этого не делать. Недаром Ричильдис предпочла говорить с ним наедине. В столь тяжелых обстоятельствах, когда заподозрить можно любого из домочадцев, стоит ли доверять служанке, хотя бы и родственнице? По правде говоря, должен ли он безоглядно верить и самой Ричильдис? Мать на все может решиться ради любимого чада. А Гервас Бонел дал ей обещание и нарушил его.

— Если ты не против, дитя, я посижу тут с тобой немного. Ты, я вижу, домой не торопишься?

— Так ведь скоро Эльфрик придет за обедом, — пояснила девушка, — вот я и подумала: дождусь его да помогу отнести в дом эль и вино. — С минутку она сидела молча, а потом добавила: — Нелегко ему приходить сюда как ни в чем не бывало, после всего, что на нас свалилось. Люди-то небось смотрят, перешептываются, догадки строят. Разве не так?

— Тут уж ничего не поделаешь, — отозвался Кадфаэль, — придется потерпеть, покуда вся правда не выйдет наружу. Хотя сержант, тот уверен, что ему уже все известно. Ты как, с ним согласна?

— Вот уж нет! — Губки Олдит тронула легкая презрительная улыбка. — Эдвин, конечно, неслух, шалопай и своевольник, но парень открытый: радость ли у него, горе ли — все на лице написано. Не мог он подлить хозяину яду, не верю я в это. Но что толку говорить, чему я верю, а чему нет, если и меня подозревать можно. Ты сам знаешь. Когда Эльфрик принес на кухню поднос и рассказал о подарке приора, ведь это я взяла судок и поставила его на полку подогреваться. Эльфрик с подносом прошел в комнату, а я следом за ним — принесла тарелки и жбан эля. Они тогда сидели за столом, все трое. О куропатке они от меня узнали, я думала ублажить хозяина... я же не слепая, видела, что все они на взводе. И, по-моему, я вернулась на кухню раньше Эльфрика, пристроилась рядом с жаровочной полкой и помешивала блюдо в судке, а потом еще и сдвинула в сторону, чтобы не пригорело. Нет смысла говорить, что я туда ничего не подливала, — так любой на моем месте сказал бы, — доказательств-то все равно нет, а без них это пустые слова.

— Ты девушка разумная и рассуждаешь здраво, — согласился монах, — ну ладно, а Меуриг? Ты говоришь, что когда вернулась на кухню, он как раз заходил в дверь. Выходит, один он рядом с этим судком не оставался, даже если предположить, что он знал, что в нем и для кого это блюдо предназначено.

Ее тонкие темные брови удивленно приподнялись, четко выделяясь на бледной коже под золотистой челкой.

— Да, я припоминаю, дверь была открыта, и Меуриг вытирал ноги перед тем, как зайти. Но Меуригу-то какой резон желать смерти своему отцу? Бонел, правда, не больно-то его баловал, но все равно, ему больше пользы было от живого хозяина, чем от мертвого. Никакой надежды на наследство у него не было, зато было что терять, — хозяин-то ему содержание давал, хоть и не слишком щедрое.

Это была чистая правда. Незаконнорожденный не имел права наследования ни по мирским, ни по церковным законам. Даже если бы родители обвенчались после его рождения, закон все равно не признал бы его наследником. А он всего-навсего внебрачный сын обычной служанки. Нет, Меуриг не был заинтересован в кончине Бонела. Эдвин, тот мог бы заполучить желанный манор, а Ричильдис — обеспечить будущее любимого сына. А Эльфрик?

В этот момент девушка подняла голову и взглянула на сторожку, откуда только что появился Эльфрик, державший под мышкой деревянный поднос. С плеча у него свисала сума с караваями. Олдит подобрала плащ и поднялась.

— Скажи-ка мне, — вкрадчиво спросил ее Кадфаэль, — теперь, когда мастер Бонел мертв, кому принадлежит Эльфрик? Перейдет он, как другие вилланы, под власть аббатства или другого хозяина, кому достанется манор? Или в соглашении было указано, что он принадлежит лично мастеру Бонелу?

Девушка, направлявшаяся навстречу Эльфрику, обернулась и на ходу ответила:

— Он принадлежал лично моему господину.

— Стало быть, кто бы ни унаследовал манор, Эльфрика это не касается. Его хозяином будет тот, кому перейдет личное имущество Бонела... вдова или ее сын, коли избежит обвинения в убийстве. Олдит, ты же знаешь, что на уме у госпожи Бонел, скажи, неужто она не отпустит Эльфрика на свободу при первой возможности и с легким сердцем? А Эдвин — разве он поступит иначе?

Ничего не сказав в ответ, девушка обожгла монаха взглядом проницательных черных глаз, опустила ресницы и легким шагом направилась наперерез Эльфрику. Обменявшись обычными приветствиями, они вместе двинулись к аббатской кухне. Эльфрик не позволил Олдит снять сумку с его плеча, он шел рядом с ней, как всегда угрюмый и молчаливый. Кадфаэль долго смотрел им вслед, размышляя и удивляясь. Потом у него возникли некоторые предположения, а к тому времени, когда он мыл руки, собираясь в трапезную на обед, предположения эти превратились в уверенность.

В середине дня, когда Кадфаэль перебирал на чердаке монастырского амбара груши и яблоки, отбрасывая подпорченные, чтобы червоточина не пошла дальше, до него донесся голос брата Марка, выкликавшего его имя.

— Что шумишь? — пробурчал монах, спускаясь по лестнице.

— Да тут опять сержант заявился по твою душу, — сообщил Марк, — паренька они так и не поймали, если тебя это интересует.

— Меня интересует, что ему от меня надо, — ответил Кадфаэль, ловко, как молодой, отставив в сторону лестницу, — и, признаться, не радует, что он меня ищет.

— Опасаться тебе, я думаю, нечего, — рассудил Марк, — ясное дело, он бесится оттого, что не может изловить мальчишку, но сейчас его заботит всякая чепуха, вроде того, не отливал ли кто растирание из бутыли в твоем сарае. Он меня спрашивал, не убыло ли снадобья, да только я малый рассеянный — где мне за всем углядеть — смекаешь? Он думает, может, ты что приметил.

— Ну и дурак. Чтобы отравить человека, одной-двух капель хватит. А из бутылищи высотой с лавку можно и в десять раз больше отлить — все одно никто не заметит. Ладно, во всяком случае, попробуем узнать, что он собирается делать, и насколько, по его мнению, все прояснилось.

В сарае Кадфаэля сержант с боязливым любопытством вертел кудлатой бородой, суя свой крючковатый нос во фляги, горшки и мешочки монаха.

— Ты мог бы помочь нам, брат, — сказал он, завидев входившего Кадфаэля, — нехудо было бы выяснить, откуда взят яд — отсюда или из лазарета. А этот молодой брат говорит, что не знает, была ли здесь пропажа. Может, ты подскажешь?

— Ничем не могу помочь, — напрямик ответил Кадфаэль, — убийце требовалась самая малость, а у меня здесь, как видишь, этого добра хватает. Разве тут можно судить с уверенностью, отлил кто-нибудь чуточку или нет? Но я тебе вот что скажу: вчера я проверил горлышко и затычку бутыли, и на них не было никаких подтеков и пятен. Я-то всегда протираю края насухо, перед тем как закупорить бутыль, но чтобы это стал делать вор, да еще в спешке, — мне не верится.

Сержант кивнул. Отчасти он был удовлетворен, все сказанное согласовывалось с его предположениями.

— Выходит, что скорее всего отраву взяли из лазарета. Там фляжка куда меньше твоей, но все равно никто не рискнул сказать, все ли на месте. Да и немудрено: старикам снадобье помогает, и кто поручится, что иные не брали его без спросу?

— Боюсь, ты немного преуспел, — сказал брат Кадфаэль.

— Да, парня мы пока не поймали. Не знаю, куда уж запропастился этот Эдвин, но в усадьбе Белкота и духу его нет, а лошадь плотника стоит в конюшне. Бьюсь об заклад, мальчишка все еще где-то в городе. Мы и за воротами следим, и за мастерской Белкота, и с дома его матери глаз не спускаем. Он попадется — дай только время.

Кадфаэль, положив руки на колени, откинулся на лавке и задумчиво произнес:

— Ты совершенно уверен в том, что он виноват. А ведь в доме находилось по меньшей мере еще четыре человека, не говоря уже о том, сколько народу знало о свойствах этого снадобья. О, я понимаю, у тебя есть веские причины обвинять этого мальчика, однако я мог бы не с меньшим основанием выдвинуть обвинение еще против двоих — только не стану этого делать. Давай-ка лучше рассмотрим все факты и попробуем не ограничиваться подозрениями, а поищем доказательства. И не доказательства вины человека, которого уже ославили злодеем, а настоящие доказательства, основанные на фактах. Итак, все было проделано за очень короткое время, не более получаса. Я сам видел, как слуга нес поднос из аббатской кухни. Оставим пока в покое аббатского повара с поварятами, и будем считать, что, когда блюдо вынесли за ворота, оно еще не было отравлено. Но это не значит, — вежливо добавил монах, — что всякий, кто носит рясу, — и я в том числе — оказывается вне подозрения.

Сержант снисходительно выслушал все эти соображения, но особого впечатления они на него не произвели.

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь, брат. О каких фактах и доказательствах идет речь?

— Послушай, я тебе уже говорил вчера: если ты принюхаешься к этой бутыли, а то и капнешь капельку себе на рукав, то сразу заметишь, какое есть свойство у этого снадобья. Ты посадишь пятно, очень пахучее, и отмыть его будет весьма непросто. Запах очень стойкий — это не сам монаший капюшон так пахнет, а другие травы, которые входят в состав снадобья. Так вот: кого бы ты ни схватил, следует проверить его одежду. Конечно, если таких пятен не окажется, это еще не доказательство невиновности, но зато уж если они есть, доказать вину будет гораздо проще.

— Послушать тебя, брат, интересно, — протянул сержант, — но все это не больно-то убеждает.

— И вот еще о чем подумай. Тот, кто воспользовался отравой, наверняка торопился избавиться от склянки, чтобы замести следы. Помешкай он, и пришлось бы держать ее при себе, а не ровен час — кто заметит. Ты, конечно, поступай, как считаешь нужным. Но я на твоем месте не пожалел бы времени, да поискал возле дома маленькую склянку. Даже место, где она валяется, может кое-что поведать о том, кто ее выбросил. — Монах помолчал и с уверенностью добавил: — Ну а в том, что это та самая склянка, сомнений у тебя не будет.

Кадфаэлю совсем не понравилось выражение снисходительного благодушия, не сходившее с обветренного лица сержанта. Похоже, он с удовольствием тянул время перед тем, как выдать нечто такое, что разобьет все рассуждения монаха. Паренька-то он не поймал, сам признался, но явно приберегал какой-то важный секрет.

— Ты ее, случаем, не нашел? — осторожно спросил Кадфаэль.

— Пока нет, да и не больно старался искать. Но это не важно: я знаю, где она, так что сейчас это не к спеху. — Теперь сержант откровенно усмехался.

— Не скажи, — твердо возразил Кадфаэль, — раз ты ее не нашел, то не знаешь, где она, а стало быть, только предполагаешь. Это не одно и то же.

— Почти одно и то же, считай, что нашел, — промолвил довольный собой сержант. — — Скляночка твоя плывет сейчас по Северну. Может, ее так и не выловят, но я знаю, что ее туда бросили, и знаю, кто это сделал. Мы опросили всех, кто находился между мостом и предместьем в это время, и мог видеть, как слуга Бонела бежал за мальчишкой. Да, мы со вчерашнего дня не сидели сложа руки, не думай, что мы только мальца искали, да и то впустую. Так вот: один возчик ехал через мост как раз в это время. Глядит — погоня, он даже телегу остановил, решил: за вором гонятся. А потом смотрит: тот, что бежал сзади, остановился у самого моста, пожал плечами и назад повернул — понял, что все равно не догонит. Малец тогда пробегал мимо возчика, и тот обернулся и посмотрел ему вслед. И что ты думаешь — беглец задержался на миг, зашвырнул в реку какую-то маленькую штуковину и припустил дальше. А это был не кто иной, как Эдвин Гурней. Ему-то и надо было поскорее избавиться от склянки, после того как он опорожнил ее в судок с куропаткой, да с нею в руке и сбежал. Что ты на это скажешь, приятель?

Что и говорить, это был тяжелый удар. Ведь Эдвин ни словом об этом не обмолвился, и в какой-то момент Кадфаэль засомневался — уж не одурачил ли его этот сумасбродный юнец. Но нет, непохоже, монах припомнил задиристое лицо Эдвина, хитростью тут и не пахло. Кадфаэль быстро собрался с духом и ничем не выдал своего беспокойства.

— Послушай, но ведь эта «маленькая штуковина» вовсе не обязательно склянка. Ты о ней возчика-то расспрашивал?

— А то нет. Возчик только сказал, что вещица маленькая — такая, что можно зажать в кулаке. Она блеснула в воздухе, когда полетела, а больше он ничего не разглядел, и сказать точно, что это, не смог.

— Тебе попался честный свидетель. А можешь ты, опираясь на его рассказ, ответить мне на два вопроса? В каком точно месте на мосту выбросил паренек эту вещицу? И мог ли это заметить слуга?

— Возчик говорит, что парень, который бежал следом за Эдвином, повернул назад до того, как малец выкинул то, что там у него было. Выходит, слуга видеть не мог. Что касается места, то было это примерно на середине моста.

Значит, Эдвин, что бы он ни решил выкинуть, хотел забросить это в воду подальше от берега. Однако тут он, возможно, и просчитался. Слишком спешил и не сообразил, что мост гораздо длиннее ширины русла, и поросший кустами отлогий берег тянется чуть ли не до середины разводного пролета. А коли так, то, может быть, то, что он выкинул, все-таки удастся найти. А Эльфрик, похоже, не утаил этот факт, а и впрямь ничего не видел.

— Что ж, — рассудил Кадфаэль, — по твоим же словам выходит, что паренек пробегал мимо стоящей телеги и возчика, который глазел на него. Да небось на мосту и других зевак хватало. И вместо того чтобы поостеречься, он — у всех на виду — бросает что-то в реку, ничуть не таясь. По моему разумению, не очень-то это похоже на то, как убийца освобождается от улики. Что ты на это скажешь?

Сержант подтянул пояс и рассмеялся:

— Знаешь, из тебя вышел бы неплохой адвокат дьявола. Но ты заметь: малец-то был вне себя после того, что натворил, и у него не было времени пораскинуть мозгами. И потом — если он швырнул в Северн не склянку, то что же, по-твоему, это было, брат?

Сержант неторопливо вышел из сарая навстречу вечерней прохладе, а Кадфаэль остался, ломая голову над этим вопросом.

Брат Марк, который все это время слушал и наблюдал, незаметно притулившись в уголке, хранил почтительное молчание, пока не увидел, как Кадфаэль недовольно стукнул себя по коленям сжатыми кулаками. Тогда он осторожно промолвил:

— Еще не стемнело, и до вечерни примерно час остается. Может быть, сходим, под мостом пошарим?

Брат Кадфаэль, который почти забыл о присутствии молодого человека, посмотрел на него с удивлением и благодарностью.

— А ведь верно. У тебя, кстати, и глаза помоложе. Вдвоем мы, пожалуй, успеем осмотреть все, что можно. Да, к худу ли, к добру ли, а попробовать стоит.

Брат Марк резво устремился вслед за Кадфаэлем, они пересекли двор, вышли за ворота и двинулись в сторону города по дороге, ведущей к мосту. Слева поблескивала свинцовая гладь мельничного пруда.

Проходя милю дома, окна которого были плотно закрыты ставнями, Марк с любопытством поглядел на него. Он никогда не встречал госпожу Бонел и ничего не знал о том, какие узы связывают ее с Кадфаэлем, однако нутром чуял, что его друг и наставник сильно обеспокоен. А брат Марк любил и почитал Кадфаэля больше всего на свете, не считая разве что святой церкви. По дороге он деловито обдумывал все, что ему довелось услышать, и прикидывал, что из этого можно извлечь. Когда монахи свернули направо и стали спускаться по узкой тропе, которая вела к берегу и монастырским садам, тянувшимся вдоль плодородной поймы Северна, Марк промолвил задумчиво:

— Я так понимаю, брат, что мы ищем что-то маленькое и блестящее, но лучше бы это была не склянка.

— Что бы это ни было, — вздохнул Кадфаэль, — надо постараться эту вещицу отыскать, и хорошо бы это оказалась какая-нибудь невинная безделушка.

Под береговыми упорами моста, до самой кромки воды, берег порос густыми кустами и травой. У реки трава топорщилась пучками, пробиваясь сквозь корку льда толщиной в несколько дюймов. Пока не стемнело и не пришло время идти к вечерне, монахи, не жалея сил, прочесывали берег в поисках маленького, относительно тяжелого блестящего предмета. Но ничего похожего на то, что мог бы выбросить на берег Эдвин, им обнаружить не удалось.


После ужина брат Кадфаэль уклонился от чтений в зале капитула и, разжившись краюхой хлеба, головкой сыра и небольшой фляжкой эля для своего беглеца, украдкой направился к аббатскому амбару, стоявшему на площадке для конских торгов. Ночь выдалась ясная, но безлунная: похоже, что к утру выпадет снежок и Северн у берегов крепче прихватит ледком.

Поднявшись по лестнице, монах постучал, как было условлено, но в ответ не Донеслось ни звука. Он с одобрением кивнул головой, открыл дверь и вошел, тихонько прикрыв ее за собой. Было темно, хоть глаз выколи, изнутри повеяло теплом и свежей соломой и послышался шорох: видать, паренек пошевелился в своем гнезде. Монах сделал шаг на звук и сказал:

— Не бойся, это я, Кадфаэль.

— Я знал, — приглушенным голосом отозвался Эдвин, — знал, что ты придешь.

— Что, долгим денек показался?

— Да я почти все время спал.

— Вот и молодец! Где ты тут?.. Ага!

Они двинулись навстречу друг другу. В темноте Кадфаэль нащупал рукав Эдвина и сжал его руку.

— А теперь давай присядем, есть разговор. Отвечай коротко и прямо, времени у меня в обрез, но, надеюсь, обсудить свои дела мы успеем. Вот тебе снедь да питье.

Руки Эдвина с радостью ухватили узелок с харчами. Бок о бок монах и юноша пробрались в уголок и устроились на соломе.

— Ну как, есть для меня добрые вести? — с тревогой спросил Эдвин.

— Пока что нет. Зато у меня к тебе есть вопрос. Почему ты мне не все рассказал?

Эдвин, с наслаждением вгрызавшийся в краюху хлеба, аж привстал от возмущения.

— Да ты что? Я рассказал тебе все как было! С какой стати мне что-то скрывать, я же сам пришел к тебе за помощью.

— Вот и я думаю — с какой стати. Зато сержант откопал какого-то возчика, который ехал из Шрусбери по мосту, когда ты, ровно заяц, припустил из матушкиного дома. И этот возчик утверждает, что видел, как ты что-то зашвырнул в реку. Это правда?

— Правда, — ответил мальчик, не колеблясь ни секунды.

В голосе его прозвучала смесь замешательства, смущения и беспокойства. Кадфаэлю показалось даже, что Эдвин покраснел в темноте, но скорее не оттого, что умолчал о чем-то постыдном, а оттого, что сглупил, и эта глупость нечаянно вышла на свет.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15