Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пятиэтажная Россия

ModernLib.Net / Пищикова Евгения / Пятиэтажная Россия - Чтение (Весь текст)
Автор: Пищикова Евгения
Жанр:

 

Загрузка...

 


Евгения Пищикова
Пятиэтажная Россия

      Физиологические очерки о мещанстве в журнале «Русская Жизнь»
      30.04.07–17.12.08
 

Пятиэтажная Россия
Будни и праздники семьи Грищенковых

 
 
      Первого мая в Воронеже всякий год солнечно. Грищенков печально смотрит в окно — погода прекрасная! За окном Отрожка, рабочий район, украсившийся к празднику молодой листвой. Перед подъездом соседи засовывают в багажник ящики с огуречной рассадой. Грищенков высовывается из окна и кричит:
      — Василич, на дачу?
      — Бабы копаются — сил нет, — кричит в ответ Василич. — В огороде бы копались, а не в квартире!
      Грищенков вздыхает и закрывает окно.
      Я ездила в Воронеж год назад встречать первомайский праздник в рабочей семье. Ездила к Сергею Владимировичу Грищенкову, человеку дружественному и хозяйственному, токарю — универсалу Воронежского экскава торного завода имени Коминтерна.
      Праздничное утро между тем вступает в свои права. Хозяйка дома Татьяна Владимировна закрылась на кухне. На диване в «зале» мучается бездельем пятилетняя внучка Кристина. Конфету ей уже дали, а до газировки «Колокольчик» надо еще дотерпеть. Принцип семьи — строго дозированные удовольствия.
      — Ну что ж, — с преувеличенной бодростью говорит Сергей Владимирович. — Давай отметим день труда днем безделья. Сейчас я стол в зале поставлю, девки мои салаты вчера настругали. Так, что там по телевизору?
      — Зря вы на дачу не поехали.
      — М-да. Ну ничего. Олег сегодня на рынке, а завтра нас отвезет. Ты, главное, на кухню сейчас не ходи, — говорит Сергей Владимирович. — Там Танька рассаду святой водой поливает.
      — А чего ж не ходить? Дело хозяйственное. Сколько я помню, Татьяна Владимировна любит, когда ее застают за домашней работой.
      — Да там, знаешь, надо поливать и еще что-то приговаривать. Танька стесняется.
 

Завод

      Десять лет я знакома с Грищенковыми и десять лет не устаю удивляться и радоваться устройству их быта, самому строю семьи. Семья эта в высшей степени традиционная, с укладом, с образом жизни, — как написал бы Розанов: "сразу видно, что здесь колыбельную пела матушка, а не выли степные волки". Семей таких тысячи и тысячи, в разное время их называли «рабочими», "простыми", "новым городским мещанством", "семьями, члены которых принимают жизнь такой, какова она есть". Это пятиэтажная Россия — сердце страны, место самодеятельного "изобретения общества".
      В 1996 году я застала Сергея и Татьяну в их самом тяжелом периоде — оканчивала школу семнадцатилетняя Наташа, девица задумчивая и неторопливая. Семилетняя Даша, напротив того, только приступала к учебе. Денег в семье было очень немного — Татьяна Владимировна вынужденно не работала, Сергея Владимировича угнетал страх, что завод закроется.
      Семья и тогда безукоризненно держала форму, хотя Грищенковы и расстраивались, что не могут дать Наташе высшего образования. Татьяна Владимировна втайне не считает его необходимым, но высшее образование для детей уже в конце девяностых осознавалось как обязательная задача крепкой рабочей семьи. А у Грищенковых все и всегда "как у людей". Ну, что ж. Обошлись без института, зато собрали хорошее приданое. Наташа вышла замуж, но из семьи не ушла. В квартире Грищенковых появился зять Олег. Родилась внучка Кристина. Сейчас Наташа работает на частном хлебопекарном заводе известной воронежской фирмы «Хелла». Ее муж только год как ушел с «производства» (Керамический завод) и стал гражданином великого Архипелага ПБОЮЛ — т. е. предпринимателем без юридического лица. Он продает на авторынке моторное масло и присадки. Кристину, девочку задумчивую и неторопливую, водят в детский сад.
      Пришел Дашин черед заканчивать школу. Что-то ждет ее впереди? Ее впереди ждет Школа Стилистов. Дарья хочет стать парикмахером. Я помню ее упрямой девочкой с куклой Барби в руке, теперь это упрямая девушка с голым пузиком, любительница передачи «Дом-2». Сейчас Грищенковы уже могут отправить дочку в институт. "Все, все дети наших друзей учатся! — твердит дочери Татьяна Владимировна. — Считаю по пальцам — и Маша, и Света, и Настя". — "А что толку? — отвечает Даша. — Как были дуры, так дурами и остались". Отношение к диплому в окружении Грищенковых совершенно определилось. Диплом считается вещью очень полезной, но именно вещью. Как-то само собой разумеется, что на него надо потратить не труд, а деньги. Диплом взял на себя функции справки и пропуска одновременно. Это пропуск в мир чистой публики. Чаще всего дети грищенковских друзей, окончив институты, работают продавцами или торговыми представителями.
      Да, самое важное, — обанкротилсятаки завод Сергея Владимировича, знаменитый ВЭКС имени Коминтерна. Как боялся этого Грищенков!
      — Я его последнее время как старую лошадь уговаривал — про себя, конечно, — говорит мне Сергей Владимирович, — как Олег свои «Жигули» упрашивает: "Ну потерпи еще чуточку, ну протяни еще годик!" Послушался, отец родимый. Теперь не страшно. Дети выросли, Наташка с Олегом работают, Танька пенсию получает, бытовую технику всю новую успели взять, можно лет десять не менять. Ремонт сделали прошлым летом. Ну и за душой у меня теперь кое-что есть.
      Кое-что за душой — это свободная квартира, которую можно сдавать. Прошлой зимой у Сергея Владимировича умерла матушка. Свободная квартира — это освобождение от страха. Две с половиной тысячи долларов в год независимого дохода могут показаться мелочью, а для Грищенковых — это возможность передохнуть, оглядеться.
      Что дал завод семье Грищенковых? Главным образом, он был для Сергея Владимировича местом встречи. Площадкой, на которой человек частной жизни встречается с государством.
 

Страна

      В 1985 году Сергей Владимирович был делегирован ВЭКСом на фестиваль молодежи и студентов в Москву. Фестиваль оказался малопочтенным, не сравнить с первым, 57-го года (тот-то был эпохой, событием). Сергею Владимировичу пришлась по душе пустая Москва, праздность, Крымский мост, но совершенно не понравилось собственное участие в государственной затее.
      Запомнились насильственное братание и отчаянная скука. Фестиваль должен жить законами беспричинного ликования, свойственного юности, а средний возраст воронежских делегатов приближался к сорока годам. Грищенкову, например, тем летом исполнилось тридцать пять. По чудесному советскому обычаю, занимающему годы у зрелости и приписывающему их чуть ли не возрасту ребячества, Сергей Владимирович считался молодым специалистом. Сейчас Сергей Владимирович показывает мне старую фестивальную фотографию — нарядный коллаж. На нем Кремль вольно соседствует с Останкинской телебашней, а в рамочке теснится группа размаянных мужиков в синтетических костюмах. Сергей Грищенков обнимает весело скалящегося конголезца.
      — Теперь бы я с негром обниматься не стал! — говорит Сергей Владимирович.
      — Почему?
      — А зачем? Представляешь, как негр бы от меня отпрыгнул, если б я вздумал его обнять? Эти студенты чернокожие, они же у нас в Воронеже считаются обеспеченными. Что там ни говори, а живут они на доллары. Наши мальчики нищие их из зависти бьют. А недавно друзья мои сидели в кафе и заметили через окно, как кто-то вертится у припаркованных автомобилей. Выскочили проверить свою машину — окно разбито, магнитолы нет, негодяй убегает в сторону парка. Пустились было догонять и вдруг видят: вор-то черный. Негр. Ну, и плюнули. Пошел он, говорят, в жопу. А то поймаем, начнем валять — нас же в расисты запишут. Зато когда успокоились, рассудили: хорошо мы жить стали, если у русского рабочего негры начали воровать. Получается, живем как в Америке.
      Поездка на фестиваль была далеко не единственной наградой, полученной Сергеем Владимировичем за тридцать лет работы.
      Сергей Владимирович и Татьяна Владимировна "посмотрели Россиюматушку", и путешествовали они исключительно за государственный счет. В Техасе сказали бы — "на деньги дядюшки Сэма". В нашем случае — "на деньги дедушки Лёни". Сергей Владимирович посетил Забайкалье, Мордовию, Комсомольск-на-Амуре (командировки).
      У Татьяны Владимировны география поездок более праздничная — Ленинград, Кисловодск, Ереван. То были месткомовские путевки, оплачиваемые заводом на восемьдесят-девяносто процентов. Особенно запомнилась давняя туристическая поездка в Армению. "Это страна розовых камней", — мечтательно вспоминает Татьяна Владимировна. Безусловно, это путешествие стало для нее главным поэтическим переживанием, а личное отношение к Армении в разные годы достигало у Татьяны Владимировны таких вершин приязни, до каких добирался разве что писатель Вильям Сароян и только в тех своих текстах, в которых учил американцев правильно готовить баклажаны. А для Сергея Владимировича таким поэтическим местом стал мертвый город Бонивур.
      В 89-м году Грищенков был еще раз вовлечен в государственное дело — участвовал в последней комсомольской стройке века, возведении завода азотнотуковых удобрений и города, который предполагалось назвать Бонивур — в честь героя гражданской войны. Город начали строить на Амуре, в районе села Нижняя Тамбовка. То было последнее масштабное начинание ЦК ВЛКСМ, решившего напомнить о себе важным, идеологически привычным свершением. Однако стройка оказалась никому не нужна.
      Не прошло и года, как пароход "30 лет ГДР" увез последних строителей с амурских берегов. Увез и нашего Грищенкова, который распрощался с первой и последней своей попыткой сделать карьеру: Сергея Владимировича пригласили на стройку наладчиком экскаваторов, однако обещали место начальника ремонтного участка строительства.
      И теперь на Дальнем Востоке зарастает тайгой мертвый город, а в центре города — фундамент Дома культуры, а в фундаменте — забетонированная капсула времени. В ней письмо "Молодому рабочему 2017 года". Об этом письме Сергей Владимирович часто думает: "Белкам письмо написали. Белки в 2017 году прочтут".
 

Алтарь

      Сейчас, без завода, Грищенкову, пожалуй, не хватает полноты, густоты жизни.
      — Я всегда плыл по течению, — рассуждает он, — но это было главное течение, основное. Плыл, так сказать, с народом. А сейчас сижу на берегу. На обочине. Но, с другой стороны, на обочине тоже со всем народом сижу. При этом учти — я не жалуюсь. Лично мне на обочине хорошо.
      — А что значит — плыть по течению?
      — Это когда ты кому-то нужен такой, как ты есть. Совпадаешь с нуждами времени. Я никогда не хотел меняться. Никогда ничего сам не выбирал. Как жизнь течет, так она и течет. Два раза в жизни выбирал — становиться токарем или слесарем, и — водку пить или спортом заниматься. Если я по жизни трудолюбивый и выпивать не люблю — так я где угодно буду жить по-хозяйски. Все, что на до, — куплю.
      Все, что надо, действительно куплено.
      Квартира семьи Грищенковых за десять лет похорошела. Младшее поколение семьи выиграло "битву за ковер", и теперь он лежит на полу, хотя прежде, разумеется, украшал стену в «зале». Обои в главной комнате теперь не красные (в золотой завиток, большой советский стиль), а синие, в серебряную полоску (совсем такие же у актера Любшина в гостиной). Не могу не упомянуть о подвижнической деятельности программы телепередач "Семь дней", вот уже десять лет занимающейся фотоохотой на интерьеры московских знаменитостей. Каждый герой всегда сфотографирован несколько раз — в спальне, в гостиной и возле встроенной кухни. Не забыты бывают ванные комнаты и коридоры — если там есть что показать. Именно эти снимки, а вовсе не специальные дизайнерские журналы, формируют вкус пятиэтажной России. Конечно, не все удается повторить, но общая идея ясна. Страна узнала новые важные слова — «бордюр», "ламбрекен", «органза». И тут нет никакого звездолюбия — просто работа сравнения и обдумывания новой красоты.
      Разве девочки из группы «Блестящие» или мальчик Билан не плоть от плоти пятиэтажной России? Разве у них другая красота? Они тоже "как все" и хотят жить "не хуже других". Кто победней, кто побогаче — но у всех пластиковые окна, у всех золоченые торшеры, у всех подушки на диванах, плитка на кухонном полу. Большой стиль, он снизу растет.
      Последний раз я была у Грищенковых за неделю до Пасхи. В зале появился Красный угол. Вернее, Красный уголок. Помимо икон, на тумбочке стоят фотографии умершей мамы Сергея Владимировича, пучок вербы, стакан воды с серебряной ложкой. За иконами положена подкова и спрятаны коробочки, куда складываются волосы всех членов семьи. Волосы Татьяна Владимировна выбрасывать запрещает категорически. В тумбочке хранятся фотоальбомы, монетка из Наташиной свадебной туфли. Рядом на телевизоре — керамическая свинка, символ года, и жаба с денежкой во рту — талисман на финансовое благополучие фамилии. Словом, маленький семейный алтарь.
      В труде профессора Орлова "Быт рабочей семьи периода нэпа" приведены интересные свидетельства о самом начале превращения божницы в алтарь: "Чаще всего в рабочей семье существовали два «угла»: жены (икона с ситцевой занавеской и бумажными цветами) и мужа (портрет Ленина, шашки и пузырек с духами)".
      Перед нами — завершающий этап. Красный уголок, безусловно, устроен заботами жены, но не вызывает отторжения у мужа. "А пусть, хуже не будет!" — Сергей Владимирович передоверяет заботу о метафизической охране семьи Татьяне Владимировне.
      Между тем, у Татьяны Владимировны есть главная добродетель. Она — профессиональный покупатель.
 

Шопинг

      Жители пятиэтажной России — вообще идеальные потребители. Гораздо более верные и грамотные, чем люди посостоятельнее, потому что у тех от желания покупки до самой покупки проходит слишком мало времени. У Грищенковых в среднем проходит от полугода до года, и за это время находится вещь совершенная в своем роде. Наводятся справки. Читаются и анализируются проспекты. Наконец предмет желания выбран. Его возможности и его цена как нельзя лучше соответствуют друг другу. Тогда начинается разведка на местности, чтобы отыскать магазин, где желанный товар меньше всего испорчен торговой наценкой.
      Питерский философ Александр Секацкий в своем интереснейшем труде "Дезертиры с острова сокровищ" выводит два человеческих типа. Тип Попа и тип Балды. Как встречаются эти герои? "Пошел поп по базару, посмотреть кой-какого товару. Навстречу ему Балда, идет, сам не зная куда". "Попробуем вдуматься в пушкинские строки, — пишет автор. — В сущности, обоим героям нечего делать. При этом поп поступает просто по инерции, как поступают все «нормальные» люди, не говоря уже о людях успевающих и преуспевающих. Он идет на базар, потому что туда его сами ноги несут, потому что туда глядят его глаза, и туда возносятся его толоконные грезы. Таким образом мы и получаем определение шопинга".
      Все это так, Грищенковы бывают в магазине чаще, чем где бы то ни бы ло. Они ходят ГУЛЯТЬ по магазинам. Они умеют мечтать о вещах. Да, да, да, им ведомо вещевое томление, первый взгляд, влюбленность в предмет, электрическая свежесть первого прикосновения, острая радость начала обладания.
      Но в магазине Татьяна Владимировна не только гуляет, она одновременно делает огромную работу. Чрезвычайная продуманность каждой покупки экономит невероятное количество денег. Татьяна Владимировна кормит семью из шести человек на триста рублей в день, и это обильный вкусный стол. Она сама тестирует продукты, сама выбирает лучшее из доступного, не ленится проделать долгий путь ради, казалось бы, несущественной выгоды в несколько рублей. Много лет она собирает все чеки и каждый месяц тщательно анализирует свои покупательские победы и ошибки. Семейная философия покупки изобретается ею же. Вот, например, младшей дочери Дарье был «взят» дорогой мобильный телефон, за двенадцать тысяч рублей. Дашин телефон стоит больше недавно купленного холодильника. Баловство и потакание капризам — вот что это, на первый взгляд.
      — Нет, — объясняет Татьяна Владимировна, — так надо. Такие же телефоны купили всем ее подружкам, это сейчас важно для нее. Нельзя завидовать в таком возрасте. Будет завидовать — испортится.
      Какая мудрость сквозит в этом размышлении! Мечтать о вещах полезно, а завидовать — вредно. Зависть опасна для семьи, потому что может нарушить душевное равновесие юной девицы, меж тем как внутренний покой — свят. Это залог самосохранения семьи.
      Бродить с Татьяной Владимировной по магазину — одно удовольствие.
      — "Данон" покупать нельзя, — бодро, быстро говорит она, размахивая продуктовой корзинкой (никогда не берет тележку, потому что "они специально придуманы, чтобы люди расслаблялись и лишний товар в тележку наваливали"), — это живая модифицированная соя, твой «Данон». А это ты куда тянешься? Ты что, кормишь ребенка болгарским перцем? Вот этим, красным-желтым-зеленым, в упаковке? Даже от тебя такого не ожидала. Это все равно что светофор съесть. Или банку гуаши. Ты думаешь, в природе можно вырастить перцы такого цвета? Голая химия. Здравствуй, Лидочка! Соседка наша, Наташина ровесница. Такая хорошая девочка, продавщицей уже шесть лет работает, пять тысяч получает, замуж никто не берет. Нет, Лидочка, это я не тебе. «Богородскую» колбасу я, Лидочка, больше брать не буду. Я на нее обиделась. Два раза невкусная! У меня неудачи последнее время. Взяла пищевую краску к Пасхе. Все, буквально все хвалили! И что ты думаешь — варю-варю, кастрюля синяя, руки синие, яйца белые. А ты в Москве-то чего последнее время покупала? Плоский телевизор брала? Слушай, тебя обмануть проще простого! Ты знаешь, почему все эти плоские телевизоры в Россию везут за такие маленькие деньги? Потому что они во всем мире больше никому не нужны — они цифровое телевидение не показывают. Не крути головой, ты меня еще вспомнишь, когда Москву на цифру переведут. Ой, Ниночка Терентьевна! Слышала-слышала про вашу новую кухню! Когда в гости позовете? А чего через неделю? Телевизор еще в кухню не успели поставить? А нам телевизора вашего не надо, мы песни попоем! А, ну разве чтоб во всей славе все сразу увидеть! До свидания, с праздничком вас! И Сонечке передайте. И Вале, и Вите. Представляешь, только на днях я этой Терентьевне сказала, что мы почти накопили на новую кухню, так она подсуетилась и вперед меня поставила. Что б ее! Соревнование, что ли?
      Конечно, соревнование. Причем полезное, правильное. Друзья, окружение, «мир» — экспертная группа, которая определяет место семьи на социальной лестнице. Это же окружение дает силы бороться, не позволяет расслабиться, отслеживает твои удачи и неудачи. Сама жизнь глядит на тебя из добрых глаз твоих друзей.
 

Семья

      Праздничным вечером вся семья смотрела телевизор. Только Дарья, закрывшись в комнате, в темноте слушала Диму Билана, нового общероссийского соловья. Дашины мечты прямо-таки плавали возле люстры, добавляя семейной ноосфере уютную лирическую ноту. Было очевидно, что там, за дверью, она уже обставила прекрасной мебелью пятикомнатную квартиру, которая будет у них с Димой Биланом, а сейчас придумывает фасон ночной сорочки.
      А Сергей Владимирович, как все нормальные потребители информационного продукта, разговаривал с телевизором.
      — Чего там у нас? Вести, вести, жили врозь, а сдохли вместе. Ну, здравствуй, здравствуй, коль не шутишь. И тебя тоже. Так себе денек провели, тебя спросить забыли. Что там после тебя? "Цирк со звездами"? А мы его и смотреть не будем. Ну, на коньках еще туда-сюда эти звезды катались. Ну, танцевали, пели — ладно. А в цирк-то их зачем? Они ж и так всю жизнь в цирке. Они ж и так все клоуны!
      — Кто клоуны, Сергей Владимирович?
      — Да все те, кто в телевизоре, — неопределенно ответил мой герой, — те, кто чего-то получить от людей хочет. Я и раньше подозревала Сергея Владимировича в глубоком равнодушии к любому типу политической и экономической элиты. И, в общем, в тайном равнодушии к самой идее власти и к государству как властной машине.
      Дело в том, что семья древнее государства. Она появилась раньше и исчезнет позже. Она нравственней и жизнеспособней.
      И Сергей Владимирович, человек семьи, смотрит на государственных людей снизу вверх и сверху вниз одновременно. "С тем родом смирения, которое у русских людей маскирует обычно несусветную гордыню".

Чувственность и чувствительность
«Копейка» и «Пятерочка»

 
      Магазины экономического класса нехороши собой. Они хорошие, но не хорошенькие. Нет в них соблазна, мало чувственности. Приятно ли жить бок о бок с добродетельным, заботливо устроенным, но некрасивым магазином? О, прикрой свои бледные колбасы… Смириться можно со многим. Тем более, что ближайший магазин не выбирают.
      Стеллажи и корзинки в магазинах-дискаунтерах обычно красные, как на гемютной немецкой кухне. Полки заставлены товаром — плотнее некуда. В центре зала вещевой ряд — «мотыжка садовая», «сланцы мужские», «ведро строительное». А уж сколько фонариков, сковородок, кофточек! Возле стеклянного шкафчика с «Белым аистом» и «Белой лошадью» (ключ спрашивайте у охраны) — почвогрунт и двухъярусная коптильня «Дачник-5». Тесновато: «работать должен каждый метр». В убранстве, словом, главенствует простота без излишеств.
      Итак, эти магазины не чувственны, а чувствительны. Покупка, сделанная в «Копейке» или «Пятерочке», очищается от налета греховности, в то время как в хрустальных дворцах торговли купля и продажа обязательно окружены атмосферой небольшого общего греха. Тебя заставляют хотеть товар. Подталкивают к безрассудству. Любуются капризом. «Милый, я понимаю, что сошла с ума, но мне почему-то так сильно этого захотелось…» — вот слова, которые нужно золотом выбить на дверях каких-нибудь там «Двенадцати месяцев» или «Седьмого континента».
      В магазинах эконом-класса ты холодна. Низость цен подчеркивает высоту разумного выбора. Лишь дитя изредка возжелает лишнюю шоколадку и в ответ услышит великую формулу успеха людей эконом-класса: «Хочется — перехочется».
      Из чувственного магазина выходишь, получив удовольствие. Из «Копеечки» — удовлетворение. От собственной рачительности, от умения уложиться в заранее назначенную сумму.
      Нет. Магазин эконом-класса как земская учительница — все ее уважают, но никто не любит.
      Дело в том, что копейки-пятерочки лишают нас покупательского азарта, ибо вводят понятие азарта контролируемого: «если сегодня вы купите такие-то товары с солнечными ценниками, вы сэкономите столько-то рублей». А как же личное творчество? Без надежды на счастливую находку очень скучно ходить в магазин. Долго тянется день домохозяйки, пенсионера, молодой матери. Если уж и в магазине не развлечься, то какую радость сулит будний денек?
      И вот «снизу» родилась новая драматургия похода за покупками. Это именно поход — так ходят по грибы. Маленькие хитрости позволяют обогнать грибника-соседа и выбрать лучшее среди одинакового.
      Вот две домашних хозяйки выбирают овощи. У каждой по пластиковому мешочку, каждая укладывает в мешочек помидоры. В дискаунтерах овощи взвешивают прямо на кассах, и поэтому рядом с грядкой ящиков нет продавца. Да здравствует свобода выбора.
      — Вы уже все помидоры перещупали!
      — А вам жалко?
      — Жалко, потому что я не хочу есть помидор, который вы щупали!
      — А вы яички из одной коробки в другую перекладывали, чтоб покрупнее выбрать!
      — Вы что, за мной следили?
      — Нужны вы мне! Я за яйцами следила.
      Домохозяйки ругаются шепотом — к чему привлекать лишнее внимание?
      Старая, архаичная, советская атмосфера, где покупатель покупателю враг, а продавец — нелюбимый судья.
      Дама ругается с кассиром:
      — Вы обязаны давать клиенту чек! А мой вы выбросили… Ищите теперь.
      Молодая кассирша, с выражением ожесточенной кротости на лице:
      — Хорошо, вот только не задержу ли я очередь?
      И очередь, как старая полковая лошадь, встрепенувшаяся при звуках трубы, вспоминает полузабытые слова. Сразу несколько голосов:
      — Да-да, вы всех задерживаете!
      — Зачем вам чек, в бухгалтерию, что ли?
      И классическое:
      — Не мешайте кассиру работать!
      Вещевые ряды к концу дня напоминают имущество ин дий ца, умершего от чумы, домашний скарб банкрота. Долой упаковку! Все кофточки пересмотрены на просвет, фонарики проверены на прочность. Покрывала предоставляли свои края всякому, желающему пощупать доброту ткани. Почвогрунт потыкан пальцем.
      В послеполуденный час была разбита бутылка водки «Маруся» — покупатель встряхивал бутылку, чтобы убедиться, что налита она до краев и в ней мало воздуха.
      «Дежурные по торговому залу» сидят на коробках возле черного входа в магазин и молча курят. Как давно мне хотелось написать о московских продавщицах! Мерещилось, что сложился узнаваемый тип, подобный типу продавщицы О. Генри. Юная девица, приехавшая в большой город скорее не за новой судьбой, а за новыми вещами, снимающая квартиру вместе с подругами, живущая маленькими развлечениями и небольшими надеждами.
      Где-то, наверное, есть такие продавщицы. Но в наш магазин уже второй год выписывают на работу целую мордовскую деревню. Женщины работают продавцами, мужчины грузчиками. Три месяца одна половина деревни проводит в Москве; вторая поддерживает подсобное, приусадебное хозяйство всего поселкового мира. Потом меняются.
      Считают, что им чрезвычайно повезло, потому что устроились в магазин успешный. С низкими ценами — но спокойный, без гимнов. Ведь, по настойчивым слухам, в магазинах «Пятерочка» продавцы начинают каждое утро с чтения текста «утреннего настроя» («Я, действительный партнер Крупнейшей в России Сети магазинов, действую непрерывно для достижения цели кратчайшим путем. Цель должна быть достигнута любой ценой. Я приложу все свои знания и опыт для удовлетворения всех запросов наших клиентов и обеспечу низкие цены и высокое качество продуктов…»). А по торжественным дням сотрудники берутся за руки и поют гимн «Пятерочки». Там задорный припев: «Вперед, Пятерочка, вперед!»
      Да и какие уж тут, собственно, слухи, когда Андрей Рогачев, один из основателей холдинга, говорит: «Нашу компанию всегда обвиняли в том, что мы порабощаем людей, зомбируем. Но мне однажды рассказали, что человек, уволившийся из «Пятерочки», в одиночестве пел ее гимн в чужом магазине. Это означает, что ему это было нужно. Ему по жизни помогала эта песня».
      Однако. Вспоминается одна из сентиментальных историй, которые так любил Горький. Он рассказывал про осла, который, потеряв хозяина, утопился в Луаре.
      Но это я зря, конечно. Вы только подумайте: пока мы спали, искушались деликатесами (это слово Набоков предлагал переводить на русский как «вкуснятина»), ездили в «Двенадцать месяцев», ходили по великому Черкизону (местное название Черкизовского рынка), заглядывались на тверские витрины, под боком выросла могучая торговая структура, беспрестанно думающая о низких ценах и высоком качестве товаров. Наших товаров.
      Безусловно, эта компания — миссионер, магазины «Пятерочка» же — фактории, несущие недоверчивым го родским окраинам новые идеи вместе с привычными товарами. И кто сказал, что новые идеи приходят в народ только вместе с новыми вещами?
      Они приходят с новой любовью! Кстати, в ней вечный любовный треугольник «продавец, покупатель, товар» заиграл новыми смыслами.
      Мы привыкли к разным типам торговли. На Черкизовском рынке восточные люди продают товар, как любимого друга: в торговле много коварства. Дорогие магазины используют известную атлантическую установку: чтобы хорошо продавать, нужно попытаться полюбить покупателя. Рынок, повторюсь, учил нас другому: нужно любить не покупателя, а товар.
      Магазины эконом-класса подарили нас свежей наукой: чтобы успешно продавать, продавец должен любить себя. Свою удачно придуманную концепцию, свою миссию, свой путь к успеху.

Вечный зов
Образ идеального семьянина в брачных объявлениях

 
      Каждый новый цикл культуры нуждается в артикуляции самых простых, но самых трудноуловимых понятий: что такое, например, благоразумный брак и какие качества должны быть присущи «идеальному мужу» и «идеальной жене». Брачное объявление — единственный документ, способный сохранять контуры общественной мечты.
 

Русский подвиг

      Первое брачное объявление было напечатано в Англии в 1695 году, в сборнике лорда Гоутона «Как улучшить хозяйство и торговлю». Некий молодой джентльмен пожелал вступить в брак, «соответствующий его положению в обществе»; тут же были добросовестно перечислены денежные обстоятельства молодца — не только сумма наличного капитала, но даже и количество овец, пасущихся на зеленых его лугах. Овечки эти как-то тепло срифмовались с текстом современного брачного объявления, полюбившегося мне («Я одинокая Овца (Водолей), моим страданьям нет конца»).
      Практически все газетные материалы и решительно все научные тексты, посвященные теме брачных объявлений, начинаются с истории вопроса. Так что наш молодой джентльмен (его звали Уолт Томкинс, и брак его оказал ся не слишком удачным) — давний гость публицистики.
      Ну, и зачем нужно было опять тревожить Томкинса (вышел Томкинс из тумана, вынул сборник из кармана), если нам, например, интересны странички знакомств отечественных газет, к тому же опубликованные в самое последнее время?
      А вот для чего. Письмо нашего джентльмена было напечатано в солидном провинциальном рекламном сборнике, издатель которого счел необходимым предварить новшество всего парой строк: «Я решил анонсировать всевозможные вещи, если они не предосудительны. И, между прочим, помещаю и следующее объявление, которое не предосудительно и за которое мне хорошо платят».
      Покой и здравый смысл этого высказывания на бесконечно долгие годы вперед определил европейское отношение к объявлениям о знакомствах. Не то в России, где брачные объявления имеют историю самую драматическую. Колонки знакомств с самого начала окружала атмосфера общественно полезного, нравственного дела. Минуем петербургскую «Брачную газету» (1906–1917), хотя о приносимой ею общественной пользе спорили и писали столичные литераторы первого ряда. Газета считалась передовой.
      Но вот на дворе 1976 год, и не менее передовая «Литературная газета» возрождает публикации «рекламных объявлений межличностного характера» с неимоверным трудом, резонансом и помпой.
      «17 ноября 1976 года впервые в советской печати появились два брачных объявления, — вспоминает один из инициаторов этого важного дела А.З.Рубинов. — «Одинокий мужчина, 48/166, образование гуманитарное, домосед, хотел бы познакомиться с блондинкой до 35 лет, любительницей театра и симфонической музыки. Москва». И «Разведенная. 32/162, с ребенком шести лет, техник-строитель, хочет познакомиться с мужчиной — любителем спорта, жизнерадостным, непьющим. Воронеж». Вредакцию пришло 416 очень звонких ругательных писем и 40 000 одобрительных». Что же касается самих объявлений, то домоседу написали 16 000 дам; разведенной технику-строителю — 875 мужчин.
      Фурор. Когда «Неделя» годом позже повторила подвиг, напечатав подборку под названием «Разрешите познакомиться», известинский отдел писем забастовал. Елена Мушкина, начальник отдела семьи и быта «Недели», вспоминала, как руководство газеты согласовывало текст матримониальных посланий в идеологическом отделе ЦК КПСС. Разумеется, «атмосфера чтения» этих посланий была особенная — электрическая, волнующая. Многократно читателям объяснялось, зачем объявления публикуют, — затем, что это государственное дело.
      Прошло двадцать лет — «возраст невесты, дряхлого пса и молодой Российской Федерации». Брачные послания остались государственным делом. Не только потому, что они кодируют бесценную информацию, которой можно научиться пользоваться (не случайно, как только государство набирает строгости, оно сразу вспоминает об этих «милых пустячках» — как то сделали три года назад в Республике Беларусь, приняв постановление «Об утверждении порядка приема, регистрации, учета, распространения брачных объявлений и объявлений о знакомствах в средствах массовой информации»). А потому, что наши послания так и не сумели стать частным, прозрачным, «европейским» делом.

Кто, где, когда

      Б/о (брачным объявлениям) есть где разместиться. Появились издания рекламные и специальные; место же изданий передовых, относящихся к размещению «Знакомств» как к подвижничеству, заняли совсем другие СМИ. Сегодня трудно представить себе страничку брачных посланий в «Известиях» — пусть и опростившихся. Тут ведь все дело не в физиономии издания, а в позе, в которой оно стоит. У «Известий» она все еще величественная. Сейчас брачные объявления публикуют газеты самые добродушные, встречающие читателя хлебом-солью, перцем и изюмом, а не моралистической указкой. Это даже не желтые газеты. Это народная пресса. В Москве — «Моя семья»; в России — матушка районка, и все «Хронометры», «Меридианы» и «Караваны» издательского дома «Провинция», и городские вестники, и сборники советов и рецептов, и т. д. и т. п.
      Эти добродушные газеты с удовольствием отдают свои площади брачным посланиям, имея в виду, что это забавное чтение. Лишнее развлечение читателю. Ох, не знаю. Народная пресса всегда свежа и прелестна, как бывают свежи и прелестны только произведения наивного искусства, а объявления дышат подлинной жизнью — зоркой, приметливой, далеко не счастливой. Они иной раз просто-таки выламываются из газеты, проверяя издание на прочность, на жизненность.
      Вот представьте себе — группа собеседников ведет незначительный разговор на общественно значимые темы. На затравку что-то о политике: «Не знаю, как вы, а я возмущен этой историей с таллинским солдатом!» Потом вялое обсуждение социалки: «Страхование жилплощади дело важное, но надо бы по уму». Затем о культуре: «Пусть Верка Сердючка теперь в Жмеринке гастролирует…» А одна из собеседниц вдруг тихо, мелким шрифтом, говорит: «Элементарно хочу замуж. Детей нет…» И пустой разговор осыпается.
      Это одно из самых моих любимых брачных посланий: «Элементарно хочу замуж! 40 лет, врач. Детей нет».
      Сразу видишь за одной-единственной строчкой человека — медичка, ум сардонического склада. Безусловно, я привела в пример объявление по-своему совершенное. Оно волнует как текст, как личное высказывание.
      Б/о вообще имеет двойную ценность. Как сообщение и послание, оно делает свою работу, улавливая ответный интерес, теплоту; но также еще имеет цену высказывания, ego-документа, текста-памятника. Кстати, возможно ли создание безусловно совершенного объявления? Чтобы и как произведение, и в смысле практической пользы?
      Мне очень нравится вот какое: «Познакомлюсь с обычной женщиной, живу обычной жизнью». Смиренный замысел, лаконичное исполнение, а силой все-таки веет.
      Между тем работа по созданию идеального объявления беспрерывно идет, потому что всякий автор б/о постоянно сравнивает «свое» с «чужим» и старается сделать «как все» или «лучше, чем у других». Сравнение это приводит еще и к тому, что каждое издание обретает свою интонацию, вырабатывает собственный жанр. Интонация посланий, впрочем, меняется с течением времени. Например, в начале 90-х годов выделялось и задавало тон популярное издание «Мистер Х». Объявления там печатались победительные. Н. Я. Мандельштам писала, что во времена, когда иерархическая лестница разрушена, сразу появляется порода хвастливых стариков.
      «Вписался в жизнь, впишу тебя», «Хрусты есть, хочу жениться», «Выбился в «хозяева жизни», сильный, интеллигентный мужчина», «выпускник Плехановского института познакомится только с выпускницей Плехановского института», «Молодой, энергичный, «Самара» тюнинг, полный набор домашней техники. Ты — красивая будущая домохозяйка».
      Сейчас робкий отзвук этого карнавала можно отыскать только в брачных посланиях, публикуемых в эмигрантских газетах — «Новом русском слове», «Вечернем Нью-Йорке», «Русской Германии».
      Все-таки эмигранты увозят свое время с собой. Впрочем, в мелодию девяностых вплетаются лирические местные мотивы — во-первых, соискатели пишут о себе в третьем лице, как бы имитируя стиль рекомендательного письма; во-вторых, чудесные превращения переживает привозной язык: «Русалка мечтает споймать золотую рыбку», «Она деловая женщина, и работу ест на завтрак. Но сердце у нее там, где вам нужно», «Вдохновленный надеждой догонял, но на безветре парус полоскался!», «Он очень состоятельный человек, почти американец, принадлежащий к внешней кромке общества», «Она поздно поняла, что одинокий человек — это удар судьбы», «Человек на виду, вломился в жизнь мощью творческого заряда».
      Да, есть еще таинственная арифметическая Постоянная. Постоянная Пищиковой, если позволите приписать себе первенство открытия. Всякая полоса объявлений — если она состоит из ста двадцати, примерно, посланий — содержит неизменное соотношение объявлений причудливых и «обычных». Соотношение таково: одно к тридцати.
      Непременно отыщется послание, написанное стихами: «Ты должна идти со мной, чтобы стать мне женой. Только верь моим словам, хоть не видишь жениха», «Идем мы разными путями, но может слиться он в один». Хотя бы раз встретится объявление, составленное в жанре антирекламы: «Давайте попробуем от противного. Страшная, толстая, глупая, подлая ищет тощего жадного неудачника для грандиозных скандалов и мрачной жизни». Следом поспешает один, много два откровенных чудака: «68 лет, полон сил. Верю в Солнце. Женюсь на той, кто родит мне сына, наследника жреца Солнца». Эхнатонушка наш. И наконец, на сто-сто двадцать посланий будет одно, принадлежащее перу человека «с позицией». Последнее время чаще всего встречаются профессиональные славяне: «Русский офицер женится строго на русской девушке со славянской внешностью, без интимного прошлого».

Немного о себе, или Образ идеального семьянина

      Брачное объявление состоит из двух частей: немного «о себе» и немного «о нем». Реальность, данность и мечта. Естественно, я предполагала посвятить каждой из важных частей особый раздел, пока не поняла, что разделить тут никак и ничего невозможно.
      Потому что «идеальный семьянин» — это, прежде всего, сам автор брачного послания. Он посылает себя навстречу мечте, и этот поступок позволяет разглядеть в себе все самые лучшие качества.
      «Заказывая» себе партнера, о чем в первую очередь задумывается автор объявления? Задумывается, удивитесь, о своей сословной принадлежности.
      Серьезнейшая работа происходит сейчас в академических кругах, занимающихся стратификацией российского общества. Вычленяются протогруппы. Журналисты длинной вереницей идут за средним классом. Ли — ераторов волнует повседневность новых элит. А авторы брачных объявлений как пользовались спокон веку, так и пользуются всего двумя определениями: «простой» и «интеллигентный»: «Ищу отца своей доче. Простой, любимый, звони», «Спокойный, простой, работяга. Ищу спутницу жизни, добрую, с чувством юмора», «Ирина, плотная фигура, с кв., простая, жизнерадостная, люблю дачные хлопоты; ищу такого же простого, крепкого москвича с кв.».
      И напротив того: «Познакомлюсь с женщиной, любящей творчество писателя Ивана Ефремова», «Интеллигентная горожанка (МГИМО) познакомится с независимым мужчиной. В/о (высшее образование) обязательно», «Вдова, два в/о, без жилищ и матер. проблем. Только ровня!».
      Все объявления строго делятся на два отряда — пр. и интл.
      Послания, которые выбиваются из общего ряда откровенностью высказывания, только подчеркивают этого ряда смысловую стройность: «Познакомлюсь с перспективой замужества искл. с дипломатом, доктором наук, в крайнем случае — с человеком интеллектуального труда»; «Ищу женщину умную не ученую».
      Разобравшись со своим положением в обществе, автор брачного послания приступает к автопортрету — и несколькими скупыми штрихами описывает себя.
      «Красива ли я? Самая обычная семнадцатилетняя девчонка. Моему сы нишке четыре года».
      «Строгий с золотыми руками. Прибью, сложу, покрашу, повешу».
      Это, конечно, два самых любимых моих послания; хотя в группе объявлений «саморазоблачающих» есть еще несколько маленьких шедевров.
      «Люблю куэлью, море, песок, запах орхидей, ночь, день, котов и поцелую под дождем».
      «Мужчина, 49 лет, солидный, привлекательный. Работаю директором школы, есть квартира, машина. Хочу молодую, красивую любовницу. Не курю и не пью. Живу с любимой мамуличкой. Познакомлю».
      «Скоро на свободу, а присмотреть за мной некому. Пишите! 27 отряд, К.Аспидову».
      «Отзовись, единственная железноводчаночка!»
      «Познакомлюсь с женщиной, любящей анальный секс в Ивановской области».
      «Ищу женщину гитарных форм с музыкальным образованием».
      «Врач, привлекательный брюнет, 2-уровневая квартира в элитном доме, а/м. Познакомлюсь с воспитанной девушкой, возможно с детьми».
      А вот это объявление просто, знаете, пугающее. Зачем этому 2-уровневому девушка с детьми? На органы? Ерунда, конечно, но эта ерунда ведет нас к главному новшеству брачных объявлений последних лет. Это новшество — равенство. Авторы посланий все чаще и чаще упоминают о том, что хотели бы познакомиться с партнером, равным им по имущественным показателям. Если объявление пишет пенсионер, обязательно будет добавлено: «Жить в одной квартире: вашу — сдавать»; если составляет молодой человек, он прибавит: «У вас, как и у меня, — нет жил/мат. проблем». Мужчина упомянет: «Не богач, но для жизни все имеется. Не спонсор, но и не альфонс». Женщина заметит: «У тебя, как и у меня, взрослые дети; ты не против им в меру помогать».
      Доступность мечты — вот девиз сегодняшних страничек брачных объявлений. Конечно, все еще множество призывов, в которых «идеальный муж» описывается тремя «с» — солидный, состоявшийся, серьезный; но гораздо больше других, где имущественные достижения будущего партнера не загадываются вообще.
      Ты добрый. У тебя спокойный характер. Ты, как и я, живешь семьей. Смысл жиз ни-то у тебя какой — не дети ли? От этих объявлений веет покоем. Второй раз за последний год я удивляюсь свежему умственному ландшафту общества.
      Первый раз я была потрясена результатами громкой экспедиции Института психологии РАН, который провел в Костромской области полевое исследование «психологического облика русского народа». Анкетеры предлагали испытуемым расставить «в порядке важности» восемнадцать «ценностей — смыслов жизни» и восемнадцать личных ка честв, «имеющих широкое распространение в этнической общности “русские”». На первом месте оказалась ценность «наличие друзей». На втором — желание жить активной деловой жизнью. При этом «стремление зарабатывать деньги» только на четырнадцатом месте. На третьем — семья, на четвертом — любовь. На последних местах — здоровье, «желание жить с комфортом» и «религиозность». Следом за смыслами жизни поспешали личные качества. Самой главной добродетелью признано бы ло «гостеприимство». «Честность» на одиннадцатом месте. «Доброжелательность» на шестнадцатом, «честолюбие» на семнадцатом, «терпимость» на последнем.
      Хрестоматийный свод представлений о «нашумевшем русском человеке» оказал ся несколько поколеблен. Можно ли себе вообразить этого терпеливого нетерпимого Ахилла, не мыслящего жизни без своего Патрокла, чрезвычайно гостеприимного недоброжелательного маловера, угрюмо потчующего испуганных гостей; желающего жить активной деловой жизнью, но не желающего зарабатывать деньги; лишенного честолюбия, но жаждущего общественного признания, не слишком честного, но ответственного и аккуратного? Это, воля ваша, чудо света какое-то.
      Очевидно, экспедиция застала своего героя в момент метаморфозы. Во многих мемуарах военного времени есть сцена, когда мемуарист, раздевшись после долгой «невстречи с собой» (блокадной зимы, окопного сидения, эвакуации, тюрьмы) не узнает своего тела. Стоит у зеркала с растерянным лицом. Предположим, мы не узнаем своей загадочной души. Значит, действительно, за последние двадцать лет пережито серьезное испытание. Разве не об этом же свидетельствуют и брачные объявления? Да, три «с» никуда не пропали, но «идеальный семьянин» ими уже не описывается. Главные добродетели — доброта, свобода (как независимость), ч/ю (чувство юмора) и наличие автомашины.

Тайна ч/ю

      На далекой восточной окраине нашей родины располагается большая ИК (исправительная колония). В ИК работает крупное УП (унитарное предприятие). ИК настолько велика, а УП зарабатывает так много денег, что в зоне выстроен большой красивый гостевой дом, и в нем регистрируется три-четыре свадьбы в неделю. И так получилось, что местная газета знакомств работает почти исключительно на колонию.
      В этой газете брачные объявления «временно отбывающих наказание» отличаются бодростью. В них нет обычного «пишет вам единожды оступившийся» и прочего декоративного сиротства; всего этого «а пташки-канарейки так жалостно поют, хотя им ни копейки за это не дают», зато отыщутся сообщения замечательные в своем роде.
      Вот, например, два послания от четырех блестящих друзей. Все они приписаны к одному отряду.
      «Три спортивных парня хотят познакомиться с девушками с чувством юмора. Я: Рудольф, глаза зеленые, без комплексов, с чувством юмора. Я: Сергей, глаза зеленые, с чувством юмора. Я: Степан, глаза-хамелионы, с чувством юмора. Мы не уроды. Ответим всем».
      «Армянин с исключительным ч/ю ищет серьезную подружку с таким же ч/ю. Меня зовут не Давид, но пишите мне на имя Давид».
      Так и хочется воскликнуть: да разве можно победить такую страну, где даже заключенные смеются-заливаются, как дети на рождественской елке, а самым важным качеством своих будущих подруг видят не жалостливое сердце и не тихую верность, а чувство юмора?
      В семидесяти (никак не меньше) процентах объявлений ч/ю называется важным, обязательным качеством будущего супруга(и). Да что ж это такое? Отчего дама, живущая в Сарапуле, с двумя детьми, «простая хозяйственная Скорпион» («твоя внешность не имеет значения»), требует от своего суженого наличия ч/ю? Что для нее это ч/ю? Ведь не Петросяна с ним смотреть собирается, и, знаю, такого типа женщины не любят насмешливого склада ума, обижаются, когда с ними говорят «несерьезно».
      И я поняла, что этот иероглиф скрывает за собою таинственную совокупность трех важнейших общественных добродетелей.
      «Лунин вечно шутил, может быть, и от страха; чтобы взбодрить себя, успокоить, как маленькие дети смеются в темной комнате». Это Бестужев-Рюмин писал о своем друге, блестящем з/к Лунине. Умение спасаться от страха — важная жизненная практика. И хорошее качество для семьянина.
      Кроме того, я предполагаю, что ч/ю — псевдоним смирения. Залог легкого отношения к жизненной неудаче, счастливой способности удовольствоваться своим жребием. Важно верить, что твой супруг не будет скрипеть в подушку зубами от несовершенства жизни. Знать, что легкий он человек. Не тяжелый.
      И, наконец, последнее. Ч/ю — это мировоззрение. Так скажем, личный самодельный постмодернизм. Принципиальный человек невозможен для семейной жизни в наше время. Он заведомый страдалец. Его прекрасная ограниченность роднит его с драгоценностью, но жить с мучеником за идею куда как тяжело. Тем более с маленьким мучеником. Не то постмодернист, для которого, слава тебе Господи, ничего особенно святого и нету.
      Кстати, второе по популярности (после ч/ю) определение «идеального мужа» знаете какое? «Реалист», «разумный реалист». Только вчитайтесь в этот прекрасный текст: «Реалист с надеждой на лучшее, с ч/ю, будет ставить интересы семьи на первое место в жизни». Это гимн семейному самосохранению.

Голубь голубоглазый

      Трудно расставаться с брачными объявлениями, ничего не написав о чуде. Десять лет тому назад главными словами на всякой страничке знакомств было два слова: «чудо» и «верю». «Я верю, случится чудо. Ты придешь, молодой, красивый работник дипкорпуса или моряк (желательно Морфлот)», — писали девушки. «Я знаю, ты где-то рядом, с грудью шестого размера и высшим гуманитарным образованием», — вторили им мужчины. Неужели в нашей стране больше никто не верит в чудо? Даже не ждет его?
      Как же, ждут. Но только маленького. Маленькое чудо — новшество последних лет. «Блондинка модельной внешности познакомится с молодым авторитетом, смотрящим отряда. Буду ждать тебя, если тебе осталось не более пяти лет. Я верю в чудеса — у нас все будет хорошо». Большие чудеса кончились, а маленьких ждет каждый. Вот и водитель на разъезженных «Жигулях», когда он горячо, напористо кричит — сами скажите, за сколько поедем! — ты понимаешь: он ждет чуда. Он надеется, что ты скажешь: довезите меня, пожалуйста, за тысячу рублей до соседнего фонаря.
      А сосед мой, гольяновский голубятник, разве не ждет чуда? Ждет. Недавно рассказывает:
      — Я с утра чувствовал — случится что-то необыкновенное. Предчувствие у меня было. И точно — небо потемнело, тучи клубятся, между туч клочок голубой и луч золотой. И прямо по этому лучу летит на меня белый голубь. Огромный, с голубыми глазами, крылья золотом просвечивают. По лучу спускается и говорит…
      — Господи, Федор, — тут уж я не выдержала, — что ж он тебе говорит?
      — Ну, что там курлы-мурлы, по-голубиному дает мне понять: жрать, мол, хочу. Я его быстро покормил и хвать себе в голубятню. Ну, скажи, разве не чудо?

Сдача
Два мира на одном участке

 

Она

      Обычная дачная история: Эра Григорьевна Невядомская, хозяйка двадцатипятисоточного участка в поселке «Красный воин», рассорилась со своими арендаторами, молодой семьей, уже второй год снимающей у нее гостевой домик. Прошлое лето прожили мирно, расстались как родные. Целовали воздух возле щек, махали руками на прощанье. Зимой наступило охлаждение. Вернее, проявилось. Молодая семья — двадцатипятилетний Олег, тридцатилетняя Маша, Даша одиннадцати годков и трехлетний Филиппок — вознамерилась встретить за городом Новый год. Позвонили Эре Григорьевне, попросили позволения — за отдельную, конечно, плату. А Эра Григорьевна не разрешила: «Простите, не могу! Без присмотра никак нельзя, уж вы извините».
      Поселок «Красный воин» — стародачное место. Риэлтеры любят это определение, оно как-то сразу обозначает статус недвижимости — не самый высокий, но очень и очень приличный. Это поселки незнатные, никак не легендарные, расположенные на прекрасных обочинах самых, подчас, непрестижных направлений (восток, юг), но с историей, с настроением. Тут и участки в половину или в четверть гектара, и старые городские телефоны в темно-зеленых дощатых домах с балконами-убийцами, и сосны, и грибные места между качелями и мангалом. В конце тридцатых годов стародачные места росли именно что как грибы — то есть тихо, под деревьями и далеко не везде. Поселки военных академий, наркоматов (будущих министерств), Госплана, Госснаба. Офицерские и чиновничьи, разночинные дачи. Не самые барские, но и не шесть соток — те, впрочем, появились позже.
      На долю всякого дачника выпадают лирические минуты (и сумерки, и звезда, и шум далекого поезда), но все же подмосковные дачи давно уже распределись по жанрам. Именитые, барские поселки отвечают за государственную драму, шестисоточные — за житейскую прозу, чиновничьи — за поэзию.
      Набор поэтических средств заезжен, но куда ж от него денешься: вот и у Эры Григорьевны за окнами сирень (отчего в комнатах первого этажа всегда темно и запахи самые волнующие), крыльцо засыпано прошлогодней хвоей, геральдический буфет, веранда. Даже гостевой дом постройки восьмидесятых годов (крыша набекрень, цветные камешки, вмазанные в цементный фундамент; задуман, как говорят в поселке, «в стиле альпийского шато») успел основательно зарасти.
      Поэзия не должна быть удобной или, не дай Бог, полезной; оттого конфликт с арендаторами. По крайней мере, наглядная его сторона.
      Молодая семья, обиженная зимним происшествием, перешла к отношениям деньги-товар. Подходы к ручке и совместные чаепития закончились, были поставлены некоторые ультиматумы. Арендаторы захотели срубить кустик под окном детской комнаты, расчистить площадку для надувного бассейна. Привезли газонокосилку, купили тент промышленных размеров (под такими устраивают летние распивочные вдоль дорог), сказали, что хотели бы «окультурить свою часть участка».
      Эра Григорьевна была неприятно удивлена. С одной стороны, деньги за пять летних месяцев ею уже получены, и деньги эти очень нужны; с другой — да какую же это часть они могут считать своей?
      Ведь платили за время, а владеть хотят пространством.
      И, главное, оскорбителен подход. Хотят окультурить саму культуру, разрушить образ. Бесконечная уверенность в собственной правоте, тонкие улыбки, учтивая, но жесткая речь — все неприятно! Хуже всего, Эра Григорьевна чувствует, что великая сила здравого смысла не на ее стороне. Пришло время молодой семьи, и они заплатили за него. Казалось бы, «хозяин» бесспорно главнее, значительнее «арендатора», но даже в интонациях, в тайном значении самых обычных слов, описывающих деловой процесс «сдачи», чувствуется некий подвох. Хозяин сдал дачу. Отдал в аренду.
      В словах «сдал», «отдал» сквозит печаль, поражение, проигрыш.
      А «взял», «нанял», «снял» (как красавицу в парке) — энергичные, сильные, победительные глаголы.
      У Эры Григорьевны есть лазутчик в стане врага. Компаньонка и помощница по хозяйству ее, Маргарита Михайловна, подружилась с няней Дарьи и Филиппка. Няня, стремясь помирить Молодую Семью с Эрой Григорьевной, часто заходит, осторожно передает хозяйские слова: «Говорят, Филиппок полюбил уже вашу дачу!»
      Вот уж чего не следовало бы ни говорить, ни пересказывать!
      У Эры Григорьевны сложная история взаимоотношений с загородной недвижимостью. Попробую, насколько возможно, рассказать бегло, набросать, так сказать, пунктиром.
      Меня заинтересовало — что вообще значит дача для Эры Григорьевны? Г-жа Невядомская сказала примерно следующее: как место значит очень мало, а как место проведения времени — очень много. Да, она не работает на даче, скорее та работает на нее. Причина этому глубже чванства. Участки в 6–8 соток всегда давали в поле; а куски земли покрупнее нарезали в лесу. Лес и поле имеют разную эманацию. Поле — какое? Голое и чистое. Человек в поле — всегда на виду и всегда среди людей: один в поле не воин. Вот и философия шестисоточных дач. А лес странника кормит, и в нем спокон веку прятались, хоронились, уходили от людей. Это философия разночинных участков. Дача как убежище.
      Но, с другой стороны, дача для Эры Григорьевны — это то, что «дают», и то, что всегда могут отнять. Она не верит, что в стране что бы то ни было изменилось и что дачи покупаются. Нет, в России их всегда будут «давать». Отнимается же дача тогда, когда ее начинаешь любить: никогда не говори, что твой дом — твоя крепость, потому что не было еще крепости, которая не пала бы. «Мой сын живет в Америке, — говорит она, — а я здесь, в «Красном воине». Я любила лишь одну дачу, на станции Трудовая, и ее отняли у меня. А сын любил эту, и она отнялась у него».
      Вы уже, наверное, поняли, что Эра Григорьевна — блестящий собеседник. Но мистик. Прекрасное образование (переводчик-германист, она окончила романо-германское отделение филфака МГУ) не мешает ей, так сказать, в быту проявлять ощутимый обывательский норов.
      И в городе, и на даче она живет вместе со своей компаньонкой — обеим так удобнее. Это, кстати, типичный, частый сейчас случай. Дамы не так давно перешагнули пенсионный рубеж, обе добавляют к своим пенсиям ренту. Г-жа Невядомская сдает гостевой дом за тысячу пятьсот долларов в месяц, Маргарита Михайловна — свою квартиру в Перово за четыреста. Она помогает Эре Григорьевне вести хозяйство на взаимовыгодных условиях: ей не платят за работу, она не платит за жилье.
 

Они

      Избыточно ярким майским днем Эра Григорьевна и Маргарита Михайловна встречают меня на крыльце и смотрят, как Филиппок гоняет няню вокруг бассейна.
      — Знаешь, как Марго подружилась с этой няней? — рассказывает мне Эра Григорьевна. — Нашла ее спящей в лесу. Няня раз в две недели берет выходной и всем говорит, что едет в Москву. А сама на станции покупает бутылку постного масла и бутылку водки. Выпивает двести граммов масла, потом водку, а потом еще двести граммов масла. И спит до вечера. Возвращается трезвая, от нее не пахнет.
      — Она чудесная женщина, совершенно не алкоголичка, — торопливо добавляет Маргарита Михайловна. — Но очень же тяжело все время на людях и все время с детьми. Девочка, Дарья, только второй год с мамой живет — она ведь у Маши от первого брака и росла в Челябинске, у бабушки с дедушкой. Она скучает по ним, плачет.
      — Дочка растет в провинции, а мама профессионально растет в Москве, — самым безмятежным тоном продолжает Эра Григорьевна. — При этом наша Маша полная невежда! Я в самом начале знакомства ей говорю: «У вас в домике камин, а у меня большая хорошая голландка». А она мне: «И эта голландка все лето будет с вами жить?» А девчонку жалко, еще один дачный мученик. У нее же тоже любимая дача отнята. Она же выросла на участке под Челябинском. Все время рассказывает, как там и что. Раньше я думала, говорит, что есть помидоры зеленого цвета, а есть красного. Будто бы два разных сорта, как болгарский перец. Потому что в сентябре ее бабушка снимала урожай — зеленые помидоры — и солила.
      Тут, конечно, разговор зашел о дачном мученичестве самой хозяйки. Невядомские жили в знаменитом генеральском поселке на станции Трудовая-Северная. Там были дачи Рокоссовского, Соколовского, Катукова, Чуйкова.
      Эра Григорьевна пытается рассказать историю любви к этой отнятой даче, начинает с анекдотов, той прелестной дачной мифологии, которая так уютно и складно делает атмосферу передачи «Дачники», и сбивается на вопль: выгнали!
      — Помнится, любимая жаба генерала Катукова, про нее рассказывали, что она жила в дупле огромного дуба, а Михаил Ефремович ей оставлял на ночь хлеб и молоко; помню рассказы о том, как жена Катукова (во время войны она была старшиной медицинской службы, романтическая история) решила показать хозяйственность и завести птицу. Купила пятнадцать куриц и пятнадцать петухов: была уверена, что куры живут в моногамном браке. А когда она через несколько дней после смерти мужа вызвала машину и что-то не тем тоном сказала диспетчеру, он ей знаете что ответил? «Ваше барство кончилось, можете и пешком ходить». А она будто бы сказала: «А ваше лакейство никогда не кончится». Но это, конечно, придумано позже, ничего она не сказала. Я знаю, что испытываешь в такие минуты. Когда папа поменял работу (так уж получилось, он был военным переводчиком и в 63-м году перешел на штатскую должность), нас в двадцать четыре часа с дачи погнали.
      Что ж, не одна Эра Григорьевна обладает хорошей памятью. Я знаю, по крайней мере, еще одну девочку, которая тоже ничего не забыла. Вот скажите, было ли в свое время под Москвой более знаменитое дачное местечко, чем Переделкино? Пожалуй, что и не было. А вслушайтесь в само название? И ведь делили эти дачи, передавали из рук в руки, переделывали хозяев. Бывало, ослабнет литератор-чиновник, потеряет начальственное место — и тотчас: до свиданья, дорогой коллега, стило не позабудьте. Про вдов и разговора не было. Вот, например, у семьи толерантнейшего советского писателя Аркадия Васильева (автора романа о генерале Власове «В час дня, ваше превосходительство») дачу отобрали. А дочка писателя так обиделась, что, когда выросла, тоже стала писательницей — Дарьей Донцовой. Вернулась в любимые места победительницей — купила равноценный участок. Главное же, богатый поселок, в котором живут герои ее книг, она назвала Ложкино. Какой покой в этом названии! Ложку у человека трудно отобрать.
      — Эра Григорьевна, а почему вы считаете, что дачи не покупаются? Еще как покупаются и продаются, и не лучше ли так? Не спокойнее ли?
      — Нет, — отвечает Эра Григорьевна, — дачи до сих пор только даются. Вот поглядите на моих съемщиков — очень возможно, что они захотят мой участок купить. И, возможно, деньги у них будут. Но это не они покупают. Это им дают ее купить. Им платят сумасшедшие деньги за бессмысленную работу только потому, что они полезны. Полезны государству. А государство будет им благодарно. Знаешь чего они делают? Они рекламщики, майонезу, пиву и телефонам креатив придумывают.
      И рассказала прекрасную историю. Прошлым летом Маша и Олег ее предупредили: вы уж извините, дорогая хозяйка, но нам всю ночь не спать. У нас мозговая атака. Приехали коллеги на удивительных машинах, вынесены были под сиреневые кусты все столы из двух домов. Ноутбуки светились в ночи зелеными огнями, пылали холодным синим пламенем. Труженики спорили до утра, азартно, как молодые физики из романов молодых Стругацких, как будто уже наступили времена, когда «работать стало интереснее, чем отдыхать». Новые люди, всю ночь пили морковный сок.
      А наутро, размаянные, бледные, сказали Эре Григорьевне: «Мы нашли! Мы придумали слоган!» Я, конечно, его забыла. Ну, что-то вроде «А еще он с крышечкой!» или «Они уже делают бум-бум. А вы?»
      Мне между тем интересно, а что молодым и новым нужно от «стародачного» места? Какую, действительно, философию дачной жизни они хотели бы эксплуатировать? Веранда, поэзия, покой? Ох, вряд ли.
      Что нужно нашей Молодой Семье — дорожающая дачная земля, время, проведенное за городом, атмосфера, витающая над участком?
      — Я за чужую ностальгию платить не собираюсь, — говорит красавец Олег. — Мне нужно только, чтобы было чисто, светло и ребенок рос за городом. Здесь нас почти все устраивает. Только вот направление немодное.
      — Олег, — спросила я, — а почему вам так важно направление? Ну, восточное, не Рублевка, конечно. Магазины так себе, зато цены божеские. Но ведь дача — личное пространство. Закроешь калитку, вокруг чисто, светло, все устраивает. Так не все ли равно, какое там, за соснами, направление?
      — Нет, не все равно, — ответил Олег. — Не могу пока даже себе толком объяснить — почему. Это на уровне ощущений. Закрываю калитку и чувствую себя в западне. Дверь закрыта, и ничего нового уже не случится. Так же бывает, когда зайдешь поужинать в немодное кафе. Точно знаешь, что за свои деньги получишь только еду, которую заказал, и того собеседника, с которым пришел. Не откроется дверь, не зайдут на огонек «свои», не расскажут чего-нибудь новенького, не случится интересный скандал. На нужных направлениях и в модных местах информация в воздухе носится. Кстати, насчет цен в местных магазинах. Здесь они как раз человеческие, это на Рублевке божеские. Креатив?
      Как не креатив. Он, родименький. Кстати, феномен престижного направления мучает не только Олега. Популярный урбанист Козицкий смотрит на ту же тему с географической точки зрения. «Многие считают, что элитные направления образуются спонтанно, — пишет он. — Несколько знаменитых поселков, стоящих близко друг от друга, группа известных людей, поселившихся в одном месте, притяжение богатства и известности, новые богачи, стремящиеся пристроиться поближе, — и вот уже готова дорога счастья. Нет, дело не в этом. И не в том, что на востоке во многих городах концентрируются рабочие районы, а на западе — элегантные, и поэтому элегантное направление как бы начинает свое течение от западной части города».
      Самые лучшие дачи, по Козицкому, строятся вдоль дороги мечты, дороги — «коммуникационной трубы». В провинциальных городах в подавляющем большинстве случаев местные рублевки располагаются вдоль трассы, идущей от Москвы и к Москве. Ну, а в столице — вдоль пути в Европу. Древнее отношение к дороге как источнику информации. «Я, например, — пишет Козицкий, — физически не могу жить возле «глухой» дороги, как физически не могу работать за компьютером, который не подключен к интернету. Компьютер кажется мне мертвым, страшным. Он не привязан к информационному потоку! Так же и дорога. Селиться возле уходящей в дебри страны дороги — не значит ли лишать себя волнения, ожидания новых людей и новых идей?»
      Значит, не только Олегу тесно и страшно в непрестижном месте. Значит, и эти идеи носятся в воздухе.
      — Олег, Маша, — спрашиваю я, — а имеется у вас идеал дачной жизни? Я уже поняла, где вы хотели бы иметь дачу. А как хотели бы на ней жить?
      — Гостей принимать, — отвечает мне Маша (высокая, бледная, уверенная в себе Маша; исключительный, по слухам, работник), — как можно больше гостей.
      — И чтобы гости близко жили, — не унимается Олег, — ведь с чего начинались дачи? С возможности летом продолжать зимнюю светскую жизнь. А в словаре какое значение имеет это слово?
      — В словаре, — радуюсь я возможности показать осведомленность такой элегантной паре, — вот какое значение: «земельный надел, приписанный к предприятию, заводу; прилагаемый к иному крупному владению».
      — Ну, правильно, — радуется Олег. — Вот у нас в городе есть крупное владение: работа, друзья, жизнь. И дача должна прилагаться к этому владению, продолжать его. А у нас получается: зимой одна жизнь, летом — другая. Мне говорят: стародачное место, вокруг новые дорогие дома, интеллигенты, иди с кем-нибудь познакомься. А я не хочу с кем-нибудь. Я хочу своих интеллигентов, а это чужие. Они другого поколения, не в мейнстриме работают, читают или любят не совсем то, что мы! Я хочу общаться с людьми своего круга, а это будет насильственный ближний круг. Нет, пожалуй, на даче действительно нужно вырасти, чтобы любить в ней все. Или уж тогда покупать дачу своей мечты — в нужном месте, с друзьями вместе.
      Тут Маша и Олег переглядываются. Они смотрят друг другу в глаза без улыбок, очень серьезно. Наблюдателю неловко — ведь понятно, что происходит. «Ну что, выдюжишь? — беззвучно спрашивают супруги друг у друга. — Получится у тебя? Тот ли ты все-таки человек, чтобы с тобой замахиваться на самое святое, на дачу мечты? Учти, трудно будет!» И наконец улыбаются — все будет хорошо, у нас получится!
      Улыбаются, и летний день, застывший было во взволнованном ожидании, вновь начинает крутиться. Няня вынимает из бассейна Филиппка в бриллиантовых брызгах, Даша выводит из дома блистающий велосипед, Маргарита Михайловна встает с крыльца, Эра Григорьевна машет мне рукой на дорожку. Пора и честь знать!
      Щелкает калитка — и нет больше дороги на прекрасную, сиреневую, никем почти не любимую дачу. А когда полюбит ее Филиппок, она у него отнимется.

Рядовые любви
Реалити-шоу «Дом-2»

Сцена

      Каждый вечер участники реалити-шоу «Дом-2. Построй свою любовь» (ТНТ) собираются на «лобном месте» — так на проекте называются посиделки возле костра, во время которых ведущие вместе с героями разбирают все события уходящего дня.
      Надо сказать, оформлено это лобное место не без двусмысленности: костер и скамейки окружают торчащие в разные стороны палки, призванные изобразить буколический плетень, но глядящие натуральным дрекольем. В такой же манере складывается обыкновенно и атмосфера собрания — жантильные любовные признания редко когда не сменяются криком, а то и слезами. Ксения Собчак, главная ведущая программы, ловко науськивает героев друг на друга, осваивая почетное амплуа бога из машины.
      Вокруг, между тем, темнота и красота. Юные туристы, страстные поклонники передачи, любят вечерами приезжать в лесок возле подмосковной деревни Лешково (именно там располагается «периметр» «Дома-2»). Что они могли бы увидеть, если б обнаружили возвышенность, господствующую над телевизионным поселком? Овраг тонет в ночи, освещен лишь подвесной мост. Темная ограда, темные крыши, зеркальце бассейна, фонарики. Возле костра — древнего места примирения и покоя (прибавьте к этому настроению еще и романтический флер шестидесятых годов, от которых русское кострище не скоро отделается) сидят молодые красивые люди. Конечно же, они должны тихо говорить о высоком, о вечном. Так и есть. Ксюша Бородина (вторая ведущая проекта) говорит участнику шоу Рустаму Солнцеву, эксплуатирующему амп луа опереточного злодея: «Руст, ты же высокий сильный парень! Зачем же ты вечно девочек обижаешь? Сначала ки даешь тарелку с объедками в Марину; потом даешь кулаком в нос Розе. Ступай-ка, дружок, в карцер!»

Зал

      «Дом-2» — феноменальный телевизионный проект. Шоу продолжается без перерыва уже три с лишним года и потому занесено в книгу рекордов Гиннеса.
      Это единственный отечественный телевизионный продукт, купленный американцами. В прошлом году корпорация Sony Pictures Television International приобрела права на формат «Дом-2» — для того чтобы создать свою собственную версию и продвигать ее в испаноговорящих штатах США и государствах Латинской Америки. Кстати, обратите внимание: речь идет только об испаноговорящих штатах — наше реалити-шоу, зачатое во время просмотра латиноамериканского сериала, возвращается на биологическую родину.
      Телеканал ТНТ (вместе с новосибирской компанией «Росси») выпустил фрук товые леденцы «Дом-2». Есть еще пос тельное белье «Дом-2», а когда компания Hatber выпустила тетради с изображением героев телешоу, за три недели было продано 1,5 миллиона штук.
      Это все потому, что каждую неделю реалити-шоу смотрят 50 миллионов человек в 800 городах России. Да, еще есть журнал «Дом-2», с тиражом шесть сот пятьдесят тысяч экземпляров.
      На мой взгляд, все перечисленное называется культурной революцией.
      Когда участники «Дома-2» приезжают на гастроли (молодые люди составили из собственноручно написанных песен вокальную программу), милиция сдерживает напор взволнованных зрителей. В каждом провинциальном городе наметанный глаз сразу отличит поклонниц реалити-шоу — и если бы геральдика была в моде, у этих отроковиц был бы единый герб: «Вздыбленная Ксения Собчак в окружении пурпуровых пастей». Они и одеваются так, как принято среди красавиц проекта. Зимой — унты и голый животик; летом — бриллиантовые босоножки и джинсовая коротенькая юбочка в разлетающуюся складку.
      Участники проекта формируют вкус улицы.

Сюжет

      Я смотрю эту передачу уже второй год с жадным, неослабевающим интересом. Давно перестала лгать самой себе, что только любопытство самодеятельного социолога каждый вечер кидает меня к телевизору. Мне бесконечно интересно, по какой причине уходит с проекта самоуверенная раскрасавица Алена Водонаева, хотя раздражала меня эта Водонаева не на шут ку. Ну, разумеется, я и пользу нахожу в своем досуге — разгадываю феномен успеха. Ведь были реалити-шоу «За стеклом», «Голод», «Последний ге рой»- удачные, в меру увлекательные проекты. Существовал, собственно говоря, «Дом-1». То было крепкое зрелище, продолжавшееся три летних месяца. Участники построили дом (самому процессу строительства в первом «Доме» придавалось гораздо большее значение, чем во втором), особо жадная возлюбленная пара состряпала поспешную свадьбу; главный приз разыгрывался наскоро — все чувствовали случайность, необязательность выбора победителей.
      В чем же отличие нынешнего про екта? В удачном наборе героев или в изощренной режиссуре? Выбор ведущей, несомненно, безупречен. Собчак ведь тоже раздражает меня, как всякого честного обывателя, но, раздражая, умеет удивлять.
      Начинался «Дом-2» обыкновенно: семь юнцов и восемь девиц; стройка в местечке под деревней Лешково; июнь, барак, отчаянный флирт. В тот момент проект меня не заинтересовал — ибо задача, поставленная перед молодыми игроками, показалась мне изначально некорректной. Предполагалось, что влюб ленные должны были доказать зрителям, что действительно влюблены. Какого рода доказательства действительной любви существуют? Либо быстрая ужасная смерть, либо долгая счастливая жизнь. Ни то, ни другое, как я полагала, в планы устроителей реалити-шоу не входит.
      Не тут-то было. Печальные узбеки построили не один, а целых три дома (пока участники проекта раз в день выходили на стройку и перетаскивали несколько кирпичей из одной кучки в другую кучку), поселок оброс мощной телевизионной инфраструктурой, три раза выли над крышами призовых домов снежные метели; взрослели участники, у иной овцы на глазах вырастали волчьи клыки. Через проект прошли не менее сотни молодых людей, пока не сформировался некий костяк шоу — шесть-семь «ярких» участ ников, годами живущих в «периметре». Стало очевидно, что участникам шоу платят, что их нанимают и увольняют — что не мешает им с на глядной, очевидной правдивостью ли ковать или столь же откровенно му читься на глазах, так сказать, толпы. Здесь, впрочем, некоторая тонкость, новый вариант конфликта поэта и черни. Перед нами обычные, простые ребята (парень из нашего города и девчонка из соседнего дома), плоть от плоти и кровь от крови уличной тол пы. Толпа мучается на глазах толпы.
      Тут уж грех был бы не вглядеться в героев проекта.

Герои

      В «Хрестоматии для детского чтения», изданной в 1879 году, можно обнаружить поучительные строки: «Оттого, дети, сословная пирамида са мое естественное, природное состояние общества, что, если песок или зерно ссыпать бездумно или по надобности на одно место, эти вещества сами собою укладываются в пирамиду». Именно такого рода соображение и мешает мне разделить общую уверенность любителей «Дома-2», не сомневающихся, что режиссеры специально подбирали героев «по типам» для пущей театральности зрелища. Нет и нет. В любом школьном классе, в лю бом студенческом общежитии всегда отыщется первый красавец, самая звездная девушка, злодей, шут, мальчик для битья, отличница, городская сумасшедшая и т. д. Это распределение ро лей не насильственно, но неизбежно.
      И если случится так, что в классе все мальчики прыщавы, все равно будет выбран первый из равных — в прыщах, но с римским носом. И если ве сельчак будет неостроумен — значит, его судьба шутить неудачно. Но — шу тить. Таковы законы всякого замкнутого коллектива.
      Так и в «периметре» нашего шоу — роли распределены.
      До самого последнего времени царила на проекте романтическая героиня (она же главная злодейка) — красавица Алена Водонаева из Тюмени. Бюст пятого размера, пенуреновские голодные впадинки под скулами, пять романов за три года — и скучная самоуверенная речь «правильной девочки». Любила говорить своему бойфренду: «Мы взрослые интеллигентные люди. И пожалуйста, без харчков — ты ведь из Екатеринбурга!» Побольше бы ума этой нимфе, и с ней можно делать историю. Нет, не поняла своей главной прелести, которая заключалась в бесконечной победительности ее молодого, целеустремленного эгоизма. Такой эгоизм дорогого стоит: он ведет к миру и благополучию. К нему хочется присоседиться. Так ни разу и не была откровенной ни с любимыми, ни с самой собой. Проиграла великий бой «за дом и популярность» по самой типичной для таких женщин причине — оказалась слишком доверчивой. Самых самоуверенных красавиц легче всего обмануть: они просто не верят, что их можно не любить.
      А вот Виктория Боня — субретка — совсем другое дело. Приехала подростком из Краснокаменска завоевывать Москву, нуждалась, продавала у метро «водоросли, озонирующие комнатную атмосферу». А когда подросла, продавать водоросли уже не понадобилось- уж больно выросла красивой. Влиятельный друг помог начать свой бизнес. На проект Боня приехала на своем джипе, и приехала вот для чего: победить Водонаеву. Не получилось — слишком Боня была опытна, слишком хорошо знала настоящую жизнь, что бы жить игрушечной. Выглядела на проекте нелепо, как десантник с водяным пистолетом.
      А вот простушка в «Доме-2» самая что ни на есть настоящая — салехардская деваха из небогатой семьи Настя Дашко, составившая крепкую мещанскую пару с Сэмом Селезневым — чернокожим юношей, выросшим в краснодарском детском доме. Сэм певец порядка и благопристойности, благородный начинающий коммерсант, победитель конкурса «Мистер "Дом-2"». Настя мечтает о детишках, да растить их негде (как говорят в деревнях — рожать некуда); нет у них с Сэмиком своего жилья. Тут, кстати, брезжит одна из разгадок неизменной популярности проекта не только среди зрителей, но и среди участ ников, не устающих приходить на кас тинги: да, хорошо каждый вечер выглядывать из телевизора, но ведь в качестве приза сулят не деньги, а самое заманчивое — дом. Хорошая идея у ТНТ — посулить дом бездомным. Ведь мальчики-девочки едут со всей России, а страна у нас, как известно, большая, но тесная. Простора много, а жить негде.
      Ну что ж, добрались мы и до травести. На проекте это амплуа принято обо значать как «девочка-пацанка», и, конечно же, эту роль уже третий год ис полняет знатная старожилка шоу Ольга Николаева по кличке Солнце, заласканная руководством угрюмая девица, внешне отдаленно похожая на певицу Земфиру. Солнышко занимается творчеством — пишет очень средние песни и поет их на гастролях. Прельщает режиссерскую группу способностью к метаморфозам: перекрасила волосы, смягчилась, успокоилась, поверила в свои силы — расцвела. Победила в конкурсе красоты «Дом-2» по итогам зрительского голосования, доказав товаркам, что огонь, мерцающий в сосуде, ценится населением страны куда выше, нежели кувшинные формы некоторых зарвавшихся прелестниц. Николаеву я не жалую — потому что выражение «мое творчество» не сходит у девчонки с языка.
      Трагедийная героиня, безусловно, Виктория Карасева — двадцатисемилетняя девица с тяжеловатой красотой провинциальной премьерши. Вот женщина, публично переживающая самую настоящую трагедию: она умеет проигрывать, но совершенно не умеет побеждать. В тот миг, когда ее оставляет возлюбленный, Карасева поистине прекрасна. Она величественна и великодушна, она держит удар, она прощает обидчику от всей души; но в начале отношений Виктория нестерпима. У нее хороший голос, два высших образования, кое-какая вокальная карьера за спиной, незаурядная внешность — и наша героиня обрушивается на влюбленного в нее мужчину всей тяжестью своего величия. Пощечину дать — ничего не стоит; комплименты выслушивает с таким скучающим лицом, с каким Паваротти стоял бы на аплодисментах в костромском оперном театре. Любить вроде бы умеет, а принимать любовь — нет. И главное, искренне не понимает, отчего так происходит, отчего все романы расстраиваются.
      Леандром проекта, драматическим героем-любовником, был, разумеется, Май Абрикосов, юноша с мятущейся душой поэта и разумом недоучившегося студента. При этом красив, даровит, несчастен. Из стесненной в средствах семьи, с провинциальным актерским образованием, с жадностью к жизни. Единственный, кто откровенно тяготился навязанной проектом ролью и совершенно не знал, что собой делать.
      Да, был на проекте и профессиональный интеллигент, Сергей Палыч. Сергей Палыч все с книжкой да с книжкой, умел восхититься — о нет, вострепетать перед красой очередной девицы, которая могла бы ему достаться, но был выгнан из проекта за алкоголизм. Чем жестоко подставил собственную социальную прослойку.
      Перед телезрителями прошла целая галерея буффонов, гаеров, пижонов и хлыщей, пока не утвердился на проекте принципиальный интриган Рустам Солнцев, герой плутовского телевизионного романа.
      И наконец, бесконечный интерес вызывает одна из самых ярких пар шоу: Ольга Бузова, сентиментальная блондинка модельной внешности, добросердечная девица, и Роман Третьяков, бунтарь и жадина. Влюбленные зовут друг друга «котенок» и «суслик», дарят друг другу воздушные шарики и мягкие игрушки, рачительнейшим об ра зом копят деньги, написали книгу «Роман с Бузовой», в которой «чистая правда о том, как строится любовь в замкнутом пространстве».
      Книга, естественно, разошлась не правдоподобным, буквально китайс ким тиражом.
      Повествование начинается так: «В тот день я приехал в Москву с одним маленьким чемоданчиком. В моей жизни наступил новый этап, который не закончился и по сей день, — телепроект «Дом-2». Она зашла, как героиня плаксивого голливудского фильма: белокурые волосы, подобно пружинам, откликались на каждый шаг, на каждое покачивание бедра». Дальше: «После лобного мы с Олей столкнулись в гардеробной и обменялись мнениями по поводу книг Паоло Коэльо. Меня приятно поразило, что она тоже читала его романы. Причем удивило не сходство интересов, а тот факт, что такое красивое создание еще и читает». Отношения усложняются: «В сердцах отдал ей ее плюшевое сердце, фотографии, которые она мне дала».

Правила игры

      Я цитирую не для того, чтобы полакомить вас интересной прозой, — книга Романа и Ольги дает сообразить, каковы реальные умонастроения участников проекта. Ради чего, собственно, они присутствуют на нем и какие нечеловеческие муки переживают.
      На проекте царит беспросветная несправедливость. Это правда. Вот уже больше года и руководство, и ведущие- блистательная Ксения Собчак и «своя в доску» Ксюша Бородина — даже и не скрывают, что проект живет, так скажем, не по этическим, а по эстетическим законам.
      Этическая оценка — это «хорошо» или «плохо»; а эстетическая — «прекрасно» или «ужасно». «Дом-2» не плохой или хороший, он прекрасный и ужасный. Следовательно, это произведение искусства. Как сериал documentary он победил все эти «художественные срезы повседневности», все «Татьянины дни», «Дочки-матери», «Вечные любови» и прочие лирические яички, которые группа «Амедиа» несет со скоростью пасхальной курицы.
      Но как выживать на проекте строителям любви, когда все их любовные стратегии разбиваются о позиции «зрелищно» или «не зрелищно», когда эфирное время распределяется между скандалистами, а кроткие влюбленные оказываются без внимания и опоры? Более того, постоянно меняя правила, вводя новых, призванных раздражать и будоражить «периметр» персонажей, отказывая в защите добродетельным старичкам, режиссерская группа держит все население «Дома» в положении довольно униженном. Мало того, что с самого начала проекта участники шоу были поставлены в стесненные условия заведомого безделья, поощряющего всякого молодого балбеса на самые нелепые выкрутасы. По крайней мере, ум наших героев не был занят ничем — зато чрезвычайно были востребованы чувственные стороны натуры. Это неизбежно рождает атмосферу старшего отряда пионерского лагеря, дортуара в институте благородных девиц, кампуса заштатного американского колледжа. То есть и так ссор, интриг, сплетен, обид и потасовок было ничуть не меньше, чем цветов и поцелуев.
      А тут еще «новые правила». Униженность внутри «периметра» и «возвышенность», чрезвычайная популярность «на воле» играет с героями шоу дурную шутку. Они предполагали, что борьба будет жестокой, готовы были к конкуренции, но не готовы оказались к многолетнему гнету навязанной роли, к тому, что судья (скажем, Собчак), сам может быть игроком, провокатором и моралистом одновременно. Они, почти актеры, одновременно должны отвечать за действия своих персонажей. Некоторые муторные раз борки на «лобном месте» неприятно напоминают суд над Онегиным в трудовой школе-коммуне имени Третьего интернационала.
      У некоторых персонажей горлом идет желудочный сок. Некоторые же закаляются, и в этой пытке многократной рождается клинок булатный. Так, наш Роман, будучи в расстройстве после ссоры с любимой, написал совместно с еще одним участником шоу, Александром Нелидовым, «жесткач»: «Ты пошел на проект тупо ради славы, а оказался игрушкой для людской забавы. То, что было дорого, вывернули наизнанку, оставив взамен дешевую телепрограммку. Твою жизнь разорвали чужие руки для того, чтобы убежать от повседневной скуки. И тебе не собрать ее по крупицам, ты на вершине славы. Но ты никто, тебе нечем гордиться».
      Но уже через несколько месяцев, в своей книге, он решительно дает отпор агрессорам: «Они («они» для автора не только соседи по лобному месту, но, очевидно, и ведущие, и режиссеры, которым всякая война дороже мира. — Е. П.) нас возненавидели. Они обвинили нас в неискренности. Они пытаются нас поссорить. Только потому, что мы любим друг друга! Они не могут одержать над нами победу честно, поэтому хитрят и растягивают нас в разные стороны всеми возможными способами. В нашем расставании заинтересованы все. ВОТ ТОЛЬКО ХРЕН ИМ!»
      А почему, собственно говоря, бунтарю Роману не уйти с проекта? Это как раз таки можно понять. Три года молодости потрачено на отсидку близ деревни Лешково, и уйти без приза представляется ему невозможным. Так девушка, три года добивающаяся брака с нерешительным молодым че ло веком, не находит в себе сил бросить затею, если даже сам жених ей уже ненавистен.
      Кроме того, наши герои свято верят в победительную силу «известности», считают популярность мощным ресурсом, крупным социальным капиталом. Что ж, они правы. Но как недешево достается лелеемая ими слава, как часто оказывается дурной. И вот участники шоу начинают разговаривать друг с другом, как эмигранты на местном сайте, — постоянно доказывая своим собеседникам и себе, что поступили правильно, придя на проект. И в беседах этих, особенно когда обсуждается новичок, прорывается жалобный крик: «Да врет он, что так хорошо жил за периметром, иначе зачем бы пришел?»
      А публика любит героев «Дома-2» за их публичные же страдания. За муки полюбила. Русский зритель тайно уверен, что за успех надо платить. А уж человеку простому, «такому же, как все»- особенно.
      Потому что так всегда было: если кто «поднимался», выходил из деревенского мира, он на сельской сходке становился на колени и говорил: «Спасибо, что отпускаете».

Какую пьесу играют?

      Можно ли научиться строить лю бовь, наблюдая за героями «Дома-2»? Нет, это сериал не про любовь, а про успех, ненависть и надежду. Однако нечто новое в любовных стратегиях можно подметить. Дело в том, что значительное количество романтических неудач на проекте связано с тем, что почти всякая красивая девушка, пришедшая в шоу, подсознательно не считает своего товарища по «Дому-2» ровней себе. Она заслуживает большего! Ее настоящий герой в телешоу бы не пошел. Он поджидает ее возле ворот. Впереди у нее долгая счастливая, особенная жизнь, и свой ресурс популярности можно использовать более умело. Эта она, девица, может пожить жизнью голландского студента с его «отложенной зрелостью», а мужчина должен рвать жизнь зубами.
      Всякое новое время рождает новый тип «удачной» любви, гармоничного союза. Шестидесятые годы, теплый полдень века. Жизнь — это большой турпоход самоотверженных интеллигентов, где девушка идет рядом с чуть меньшим рюкзаком. Такое же отношение и к умственному багажу подруги: он тоже чуть меньше. Семья ничего не прибавляет, скорее, отнимает — легкость, так ценимую временем.
      Но вот сумерки восьмидесятых — и литература, проговаривающая наиболее распространенный тип любовных отношений, вдруг с некоторым удивлением осознает, что предметом осмысления становится не одинокий герой, а супружеская чета. Чета совместно огораживает приватное, личное прост ранство. Разочарование друг в друге ничто по сравнению с разочарованием в жизни. Они стоят против холодного мира спиной к спине — инь-женер и янь-женер.
      Что же нынче? Нынче герой опять одинок. Каждый за себя. И каждый по совокупности личных заслуг получает соответствующего партнера. Как приз, как награду. Если верить культуре телесериала, каждому менеджеру среднего звена положена русоволосая девушка от метра шестидесяти пяти, чаще всего с бюстом от нулевого до третьего размера. А если у девушки, скажем, пятый размер и она блондинка, то девушка эта положена топ-менеджеру.
      Ну какая тут может быть любовь к ровеснику, приехавшему из Пензы с одним чемоданчиком? И девочка кри чит удивленному юнцу: «Ты даешь мне негатив, а я хочу позитива!»
      Что ж, я тоже хочу позитива. Но смотреть при этом буду «Дом-2». Надежда, разочарование, боль, ревность, страсть, бесконечная глупость, дурацкие разговоры про Коэльо, уверенность в том, что культура ухода за собой заменяет все другие виды культуры, высокомерие, растерянность, первое прикосновение и первая пощечина — все вживую, все бросается с экрана прямо в мою квартиру каждый божий вечер, в двадцать один ноль-ноль по московскому времени. Люблю ли я это увлекательное реалити-шоу? Люблю. А люблю ли я героев «Дома-2»? Увы, нет. Они раздражают меня своей торжествующей молодостью, своей накачанной мышцей желания. Все дело в том, что я знаю тайну, которую не знают они, — жизнь короткая, и ничего особенного в ней не будет. Я жалею их, потому что у них все впереди.

Битва за атриум
«Дом-2»-2

 

Квартира

      В Смоленске — городе древнем, небогатом и консервативном — появилось телевизионное новшество: конкурс семейных пар «Ключ к счастью». Длиться конкурс-проект будет десять месяцев (четыре из которых уже миновали, принеся красочные эфирные плоды) и потому местными газетчиками тотчас был прозван реалити-шоу для взрослых. Еженедельно «самые творческие пары города соревнуются за звание самой неординарной смоленской семьи», ежемесячно подводятся промежуточные итоги (уже выбраны победители в номинациях «кулинарная семья» «строительная семья», «музыкальная семья» и «спортивная семья»), затем стремительная серия полуфиналов, а под Новый год планируется устроить пышное финальное торжество. Венец проекта — вручение победителям ключей от однокомнатной квартиры в новом жилом комплексе.
      Семенов Тянь-Шанский (блестящий географ, урбанист конца XIX века) делил губернские и уездные центры на города с душевной бойкостью и города с неподвижной идеей. Так вот Смоленск — скорее с неподвижной идеей. И в последние три месяца эта идея такова: чумазый квартиру получить не может. Простым конкурсантам ключи ни за что не достанутся. Город следит за программой «Ключ к счастью» с немалым скепсисом и сочувственным любопытством. И с интересом, естественно, с бесконечным интересом, потому что Смоленск во многом живет семейным укладом, частной жизнью.
 

Канал

      Ну и зачем ехать в Смоленск за реалити-шоу, когда их и на центральном телевидении предостаточно? Тот же излюбленный мною «Дом-2», помянутый в прошлом номере журнала — еще, так сказать, лира не остыла, струны дрожат. В Москве и денег, и вольностей побольше. Смоленский же конкурс, хотя и может считаться оригинальным по формату, собран из вполне узнаваемых частей: тут и «Кулинарный поединок», и «Угадай мелодию», и «Папа, мама, я — спортивная семья». Для пап — бег в мешках, для мам — бег с коромыслом, для детей — эстафета маленьких черепашек.
      Папа «работает гантелей», мама думает, сколько маленьких слов может получиться из большого слова «Мегаполис», — «Мегаполисом» называется финансово-промышленная группа, которая поделилась с каналом призовой квартирой. «Считаем количество жимов и количество слов!» — весело кричит Дмитрий Марков, ведущий конкурса, популярный в Смоленске шоумен. И чуть позже: «У семьи Пузыревых уже десять удачных перебросов воздушного шарика!» Группы поддержки стоят с плакатами «Поможем Пузыревым не сдуваться» и «Россиянин, не пасуй, эсэмэской голосуй!».
      Все так, все так, и невольную беглую ухмылку (после советско-викторианской атмосферы зрелища) вызывают титры «Костюм ведущего предоставлен магазином “Искушение”», но главное ведь в другом: смоленское шоу действительно для взрослых. Соревнуются семьи, и семьи зрелые (по условиям конкурса хотя бы одному из детей должно быть от пяти до шестнадцати лет — чтобы маленький ангел мог принять полноценное участие в соревнованиях), конкурсантам в среднем лет по тридцать пять, это вам не группа юнцов, публично переживающих первые трудности пробного сожительства. «Толпу ругали все поэты, хвалили все семейный круг». А с этой точки зрения смоленское шоу в своем роде единственное. Может быть, конкурс и недостаточно продуман, но уж задуман-то он хорошо.
      Слоган телеканала «РЕН-ТВ Смоленск», делающего передачу «Ключ к счастью», не без случайной тонкости иллюстрирует интригу меж конкурсом и городом: «Мы любим свою работу и не перестаем удивляться происходящему вокруг». Проект смотрит чуть не весь Смоленск, а участников найти не так и просто: желающих немного.
      — Когда 30 декабря мы отдадим победителям ключи, мы изменим массовое городское сознание, — говорит Оксана Лаберко, управляющий директор канала. — Квартира за участие в конкурсе — это нечто абсолютно новое для Смоленска. До этого средства массовой информации дарили призерам электрические чайники.
      — Трудно достучаться до города. Не верят, что можно получить квартиру, не отдавая за нее почку, руку, ногу или глаз. — Это уж Марков.
      В офисе канала и светло, и бело, и празднично. Команда молодая, трудолюбие совершенно нездешнее. Просто герои журнала «Русский репортер», специализирующегося на поисках продуктивной молодости. Оксана Лаберко, тридцатилетняя красавица, совмещает директорство с ведением еженедельной аналитической передачи. Марков, бывший кавээнщик (по профессии врач-эпидемиолог), работает и на телеканале, и в больнице. К тому же ведет все артистические городские мероприятия, да и влиятельным юбилярам иной раз не отказывает.
      — А как она хоть выглядит, эта квартира? — спрашиваю я.
      — Сорок шесть квадратных метров, девятый этаж, кирпичная башня, — отвечают мне. — А планировка интересует — коробки на столе поглядите.
      На столе стоят макеты «той самой» квартиры — домашнее задание конкурсантов. Чья мечта трогательней? В картонных коробках — перегородки: барби-комната, барби-кухня, барби-кладовка. Обстановка у всех устроена заботливо и с любовью. В одной из коробочек есть даже крохотный торшер, елочный огонек, который светит розовым светом, раздирая сердце праздного наблюдателя.
      — Как же вы будете выбирать лучшую семью?
      — SMS-голосованием, — говорит Лаберко. — Выбирает-то город, хотя сам в это не верит. Да Бог с ней, с квартирой. Пример нужен, положительный пример. Семья как институт в критическом состоянии. Одиночество вдвоем, типичная семья: жены и мужья не разговаривают годами — не о чем. Мне одна женщина, из проигравшей, кстати, семьи, сказала: «Какое счастье, что мы пришли на проект, — мы начали разговаривать друг с другом! Появилось общее занятие — появилась и тема для разговора: кто, например, речевку придумает…»
      — В городе женятся очень рано, — продолжает Лаберко, — первые разводы начинаются в 26–27 лет. А выйти замуж после 27 лет в Смоленске шансов нет. Всех нормальных мужиков уже разобрали, у нас успешных мужчин берут на взлете. К тому же мужчины чаще уезжают, чем женщины, — вы сердитесь на понаехавших, а мы на поуехавших. К чему приводит конкуренция на вторичном брачном рынке? Мужья не видят необходимости щадить самолюбие жен. Во многих семьях моральная обстановка очень тяжелая.
      А жены вынуждены терпеть. Вы думаете, в Смоленске много женщин с заработком в полторы или две тысячи долларов? Три-пять тысяч рублей считаются нормальной женской зарплатой. Значит, думает женщина, надо из последних сил сохранять брак.
      Своим проектом мы хотим напомнить городу, что благополучные семьи есть и что достичь взаимопонимания не так уж сложно. Вот они стоят перед вами — такие же, как вы, как все мы. Только более открытые, более решительные, более дружные. Во время съемок не притворишься — телевидение разоблачающая штука. Впрочем, недружная пара до нашего офиса просто не дойдет: поругаются по дороге.
      — Просветительская у вас программа?
      — Вряд ли. Но мы рассчитываем, что наш проект выльется в городское семейное движение. Вы не знаете, что такое семья в небольшом городе, — без нее не проживешь.
 

Город

      О том, что значит семья для небольшого города, я впервые задумалась несколько лет назад, когда прочла один из первых в стране народных романов, опубликованный в районной газете «Красная Слобода» города Краснослободска.
      Все началось с объявления в газете: «Пожалуй, нет сейчас книг популярнее любовных романов. Их с удовольствием читают люди самых разных возрастов. Почему бы не написать его всем городом, вместе? Дерзайте, друзья!» Объявление подал журналист Топорков, он же набросал первую главу. Действие, разумеется, происходило в Краснослободске. И роман был написан! Назывался он «Цветет черемуха к похолоданию» и стал в городе чрезвычайно популярен. Городские мужчины, презрительно отзывавшиеся о бабской лабуде, но подозрительно осведомленные о ходе сюжета, говорили мне: «Иной раз забудешь привезти газету с «Черемухой», так баба и убить может…» Главному редактору звонили разъяренные читатели, утверждавшие, что роман «списан с них». Меня потрясло, что город захотел написать именно любовный роман, а еще более потрясло, что совместное создание и чтение его немало способствовали городскому самопознанию.
      За день до моего приезда в городе случилась трагедия. В гараже угорели любовники. Краснослободск кипел. Каждая случайная уличная встреча приводила к спору: «Неужели муж ее возьмет?» Я, признаться, не понимала: откуда возьмет? Оказалось, из морга. То есть речь шла о том, будет ли муж хоронить покойницу жену. Муж похоронил. А жену (оба любовника были семейные) пришлось уговаривать. Многие в городе говорили: позвать отца Никодима, пусть обвенчает мертвых. К батюшке, кстати, пошли. Отправилась делегация неразумных. Отец Никодим, разумеется, отказал, однако попался на слабости: сидел и ел кусок мяса. На дворе пост… Батюшка, подавившись, сказал: «Иначе у меня сил не будет службу вести». Моя героиня, одна из школьных учительниц, сочинявших «Черемуху», этой прекрасной литературной деталью не соблазнилась, а все говорила: «Жизнь-то смелее выдумки! А я побоялась образ любовницы укрупнить!» На похороны явился весь город. Старушки шли с лыжными палками — зима была, гололед. Одна бабушка брела, двигая перед собой стул, наваливаясь после каждого шага на его спинку грудью. Но отыскала в себе силы прокричать подруге: «Сгубила мужика Наташка!»
      «Ты нас не понимаешь, — сказали мне на прощанье авторы романа, — потому что в Москве любви нет». Вполне возможно. Очевидно, семья в Моск ве значит не совсем то или не всегда то, что семья в Краснослободске или Смоленске. Ролан Барт писал, что большой город использует человека двадцать лет — с его двадцати до сорока, потом же перестает им интересоваться. Но двадцать «полноценных» лет столичный пленник живет, себя не чуя. Любовь для него отдых, семья — витрина трудовых достижений. Ма ленький же город терзает своего верного обывателя только до двадцати лет — пока человек испытывает муки выбора: уехать или остаться. А потом оставшийся становится городом. Любовь для него — самовыражение, семья — смысл. Это Барт, но не то же ли самое происходит и здесь и сейчас? В большом городе, в Москве, легче выбиться в люди и прожить не обремененному семьей человеку, одиночке.
      Недавно я обнаружила в сети интереснейший пост на эту тему. Iziskatel: «Я не умею зарабатывать много денег и мало тоже, я середнячок. Но я очень весь из себя, типа люблю прикольные шмотки, тачку хочу классную. И поэтому я не могу жениться. У меня нет денег на прикольную свадьбу, в моей «однушке» просторно одному, а вдвоем, увы, тесно. А мне ведь еще в Италию надо съездить и еще куда-то там. И никакая любовь не перевесит этих расчетов. У меня в спинной мозг вшита мегаполисная жизненная программа. Вернее, подмегаполисная, ведь я же мытищинец, замкадыш. А так как я замкадыш, мегаполисная программа некачественная и сбоит, глючит, и иногда меня тянет плеваться от всей этой жизни ради денег, тянет куда-то в леса, в степи, про которые я ни хрена не знаю, которых я не видел».
      В еловых темных лесах или в желтых голых степях, не виденных нашим замкадышем, стоит маленький город.
      А в маленьком городе одиночка не выживет. Точнее, не приживется. Почти чужак, он не укоренен, не вписан в структуру города. Неженатый юнец, незамужняя девушка не принимаются городом всерьез как не прошедшие инициацию.
      Что делать с человеком, которому неведомы розановские «милые тревоги хозяйства, весь дом и то бесконечное понятие, которое содержится в слове “дом”»?
 

Семья

      Участники проекта «Ключ к счастью» перед кастингом заполняли анкеты. Мария Федотова на вопрос «Самое счастливое событие вашей жизни?» ответила: рождение ребенка. Ее муж Юрий написал: женитьба. Так отвечали подавляющее большинство пар.
      Узнать конкурсантов семейного проекта «Ключ к счастью» столь же основательно, как, скажем, участников «Дома-2», увы, невозможно: мы видим их сбивающими табуретки, поющими песни, ставящими палатку, нам доступен короткий видеорассказ о семейном укладе той или иной пары; может быть, мы еще узнаем, как они познакомились или когда поженились. Это все. Характер пытаешься угадать по мелочам — вот мама во время маленькой конкурсной неудачи задавленно цыкнула на ребенка, вот папа с тайным раздражением пнул ногой кирпич и тотчас оглянулся в сторону камеры.
      У Елены Хабаровой из города Сафоново (Смоленская область) хорошо поставленный голос, поэтому она любит петь караоке. Чему ж тут удивляться — Елена закончила музыкальное училище в Фергане, сейчас работает преподавателем в сафоновской детской школе искусств. Самым счастливым событием в своей жизни она назвала скорее не событие, а впечатление, состояние. Первый совместный отпуск: Одесса, море, катер, закат. Старшего сына они с мужем назвали Елисей, увидев в этом имени сочетание собственных имен — Елена и Сергей. Можно предположить, что супругов Хабаровых с их семилетним семейным стажем связывают более лирические узы, чем соперников с пятнадцатилетним опытом супружества.
      Мария Федотова на вопрос «Что такое идеальный брак?» ответила: «Примерно то же самое, что коммунизм и горизонт». Несложно сделать вывод, что Мария далеко не глупа.
      Хабаровы живут на съемной квартире, им только что отказали в предоставлении льготной ссуды по программе «Молодая семья», — очевидно, главный приз имеет для них огромное значение. А семья Пузыревых живет в собственной трехкомнатной квартире, и участвуют они в конкурсе потому, что Станислав Пузырев, старший помощник капитана парохода «Профессор Воскресенский», с детства мечтал попасть на программу «Мама, папа, я — спортивная семья». Правда, Оксана Пузырева не против переехать в другой район — уж очень в их доме грязный подъезд.
      «Стасик собирал жильцов, предлагал: давайте покрасим подъезд, — рассказывает Оксана. — Он же моряк, он же не может спокойно смотреть на такую грязь! А ему отвечают: крась, мы переступим». Марии Федотовой квартира очень бы не помешала, но все же цель ее участия в проекте иная: она хотела бы привлечь внимание публики к работам своего мужа, художника-керамиста.
      Перед нами совершенно разные люди, которых, по версии канала «РЕН-ТВ Смоленск», объединяет принадлежность к семейной элите города. Ну и что у элиты со смыслами? Единодушие. Смысл брака в детях, смысл жизни в семье, а ценность брачного союза во взаимной поддержке.
      Есть ли еще что-то общее?
      Да, кое-что обнаружилось. Во всех семьях явственно ощущается культ силы — не мужской силы, а силы воли. И этим качеством чаще всего обладает женщина. Силу нельзя не уважать: ее природа меньше изучена, нежели природа слабости. Слабость берется как бы извне — из желания, алчбы, гедонизма, жажды жизни, а сила таинственно рас тет изнутри — из самоограничения.
      И если семья — единственная удобная форма жизнеустройства, особенно ценимая женщинами (имеющими меньшую, нежели мужчины, цену на вторичном брачном рынке), то залог сохранения семьи — отказ от слабостей. Любовь сначала созидает, а потом разрушает. Вот я спросила у Маши Федотовой: «А почему в семейном конкурсе ни разу не прозвучало волнующее слово «любовь»? Нет и номинации «про это». Скажем, самая романтическая пара или самая влюбленная пара?» Мария ответила: «А какие, по-твоему, там могли быть конкурсы? И вообще — прекрасное, конечно, обещание: быть вместе в горе и в радости. Но и горе, и радость в предельной концентрации способствуют отчуждению, развалу. Вряд ли может существовать семейная пара, двадцать лет живущая в вихре страсти».
      Любовь сделала свою созидающую работу и теперь скорее опасна. Она — желание, слабость. Нужен покой. Не жар, а тепло.
      Мне рассказали о смоленской чете, собиравшейся на кастинг проекта. Он и она долго говорили. Спорили. Доспорили Бог знает до чего. Наконец жена воскликнула: «Да ведь ты же меня уже не любишь!» А муж ответил: «Ну и радуйся. Если б я тебя любил, давно б уже развелся!»
      Социальная смерть семьи — то, о чем принято говорить, и разговоры однообразны: институт семьи надо спасать! Чувственная же смерть семьи, о которой говорить не принято, как раз позволяет семье сохраниться.
      «Жизнь дольше любви, — однажды сказала мне Антонина Коденева, знаменитая в Костроме владелица службы знакомств «Купидон». — У меня клиентки так описывают романтический вечер с мужьями: “Сели в машину, поехали, продуктов на неделю набрали!”»
      Соратничество, дружба спасают семью, а любовь губит. Вот простейшая формула женского успеха: нужно учиться дружить.
      Что же — еще одно реалити-шоу (на сей раз про взрослых), все тот же бесконечно ценный приз — дом (мир, покой, атриум), и опять этот сериал не про любовь. На сей раз — про страх, одиночество, силу. То есть — про дружбу.
 

Битва

      — Зайдите в любой ресторан вечером, — говорила мне Лаберко, иллюстрируя свой рассказ о женской доле смолянок, — и подсчитайте, сколько в зале дам, а сколько мужчин.
      Как же не зайти вечером в ресторан? «Хуторок» — модное в городе место. Беседки вольно стоят в сумеречном палисаднике; среди кустов лукаво спрятаны: гипсовый заяц, тележка с геранями, аквариум с раками, фанерный колодезный сруб, низка лаптей, керамическая жаба, танцплощадка, пылающая бешеными электрическими огнями. Я сижу за столиком с двумя смоленскими дамами — поэтессой и учительницей.
      Поэтесса, уходя танцевать, всякий раз спрашивает меня интимным басом:
      — Вы не будете скучать, Джейн?
      А учительница вздыхает и говорит:
      — Опять мужика склеила…
      Нужно сказать, смоленские заведения действительно до сих пор используются как места, благоприятствующие знакомству. И если несколько подруг, добродетельных девиц, приходят в ресторан и занимают столик, это в большинстве случаев значит, что они открыты для волнующего приключения. При этом речь не идет о разврате, упаси Господь, — речь идет о чуде, о встрече. В городе давно сложились ритуалы, обслуживающие такого рода практики. На пример, если первым на приступ идет мужчина, он заказывает музыкантам песню «Ах, какая женщина, мне б такую!». А если инициатором знакомства хотела бы стать дама, она идет на танц пол показать себя во время быстрой пляски, а при первых аккордах танца медленного немного задерживается: мол, а где же моя пудреница, не растрясла ли я ее во время огненных па?
      Мужчины же между лангетом и пивком благожелательно глядят на красавиц — и, может быть, если их не схватит керамическая жаба, подсядут к девическому столику, предложат шампанского.
      Завязывается разговор.
      — А чем вы, Саша, занимаетесь по жизни? — томно спрашивает поэтесса.
      — Я, это, компьютеры чиню, — отвечает пожилой пугливый Саша.
      — А что вы делаете для самореализации?
      — Мне этого не надо, — совсем пугается Саша.
      — А читали ли вы, Саша, «Лолиту» Набокова?
      От «Лолиты» смятенного Сашу спас случай: за соседним столиком подрались две девушки. Подрались молча, тяжело, со злыми слезами — из-за юнца, пришедшего в заведение с одной из подружек, в то время как вторая выследила изменника. Напала из-за кустов, стремительно, ругаясь страшным шепотом — страшным из-за того, что было понятно, насколько ей стыдно и как старательно она пытается сделать свое дело мщения потише, понезаметнее.
      Никто почти что ничего и не заметил. Мстительница убежала. А за кустами, на сияющей стороне жизни, на танцплощадке, грянула песня «Ах, какая женщина, мне б такую!». Значит, для кого-то настал чудесный миг знакомства.

Лямка
Туристические компании предлагают развлекательный тур «Бурлаки на Волге»

      — Представляешь, мы тащимся по берегу в казенных портках и косоворотках, тянем эти свои лямки, за нами болтается нефтеналивная баржа и все время кренится на бок, аниматор, изображающий купца, только что драматическим тенором отпел «Дубинушку», ухал, как сова в зоосаде, — в общем, сказать, что нам неловко, это ничего не сказать. Мимо, между прочим, прохожие ходят, поглядывают на нас с гримасой счастья на лице. Ну, останавливаемся отдохнуть. И тут же сбоку к нам подскакивает мужик с какой-то справкой в руке и кричит: «Москвичи, а москвичи! Юристы есть?» Мы, можно сказать, опутаны бечевой, с огурцами в руках, стараемся позабыть, что мы и юристы, и автомобилисты, и все такое прочее. А мужик пуще орет: «Что делать, если приобрел индюка, а через два дня произошел его падеж?» Мы уже были готовы к тому, что этот безумец часть шоу, две наши самые активные дамы принялись совещаться, как поостроумнее ответить, да, к счастью, аниматор отогнал мучителя.
      Развлекательный тур «Бурлаки на Волге» — модная штучка. И сам по себе, и как часть великого института тимбилдингов. А тимбилдинг (он же ролевой психологический тренинг) стал, в свою очередь, важной частью корпоративной культуры. Отстала от века та компания, которая не вывозит свой коллектив на природу и не предлагает несчастным поиграть в какую-либо интерактивную игру — т. е. не ставит клерков и средний командный состав в самые странные и нелепые положения. В том же Ярославле московским модникам предлагают провести три дня на волжском необитаемом островке без еды (говорят, на третий день характер сотрудников фирмы проявляется особенно ярко), отдать дань двухдневной игре «Новобранец» или «Заключенный».
      Турфирма, придумавшая наших «бурлаков», работает более мягко, с явственным этнографическим уклоном, поэтому в ее арсенале совсем уж душегубских игрищ не сыщешь. Только клюквенный сок. Можно отправиться в поход по сусанинским местам («…на второй день происходит захват туристов в заложники польскими шляхтичами вместе с Иваном Сусаниным. Сусанин поведет туристов и поляков по Исуповскому болоту к Валуну, а затем к легендарной Красной сосне, где и падет геройской смертью от клинка польского шляхтича»). Можно, переодевшись в кольчужки, штурмовать крепость («Смутное время на Руси»), а можно вот по бережку пройтись. Но все одно: каждую группу сопровождает психолог, и на начальственный стол ложится доклад о поведении сотрудников и степени их активности во время ролевой игры, долженствующей способствовать сплочению коллектива.
      Федор Гордон, сотрудник столичной консалтинговой компании, показал себя образцовым бурлаком. Страдания — падшего индюка, пшенную кашу, а также «заклички шишки» — он перенес мужественно, как воин. Корректная улыбка морщила его уста, но ни разу не сорвалась с них жалоба или божба.
      Между тем некоторые его коллеги позволили себе насмешничать над действом, и впоследствии, как заметил Федор, отношение к ним внутри компании несколько изменилось.
      Опишем же все подробности этой важной игры. Ранним утром группу подневольных лицедеев привозят на берег великой спокойной реки. Там их встречают лицедеи профессиональные- аниматоры, нанятые изобразить кровососов: купца с подручными. Купец расхаживает по берегу подбоченясь, делает важное выражение лица. Тут же — маленькая нефтеналивная баржа, обшитая досками и украшенная декоративной мачтой. Предполагается, что именно так выглядела расшива.
      С шутками и прибаутками происходит торг — купец будто бы нанимает артель на работу. Дальше — важное: распределение бурлацких ролей. Испытуемые должны выбрать шишку (руководителя), подшишечников и косного (бухгалтера). Остальных же следует разделить на кабальных и усердных (в обязанность которых войдет подгонять кабальных). Из всей массы нужно вычленить особенных страстотерпцев, касту неприкасаемых, несчастнейших из несчастных! В настоящей артели бурлаков эта печальная группа составлялась самым естественным образом- в нее входили люди слабосильные: пожилые, опустившиеся донельзя, обнищавшие до последнего. Кабальные не получали денег; работали лишь за еду. Ну а сборище веселых москвичей- ему как разобраться с обидной иерархией? Вот тут иной раз случаются и ссоры — в группу кабальных норовят отрядить дам, участвующих в игре.
      Да, что же я забыла — все переодеваются в обноски, предоставленные туроператором. Выпивают казенной медовухи, прилаживают лямки. И — вперед! Пошли, пошли, пошли! Правой ногой шагать, левую подтаскивать.
      Что ж я?! Что ж я?! Что Илья, то и я; белый пудель шаговит, шаговит, черный пудель шаговит, шаговит, дубинушка, ухнем! Это купец выкликает заклички. Баржа легкая, пустая, а все ж не водный велосипед, ноги проваливаются в песок, девицы кряхтят, поправляя лямки, пригородные прохожие провожают страдальцев добрыми улыбками, а иная старушка и огурцом поделится- поднесет бурлакам угощение.
      Купец обыкновенно бывает прекрасен. Гордоновской компании достался актер актерыч, весельчак и каламбурист. Гулким эхом раздавалось по-над простором: «А ну как в лобстер дам!»;
      «А вечером — ликеро-смазочные вещества!»; «Вы еще молодцы молодецкие, а в прошлой артели была одна пушечная колбаса!»
      Хорошо!
      Потом — посвящение в бурлаки, обсыпание солью, поедание пшенной каши. Каша — одно из испытаний, продолжение мученичества. Зато вечером, в синем сумраке, на пологом берегу будет водочка, солянка, чай с блинами, живая музыка. Гитарист ударит по струнам, урежет «А мохнатый шмель на душистый хмель», дамы пойдут поводить плечами, вскакивать, бросятся в пляс, потом полезут купаться.
      Еще один московский коллектив перетерпит познавательный тур и познает себя.
      — Я надеялся, — говорит Федор, — что во время хождения в бечеве меня посетит важное переживание. Я думал — река, тяжесть, монотонная ходьба, можно идти и думать. Хотел в самом деле почувствовать себя бурлаком, человеком, раздавленным обстоятельствами, но находящим в себе физические силы идти. Ну, вы понимаете. Но думал я только о том, что прохожие над нами смеются, и о том, что напишет обо мне психолог.
      То есть оставался московским мажором.
      Милый, самокритичный Федор! Ему удалось больше, чем кажется. Он оставался московским мажором, раздавленным обстоятельствами.

Предводительница
Новые дворяне. Очерк нравов

I.

      Я чувствовала, что мне должно повезти. Всякое усердие бывает вознаграждено, а я усердно искала своего героя: губернского или уездного предводителя дворянства, который не считал бы себя обязанным играть роль самую поэтическую и возвышенную. Я мечтала найти простого и доброго предводителя, ретрограда, отставного офицера. Его повседневная жизнь, его обед, его гостиная, его передняя, дружеский круг, семья — может ли быть что-либо интереснее этих подробностей? В каждом новом городе первым делом я отправлялась в дворянское собрание. И с каким количеством величественных людей мне довелось по знакомиться под сенью тверских, воронежских, тобольских, челябинских генеалогических древ! Величавый человек с выражением лица, которое имеет смысл передавать по наследству вместо имущества, — вот образ нового предводителя дворянства. И дамы (в провинции много дам-предводительниц) потрясали необыкновенной духовностью. Постепенно я стала понимать, насколько одинок провинциальный предводитель. На юру стоит он, исполненный благородства, и всякий-то пройдет и усмехнется. Без величавой позы, пожалуй, и не справиться с миссией реставрации благородного сословия.
      Тут, видите ли, вот в чем дело. Столичное — верховное — Дворянское собрание славно близостью к Российскому Императорскому Дому. Дом этот согрет ласковым испанским солнцем, живут в нем Великая Княгиня Леонида Георгиевна, Великая Княгиня Мария Владимировна и наследник Георгий — двадцатипятилетний молодой человек, красивый сытой южной красотой, в России побывавший всего несколько раз. Какие прекрасные пишутся там указы: «Мы… в XIV лето восприятия Нами прав и обязанностей Августейших Предков Наших — Императоров Всероссийских…» Фамилия личного секретаря императорской семьи — Закатов. Уютно, покойно, по-европейски основательно. Такова же и атмосфера РДС. Российское дворянское собрание со своими заграничными гостями, высокими знакомствами, трепетными отношениями с Русской православной церковью (и чуть менее трепетными — с московской мэрией: особняк на Кропоткинской все же не получили, он достался музею им. Пушкина) задает региональным отделениям тон полусветский, получиновный. Одно молодежное дворянское движение, организацией которого заняты сейчас в Москве, дорогого стоит.
      В провинции же тон этот выдержать сложно: предводитель дворянства редко где входит в правящую губернскую элиту, а на блестящую светскую жизнь обыкновенно у собрания не хватает денег — так что приходится довольствоваться геральдическими изысканиями и просветительской работой. И главное-то, главное — к дворянству в провинции относятся с обычной насмешливостью. Вот Нина Бахметева, предводительница вологодского дворянства, в интервью местному тележурналисту рассказывает печальную историю: «На первых съездах РДС делегаты открывали собрание минутой молчания — в память о предводителях и вице-предводителях дворянства, безвременно умерших от сердечных приступов». Недогадливый журналист: «Что, такой возрастной рубеж?»- «Нет, — скорбно отвечает Бахметева, — не только возраст. Насмешки и публичные шутки со стороны СМИ! Многие дворяне оказались к этому не готовы…»
      Нина Александровна относится к тому типу дворянских активисток, которые сама высота, сама поэзия. Хрупкая блондинка Бахметева фотографируется в декольтированных туалетах или мехах, ведет кружок дворянского этикета, написала «программу воспитания национальной элиты, гармонично развитой личности, духовно-нравственного образа Третьего Тысячелетия», рассорилась с половиной города. На своем сайте пишет о себе в третьем лице (особенности графики сохранены): «Беседуя накануне Пасхи со старшеклассниками 8 «а», 9 «б» классов вологодской общеобразовательной школы № 15 выяснилось, что о таком понятии, как «имянины» учащиеся даже не слышали, а после пояснений, выяснилось, что только единицы знают День своего Ангела. На вопрос: «Как проходит этот день в Вашей семье»? — сопутствовало единодушное молчание. В Пресветлое Христово Воскресение выразил желание зайти в храм только Алексей Аветесян, ученик 9 «б» класса. “Признаться, стало «не по себе», — отметила далее в своем дневнике, который вела много лет, Нина Александровна, — юное поколение очень русского городка, учащиеся так называемой «русской школы»… а «русскости» в них — только предпочтение к языку повседневного общения (в сравнении усилиями на изучение иностранного)… Вспомнилась семья бывших русских эмигрантов, господ Шаболиных из Сан-Франциско, их трепетное отношение к сохранению своей русской индивидуальности. Им, много лет проживающим в гостеприимной Америке, в отличие от классных руководителей вышеназванной школы № 15 города Вологды, известен секрет сохранения своей неповторимости…„»
      Ну и будут ли после этого учителя пятнадцатой школы любить столбовую дворянку госпожу Бахметеву? Наша гранд-дама, носительница блестящего русского языка, просто-таки «усаживается в подчеркнутом отдалении и лорнирует дебютанток».
 

II.

      Но, повторюсь, я знала, что однажды мне повезет. Так оно и случилось: ветреным, влажным костромским день ком, когда Волга продувает город, меня познакомили с Галиной Николаевной Масловой, предводительницей кост ромс кого дворянства. Что за интересный человек Галина Николаевна! Так сразу про нее и не расскажешь. Как в «Анне Карениной» Анна говорит Долли: «Ты не поверишь, я как голодный, которому вдруг поставили полный обед, и он не знает, за что взяться. Полный обед — это ты и предстоящие мне разговоры с тобой», — так и я не знаю, какие именно качества Галины Николаевны сервировать первыми. Начну с беглого обзора.
      Областные журналисты часто и охотно пишут о губернской предводительнице. Из названий статей складывается история взаимоотношений Масловой с Костромой: «Хранительница традиций», «Берегиня», «Я никогда не кичилась дворянским происхождением», «Фрейлина Великой Княгини Леониды Георгиевны», «Дворянка-кулинар», «Спортсменка, комсомолка, предводитель дворянства». И — несколько неожиданно — «Водные лыжи умчали к счастью». Во первых же строках каждой из статей упомянуто, что Галина Николаевна фигура чрезвычайно колоритная. Она и в самом деле спортсменка, входила в сборную Костромы по лыжам, пулевой стрельбе и биатлону. Участвовала в велогонках и соревнованиях по народной гребле. Высшего образования у Галины Николаевны нет, но она окончила школу тренеров и много лет вела группу здоровья на заводе «Мотордеталь». Умеет водить машину и моторную лодку; также умеет косить и доить, вяжет, шьет, вышивает, рисует, фотографирует, выделывает шкурки. С мужем, известным в области спортсменом, рабочим-литейщиком, живет в благополучном браке без малого сорок лет. У супругов пятеро детей. Она знаток костромских лесов и бесплатно (что подчеркивается) водит по грибным и ягодным местам группы городских пенсионеров. Печет гигантские фигурные торты- и на заказ, для заработка, и в подарок, к важным городским юбилеям, и на радость каждому именитому гостю Костромы. Вдовствующей Великой Княгине Леониде Георгиевне, которая действительно пожаловала ей фрейлинский шифр за особые заслуги перед Российским Императорским Домом, испекла исполинское сооружение «Корона монархов». К приезду Алексия II сделала торт в форме главного собора костромского кремля. Трудно вам описать прелесть этого торта. В звоннице бисквитной колокольни Галина Николаевна уместила маленькие колокольчики: такие обычно прикалывают к одежде старшеклассников в день последнего звонка. К язычкам колокольчиков привязала ниточки — и можно было дернуть за ниточку и извлечь немелодичный, но трогательный звук. А на заказ Галина Николаевна пекла и торт с весами Фемиды (чашки качались на веревочках; чудесное изделие предназначалось вдове прокурора), и бисквитные корабли, и песочные самолеты, и сдобные пожарные машины. Было — для предсвадебного мальчишника — создано и изделие повышенной шаловливости. В виде (как скромно говорит Галина Николаевна) фаллического символа.
      Общаться с нашим братом журналистом Галина Николаевна очень даже умеет: пара-тройка рецептов, несколько семейных анекдотов, история встречи с Великой Княгиней на пароходе в день празднования 380-летия династии Романовых — и вот уже собрана симпатичная фактура. «Мой прапрадед Александр Николаевич Григоров, — с быстрой улыбкой говорит Галина Николаевна, — писал исторические романы, а по просьбе своего приятеля драматурга Островского собирал житейские костромские истории. В семье остались некоторые из записанных им словечек и сценок. Например, купчиха бранит дитятю и говорит: «Сукин ты сын!» А тот отвечает: «Сами вы, матушка, песы!» Любопытно?» Любопытен прежде всего круг интересов Галины Николаевны Масловой — спорт, лес, стряпня, семья и реставрация монархии.
 

III.

      — Древние вокруг земли, ах, какие древние земли! Чего только не пережили. И только за последние сто лет — сперва разрушенные дворянские усадьбы, потом покинутые деревни, теперь заброшенные колхозы. И все эти пласты накладываются друг на друга. Я удивляюсь, как у нас еще привидения по улицам не ходят, — говорит мне Сергей Высоков, коллекционер из города Буя Костромской области.
      — Я, — продолжает Высоков, — коллекционирую истории людей. Например, такая. Ушел на финскую войну человек и в сороковом году пропал. Жена его пришла к гадалке, та говорит: жив твой муж. Пятнадцать лет жена приходила каждый год, а гадалка каждый год повторяла: жив, только трудно ему. И что же — вернулся он в конце пятидесятых. Два плена, штрафбат, ГУЛАГ. Он уж только покоя хотел, тихо жил и умер в семьдесят семь лет. А потом и жена умерла. Стали ломать их дом и нашли тайник. Там фуражка была без кокарды и офицерский китель дореволюционной армии. Выяснилось, что люди эти, он и она, были не мужем и женой, а братом и сестрой, детьми белого офицера. Супругами назвались, чтобы не привлекать к себе внимания. Приняли обет социального безбрачия. Дворян очень много у нас в губернии было — как же, колыбель дома Романовых. После революции многие вернулись в свои имения, в деревеньки, в леса, в глушь — спасаться. А глушь-то перестала быть глушью. Ведь что такое укромный уголок? Это местечко, куда власть не заглядывает. А если власть — это народ, а он в потаенных местах как раз самый приметливый, самый жесткий? Страна наизнанку вывернулась. Их, этих дворян, до пятидесятых годов из наших лесов выковыривали. Может, только женщины и спаслись. Вот смотри — встречаю я как-то в деревне мужика. Такой деревенский столп, Псой Псоич, Псой Сысоич. Непьющий комбайнер, это в восьмидесятом-то году! Начинаю с ним разговаривать, чувствую — что-то не то. Дворянин! Матушка его еще жива была, Надежда Пелегау. Опростилась совершенно, только салфетки из газетной бумаги к обеду вырезала.
      Выковыривали дворян из этих лесов… Даже если бы не была предводительница Маслова так хороша, все равно ничего пронзительнее истории костромского дворянства и не найдешь в стране. Пропадали «со страшной скоростью тьмы, за которой, как черепаха, даже не пытаясь ее догнать, движется свет» (Георгий Иванов). Мелкопоместные небогатые помещики, флотские, по большей части, офицеры, судьбы самые людоедские. Особенно жалко, что тащили из родных, родовых мест, пригревшихся, сдавшихся. Мичман Яковлев, спасший во время взрыва броненосца «Петропавловск» Великого Князя Кирилла Владимировича (так что трижды, а не дважды уроженцы Костромы спасали российских императоров, ибо Кирилл Владимирович стал впоследствии главой Династии Романовых в изгнании), работал в 1938 году продавцом магазина в Клеванцове — местечке неподалеку от его родового имения. Был арестован и ночью умер в камере НКВД от разрыва сердца. В 1930 году в Костроме арестовали сотню бывших офицеров Костромского Пултуского полка. Все земляки, все родом из пригородных имений. Полковники, капитаны и штабс-капитаны работали в союзе охотников, горкомхозе, управлении зрелищных мероприятий. Некоторые были бухгалтерами. Два офицера служили в газете репортерами. Нашли где спрятаться.
 

IV.

      Семья Масловых живет скромно, но Галина Николаевна любит и умеет принимать гостей. Также Галина Николаевна любит и умеет «помогать людям» и ценит эту черту своего характера. Количество общественных организаций, с которыми активнейшим образом сотрудничает Маслова, с трудом поддается исчислению. У нее, безусловно, есть принципы. Так, она гордится тем, что в «ее» дворянском собрании никто не курит, считая отказ от табакокурения высокой гражданской добродетелью. Более того: зоной, свободной от курения, она объявила свой подъезд, с тех пор ни разу не оскверненный хищной подростковой затяжкой. Между тем квартира у нашей героини в окраинном районе, в пятиэтажке. Весной она сажает деревья вместе с юнцами, которым повезло жить рядом с предводительницей дворянства, а два раза в год эта же гопа делает генеральную уборку подъезда. Отношения с соседями у нее при этом не испорчены. Это ли не доказательство непоколебимой внутренней силы?
      Галина Николаевна — моралистка. Однажды она обрушилась с гневной филиппикой на сквернословящих молодых людей, и от расправы ее спас только счастливый случай. Один из гаеров узнал ее и хмуро сказал: «Я тебя помню. Ты мне на свадьбу торт пекла».
      Онтологически присущей русскому дворянину чертой Галина Николаевна считает любовь к природе: в лесу она неутомима и азартна, как запойный охотник. Заходит в такие дикие места, в каких можно встретить уже не ежей и белок, а беглых городских чудаков. Раз испугала анахорета, построившего на вершине ели летнюю квартиру и пребывавшего в уверенности, что до первого снега не видать ему ни одного человеческого лица.
      Старшему сыну Масловой, Александру, тридцать пять лет, младшему, Андрею, семнадцать. Основой воспитания детей Галина Николаевна сделала спорт с его самоорганизацией и отчасти даже самоотречением. Все дети получились здоровыми и красивыми. Женя работает строителем, Таня парикмахером. Илья закончил факультет физического воспитания местного пединститута. Евгений живет в Москве, ремонтирует и отделывает квартиры. После работы заходит иной раз в дворянское собрание. Однажды сказал журналисту: «С ровесниками мне скучно. Ихние интересы меня не привлекают. На балы я хожу, но все больше смотрю, потому что не умею танцевать как должно. А учиться — времени нет. У меня сейчас срочный заказ на сауну».
      А вот Татьяна, единственная дочка, матушкину общественную работу не одобряет. Дворянкой считать себя отказывается, и даже разговоры на эту высокую тему ей неприятны.
      — Вы не расстраивайтесь, вы процитируйте ей Алданова, — важно посоветовала я Галине Николаевне.
      — А что именно цитировать?
      — Нельзя быть бывшим дворянином, как нельзя быть бывшим спаниелем!
      Галина Николаевна посмотрела на меня довольно холодно.
 

V.

      А что же духовность? Живет ли Галина Николаевна напряженной духовной жизнью? Правильнее было бы сказать, что она организовывает духовную жизнь. В память о ее деде, блестящем геральдике и краеведе Александре Александровиче Григорове, проходят Григоровские чтения, и устраивает их предводительница Маслова. Ежегодно дворянское собрание Костромы принимает членов международной ассоциации «Лермонтовское наследие» — своим появлением это общество также обязано трудам Александра Александровича. Какой это был замечательный, тонкий, умный человек (кадет, в четырнадцать лет участвовавший в октябрьских событиях 1917 года; беглец, решивший отсидеться в родовой костромской глуши; арестант, проведший в лагерях двадцать лет) и какой же у Галины Николаевны древний, знаменитый род. Через Саймоновых Григоровы-Хомутовы в родстве с Петром I. И сколько в роду фельдмаршалов, генерал-губернаторов, адмиралов, предводителей дворянства…
      А Маслову в городе считают простоватой, в университетских кругах у нее прозвище «прекрасная пирожница». Бахметевой они не видали с ее высокой духовностью. Да и что взять с интеллигентов, где им, худородным, понять дворянина. Ведь Галина Николаевна в хозяйственной своей ипостаси, в семейном своем укладе — продолжательница прекрасного дворянского женского типажа: она похожа на матушку Татьяны Лариной. Ездит по работам, солит на зиму грибы, ведет расходы. Строга с молодыми оболтусами — будь ее воля, отправила бы парочку-другую сквернословов в армию, послужить Отечеству; муж не входит в ее затеи, но любит ее сердечно.
      А под вечер у Масловых бывают гости- нецеремонные друзья (а бывают и церемонные: не так давно Галина Николаевна принимала молодых немецких дворян, объезжавших Золотое Кольцо на велосипедах, и кормила любопытных бездельников грибными пирогами). Простая, русская семья —
      к гостям усердие большое! И никакого вреда никому не будет от брусничной воды, а будет только польза, счастье, праздник, опять по Волге приплывет белый пароход с Великой Княгиней Марией Владимировной и наследником Георгием, солнце будет слепить глаза, и Галина Николаевна подарит Великой Княгине торт. Может быть, он будет таким же, как она уже однажды пекла, — с сахарными елями и домиком, сложенным из бисквитных бревнышек. В домике окошко, открывающаяся и закрывающаяся бисквитная дверь, а из окошка льется милый свет — внутри теплится лампочка от карманного фонарика, которую Галина Николаевна ловко уместила, а потом зажгла, поелозив внутри домика карандашом. Среди елей вьется тропинка. Сюда бы набоковского мальчика, который все мечтал уйти внутрь акварельной картинки над кроватью (темная еловая русская ночь и ведущая вглубь витая дорожка). Уж он бы убежал в дебри торта, под елки в сахарном инее, и в полной мере ощутил бы сладость единения с отечеством.
 

VI.

      — Это вы к нашей фрейдлине приехали? — спросила меня в гостинице любознательная горничная. Оговорка показалась мне чудесной. Фрейд тут, конечно, ни при чем, какой там Фрейд в приложении к невиннейшей Галине Николаевне: горничная смешала дворянское отличие с фамилией известной актрисы. Почему, думала я, актеры так быстро, лет за сто, заняли место аристократии в мировой иерархии элиты? Теперь актеры, а не дворяне владеют душами. Не оттого ли, что природа актерства и природа дворянства в какой-то мере близки: дворянин — это сращение личности и социальной роли. Если чиновник — гражданин по найму, то дворянин — гражданин по роли, и роль эту сейчас некому исполнять.
      И когда я читаю, что работники сельхозкооператива «Вперед» в селе Залатино попросили свою землячку актрису Татьяну Агафонову стать председателем колхоза, володеть и княжить, я понимаю, какие смутные соображения витали над деревней Залатино. Крестьяне наняли актрису, как японские деревни нанимали самурая, чтобы защитил от беспросветной тяготы горизонтальной жизни, горизонтальной власти. Чтобы хоть кто-то мог по праву обратиться НАВЕРХ — порадеть за колхозничков, подзанять денег. Чтобы иная, параллельная жизнь и незнакомые, иные цели разбили рутину обычной деревенской жизни, где начальник с работником слишком хорошо знают, чего друг от друга ждать. В общем-то, деревня Залатино испытала нужду в дворянской опеке. И как вообще дворян не хватает именно в деревне, и как они были бы там нужны. Сельский мир абсолютно однороден — люди уходят из деревень, потому что надоели друг другу.
      Я не говорила с Галиной Николаевной о возрождении дворянства, потому как полагаю такие разговоры вполне бессмысленными. Полтора миллиона дворян в 1916 году и пятнадцать тысяч в 2007-м — о чем говорить? Зато с тихим удовольствием ознакомилась с воззванием общественной организации «Новосибирское объединение дворян». «Наша организация имеет целью возрождение дворянства. Наше предложение: присвоение дворянского звания всем советским и российским старшим офицерам (полковникам и генералам потомственное, майорам и подполковникам личное), а также личное Героям Советского Союза и России и полным кавалерам Ордена Славы». Вот это прекрасный выход из положения: «Василич, антр ну, как дворянин дворянину- в магазин портвейн завезли!»

Буровая установка позолоч
Разговор по душам о торговле в Москве

      Встречаются они редко. Раз, много два раза в год. На нейтральной территории, во время бизнес-ланча. А в начале девяностых, студентами, не могли прожить друг без друга и дня. В те годы, когда телевизоры еще были маленькими, а мобильные телефоны большими, они вместе начинали свое первое дело, и дело это было важное, взрослое — торгово-закупочный кооператив. Сначала их было пятеро, потом трое, наконец они остались вдвоем — и совместно владели элегантнейшим магазином дорогой итальянской мебели. Володя Шульгин и Миша Раппопорт, коммерсанты, которые потеряли всех своих друзей.
      А потом и они поссорились. Были даже некоторые обвинения в предательстве, некоторые оскорбительные намеки. Никакого смертоубийства, просто пять интеллигентных мальчиков, блестящих бурсаков, вместе принялись зарабатывать деньги, и все переругались. Вегетарианский вариант «Бригады». И все же Шульгин и Раппопорт встречаются.
      У Владимира осталась дорогая итальянская мебель, Михаил открыл магазин дорогой сантехники. Оба преуспели. Шульгин от магазина уже несколько устал, а Михаил — энтузиаст, торговля его увлекает. Он вообще способен увлекаться — пишет, например, фантастические романы. Поэтому производит впечатление человека, мыслящего бескорыстно, что редкость для людей его рода занятий, которые обыкновенно думают о предельно конкретном и за большие деньги.
      Вот сидят они на веранде ресторации, приличествующей их положению, на крыше небольшого особнячка в самом сердце Москвы. Торговый город Москва! Москва-товарная. И днем и ночью желтым светом горят магазинные окна. Шульгин и Раппопорт сидят за белым столиком, на донышках безразмерных плутократических бокалов неподвижны лужицы коньяка; и навек они объединены общей тайной. Они знают, что живут в богатом, веселом, некрасивом, ломящемся от товаров городе, в котором невыгодно эти товары продавать и невыгодно их покупать.
      Михаил с неудовольствием смотрит в свой бокал: слишком много коньяка по стенкам размазалось. У Владимира на прошлой неделе был праздник — день рождения. Надо, значит, отметить.
      Раппопорт: Ну, с прошедшим. Чего тебе в магазине подарили? Архаровцы-то твои?
      Шульгин: Ручку. Как обычно, начали звонить жене: мол-де, что подарить человеку, у которого все есть… Ленка в очередной раз разозлилась — причем на меня. «Почему, — говорит, — если у тебя все есть, я об этом ничего не знаю?» Потом присмотрели в магазине пресс-папье «Буровая установка позолоч.». Опять звонили, советовались.
      — Зачем тебе «Буровая установка позолоч.»? Это ж этим, пиратам Каспийского моря. Или тем, у кого сторожевые северные олени по дачным участкам бегают.
      — Во-во. Ленка решила, что сотруднички мои издеваются.
      — Они у тебя без чувства юмора.
      — Деньги и чувство юмора несовместимы.
      — Слушай, а хорошо было бы открыть магазин «Для тех, у кого все есть». Так и назвать. Фасад отделать темным, благородных кровей мрамором; дверь — дубовую, с ручкой от «Брикар», тысяч за шесть евро…
      — И что бы ты там продавал?
      — Ничего! В том-то и дело. Это был бы очень красивый, совершенно пустой магазин.
      — Ну-ну. А чего ты еще придумал? Ты ж без мыслей об идеальном храме торговли не живешь.
      — Я «Ночной магазин» придумал. Чтоб он работал только по ночам, и там продавались вещи, которые ночью надобятся.
      — Водка?
      — Водка тоже. И еще вечерние платья, шмотки для ночных клубов, белье, пижамы, кровати, ночники, книжки, сигареты, телевизоры на потолок, чайники на спиртовках, всякая такая еда, за которой ночью в холодильник лезут. Набор молодого фраера для гламурного романтического свидания. Девичий набор «Внезапность» — в изящной сумочке. Главное, все самого лучшего качества. Очень дорого. И ночные книжные презентации устраивать. Премия от «Ночного магазина» за самую успокаивающую и самую возбуждающую книгу года. Нравится?
      — Только в качестве утопии.
      — Нет, почему, я уж своего менеджера послал инспектировать ночную торговлю. Он у меня провел ночь в «Крокус Cити», в гипермаркете «Твой дом». Я ему велел: ходи всю ночь, проникайся атмосферой. Он мне такой забавный отчет принес: «Ночь — время обладания. Эманация пустого магазина, полного красивых вещей, способствует выражению эмоций в виде покупок».
      — Зачем же ты эдакого дурака держишь?
      — Он не дурак, у него жизнь была тяжелая. Он в рекламной фирме работал, придумывал вопросы для фокус-групп. Ну, типа «Если бы «сникерс» был мужчиной, каким бы он был мужчиной?». Потом начал работать у меня продавцом-консультантом. Я его как приметил: он лучше всех самые дорогие ванны продавал. Он таким низким голосом говорил «Эта удивительная ванна на ножках, на львиных лапках…», что даже мне начинало казаться, что сейчас эта ванна будет красться за мной по всему магазину на своих лапках. Ну, перевел его в аналитический отдел. Поэт!
      — Слушай, ты меня заинтересовал: а каким мужчиной был бы «сникерс»?
      — Не знаю. Сладким. Липким. Навязчивым.
      — То есть жиголо? Тогда получается, что «сникерсы» должны были бы покупать в основном женщины. А покупают мужчины — так фокус-группы показывают.
      — С твоим опытом и покупаться на эту лабуду?
      — А ты с твоим опытом? Весь в мечтах. Вот отчего ты не расширяешься — хотя бы с тем ассортиментом и той клиентской базой, что уже имеешь? Отчего не откроешь еще два, три магазина?
      — Клиентская база у меня ровно на один магазин. Ты же знаешь, вещи нашей ценовой категории продаются только на личных контактах. Моя реклама — это молва, добрый отзыв, терка по vertuфону, смокинговое радио. И потом: я не расширяюсь ровно оттого же, отчего и ты. Вовремя не подсуетился, не купил помещения под магазины, пока еще по деньгам были. А аренда в Москве — это маленькая смерть.
      — Да. Ты знаешь, я недавно думал, что бы я сделал по-другому, если бы мог вернуться на десять лет назад. Чего я не предугадал совершенно — клондайкового роста цен на недвижимость. И того, что местные ребята так быстро научатся делать хорошую отечественную мебель.
      — Неужто хороша?
      — По дизайну — еще нет. А технологически очень даже неплоха.
      — То есть ты не предугадал самое плохое и самое хорошее. Логично. А ты, кстати, не боишься, что в торговлишке кризис случится? По моим ощущениям, уже давно пора.
      — Нет, не боюсь. Мебель всегда покупать будут. Я девяносто восьмого года и не заметил. Продажи почти не снизились.
      — Да? Я-то в девяносто восьмом еще магазин не открыл. Странны мне твои слова. Помнишь Аль-Обайди (он еще первым в Москве начал торговать «харлеями»)? Он мне рассказывал, что с августа девяносто восьмого по август девяносто девятого не продал ни одного мотоцикла. За целый год — ни колесика. Причем у него машины по двадцать тысяч долларов стояли, а у тебя иные гарнитурчики и кухоньки по пятьдесят, а то и семьдесят тысяч евро идут.
      — Тогда евро еще не было.
      — Какая разница? Не бесплатно же тебе Cappellini свою мебель отдавал. Может быть, объяснение в том, что мебель — это дом, а в доме можно спрятаться? А мотоцикл — антидом. Это побег.
      — Ну, убежать-то ведь многие хотели. Но Harley Davidson — не побег, а каникулы.
      — Погоди, все равно получается ерунда. Тогда получается, что в кризисные годы люди должны с охотой жениться, а в спокойные — заводить любовниц. А я всегда думал, что наоборот.
      — Мне говорили, что во время кризиса увеличились продажи только в одной области — в ювелирной. Старая идея: драгоценности — переносное богатство. Между тем всякий разумный человек, хоть раз в жизни купивший дизайнерское кольцо, знает, что продать в России он его не сможет. А на Западе — за полцены. Генетическая память: золото, бриллианты, сокровища. Природа страха…
      — Слушай, ну ты зануда.
      — А ты паникер. Какой может быть кризис торговли? Вот смотри, остановилась торговля недвижимостью. Цены стоят с осени прошлого года. В результате — избыток экспонированных квартир; никто ничего не покупает по той парадоксальной причине, что никто ничего не может продать. И что мы видим? Мы видим запрет на точечную застройку в Москве, который выгоден кому? Продавцам уже точечно построенного жилья. Государство нас не бросит. Ты чего боишься — перепроизводства дорогих вещей?
      — Я боюсь перепроизводства таких, как ты, умников, которые дорогими вещами торгуют. Ну, как доброе государство забудет помочь маленьким торговцам? Мы же, по сути, маленькие.
      — Ну, по сравнению с «Крокус Cити». А ты ведь, дружок, ненавидишь гипермаркеты, я знаю.
      — Знаешь? А вот знаешь ли ты, что в Австралии в пятидесятые годы случилось первое гуманитарное восстание зеленых — они пожалели овец, которым во время стрижки причиняются немалые страдания? Фермеры знаешь как им отвечали? «Никто не ценит того, чего слишком много. У нас много овец, мы их не жалеем. У вас, в городах, много людей. Вы их не жалеете». В гипермаркетах слишком много покупателей. Чего их жалеть?.. У нас в России нет культуры расставания — вот что я думаю. Ни с чем. Ни с женой, ни с работой, ни с родиной, в конце концов. А магазин — важнейшая часть культуры расставания. Там покупатель расстается с деньгами, а продавец с товаром. Люди меняются тем, что у них есть, и поэтизацией этого простого действия занята половина населения Земли. Все радуются. А у нас акт продажи и покупки рождает чаще всего только одну эмоцию — глухого взаимного недоверия. Если продавец слишком радостно расстается с товаром, покупатель чувствует себя нае*анным, а если покупатель слишком уж доволен, продавцу кажется, что происходит что-то не то.
      — Ну и кто из нас зануда?
      — Погоди, есть один гипермаркет, который я люблю. Это провинциальная «Километровочка». Там на территории торгового центра расположены часовня, зубоврачебный кабинет, «поболтай»-комната и комнаты отдыха. Причем с кроватями. Умаялся дорогой покупатель, ходил-ходил, ножки устали — пожалуйте полежать.
      — А разврат? Девочки на эти комнаты не набежали?
      — Торговля — это вообще разврат. Владелец «Километровочки» молодой совсем парень, еще только начинает, весь в долгах, в кредитах, энергии через край, аж подпрыгивает на ходу. Правду говорят: «Пока голодный, не скучно».
      — Кстати насчет голода. Вот что в Москве действительно из рук вон скверно, это торговля продуктами «для богатых». В любой немецкой деревне в обыкновенном продуктовом магазине еда раз в десять лучше, чем в пафосном московском бутике.
      — Ох, не говори. Это же издевательство над людьми — между прочим, социально близкими. Когда я брожу с тележкой по магазину «для чистой публики», меня не покидает ощущение, что владельцы подсматривают за нами, покупателями, и тихо, но заразительно смеются. Слушай, я понял, кто они, — они мародеры. Стоит на полке, например, австралийское подсолнечное мас ло за бешеные деньги. Это находится за пределами экономической и человеческой выгоды. Зачем, для чего? С точки зрения логики объяснение может быть только одно: шел по ночной Москве какой-то несчастный австралиец с бутылкой масла, они на него напали, масло отняли и выставили на продажу. Красные кормовые бананы отняли у слонов. Рыба на вес золота лежит во льду. Черт знает сколько времени лежит, черт знает откуда привезена. Я и названий таких не слышал, а уж сиживал за столом, не беспокойся, сиживал.
      — У пингвинов отняли?
      — Не, это результат пиратского нападения. Захватили шхуну бедных индонезийских рыбаков, скоммерсантили улов, сами не разобрались, чего отобрали. Потому что совершенно невозможно себе представить, чтобы взрослые нормальные люди на бизнес-совещании, обсуждая ассортимент своего магазина, сказали друг другу: «Все у нас в продаже есть, а пучеглазой глубоководной зае*атки нету! Давайте срочно закупим зае*атку по цене двести евро за килограмм и обрадуем наконец наших постоянных покупателей!»
      — А помнишь лобстера Борьку?
      — Постой, я еще не договорил.
      — Я же в тему… Помнишь, в начале девяностых мы ходили в один ресторан, ну, знаменитый еще тогда?
      — Не помню.
      — Как же, про лобстера Борьку писали даже потом, настолько он стал знаменитый. В общем, всякий раз, только клиент заказывал лобстера, появлялся метрдотель с живым лобстером на подносе и спрашивал: как вам такой? Нравится? Можно приступать к тепловой обработке? А потом все узнали, что у них этот лобстер живет в аквариуме на кухне, зовут его Борька, и никто его не варит. Он там вообще всеобщий любимец. Его только носят показывать, а готовят замороженных лобстеров, из коробочки.
      — А вот мы с тобой люди добросовестные.
      — Я-то уж точно. Да не смотри на меня так — это у меня (как ты говорил?) акт глухого взаимного недоверия. Но если серьезно, у нас выхода нет: мы же не можем взять у многих понемногу, мы должны брать у немногих помногу. Значит, и контроль значительно жестче.
      — А кстати, в торговле ведь нет равенства. Торговец не может работать, не покидая свой социальный круг. Покупатель либо беднее тебя, либо богаче. Значит, ты в любом случае имеешь дело с не знакомым тебе мировоззрением.
      — Ну, я своим покупателям уже ровня. Почти.
      — Ой ли? Даже если так, не могу тебя обрадовать: это очень плохо.
      — Отчего?
      — Драйв пропадает. Азарт. С равным нелюбопытно. Его ничто не удивляет, тебя ничто не удивляет. Торговля обретает привкус супружеского секса: «Ну, давай, что ли?»
      — Ну, давай, что ли, Миша, выпьем наконец. Тост всегдашний: за тех, кого уже рядом нет.
      — Степанцов так с тобой и не разговаривает?
      — Ты же знаешь, что нет. И с тобой, кстати, тоже. И Федюня. И Слива.
      — А ты знаешь, чем они сейчас занимаются?
      — Не интересовался.
      — И все-таки лучше так. Мне тут недавно рассказали леденящую душу ис торию про поколение английских сирот.
      — Что это такое?
      — Первые русские дети, которых разбогатевшие родители посылали учиться в Англию. Этим занималась тогда всего одна компания. И вот эта повзрослевшая компания подсчитала, что девяносто процентов всех повзрослевших детей, которые уезжали с1991-го по 1995 год, остались за границей оттого, что стали сиротами. Некоторые еще в совершенно ребяческом возрасте. Родители не столько отправляли их учиться, сколько прятали. Детей спрятали, а сами — увы.
      — Черт, действительно неприятная история. Вот что я тебе по этому поводу скажу: оттого я и ненавижу менеджеров.
      — Они тут при чем? Кстати, я и не знал-то, что ты ненавидеть умеешь.
      — Умею. И они очень при чем. Мои менеджеры меня, разумеется, устраивают, но только по принципу «евреев терпеть не могу, а Соломона Абрамыча люблю». Чудовищно раздражает меня manager-культура, вся эта философия «дорогого наемного работника», главный смысл которой в том, что люди хотят получать большие деньги без всякого риска. Ведь каждый же работоспособный управленец считает себя ровней владельцу и даже выше — и по уму (ну-ну), и по образованию. А разницы не помнит: в случае чего он только рабочее место потеряет, а у нас собственная задница на кону стоит.
      — Эк тебя разобрало. Не все коту творог, пора и жопой об порог. Но понять можно. Я тут недавно захожу к рекламщикам моим в кабинет, а у них на стене новый лозунг: «Мечта каждого хорошего менеджера — заработать миллион и уехать на Гоа». Я говорю: «Ребят, снимите это, пожалуйста». Они: «А почему, Михаил Львович, — вы думаете, мысль о Гоа расслабляет? Она нас подстегивает на совместные трудовые подвиги, бла-бла-бла-бла!» А я им: «Не, все проще. Оттого, что на Гоа вы уедете с моим миллионом». А насчет задницы я давно выводы сделал: подготовиться к риску невозможно. Ты ждешь одного, а треснет тебя с противоположной стороны. Ах, какая прелестная байка у меня есть по этому поводу: лет пять тому назад Дарвиновскую премию (ту, что присуждают за самую бессмысленную смерть) отдали погибшему аквалангисту. Представь себе: горят флоридские леса, и вот на отвоеванном у огня месте находят полуобгоревший труп аквалангиста. С маской. В костюме. Со всеми делами.
      — А как он туда попал?
      — Его вместе с водой зачерпнул пожарный вертолет. Они ж воду как набирают: просто зависают над океаном и зачерпывают такой специальной емкостью с откидывающимся дном.
      — Твою мать!
      — Ага. Представляешь, ведь подводное плаванье — рискованное дело. Человек готовился к риску, был во всеоружии, так сказать.
      — Да, не повезло пацану.
      — Вот так и про нас скажут. Хотя риск и риски, согласись, — большая человеческая разница.
      — Мне пора в магазин.
      — Тянет? Соскучился? Я давно говорил, что современный магазин — часть индустрии развлечений.
      — До свиданья?
      — Пока-пока. Да, а ты знаешь, что один из владельцев Колпинского пищевого комбината ушел в монастырь?
      — К чему ты это?
      — Да так… Показательно. Раньше великие князья уходили…
      Теперь они увидятся не скоро. Шульгин всякий раз после этих встреч испытывает некоторую неловкость: на отвлеченные темы он разговаривает только с клиентами. Часть работы — личные контакты. Человек он очень и очень сообразительный (про него однажды написали: «…с той свирепой скоростью соображения, которая отличает успешного человека от неуспешного»), но давно отказался от привычки полировать ум бесплодной беседой. Говорит, что уже двадцать лет аполитичен; что перестал рассуждать о политике приблизительно в то же время, когда перестал рассуждать о смысле жизни. А именно — еще в студенчестве. Вот о смысле деятельности он говорит. Признает, например, что удачно выбрал сферу приложения сил и трудов: торговля очень дорогим для небольшого круга. Удачно для себя — потому что многое изменилось с начала девяностых годов, и сейчас типичный московский владелец крупного ритейлинга — это очень энергичный и очень невдумчивый человек, прошедший жесткую практическую школу или выросший из управленца, знающий все тонкости именно русской торговли назубок, соединяющий в себе величавость царедворца со сноровкой камердинера — что необходимо для успешного улаживания проблем «наверху».
      Ну а Раппопорт — вообще торговец не очень типичный. Говорит притчами. Например, спрашиваешь его: «А если бы вы вернулись на пятнадцать лет назад, занялись бы торговлей?» А он отвечает: «Недавно прочел поучительное: пошел немолодой волжанин на рыбалку. Попалась ему на крючок огромная щука. Тянул он ее, тянул, да не вытянул — сорвалась. Так расстроился, что сердце схватило. И пожалуйста — инфаркт, больница. Долго лечился. А как выписываться стал, доктор ему говорит: «Вы уж, голубчик, поберегите себя. Ничего стрессоопасного. Сон, прогулки, покой. Сходите в лес, съездите на рыбалочку».
      Так что не поедет Раппопорт на рыбалочку, как и Шульгин не вернется в начало девяностых. И не будет, конечно, никакого «Ночного магазина» — время таких магазинов безвозвратно не пришло. Такого рода прекрасные проекты — часть «прошлого будущего», которое могло бы сбыться, да жизнь пошла другим путем. Параллельным. Да ведь и Шульгин с Раппопортом — часть прошлого будущего. Когда-то главные удачники своего поколения, они не сумели предугадать ни самое плохое, ни самое хорошее. Теперь им в затылок дышат новые удачники — свежие, бодрые, бесконечно чужие. И весь год, тщательно скрывая нетерпение, они будут ждать новой встречи друг с другом, очередного бизнес-ланча.

Исход из брака
Семья будущего

 

I.

      На трассе Пермь-Березникиесть Дерево дальнобойщиков. Это высокий старый кедр, сплошь обмотанный и обвязанный лентами, тряпочками, платками и полотенцами; алтарь, оберег, колодец желаний. Проехать мимо кедра, не поклонившись ему жертвенным бантиком, не позволит себе ни один дальнобойщик. Ходят к чудесному дереву и жительницы ближайшего села Никулино — как-то само собою получилось, что округа приспособила придорожного друида и к своим нуждам. Если водителю тряпица на ветке сулит удачный рейс, то женщине, хозяйке она, по новейшим местным поверьям, обещает мир и достаток в доме.
      Шляясь экскурсанткой вокруг кедра, я подслушала разговор двух никулинских домохозяек — они пришли прибрать деревце и снимали с веток самые истлевшие и, верно, уж давным-давно повязанные ленточки.
      — А вот эту не трогай, — сказала одна другой, — эту Славик с Наташей повесили.
      — Что, те самые? Хоть одним бы глазком на них поглядеть! А правду говорят, что машина у них красная и вся светится?
      Так я впервые услышала о Наташе и Славике — легендарной чете, единственной в России семье дальнобойщиков, живущей (за неимением другого пристанища) в кабине собственного многотонника «вольво», и как живущей! Всегда в дороге, всегда в просветительских трудах.
      — Они очень странная семья, ненормальная, — сказала мне никулинская дама, и глаза ее загорелись желтеньким огнем.
      Это древний огонь, полезный огонь, священный пламень жгучего интереса к чужой жизни, без которого благородный институт соседства не смог бы сформулировать и само понятие нормы.
      — Чем же странная? — спросила я.
      — Да ведь они сделали себе операции, чтоб не рожать; квартиры свои продали, купили фуру — и теперь колесят по всей стране, подбирают девчонок с трассы и лекции им читают: как нужно жить. «Мы, — говорят, — семья будущего! Вы смотрите на нас и поступайте, как мы».
 

II.

      Их много среди нас — странных семей. Необыкновенных. Чудаковатых. Диковинных. Непохожих. Ненормальных. В городах, поселках, деревнях они живут тихо и негласно, редко когда стараются обратить на себя внимание, но самим своим существованием газируют общественное мнение. Соседи-то не спят, конечно, охраняют границы нормы. Вот две подруги из заводского поселка решили жить вместе, сдавать освободившуюся квартиру. Теперь воспитывают детей вдвоем; две зарплаты и деньги, получаемые ими за квартиру, позволяют им делать покупки, о которых каждая в отдельности не могла и мечтать. И дети были бы счастливы и довольны, если бы учительницы в школе не расспрашивали их с тонкими улыбками: «Кого вы дома зовете мамой, а кого папой?»
      Так что мораль в современной России как штык стоит, а вот брачная норма, извиняюсь, как бл*дь дрожит.
      Представьте себе консервативное семейство (крестьянское, мещанское ли — безразлично) всего-навсего девяностолетней давности. Какой оскорбительно ненормальной показалась бы им самая типичная, самая традиционная сегодняшняя семья — он, она, малютка Ванечка. Он разведен, в прошлом браке остались дети. Теперь они приходят по воскресеньям в гости. Она добралась до чертогов Гименея далеко не девицей, к тому же и ребенок зачат вне брака. Чета зарегистрировала свои отношения после рождения малютки: «Чтобы свадьба была настоящей, с белым платьем». Церковный брак возможен, но наши молодожены раздумывают — стоит ли? Аргументы таковы: это очень серьезно, нужно сначала проверить, как будет складываться супружеская жизнь.
      Камнями бы побили такую дикую пару. И обидели бы, между прочим, кого? Реальную семью будущего.
      Институт семьи мутирует так стремительно, что стоит, ох как стоит с самым живейшим любопытством приглядываться к каждому странному семейству: не оно ли несет на себе отблеск грядущего.
      В семидесятые годы странных как бы и не было, были экспериментальные. Экспериментировать разрешалось только на детях — впрочем, не всем желающим. Повезло заласканной семье Никитиных, но жизнь у всех семи детей сложилась без всякого блеска. А инженеру Филиппову, теоретику движения с таинственным названием «Жить в детей», не повезло: слишком много в его идеях было фантастического, слишком он был увлечен главной литературной утопией шестидесятых — романом Стругацких «Полдень, ХХII век».
      Минуем конец восьмидесятых и первую половину девяностых, времена настолько футуристические, что на личные фантазии населению едва хватало сил.
      Я и тогда собирала какие-то вырезки: меня неизменно пленяли все виды общественного чудачества. Да только использовать этот мощный выброс растерянной голой правдушки невозможно, бессмысленно — это будущее так и не наступило. Среди рассказов о семейных борделях, брачных обычаях молодых брокеров, гендерных стратегиях студенток МГИМО, женщине, убившей вампира коромыслом, маленьким оазисом настоящего глядится история рязанских сестер Амельцевых, с младенчества говорящих стихами. Семейная чудинка: родители, местные литераторы, вели между собой только рифмованные диалоги («потому что рифма ускоряет мышление»), так и детей научили разговаривать. Из 1992 года, из гулкого пятнадцатилетнего далека слышен захлебывающийся гогот журналиста, обильно цитирующего амельцевские диалоги: «О Верочка, иди скорей домой; и дочерей своих возьми с собой»; «Ко сну готовы ваши колыбели, тем более что вы давно поели».
      Глухо доносятся отзвуки маленьких битв, которые странные семьи и странные люди время от времени затевали с обществом за право пестовать свои личные утопии. Вспоминается недолго просуществовавшее, но феерическое общественное движение «социальных девственников», эльфийская деревня Галадриэль, которую основали молодые толкиенисты — пять супружеских пар. Институт традиционной семьи в те годы сотрясала громкая война жен с секретаршами. «Такого массового исхода сорокалетнего мужчины из семьи история цивилизации еще не знала, — писала социолог Т. Самсонова. — Теперь считается странным, если муж „засиживается“ в первом браке. Значит ли это, что моральное право мужчины на второй брак признано бытовой нормой? Можем ли мы считать, что на наших глазах создаются законы семьи будущего?» Она же: «Семья будущего — это одинокая женщина?»
      У самого края нового века социологов позабавила тяжба московской пары с районным отделом загса за право назвать своего ребенка БОЧ рВФ 260902 («Биологический объект „человек“; род Ворониных-Фроловых») — диковинка, замятинский минимализм.
      Наконец, в последние годы странные семьи пошли густо, толпой. Тут и деревенские многоженцы, так полюбившиеся «Программе Максимум», и кроткие предводительницы маленьких мужских сералей, живущие с двумя мужьями сразу (чаще всего с бывшим и нынешним) — в основном для того, чтобы уберечь обоих от пьянства и совместными усилиями «поднять детей». И «женские» семьи, и сложносочиненные семейства, объединяющие одиноких (в большинстве — пожилых) людей, которым бесконечно выгоднее жить группами, нежели в одиночку.
      И какое количество попыток объединиться в коммуну, сквот — как можно больше расширить круг людей, ответственных за изобретение новой жизни!
      Православные деревни, казачьи станицы, возрождаемые в Мордовии и Подмосковье (причем станицы ультраконсервативные, такое «будущее прошлое», — в Мордовии, например, поселенцы занимаются крестьянским трудом в мундирах, детям дается домашнее образование); знаменитый Стегалов, возглавляющий маленькое сообщество мужественных, закаленных, тренированных невротиков, репетирующих в тверских лесах «жизнь после атомной войны».
      Используются все возможные виды, формы и уклады коллективного сожительства. Среди вполне предсказуемых проектов иной раз блеснет малоосуществимое, но замечательное своей литературной прелестью начинание: плавучий монастырь для инвалидов или детский университет для беспризорников, куда предполагалось приглашать на работу молодых ученых — если только они сочтут возможным совмещать научные труды с деятельностью Учителя. Уж рассылались пригласительные письма — в институты геологии, физической химии и проблем информатики РАН. Идея взята организаторами известно откуда — конечно, опять из Стругацких, из «Полдня»: «- Мой учитель — Николай Кузьмич Белка, океанолог, — сказал мальчик и ощетинился».
 

III.

      Будущее у Стругацких и вправду чудесное — легкое, понятное, обаятельное. Обаяние это было всеобъемлющим. Ричард Барбрук, известный английский социолог, писал, что именно прелесть русской коммунистической утопии заставила американцев заняться выработкой концепции постиндустриального общества. «Американцы остро нуждались в будущем — у них было неплохое настоящее, но будущее у русских было лучше, вот в чем дело!» Кстати, в упомянутой концепции чрезвычайно продуманно будущее семьи — а как с этим делом было в коммунистической утопии? Да и вообще, утопическая и антиутопическая литература — это весь XX век, где же и искать очертания семьи будущего, как не там?
      Поспешу заранее оправдаться: я знаю, что длятся еще споры о том, считать ли классическую советскую фантастику («Туманность Андромеды» и «Час Быка» Ефремова, тот же «Полдень, ХХII век») собственно утопиями; я знаю разницу между романами-гипотезами, романами-катастрофами, литературой «воображаемых войн» и антиутопиями. Более того, я уже даже знаю, чем различаются энтопии, дистопии, контратопии и практопии. Но позвольте обойтись попросту, без чинов. Жанровые тонкости дело великое, но я, например, уверена, что один из самых блестящих утопических романов прошлого века — это «Кавалер Золотой Звезды» лауреата Сталинской премии Семена Бабаевского. То, что роман этот — утопия, очевидно: речь в чудесной книге идет о чрезвычайно быстром построении райской жизни. Где именно? Ну, в послевоенном кубанском колхозе, хотя место, разумеется, имеет второстепенное значение. Это остров, островок будущего. Все в колхозе (вплоть, конечно, до электростанции) строится с той игрушечной легкостью и стремительностью, с какой в утопиях всегда происходят хозяйственные метаморфозы. Нерв строительства, его гений — Сергей Тутаринов, председатель райсовета, фронтовик, герой Советского Союза.
      Сны у него совершенно утопические. «Белый сказочный город залит светом, и лежит он на высоком плато. Все на его улицах живет и движется, непрерывной лентой катятся автомобили, и видит Сергей, как одна машина подкатила к нему и остановилась. Из нее выходит пожилой генерал. Да ведь это же командир танковой дивизии!
      — Гвардии младший лейтенант, — сказал генерал, — ты впервые приехал в Москву. Скажи, чего ты желаешь?
      — Хочу побывать на Красной площади, — сказал Сергей.
      — Хорошо! Посмотри на свою Золотую Звезду, и мы очутимся на Красной площади.
      Сергей взглянул на свою Золотую Звезду, и перед ними уже лежала величественная Красная площадь, вся усыпанная цветами».
      И в минуты бодрствования герой определенно футуристический человек. Его семья (по ходу повествования Тутаринов обретает подругу) — безусловно, семья будущего. Дело в том, что Сергей и его гражданская супруга Ирина решают «не записываться» (то есть не регистрировать свои отношения), пока молодица не станет достойна любимого и не получит специальность диспетчера электростанции. При этом пара, странствуя по району рука об руку, не позволяет себе ничего лишнего — а уж это одна из самых модных сейчас футуристических технологий. «Семья без секса» (правильнее было бы перевести «вне секса») — американская социологическая новинка, один из остроумнейших способов преодоления кризиса брачных отношений. Трудно найти сегодня такую же крепенькую, уютную утопию — разве вот роман-катастрофа «Астероид» Александра Кучаева порадует хозяйственным задором. И то: ужасное происшествие, случившееся в начале романа (астероид падает на Землю и уничтожает почти все человечество), явно идет на пользу главным героям — волжским рыбакам, отцу и сыну. История и география отменены, Волга прекратила свой бег, главные герои наугад бредут к Индийскому океану. Вот и конец пути — бухточка, прибой, песочек, пещерка. Началась прекрасная робинзонада. Отыскались и пчелы, и фруктовые деревья; появились невесть откуда парнокопытные; в рюкзаке странников нашлась горсть родного проса. Овечек удалось приручить — вот вам и сыр, и молочные продукты. А жаркое на пальмовых листьях, а самодельное вино, а финиковый самогон? Мыло земляничное сделали! Тут до поселенцев наконец добрались дамы с чудом уцелевшего швейцарского самолета, и началась настоящая утопия — построение величественной буколической цивилизации. Семья будущего в такой ситуации может быть какая? Радостно, осознанно полигамная. Мы оставляем наших героев, молодеющих с каждым годом (сказывается здоровая пища и свежий воздух), могучими патриархами, отцами библейского количества здоровых евразийских детей, воинами и добытчиками. Прекрасное чтение!
      Но в целом дистопии последнего десятилетия обращают на семью преступно мало внимания. Какая там семья в модном романе Ильи Бояшова «Армада», если на кораблях флотилии, волею судеб единственной выжившей в целом свете, нет ни одной женщины? Брутальная цивилизация могучих урнингов и остров с обезьянами-самками. Дмитрий Глуховский в «Метро 2033» (после ядерной войны уцелели лишь те удачливые москвичи, которые успели воспользоваться метрополитеном; теперь на каждой станции свое маленькое государство) предлагает женщинам в качестве смысла жизни новую триаду. Взамен кухни, церкви и детской — тоннель, шампиньон и свинья. «Взращенные заботливыми женскими руками, буравили в тоннелях мокрый грунт белые шляпки шампиньонов, и сыто хрюкали в своих загонах свиньи».
      Ольга Славникова, автор романа «2017», дает любопытные интервью: «Семья мутирует… Главный мутагенный фактор — рост продолжительности жизни. Сегодня нормальным считаются два брака за жизнь. Скоро нормой будут и пять, и шесть», — но блестящую литературную модель подвергшейся мутации семьи предложить читателям не спешит.
      «Мечеть Парижской Богоматери» Елены Чудиновой, «На будущий год в Москве» Вячеслава Рыбакова, «Крепость Россия» Михаила Юрьева, «Демгородок» Юрия Полякова, не говоря уже о работах литераторов первого ряда (Сорокин, Пелевин, Толстая) — это, господа, политика. Не до семьи.
      Меж тем весь прошлый век институт семьи утопическую литературу очень даже интересовал.
      «В голове болезненно горели слова, обрывки фраз, только что слышанных на митинге Политехнического музея: „Разрушая семейный очаг, мы тем наносим последний удар буржуазному строю“, „Наш декрет, запрещающий домашнее питание, выбрасывает из нашего бытия радостный яд буржуазной семьи и до скончания веков укрепляет социалистическое начало“… Ноги машинально передвигались к полуразрушенному семейному очагу, обреченному в недельный срок к полному уничтожению, согласно только что опубликованному и поясненному декрету 27 октября 1921 года». Это Александр Чаянов, «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920).
      А вот Яков Окунев, «Грядущий мир» (1923).
      «Она не доканчивает своей мысли; в ум ее врывается мысленный ответ Стерна: „Семьи у нас нет, мы свободно сходимся и расходимся“.
      — А дети? Куда вы деваете детей? — горячо блестя глазами, спорит Евгения.
      — Дети — достояние Мирового Города. Они воспитываются на Горных Террасах. Мы как раз летим туда. Вы увидите».
      А вот Иван Ефремов, «Туманность Андромеды» (1957).
      «Но мне невыносима мысль о разлуке с маленьким, моим родным существом, — продолжала поглощенная своими мыслями астронавигатор Низа Крит. — Отдать его на воспитание, едва выкормив!
      — Понимаю, но не согласна. — Веда нахмурилась, как будто девушка задела болезненную струнку в ее душе. — Одна из величайших задач человечества — это победа над слепым материнским инстинктом. Понимание, что только коллективное воспитание детей специально отобранными и обученными людьми может создать человека нашего общества».
      Наконец, вспоминается Аньюдинская школа-интернат, в которой растут юные герои «Полдня». Стругацкие вообще убеждены, что детям нужен не родитель, а Учитель. Помимо Чаянова, безусловного сторонника неопатриархальных династий, все процитированные создатели счастливых миров грядущего склоняются к мысли, что семьи в будущем не будет. Далее их, естественно, тревожит вопрос — а что же дети? И детей с большим или меньшим успехом отправляют на горные террасы.
      Главную же интригу семьи будущего угадал один только российский литератор — Алексей Иванов.
      Он придумал фамильон — группу, состоящую из неравного числа женщин и мужчин, сплоченных вокруг единого лидера (ну, обзовем его с вульгарной грубостью альфа-самцом; главное же, это руководитель, харизматик), связанных друг с другом сложными сексуальными отношениями — с историей, с нервом. И, естественно, с общей целью. Выжить, преуспеть, в идеале — воспитать детей.
      Вот формула брачного кризиса от Иванова. «Попросту говоря, семья сделалась нежизнеспособной. Одного супруга слишком мало, а одного ребенка слишком много».
      Нечто похожее изобретают хитроумные американцы. Например, совокупная семья. Эти семьи появятся в результате все большей популярности динамической полигамии, то есть, попросту говоря, увеличения числа разводов и вторичных браков. Дети от «бывших» браков воспитываются вместе то в одной, то в другой «новой» семье обоих родителей. Эмоциональные последствия развода (чувство вины, ощущение провала), скорее всего, будут изжиты в ближайшие пятьдесят лет, и вот семьи с многочисленными назваными родителями и многочисленными, в разной степени родными детьми объединяются в ближайшем соседстве или под одной крышей — для наиболее комфортного самочувствия маленьких ангелов. Эти гигантские, могучие династии станут основной формой семьи будущего.
      Одновременно допускаются все разновидности облегченных браков — гостевой, пробный, сезонный, стокгольмский (называемый в России гражданским), экстерриториальный, договорный, серийный и проч. О господи! Проч., проч. отсюда, тут хоронят наше теплое, нежное двузарплатное домохозяйство.
      Главная идея американских социологов в том, что уходящая в небытие индустриальная семья, или семья «второй волны» (он, она, дети; коттедж, газонокосилка; «не шумите, папа устал на работе»; «не кричи на меня, животное, я не виновата, что ради семьи пожертвовала карьерой») в качестве цементирующего материала использовала монополию на законный секс, а теперь этот цемент раскрошился. Не держит. Итак, фундамент — законный секс; а завитушка — любовь. Отсюда следующая модель краха: «Ты меня больше не хочешь; тянуть постылое сожительство ради детей не имеет смысла, дети нас поймут, когда вырастут».
      А новая семья, говорят футурологи, напротив, будет сочетать сексуальную свободу с тщательнейшей заботой о детях. Собственно, семьи и будут создаваться только ради совместного воспитания детей.
 

IV.

      А в самом сердце России на красном многотоннике «вольво» ездят по великим дорогам русского товара Славик и Наташа, легенда страны дальнобойщиков. Подбирают с обочин проституток, учат их жизни. Холодно, страшно стоять на обочине глухой еловой трассы. И однажды случится чудо: грозно и дивно загорятся далекие фары, откуда ни возьмись явится красная фура. Остановится, и желтым комнатным светом затеплится кабина, а в ней обнаружатся улыбающиеся добрые люди — он и она, чехлы в цветочек, кофе в термосе, душ за стеной.
      И скажут ласковые люди замерзшей девице:
      — Ты нас не бойся, мы семья будущего!
      Вот тут она, наверное, и испугается до смерти.
      Славик Меньшиков и Наташа Нескородева действительно продали две квартиры (подмосковную и тверскую) и купили на двоих свою красную фуру. Люди они диковинные — любят свой живописный труд. Редко когда ночуют две ночи в одном и том же месте, подряжаются возить грузы и за Урал, и в Сибирь, и в Германию, и в Эстонию. Грузы выбирают с романтической прихотливостью капитана Грея из «Алых парусов»: тот охотно возил фрукты и сандаловое дерево, они охотно возят вещи для домашнего обихода — ковры, посуду, мебель, шубы, елочные украшения, петарды, электрические чайники.
      Любят ли их на трассе? И любят, и судят, и обсуждают. Считают ли странной семьей? Все поголовно так и считают.
      Оба они активисты движения чайлд-фри, оба сделали операцию по стерилизации. Наташе 38 лет, Славику — 43.
      — Свой долг перед государством мы выполнили, — говорит Наташа, — у нас на двоих трое детей. У меня двадцатилетняя дочь, уже замужем, и у Славика два взрослых ребенка. А больше детей мы ни за что не хотим.
      — Почему, Наташа? — спрашиваю я.
      — Потому что нынешние семьи — это пристанище неудачников. Друг за друга держатся, за детей держатся, врут друг другу, что ради семьи живут. И детей своих учат «быть как все».
      — Но вы-то научили бы по-другому?
      — Нет, — вздыхает Наташа, — у нас воспитывать не очень-то получается. Для этого ведь талант нужен. Вот если бы были в деревнях и поселках настоящие Учителя, с большой буквы.
      — А почему вы семья будущего?
      — Мы свободные. Мы отдали все долги и никому ничего не должны. Мы живем без росписи, а так хорошо, так легко живем! Вот Славик венчался по просьбе бывшей жены, и что это им прибавило? Когда он сказал, что уходит, жена вынесла их венчальную икону и ударила его иконой по голове… Потом — у нас вторая жизнь. Одну прожили — не вышло, мы по-другому решили попробовать. Вот этому мы девочек на дорогах учим — не сдаваться. Не чувствовать себя неудачницами.
      Вспомнила тут я цитату к месту — из утопии Чаянова.
      «Прошлые эпохи не знали научно человеческой жизни… не знали болезней в биографиях людей, не имели понятия о диагнозе и терапии неудавшихся жизней. Теперь мы знаем морфологию и динамику человеческой жизни, знаем, как можем развить из человека все заложенные в него силы».
      Так что все сходится: действительно, Славик и Наташа — самодеятельная семья будущего. Изобрели себя сами.
      А Наташа цитатой не заинтересовалась, все подбирала доказательную базу поэффектнее. Думала, думала и наконец сказала:
      — Темно, мы едем, и сердце замирает от счастья.

Великий раздражитель
Юрий Черниченко о преданной революции

      Самого первого фермера в своей жизни я увидела в 90-м году в селе под Котласом. Звали его Ян Робевский (польская кровь); личный конфликт с деревней (у каждого фермера всегда есть личный конфликт с деревней) начался с теплого ватерклозета на втором этаже нового дома. Нововведение потрясло село. Настолько, что дети прибегали слушать звук спускаемой воды. Вот честное слово: детишки, задравши головы, стояли возле дома, как возле Театра кукол Образцова, и часами дожидались волнующего звука. И разбегались с диким визгом. Но, конечно, кроме клозета у Робевского был еще кабинет, а на стене кабинета висел портрет Юрия Дмитриевича Черниченко. «Ты послушай, что он пишет, — говорил Ян, — что пишет!» И, зажмурившись, цитировал: «Председатель колхоза прост, как „Правда“»; «Доить нужно корову, а не голову крупного рогатого скота».
      Я знаю, что в этой скромной истории уже сконцентрировано все то, что так мучает в Черниченко его оппонентов, в чем его принято обвинять: преувеличение дикости русской деревни, безмерное преувеличение роли и возможностей фермерского движения, много раз помянутая фермерская «гордыня»; я знаю, что она может только раздражать. Но ведь Юрий Дмитриевич Черниченко и является великим раздражителем.
      — Носишь-носишь второй десяток лет фанерку на шее: «Он развалил колхозы», — говорит Юрий Дмитриевич, — слышишь от Стародубцева тульского «Ну, как работается на Пентагон?», читаешь в творениях министра сельского хозяйства Гордеева А. В., что фермеры — откат на сто лет назад, и не заметишь, как мысли черные к тебе придут.
      Знал и знает русское сельское хозяйство Юрий Дмитриевич, как немногие: двадцать лет очеркист-аграрник — от газеты «Советская Молдавия» до «Правды». Пятнадцать лет — ведущий программы «Сельский час». Пятнадцать книг. Потом, конечно, народный депутат ССС- (1989–1991), член Межрегиональной депутатской группы; секретарь Союза писателей Москвы, депутат Совета Федерации РФ первого созыва (1993–1995), член комитета по аграрной политике; председатель Крестьянской партии России (с 1991 года).
      Но это, так сказать, блестящая, городская сторона карьеры. Были, между тем, шесть лет на целине, квалификация тракториста широкого профиля, оператора машинного доения, стригаля овец по новозеландскому способу — это, как говорит Юрий Дмитриевич, когда меринос должен был сидеть на заду, как дворняга.
      Был еще и дед, белгородский садовод Максим Васильевич, умерший от голода зимой 1933 года на «черноземах Ворсклы, от века не знавших — в силу высокого плодородия — голодных смертей».
      — А я, — говорит Юрий Дмитриевич, — в четыре года (значит, в том же 1933 году) мог быть украден и сварен на холодец в кубанской станице Пашковской, где отец работал агрономом.
      Нынче, разумеется, очень не модно иметь жесткий взгляд на необустройство России, волноваться же вообще не гламурно. А Юрий Дмитриевич очень жестко судит и сильно волнуется.
      Вот что он говорит.
      — Такой внеаграрности мышления давно в России не было. Возможно, не было никогда. Этим летом предпринял я путешествие по храмам дружбы — Пушкинские Горы, Изборск, Псков. Ошую и одесную дорожного полотна, на полях, — выше человеческого роста сорняк, борщевник. Таких исполинских зарослей, наверное, не было при варягах, при Батые. За всю тысячелетнюю историю России такого разгрома сельского хозяйства не было. Из оборота выпали тридцать миллионов гектаров пашни — почти столько, сколько было поднято целины всем ССС- в пятидесятыее годы, столько же, сколько весь пахотный клин Украины. Вся политика министерства сельского хозяйства — как таки не дать крестьянину земли. И не дали. А теперь есть ли кому ее брать?
      Полвека слежу за колхозным строем. Его нужно было зарыть и попрощаться с ним; но ведь не попрощались, не нашлось человека, который взял бы на себя такую ответственность. Более того, в последние несколько лет были приложены немалые усилия к тому, чтобы сельскохозяйственная Россия стала страной гигантских агрохолдингов. Хозяин Магнитки Федор Иванович Клюка взял на свое попечение сто двадцать четыре селения и сто пятьдесят семь тысяч гектаров засева в Белгородской области. Это что-то вроде того, как раньше завод патронировал колхозу, только масштабы пантагрюэлевские. «Я не такой свихнутый, чтоб не нашел применения своим деньгам, — нашел бы!» — говорил Федор Иванович, входя в сельский бизнес. И кто возразит ему? Я горжусь, кстати, что отговорил господина Клюку от его прекрасных планов — в публичной дискуссии. Не сразу, но он отказался в итоге от этих земель.
      — А как вы отговорили?
      — Я напомнил ему, что он получает земельные паи сорока тысяч колхозников, что любой вид кооперации (а слышались чудесные уверения, что агрохолдинг — по сути дела чаяновская, кондратьевская кооперация на современном, механизированном, более масштабном уровне) невозможен без сложения собственностей. Пусть даже на микроуровне личных усадеб — но не гипотетических земельных паев. У крестьянина, торжественно вошедшего в агрохолдинг, ничего нет кроме рук. Он обобранец, он опять на барщине. А обобранец должен выживать и чем-то жить, поэтому он не работник, он пьяница и вор по определению.
      Я писал в письме к Клюке: «В селе Роговатове (я даже попрошу, чтобы вас туда свозили) проживают три с половиной тысячи человек, работают пятьсот, остальные три тысячи воруют и пьют. Двести семьдесят три телеги в селе! На резиновом ходу, у кого и на подшипниках. Подшипники смазывают, чтоб не скрипели. Рядом Воронежская область. Говорят бывалые мужики: „Клюку обворовывать не будем, он наш человек“. Как саранча, налетели на Воронежскую область, тащат сплошь и рядом. Если Сталин начинал драконовским указом о десяти колосках, а ваш, белгородский же колхозный председатель Руденко кончал засадами на баб, ночью таскавших семена лука, то вам, не имеющему ни ОГПУ, ни засад на сто пятьдесят семь тысяч гектаров, гуляй-поле противостоит серьезное».
      — Вот после таких-то писем и говорят, что вы презираете и не любите крестьян. Что вы привели в деревню городских интеллигентов (фермеров), а потом бросили.
      — Кто я такой, чтобы кого-то бросать? Я сам лишился земли, которую с такой помпой получил в Княгининском районе Нижегородской области. Гонорары от двух книг пошли на ремонт почвы, но сменилась власть в районе — землю отобрали.
      От крестьян, от аграрных проблем отвернулось общество, отвернулся писательский люд, отвернулись самые чуткие люди из городской интеллигенции — творческой, научной и так далее. Это нам надо винить и самих себя: вместо крестьянина появился обобранец.
      А фермерство — это вообще преданная революция.
      Грех всей демократии в том, что с девяностого года демократы, за исключением Александра Николаевича Яковлева, были глухи к проблемам сельского хозяйства. Да и зачем им? Немцов начинал с того, что покупал два банана в буфете дочке в подарок, а теперь он богатый человек. Что ему пейзане? Зачем ему фермеры? Сотни тысяч самых живых, самых инициативных людей села и города увлеклись идеей свободного труда на своей земле, взяли пашню, отдали многие годы созданию острова частной жизни и разорились, надорвались в бесплодной борьбе с налогами, диспаритетом цен, ставками кредита, инфляцией, чиновничьим произволом. Против них — районная знать, председательский корпус, деревенские соседи, общественное мнение, наконец.
      Юрий Дмитриевич даже с некоторым весельем удивляется: еще совсем недавно он спорил, рассказывал иным своим собеседникам, что миллионы колхозников с грибов не вылазят, не могут себе позволить даже селедки; что все-такигосударство, а не энтузиасты, народники и прогрессоры, должно построить в селе дороги и теплые сортиры, взорвать, перетряхнуть этот мир черношиферных колхозных деревень; а ему говорили: ну, это вы слишком; ну, не все так плохо. Прилавки полны, крестьяне из сильненьких (те же фермеры — а их много, много еще на плаву осталось!) на иномарках ездят. Не желали «плохое» слушать — а все приличные, прекрасные даже люди.
      И все это с той интонацией, с какой, по Набокову, каторжане отгоняли от работы трудолюбивого, но косорукого Чернышевского: «Не мешайтесь, стержень добродетели!»
      Юрий Дмитриевич отошел от дел. Он сидит на своей даче (половина дома в скромном подмосковном поселке) за столом. Окно распахнуто в сад. В саду очень красиво. Черниченко читает «Бесов» Достоевского.
      — Все как-то не успевал раньше прочесть, — говорит он.

Любить по-русски
Судьба крестьянки

 

Взрослость тяготит

      — В деревне городские вещи горят, как штаны на пьющем мужике!
      — Как это?
      — А вот не живут городские вещи в деревне. Гляди: купили мы десять лет тому назад со свекром и свекровой по одинаковой стенке. Они в пятиэтажке живут, в пригородном поселке, а мы в своем доме, в деревне, подальше от города. Вы не подумайте, что дом у нас плохой, у нас газ, газовые батареи. Всегда тепло! И все равно — у свекровы стенка, как новая, стоит, а у меня уже облупилась вся, расшаталась. На полировке пятна. Где объяснение? Обратно телевизоры: любой хороший более пяти лет в деревне не работает, то рябью идет, а то и ломается. Директор говорит, у нас напряжение не такое, как в городе. Ну, другое электричество. Правда ли?
      Так говорила мне Валентина Богданова, домохозяйка, добрый гений своего приусадебного участка, живая и наблюдательная сорокапятилетняя женщина, живущая в селе Елань под Тобольском.
      Правда. Другое электричество разлито в деревенском воздухе, и напряжение жизни другое. Природа повседневности иная.
      — В городе понарошку можно жить, вчерне, а в деревне все всерьез, — говорит Валентина, обдумывая жизненную пропасть, разделяющую Елань и Тюмень (пропасть эта чувствуется ею и осознается как нравственное превосходство деревни). — У меня мама про тех, кто в город уезжал, так говорила: «Расти не хочет!»
      — Но ведь в городе именно что растут. Профессионально, например. Имущественный рост наблюдается.
      — Растут, да не вырастают. В городе что? Жена надоела — другую нашел. С работой что-то не сложилось — другую нашел. Соседям ты не пришелся по душе — да и ладно, подумаешь! Другие друзья найдутся. А в деревне живешь набело: раз ошибешься, нипочем потом не исправишь. Если люди подумали о тебе плохо, нипочем хорошо уже думать не будут.
      Валентина Богданова считает городскую жизнь ребяческой, инфантильной. Только в деревне, по ее мнению, сохранилось взрослое, ответственное отношение к жизни. В городах культ юности, в деревнях старшинство до сих пор признается безусловным преимуществом. В городах все пользуются покупной идеологией, а в деревнях она самодельная.
      А что плохо многие деревни живут — что ж, взрослость тяготит.
      Самые взрослые люди страны, по мнению Богдановой, — деревенские женщины. Уж они-то стоят на последнем рубеже. Им отступать некуда, позади дети.
      Богдановой вторит Анна Андреевна Кузьмина (колхоз «Красный дуб-борец» Середкинского района Псковской области): «А ребенок появится… ребенок — это петля на шее матери. Мужику што, он газету взял, сидит, а ты как хошь. Сколько им доказывала: если ты, мужик, если бы ты был баба, родил бы ты, кормил бы ты, сидел бы до ночи недосыпал, что бы ты стал делать? Как бы ты стал жить-то? Ну, был бы женщиной. Перевернулся бы, я тебя переворачиваю сейчас? А они говорят: а никак. Я бы все бросил и ушел бы».
      «Дети на тебя смотрят. Я прямо не могу, когда на меня дети смотрят. Они же жалкие — им хочется, а сами не могут взять, вырастить, заработать. И там уж все равно, хлеба просят или туфель новых, все одно жалко». А это Нина Васильевна Крупевич (село Край Смоленской области).
      И Нина Васильевна, и Валентина Богданова, и Анна Андреевна Кузьмина живут в деревнях и селах, и это их голоса уже почти не слышны в общем умственном потоке современной нам жизни. Треть населения России живет в «сельской местности»; 20 миллионов 287 тысяч женщин (при желании) могут называть себя русскими крестьянками ХХI века. Однако интерес к деревенской жизни катастрофически низок. Ни в газете, ни в куплете не отыщешь русской крестьянки — а между тем Л. Н. Денисова, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, путем многолетних исследований доказала, что именно деревенская женщина (причем возраста зрелости, предпенсионного и пенсионного) кормит сейчас страну. «В современной России основное влияние на аграрный бюджет оказывает личное подсобное (женское с привлечением мужского труда) хозяйство. 53,8 % всей сельскохозяйственной продукции производят около 16 миллионов семей, имеющих приусадебные участки средней площадью 0,4 га, и 19 миллионов коллективных и индивидуальных садово-огородных участков средней площадью 0,9 га. А значит, с 2003 года основная доля сельскохозяйственной продукции (кроме зерновых) произведена на личных подсобных хозяйствах женскими руками».
      Какая же она сейчас, кормилица России? Воспользуюсь собственными записями и материалами блестящего российско-британского социологического проекта под руководством профессора Теодора Шанина.

Испанка благородная

      Журналистка Габриэль де Лила вознамерилась написать очерк о русских селянках. И ясным воскресным утром вылезла из поселкового автобуса в селе Красный Бор Костромской области. Уже в полдень она звонила мне в совершеннейшем недоумении: как же так, попала в самую настоящую русскую деревню, но не нашла там русских крестьянок. Рынок, церковь и поселковая площадь — вот где, по опыту Габриэль, встречаются в воскресенье деревенские жительницы. Это понятно; торговая площадь, соборная площадь и ратуша — три центра средневекового европейского города (а это значит, и современной европейской деревни), бытие которого из века в век определяется тремя силами: Божьей властью, светским правлением и деньгами, по-разному значимыми в разное время. Но всегда это центры достаточно обособленные и независимые друг от друга. Где кончается в России светская власть и начинается церковная или власть денег, толком никогда не было понятно, центры у нас сдвинуты, смещены. Испанка застыла в недоумении: церковь была пуста; на площади, возле магазина, сидели мужчины; рынка же в деревне не оказалось. «Я не понимаю, — озабоченно говорила эта опытнейшая аграрная журналистка, — деревенские женщины ничего не покупают друг у друга? В нашей деревне рынок — это клуб, нет, это сельскохозяйственная выставка, крестьянки немного хвастаются тем, что удалось вырастить или приготовить; это очень важная коммуникационная точка! Но где же тогда проводят время крестьянки, где общаются?»
      Перекресток. Колодец. Дом соседки. Река, забор, лавка. Вот древние коммуникационные точки русской деревни. Вот там и решается судьба села.
      «Именно женщины задают тон трудовой и общественной жизни в своем селе и создают авторитет своей деревни в округе, — пишет Денисова. — Для мужчин интереснее собираться своей компанией в центре деревни, в закусочной, кафе, столовой, около магазина. Темы их разговоров носят абстрактный характер: сельское хозяйство, политика, погода. Женщины встречаются у колодца, у реки, в магазине, у садовых заборов. Беседы сводятся к семейным заботам, домашним делам, мужьям, детям, женитьбам, разводам, обсуждению всех и вся. Пересуды, слухи и сплетни — неиссякаемый источник неформального влияния. Даются характеристики семьям, создаются и рушатся репутации».
      Разговор мужчин — «высокий», но бездеятельный. Женский разговор — «низкий», но действенный. Это суд. Совет. Совещание. Реальная сила общественного мнения, определяющая политику в деревне. А значит, идеология деревни — это женская работа, женское дело.
      Из чего строится идеология? Из определения самых простых позиций. Что такое хорошо и что такое плохо. Какова главная жизненная награда и каким образом можно награды этой добиваться, а каким не следует. Кому можно и нужно завидовать. О чем мечтать полезно, а о чем бессмысленно. Какие добродетели наиболее ценны. С какой песней веселее жить и строить.
      Именно эти вопросы и решают крестьянки.

Чтоб он сдох, твой майонез!

      Все вопросы легко группируются по темам.
       1. Богач — бедняк.Анна Андреевна Кузьмина: «Вот Валя работала на ферме, и там завезли много домиков. Там теперь у их ферма, свинки, овцы, скот крупный рогатый. Значит, им туда людей надо. А я так думаю, ничего не получится. Потому что хорошие люди все равно на месте живут. А алкашей-то бестолково брать. Они ведь только берут. Сколько комбикорму у них взяли, зерна. Не будешь ведь ночью стоять на посту. Хоть бы этот самый фермер. Он днем работает, ночью спит. Он спит, а здесь воруют».
      Анна Матвеевна Ганцевич (село Злотниково Новосибирского района): «Мы все с продажи жили. Усадьба у нас всего четыре сотки. Я садила все овощи и два урожая снимала. Сначала редиску или рассаду. Это снимала. Потом сею помидоры. Помидор снимала до ста ведер. И еще обживались с ягоды. Когда Степан был на инвалидности, мы с ним ездили под Томск, брали ягоды и продавали, это было выгодно. Вот и теперь завидуют, злятся. Говорят: „Не своим трудом нажили. За зарплату не купишь машину!“ Но это неправда».
      «Совхоз нынче не посеял капустной рассады. И представляете — негде украсть рассаду. Они ж (работники совхоза. — Е. П.) сами ее никогда не садили. Они растерялись. Всей деревней без капусты остались».
      Ольга Семеновна Калинова (хутор Дамановка, Волгоградская область): «Сейчас которые руководители, те и богатые. Зоотехники, бухгалтера. Они ж в государственных домах живут, и им бесплатно все, считай, обходится. У них если чего и поломалось, так им по дешевой цене все выпишут. А то и сами возьмут. Вот и считай: он вроде бедный, а на деле-то богатый! Ведь каждый стремится богатеть, но уж тут как судьба позволяет. А стремится каждый! Как говорят: „Бедный на гору, а его тянут за ногу!“ Я считаю, значит, кто богато жил, те счастливые люди. И чтоб своим трудом это нажить! Вот это я люблю. А если побочным, чужим, темным…»
      Ах, как сказано: побочный, чужой, темный труд!
       2. Конфликты, обычаи, совесть.Ольга Семеновна Калинова: «Сейчас вон как? Не работает человек, ленится. И как будто так и надо. А раньше тому, кто не работал, в праздник не флаг на ворота вешали, а рогожку на палке. И еще напишут на заборе: „Лодырь“».
      Нина Васильевна Крупевич: «У нас в деревне американца пожгли, двоих мужиков посадили. Был бы просто фермер, не американец, не посадили бы. Вот глупость человеческая — не посмотреть, кого жжешь-то!»
      «Земля общая. На ней все равны. Я считаю, выживать нужно вместе, а не поодиночке, как птица Сфинекс. Ну, председатель совхоза — на него даже не сердятся, что он богатеет. Говорят, жребий у Алешки такой».
      Анна Андреевна Кузьмина: «Подходит моя подруга и говорит: слушай-ка, я поеду туда на деревню! Зачем тебе туда надо ехать? Я найду ту бл*дь и разобью ее, с которой мой Иван там живет. Я говорю: ты вот приедешь в деревню, люди там. И будешь искать бл*дь. А тебя спросят: а ты кто такая? Честная?»
      Мария Ивановна Шилкина (село Покрово-Алексино Тамбовской области): «Справедливость, она какая? Меня свекровь в юности не обижала, и я ее не обижаю. Бывало, меня спрашивают девки на работе, чем я кормлю свекровь, что она у меня такая белая и пышная: „Идет вся такая, вся блестить“. — „Да, — говорю, — ничем особенным. Она у меня все подряд может есть“».
      «Но я же мяса у рабочих не воровала. Они и потом, когда я не работала в столовой, меня встречали и здоровались: как здоровье, Марь Ивановна, как живешь? А если бы обижались, разве бы стали так здороваться? Нет, я мясо другим путем добывала. Привезут тушу на сто двадцать килограмм, взвесят, а запишут на сто килограмм».
      «А Наташка говорила, что она взяла себе сервиз на двести всяких тарелок. В столовую привезли его. А он такой красивый, что на стол поставишь тарелки, они и без мяса смеются. Она по дешевке и взяла себе. Ну, она же главный повар в столовой».
      Валентина Богданова: «Кто владеет водкой в селе, тот может все».
       3. Культура, гламур.Нина Васильевна Крупевич: «Иди в дом, кура озимая, там твой Дима Баклан поет!»
      Валентина Богданова: «Я пришла к соседке, а она телевизор смотрит. Увидит рекламу порошка и говорит: „Да чтоб он сдох, твой порошок!“ Потом майонеза, и опять: „Да чтоб он сдох, твой майонез!“ Ивановна, говорю, ты чего это? А она мне говорит: „Это я в шутку!“»
      Алевтина Ивановна Простова (село Григорьевка Смоленской области): «Как раньше ходили в юбках-то без ничего. Идешь, а в жопе снег. Вспомнить страшно. А внучка сейчас такие трусы надевает, что я ей говорю: мы по бедности, а ты по достатку жопой снег жуешь!»
      Ольга Семеновна Калинова: «Мы в детстве кукол из тряпок делали — и головы, и руки. Из тряпок платье сошьем, оденем. Шапку сделаем. И сиськи приделаем ей, тоже из тряпок. И жениха ей сделаем. И койку им зробим. Все это из тряпок, из деревяшек».
      Последнее свидетельство меня потрясло. Самодельная кукла Барби! В тиши, под сенью дубрав, летом 1932 года дети хутора Дамановка изобрели предмет, ставший одним из символов гламурного потребления. Барби — это же социальный конструктор. Из самых простых кубиков можно построить мост, дорогу, дом, замок, страну. А из самой дорогой Барби со всеми ее домами и машинами можно построить только соседскую семью. И кто это пишет, что Барби дает детям недоступные модели поведения, недостижимую мечту? Наоборот, примиряет, смиряет с некоторой пустотой грядущего.

Подвиг

      В селе Верхнее Воронежской области случилось чрезвычайное происшествие. Одна из жительниц села, сорока лет от роду, нашла на своем огороде старую немецкую мину. Позвонила в город. Приехали саперы, милиция, деревенская администрация заглянула. И с ужасом собравшиеся увидели чисто вымытую мину, лежавшую на белом полотенце. Хозяйка объяснилась: «Стыдно со своего подворья грязную вещь отдавать. Никогда я себе такого не позволяла. Перед людьми неловко. Я зажмурилась, Богу помолилась и вымыла».
      Наша героиня, совершив с риском для жизни беспримерный подвиг, доказала верность самостоятельно изобретенным ценностям: искренней, горячей зависимости от мнения окружающих и важности репутации.
      Готовность довольствоваться своим жребием, ответственность, чрезвычайная значимость не богатства, а «доброй молвы», «приличного положения в обществе», — викторианские добродетели. Прибавьте к ним русскую жалостливость и легкую снисходительность к своим и чужим порокам, рожденную столетием средневековых испытаний, возвративших в обиход средневековую нравственность. Вот и портрет селянки ХХI века.
      На огороде стоит русская крестьянка. Она знает вкус власти — хотя бы уже потому, что нет большей власти, чем власть женщины над ребенком. Но эта власть равна любви, и оттого отступать ей некуда. Бесконечно долго, сто лет подряд, она копает картошку. Позади голодные рты, большие города, населенные жадными, бесконечно жалкими детьми.

Суровая нить
Внучка создателя Трехгорки Вера Ивановна Прохорова о старых деньгах, новых богачах, страхе и стойкости

 

I.

      Какое у Веры Ивановны родство! Что за история у ее семьи! Василий Васильевич Прохоров, совершенно набоковский персонаж, взял в жены девицу Верочку Зимину из известной орехово-зуевскойтекстильной династии, и состояние его достигло размеров эпических. Близкий приятель артиста Качалова, поклонник Московского Художественного театра, он летал на спектакли из своего подмосковного имения на собственном аэроплане. Пионер русской авиации. Анисья Николаевна Прохорова вышла замуж за Александра Ивановича Алехина, известного земского деятеля. Их сын — шахматист Алехин. А сколько в семье известных благотворителей. Константин Константинович Прохоров женился на Прасковье Герасимовне Хлудовой, наследнице знаменитой миткалевой династии из Егорьевска. Вместе они построили в Сыромятниках дом призрения бедных, начальное училище и женское ремесленное училище. Елена Прохорова вышла за Семена Ивановича Лямина, пайщика Товарищества Покровской мануфактуры, и основала в Москве детскую Иверскую больницу. Ближе к сегодняшнему дню? Пожалуйста. Мама Веры Ивановны — дочь московского головы Гучкова, крупнейшего общественного деятеля. В родне матушки — Боткины, Зилоти. Двоюродная сестра, Милица Сергеевна, была замужем за пианистом Нейгаузом. Словом, разветвленная, просвещенная, богатая семья. От которой мало что осталось. Осталась чужая Трехгорная мануфактура, осталась несгибаемая Вера Ивановна, остался Институт иностранных языков, в котором она проработала всю жизнь. А ей сейчас 89 лет.
      — Я недавно видела телевизионную передачу, нечто вроде исследования образа жизни богатых людей, — говорит Вера Ивановна. — Героям, людям действительно далеко не бедным, задавались вопросы: какие у вас жизненные цели, как думаете распорядиться богатством. Ответы меня поразили: богатство — это цель, быть богатым модно. Герои говорили: почему бы нам не жить хорошо; мы всего добились сами; бедные просто завидуют. Одна из дам сказала: спонсорством мы не занимаемся, это не модно.
      И что ж это они сами о себе говорят с такой непобедимой серьезностью, подумала я, — богатство да богатство? Почему бы не сказать попроще: «Я человек со средствами». И сразу многое станет понятно: богатство не цель, это средство. В том числе и средство помочь. Откуда такое себялюбие, такое отчуждение? Ну, стоите вы на более высокой ступени иерархической лестницы, однако это же не значит, что для вас смерти нет. Все смертны, все подвержены болезням и страданиям, сочувствие — суть жизни, а не мода.
      Василий Иванович Прохоров, крестьянин (впрочем, переехав в город, он записался мещанином Дмитровской слободы), родоначальник текстильного производства, очевидно, был предприимчивый и крайне сообразительный человек. В 1771 году он завел свое дело. У него было модное (теперь уже можно сказать — всегда модное) предприятие: пивоварня. И была жена, простая женщина Екатерина Никифоровна Мокеева. А Екатерину Никифоровну удручало, что не может она молиться за успех мужнина дела, так как через него разоряется и спивается простой народ. В итоге Василий Иванович согласился с женой, в пятьдесят лет бросил пивоваренный торг и занялся новым для него и рискованным текстильным делом. И я все думаю: что же было в этих людях, чего совершенно нет в нынешних богачах. Они не менее сегодняшних желали благополучия себе и своим детям. Видимо, страхи разные. У них страх Божий, а сейчас самый главный страх неуспеха. Я видела портрет Екатерины Никифоровны, платочек по-крестьянски завязан. Дама, которая считает, что спонсорство не в моде, наверное, сочла бы, что выглядит она решительно негламурно.
      Гламур — жуткое слово. Это для меня что-то вроде Вия. Внешний блеск, пышность, признание публики — и это все, чего следует желать в жизни?
      — Вера Ивановна, — спрашиваю я, — а нынешний миллионер Прохоров не из ваших?
      — Упаси Господь, нет. У них у всех какие-то случайные деньги. Впрочем, я знавала Березовского в его бытность юношей, он работал вместе с одним из моих племянников; так, пожалуй, в нем можно было отыскать качества, которые предопределили его дальнейшую судьбу.
      — Какие же?
      — Он был способный юноша с очень хорошим аппетитом.
      — А как же духовная сила?
      — Сила желания наличествовала. Помню, как он кожаными стенами и креслами, набитыми гагачьим пухом, восхищался, — на какой-то они были высокой конференции.
      Нынешние богачи — материалисты, они отрицают Высшую силу, но верят в высшую силу вещей. У них есть специальное ругательное слово: лох. Это такой дурак, который не понимает, зачем богатому человеку десять яхт. Можно подумать, что человечество разделилось на две цивилизации, бедных и богатых, и уже никто никогда не поймет друг друга. Нет, Прохоровы были не такие.
 

II.

      Вера Ивановна сурова, как нить, тянущаяся из прошлого. Через пропасть лет старое богатство смотрит на новое, залитое ослепительным светом моды. «О эти честные старые деньги, растущие двести лет, — писал Скотт Фицджеральд, — они скорее, чем титул, облагораживают семьи. Если бы не было старых денег, новые состояния развратили бы Америку. Если бы не было великих чикагских боен, черных огненных питсбургских заводов, конвейеров, от которых тянет старым злом и старым добром, мы бы точно были уверены, что деньги растут из воздуха и даются в наказание за грехи». В России нет старых денег, зато есть Вера Ивановна Прохорова, которая знает, как они взращивались. Они росли «в условиях взаимосвязи между общественным и личным богатством».
      Трехгорка — безусловно, памятник социальной архитектуры. Не в том смысле, что вот были построены для рабочих дом отдыха и театр и выглядели достаточно привлекательно, со всей поэзией модного тогда красного фабричного кирпича, а в том смысле, что у социума есть своя архитектоника, и выстроено общественное здание мануфактуры было на диво грамотно.
      — Мой отец Иван Николаевич Прохоров, — продолжает Вера Ивановна, — после революции был самими же рабочими выбран красным управляющим национализированной фабрики; а в восемнадцатом году его арестовали. За отсутствием денег отец выдал рабочим зарплату товаром, тканями. После недолгого допроса его приговорили к расстрелу. Приговор был любопытно сформулирован. Что-то такое: «Хищник-капиталист пытался ограбить рабочий класс; буржуй разграбил добро, буржуй подлежит расстрелу… всегда будем приговаривать к высшей мере тех, кто протягивает свои когти к народному добру». Отца формулировка позабавила; он написал на приговоре: «Прочел с удовольствием».
      Однако рабочие Трехгорной мануфактуры хорошо учились в фабричной школе и соображали в политике. Они в тот же день организовали собрание, выбрали делегатов в ЧК, среди которых были коммунисты, и отстояли отца. После этого случая он консультировал мануфактурные артели, которые уже начали проявляться в преддверии нэпа. Но с рабочими связи не терял, равно как и они с ним. Мы жили под Москвой, в местечке Царицыно-дачное. По воскресеньям приезжали в гости рабочие в выходных костюмах, я их запомнила как дядю Лешу, тетю Фиму, дядю Петю. Папа делал крюшон, устраивались танцы.
      Отец был прекрасным, любимым рабочими человеком. Но мне кажется, что и заслуги деда придали этой любви некоторую глубину. Каким блестящим финансистом был дед, каким обаянием был наделен! Какое счастье, что он умер в пятнадцатом году и не дожил до революции.
      Первым приезжал он на фабрику и уезжал последним — а люди всегда уважают и понимают труд. Он не разрешал без своей визы ни увольнять рабочих, ни накладывать на них штрафы.
      — Не слишком ли идиллическая картина? Возможно ли, чтоб между владельцем Трехгорки и рабочими не было некоторого конфликта интересов?
      — Ну разумеется, все было. Был и девятьсот пятый год. Некоторые рабочие, знаете ли, получили настолько хорошее образование, что стали интересоваться революционным движением, посещать кружки. После неудачи пресненского восстания дед был приглашен в суд, где разбирались дела некоторых рабочих мануфактуры, ставших впоследствии крупными революционерами. Дед говорил на заседании: «Я ничего не знаю о факультативной деятельности этих людей, но они отличные рабочие!» Когда иные из них были осуждены (и не к расстрелу, надо сказать), дед принял их детей в заводской приют. Приютских детей каждое воскресенье привозили к нему на дачу. В наши дни, когда деда наконец перестали публично проклинать, в одной из газет появилась статья старого рабочего, девяностолетнего Ивана Крылова. Он был воспитанником приюта, вспоминал о том, как дети жили. Их обучали не только техническим навыкам, но и литературе, музыке. Летом у каждого в огороде была своя грядка. Каждый месяц возили в театр, они и сами играли в домашних спектаклях. Еще до войны дедушка получил орден Почетного легиона — именно за свое отношение к рабочим. Французская делегация была потрясена разнообразием форм социальной деятельности на фабрике. Пожалуй, в отношениях с рабочими моя семья проповедовала глубинное равенство. Девизом многих представителей прогрессивного купечества было слово «делиться». Это тогда было модно — делиться. Делились и дедушка, и отец, — но, возможно, для них было более важно понятие «причастность». В 1927 году, когда мой отец умер, рабочие несли его от церкви до кладбища на руках. Несли мимо фабрики. На ленте венка написали: «С тобою хороним частицу свою, слезою омоем дорогу твою». Они понимали, что такое целое и что такое часть, знали цену причастности.
      А потом три года кормили нас с мамой. Помню, приезжали ночью, привозили муку, сахар. Три года мы жили на средства рабочих. Как только мама поступила на службу, она поблагодарила их и просила больше ничего не приносить: нэп уже кончался, рабочие могли пострадать за поддержку семьи капиталиста. Будущее показало, что мама была права. В 1937 году за отцом пришли.
      — Как так?
      — Очень просто. Вошли товарищи. «Нам нужен Иван Николаевич Прохоров!» Мама говорит: «Его нет!» Всполошились: «Как нет?! И где же он живет?» И тут мама с бесконечным злорадством ответила: «На Ваганьковском кладбище!»
      Арестованы были многие из семьи Прохоровых, арестовали в конце концов и Веру Ивановну.
 

III.

      — 17 августа 1950 года (я была в отпуске) мне неожиданно позвонили из института: вас ищут из Совета министров! Вероятно, им срочно нужен человек с хорошим английским. И точно, ищут. «Давайте встретимся, познакомимся, хорошие условия, интересная работа, Совет министров…» — «Слушайте, — говорю я, — осталось всего полмесяца до начала занятий, нельзя ли отложить встречу?» — «Речь идет лишь о знакомстве, нам срочно, прекрасные условия…» Пришлось соглашаться. «Хорошо, только ненадолго. Сегодня я занята, очень тороплюсь».
      Я никого не предупредила, что ухожу; только оставила сестре записку: «Скоро вернусь». На встречу пришел молодой человек, штатский, вполне вежливый. Садимся мы в троллейбус, едем мимо «Националя», мимо Дома союзов вверх, к Лубянке. «Вот же Совет министров! Отчего мы не вышли?» — «Нам дальше!» Дальше останавливается троллейбус возле прекрасного дома на площади. «Нам здесь выходить». — «Это же НКВД! Почему вы мне раньше не сказали?» — «Да какая же вам разница?» Имеется в виду: какая разница, где работать, — ведь мне предложили вести курсы английского языка. Разница очень большая, однако объяснить истинную причину (нежелание иметь какое-либо дело именно с этой организацией) я не могу. Говорю первое, что приходит в голову: «У вас крайне секретная работа. Я не готова в полной мере соответствовать этому высокому уровню закрытости. Я могу потерять бумаги, например. Потом, у меня нет с собой паспорта». — «Ничего, я вас проведу».
      Идем по центральной лестнице — ковры, цветы, пятый этаж. Кабинет. Дверь мне открывает опять же штатский и вежливый человек. Сопровождающий мой исчезает. Завязывается светская, даже элегантная беседа: трудно ли учить английский, тяжело ли добиться правильного произношения, какие учебники хороши? Время идет, два часа пролетели; мне пора домой. Говорю: «Вы знаете, я, наверное, все же не смогу здесь работать». Веселое удивление моего лощеного собеседника: «Как не сможете?» Между тем я ничего еще не подозреваю, ни о чем не догадываюсь. Вновь принимаюсь за объяснения. «У меня, как вы прекрасно знаете, происхождение, потом мой характер: все теряю». — «Ну что вы, Вера Ивановна, при чем тут происхождение! У нас условия очень хорошие, вам понравится! Прошу вас подумать. Мы вам позвоним». Смотрит на часы, встает, пожимает мне руку. Я беспокоюсь по поводу паспорта. Выпустят ли внизу? «Наш дядя Вася все устроит», — сказал мой собеседник с веселым смехом. И тут мне впервые стало как-то неприятно.
      Появляется дядя Вася, угрюмый, лысый, и ведет меня вниз по другой, не парадной уже лестнице. Я бегу-спешу. А он мне, усмехнувшись: «Чего торопишься?» Внутри все растет неприятное чувство: происходит что-то не то. Но я абсолютно еще не понимаю, что уже арестована. Мне следователь потом говорил: «А вы вообще лишний месяц прогуляли. Ордер еще в июле был выписан». Наконец я вижу перед собой дверь, дергаю ручку и оказываюсь в ярко освещенной электричеством комнате. Это каптерка, казенное помещение для охраны, солдаты играют в домино. Увидели меня, окружили. Началась процедура ареста.
 

IV.

      Легко понять, почему Вере Ивановне так помнится эта сцена. Как в неприятном сне: вместо ожидаемой улицы, выхода — залитая беспощадным электричеством казенная комната, каморка, вход.
      Сам арест необъяснимо театрален.
      — Два часа чистого театра, причем абсолютно бесполезного, потому что по сути дела я уже СИДЕЛА, — говорит Вера Ивановна. — Впрочем, мой следователь и потом обнаруживал если не артистизм, то чувство юмора. Например, когда мы с ним в первый раз встретились уже с разъясненными ролями, он спросил: «Ну, как вам, Вера Ивановна, камера?» Я ответила: «Ничего».
      «Иногда аресты кажутся даже игрой, — пишет Солженицын в „Архипелаге ГУЛАГ“, — столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность?»
      В «Архипелаге» перечисляются случаи изобретательных, лукавых арестов: кавалер приглашает девушку на свидание и везет на Лубянку; управленцу неожиданно дают в месткоме путевку в санаторий («Отдыхайте на курортах Северного Кавказа!») и арестовывают на вокзале с чемоданом отпускного барахла; веселого предпраздничного покупателя приглашают в отдел заказов гастронома, а там его уж заждались.
      Вера Ивановна вспоминает случаи, известные ей. Историю встревоженной дачницы, например. Женщине сказали, что ее срочно вызывают с дачи домой. Та, как была, в домашнем летнем платье, бросилась в машину. Привезли же ее не домой, а в присутствие.
      — У одной несчастной так остался ребенок маленький, — говорит Вера Ивановна. — Попросили выйти на минутку на улицу: пришло-де письмо на ее имя. Она подошла к машине — и все.
      Скучали и придумывали себе развлечения? Множили растерянность, абсурд — чтобы клиент был податливее?
      — Вера Ивановна, вас арестовали как дочку Прохорова, как внучку Гучкова?
      — Нет, за антисоветские разговоры, по доносу. Пятьдесят восьмая, пункт первый. Следователь мне говорил: «Ну что, Веруся, клеветали? Эк вы попались! Надо ж такое сказать: „Жалко людей!“» Я ему отвечала: «А в чем попалась-то? Ну, жалко мне людей, и что с того? Я их к бунту, что ли, призывала?» Я не подписывала протоколов и признательных бумаг, но знала, что ничего в моей судьбе уже не изменится. Что б ни делала, все равно получила бы свою детскую десятку. Детскую — оттого, что в те годы это был самый маленький срок по пятьдесят восьмой статье. Тюремная и лагерная атмосфера пятидесятых годов отличалась от климата тридцатых и сороковых. С одной стороны, на Лубянке веселое оживление. Начинается страшнейшая антиеврейская кампания, борьба с космополитами. Ох, как веселились следователи по поводу того, что я русская: «И как это вы в лагере будете одна русская?» На радость работникам органов, очень много было арестованных евреев, а еврей — это вообще очень смешно. Потом, укрупняются Особлаги, срок появился новый, двадцатипятилетний. Те, кого сажали в пятидесятом, должны были выйти в семьдесят пятом: это ж какие многолетние перспективы, сколько работы, какие масштабные планы! С другой стороны, что-то в воздухе уже начало меняться, лагеря были все же не такие страшные, как в конце тридцатых. Я долгое время Шаламова читать не могла, настолько страшно то, что он пишет. Состав послевоенного лагеря: несчастные жены-повторницы, подросшие дети расстрелянных родителей, несчастные коммунисты — уже из тех, кто раз в жизни мельком видел Троцкого на собрании. Шестьдесят процентов лагерного контингента — Западная Украина, оуновцы, бендеровцы, крестьяне, пустившие партизан переночевать. В пятидесятом пошел поток «бендеровских жен», получавших десятку за недоносительство на мужа. В Литве и Латвии как раз началась коллективизация… Много было немцев: остатки Коминтерна и просто арестанты из восточной зоны, те, кто был побогаче. Им давали статью «измена родине», они все не могли понять, какой же именно родине изменили.
      Оказалась я в Озерлаге. Тайшет, Братск, Красноярский край. Природа потрясающей красоты. Эти древесные купола, реки. Однако я по своей природе не приспособлена к физической работе, поэтому мне даже не пришлось притворяться. Было ли в лагере что-то просветляющее? Я не говорю о тоске, о разлуке с близкими, об уверенности в том, что свободы не будет никогда. Но лагерь давал примеры дружбы, свободу разговоров и возможность совместно праздновать религиозные праздники.
      Трудно забыть лагерное Рождество. На Западной Украине обычай: в сочельник на столе должно быть тринадцать перемен блюд. И вот месяцами эти женщины экономили свои жалкие посылки — изюм, муку. Стряпали по вечерам, заранее пекли какие-то пирожки и прятали их в снегу. Проносили в барак елки; конечно, конвой отбирал, но ведь десятки женщин несли под полой бушлата эти елочки, и какое-то количество удавалось спрятать и пронести. Они стояли в рождественскую ночь, осыпанные слюдой (рядом был слюдяной карьер). А на столе было тринадцать перемен блюд. И всех звали к столу. Великая спасительная сила традиции, веры, уклада. Каркас человека и общества.
      Это о том, что лагерь дал Вере Ивановне. А вот свидетельство того, какова она была в лагере. Майя Улановская (Вера Ивановна называет ее своей лагерной дочкой) писала в мемуарах: «Здесь, на 42-й колонне, я встретилась с Верой Прохоровой. Пришел очередной этап, и в столовую потянулось новое пополнение. Вера выделялась высоким ростом, шла, прихрамывая на обе ноги — обморозила в этапе. Из-под нахлобученной мужской ушанки глаза глядели задумчиво и отрешенно. Мне сказали, что она из Москвы, и я пошла вечером к ней в барак. Все в ней меня поражало, начиная с происхождения. Она была религиозна, и мне было легче понять с ее помощью высоту религиозного сознания. Я почувствовала в ней утонченность большой европейской культуры, которую получаешь по наследству. В юности Вера была комсомолкой, проклинала своих предков-капиталистов, за что, как она считала, и покарал ее Бог тюрьмой… С каким исключительным смирением и кротостью она переносила заключение! Я впервые столкнулась с особым явлением: добротой из принципа, которая была выше человеческих возможностей».
      — Вера Ивановна, вы действительно были активной комсомолкой?
      — Была. Мама и тетя говорили мне: не принимай все на веру, ты должна во всем разобраться сама. Но знаете, колоссальное значение имеет хорошая агитация. А она была поистине хорошая. Я до сих пор помню восторг и трепет первомайских демонстраций моей юности. Разумеется, как только начались повальные аресты, я прозрела, однако пережила еще одну волну патриотического подъема, в начале войны. Практически никто не пишет и не рассказывает о 16 октября 1941 года. Между тем для Москвы и для меня это был переломный день войны. То был день паники, хаоса. Горели «Ява» и «Большевичка». На помойках валялись стопки красных книг — учебников по истории партии. Люди бежали на восток, к шоссе Энтузиастов, кто в чем: я видела женщину, которая бежала с чайником, батоном и ребенком. А к Белорусскому вокзалу шли те, кто хотел оборонять Москву. Наши мальчики однокурсники и многие институтские преподаватели записались в ополчение. Ночью 17 октября мы случайно узнали, что состав, в котором они должны были добраться до фронта, еще не отправлен. В непроглядной тьме мы бежали вдоль состава и выкрикивали их имена. И они отозвались. Мы услышали: «Девочки, не бойтесь, мы вас защитим». Никто из них не вернулся.
 

V.

      Вера Ивановна продолжает работать в Инязе, консультирует дипломниц и аспиранток. Живет она в маленькой квартире с двумя кошками. Кошек своих любит. Первое, что я от нее услышала, — рассказ о столкновении младшей кошки с соседской собакой. Все прекрасно в Вере Ивановне: высокий рост, осанка, поставленный преподавательский голос. Интонация совершенно джеклондоновская: «Пискун дрожал от ярости и страха; несчастный Том Джой рисковал остаться без глаз!»
      Пискун — одна из тех мужественных кошек, которые обречены (во имя великой гендерной иллюзии) отзываться на мужское имя. Между тем разве жизненная стойкость — мужское качество? Женское, конечно. Уж Вере ли Ивановне не знать все о стойкости и жизнелюбии.

Гламур и Психея
Тамада и русский праздник

      Главные праздники российского государства — Новый Год и Пасха; главные праздники российского гражданина — свадьба и корпоративка. Таковы четыре столпа национальной «экономики переживаний», так сложилась праздничная структура времени — бесполезно обсуждать, насколько различны эти особенные дни по смыслу, идее и значению. Тем более что новомодная корпоративка смыслами еще только обрастает, а современная свадьба — праздник, теряющий прежние смыслы. Так что же это такое — современный частный праздник?
      В экономике переживаний работают профессионалы — они по мере сил изобретают праздники. Общество изобретает себя само, и на переднем крае этой работы стоит тамада. Великий человек. Король свадьбы. Гений корпоративки.

Корпоративка

      — Менеджер должен иметь теплый пол, холодные мюсли и чистые брюки! У вас у всех чистые брюки? Молодой человек, и у вас? Да, да, вот вы там в сторонке жметесь, смеяться боитесь? А у вас, девушка, откуда такая серьезность? Вас нашли в Ботаническом саду? Вас воспитали олеандры? Идите, идите ко мне, не бойтесь! Я вам подарю волшебную варежку. Хотите, я всем расскажу, для чего нужна волшебная варежка? Если вам в жизни придется трудно, откройте ее. Вы спросите, что же тогда случится? Да ничего не случится. Будете стоять с открытой варежкой, авось опасность вас и минует. Супостаты, и те жалость имеют. О, а тут какие печальные лица. Это у нас пресс-служба скучает? Что, дружище? Служить бы рад, пресс-служиваться тошно?
      Так начинает корпоративную вечеринку Саша Завьялов, «лучший ведущий для молодых яппи; работающий в стиле Comedy club».
      Зал полон молодых яппи — гуляет консалтинговая фирма. Ребята славно поработали и готовятся славно отдохнуть. На службе в чести протестантские ценности, но корпоративка (поэтика этого новомодного праздника только еще формируется) очевидно тяготеет к самому что ни на есть плотскому, карнавальному началу. «Ничего нельзя» обрушивается во «все можно», выпита уже первая рюмка, надрывается ведущий.
      Переход от «еще-не-праздника» к «уже-празднику» произведен. За отдельным столиком осторожно улыбаются руководители компании. Они все еще верят, что заплатили деньги за «сплочение коллектива, укрепление командного духа и утверждение корпоративной философии». Деньги заплачены немалые, но торжество далеко от класса «премиум». «Премиум» стоит очень-очень дорого и включает в себя как минимум Киркорова. А средний уровень выглядит таким образом: помещение — банкетный зал (а самое модное — цех заброшенного завода, превращенный в «стильное праздничное пространство»). Именитые «гости на прокат» не приглашены; ведущий — юноша незнатный, сотрудник агентства, нанятого для организации празднества. Он, разумеется, работает в модном стиле, но пафосные компании предпочитают приглашать подлинных героев своего времени — собственно резидентов Комеди клаб. Так же скромны и музыкальные номера — ожидаются солисты прошлогодней «Фабрики звезд» и «Доктор Ватсон». На разогреве — группа «Мюсли», рекламирующая себя с девичьей непосредственностью: «Любимую группу московской молодежной тусовки вы можете пригласить к себе на вечеринку- это будет круто, если тебя поздравят эти малышки!» Что сделают малышки — две надутые девицы в розовых спортивных костюмах, «творящие в стиле RnB»? «Малышки споют крутые песни». Это первый, кафешантанный этаж шоу-бизнеса.
      — О, я вижу перед собой коллектив, опьяненный водкой, — кричит ведущий Завьялов, поистине честно отрабатывающий свой хлеб, — что, мы уже под градусом русской северной широты? Тут кое-кто уже глазки сомкнул. Девушка, вам не слишком весело или слишком весело? Баю вам бай. Только помните — к хорошим детям перед сном приходит Ойле-Лукойле, а к плохим — страшное чудовище Юккос. Имейте в виду — скоро будут танцы! Нет, таким унылым людям, как вы, мужчина, место на вечере «Кому за сто тридцать»! На такие вечера мы зовем женский музыкальный коллектив кальсонопошивочной фабрики, ВИА «Мохеровые береты»! ВИА исполняет песни: «Вальс-пистон», «Палочка-выручалочка»; «Твои березовые бруньки совсем с ума меня свели…», и «Ай люля, люля-кебаб, разлюля-кебаб!».
      «А не слишком ли у ведущего агрессивный стиль ведения праздника?» — подумалось мне, и — по простоте душевной — я о том у Александра Завьялова и спросила. Ни боже мой не желая его обидеть. А он обиделся и сказал: «Я знаю, мне не хватает творческой смелости. Я ведь даже элементарное слово „жопа“ иной раз со сцены произнести стесняюсь. О какой агрессии тут можно говорить? Вы посмотрите, что делают в Комеди клаб! Ничего не боятся. Да вы видели их? Купите хоть томик лучших шуток».
      Купила.
      Книга «Comedy club. Лучшие шутки» — чудовищная книга. Лесков о таких произведениях говорил: «Проклятие тому гусю, который дал перо, коим написана сия книжка». Жаль, что столь отточенный отзыв не поддается модернизации — ибо не политкорректно проклинать китайцев, давших клавиатуру тому компьютеру, на котором были набраны строки: «У камбалы глаза с одной стороны, а писька с другой. Пока рыба смотрит на сиськи, хватаем ее за письку». А вот пример пародийной песенки: «Всегда быть рядом не могут груди, всегда быть вместе не могут груди! Нельзя одной груди висе-е-е-е-еть без другой!». Перелистываем пару-тройку страниц и натыкаемся на «Богатырскую историю» от Гарика «Бульдога» Харламова и Тимура «Каштана» Батрутдинова.
      «Харламов: А вот ежели! Ежели в лесу вражеском змеюка подлючая укусит нас промеж ног в колбасу богатырскую…
      Батрутдинов (храбро): Колбасу богатырскую!
      Харламов: Клянемся! Клянемся яд змеиный отсосать! Клянемся?»
      Я тоже клянусь — эти пронзительные строки не выдернуты из общего элегантного контекста. Сама была несколько удивлена. Комеди клаб — популярная увеселительная новинка, юмор для белых воротничков. Видимо, перед нами тот род комического, который много теряет на бумаге. Но он же ведь и покоряет залы, надо полагать. Свою аудиторию резиденты Комеди клаба знают досконально и умеют с ней работать — умеют грамотно осмеять гостя, обидеть клиента, фраппировать слушателя. Актриса Ольга Кабо как-то раз до того обиделась, что швырнула в одного из резидентов бокал — ребята сочли происшествие удачной рекламой. Ведь большинство их почитателей как раз жаждут глумления. Давай великие кощунства, давай осквернение храма гламура! Природа успеха резидентов Комеди клаба в том, что они пытаются высмеять природу успеха.
      Нынче — время новой устности. Слово произнесенное популярнее и весомее слова написанного — этому накрепко научил телевизор. Комеди клаб — агитационный театр сегодняшнего времени, «Синяя блуза». Его резиденты несут в массы культуру, нравственную гигиену и атмосферу победившего сословия — сословия офисных клерков, молодых яппи. «Поверьте, ребята, ох. енно быть очень богатым!», — поет резидент этого самого клаба Павел «Снежок» Воля, сидя на исполинском золотом унитазе; слушателям и смешно, и славно.
      По версии Комеди клаба русский менеджер, этот пионер корпоративной культуры, как пионер и выглядит. Что представляет собой парадная пионерская форма? Светлый верх и темный низ. Вот и офисный клерк состоит из светлого верха и темного низа. Светлый верх используется на службе, влечет к жизненному успеху, к вершине. Темный низ глухо протестует против невыносимой сладости жизненной цели.
      Пафос рабочего дня молодой яппи снижает дежурным сквернословием в ЖЖ; трудовой подъем рабочей недели нейтрализует великой «грязной пятницей» (растрата, гудеж, гульба в «правильном» месте — в пивоварне Тинькофф, например. Или на концерте Comedy club); головокружительную высоту годового послушания изживает на дне корпоративки.
      Даже Романа Трахтенберга (вдумайтесь, господа — Романа Трахтенберга!) интервьюер спрашивает об опыте ведения корпоративных праздников (а опыт накоплен немалый) с плохо скрытым ужасом, как о чем-то тайном и страшном: «Вы же видели много всякого мерзкого, того самого „дна“. Вот вы ходите на эти пьянки, эти тусовки, эти люди, которые вокруг вас, которые вам теоретически должны быть противны…»
      Да чего же противного в празднике непослушания? Его не вчера выдумали.
      Андрей Белый называл эмоцию непослушания «невыдирными чащобами самотерза», а пример чащобам приводил такой: «Бритт (знакомый Андрея Белого, англичанин — Е.П.) тридцать пять лет ходил во фраке по салонам, нажив себе сплин; чтобы бежать такой жизни, однажды он стал на корячки перед леди и лордами, на четвереньках выбежал в переднюю, на пароход — и в Париж».
      На четвереньках — это он хорошо придумал, это символ безвозвратного перехода в новое состояние. А праздник — ритуал перехода временного. Наш молодой яппипобегает-побегает на четвереньках перед коллегами и начальством, изопьет чашу свободы, а назавтра, вместо парохода и Парижа — опять на работу. С обновленной душой, со смирением. Праздник вообще, как известно, смиряет с буднями.
      Елена Давыдова, ведущий специалист агентства «Курсель», занимающегосяevent-продюсированием (именно так следует именовать серьезные компании, организующие презентации и корпоративные вечеринки), перечисляет мне виды игрушечных, карнавальных позоров, типичных для офисных party:
      — Если в компании, для которой мы организуем вечеринку, строгий дресс-код, непременно ближе к ночи кто-нибудь из работников, напившись пьяненьким, до трусов разденется. Устроит импровизированный стриптиз. А если заказчики специально подчеркивают, что коллектив у них очень дружный, и прибавляют, что дружелюбная атмосфера в офисе — важная часть их корпоративной философии, то вечером обязательно будет драка. А IT- компаниям мы вообще ставим условие — развозим по домам только тех сотрудников, у которых на лацкане пиджака прикреплен бейджик с домашним адресом.
      — Почему так, Елена?
      — Мы так и не смогли для себя сформулировать причины особого влияния алкоголя на среднего IT-шника, но к вечеру на их корпоративках пьяны все, включая генерального директора и даму-главного бухгалтера. При этом когда шоферы (а они тоже устают, наши водители, они не обязаны иметь чувство юмора) спрашивают: «Какой у вас адрес?» — все, буквально все, начинают с одной и той же шутки: «www…» и там дальше. Не знаю, может быть, это только нам так не везет? Возможно, я зря обобщаю?
      — Какие сейчас самые модные корпоративные вечеринки? С Comedy club?
      — Пожалуй. Хотя в этом году заметно больше стало заказов на сюжетный интерактив. Вот мы, например, занимаемся дизайном действительности.
      — Чем?
      — Уже второй год устраиваем новогодние корпоративки в стиле кинофильма «Крепкий орешек». Праздник начинается традиционно. Фуршет. Ведущий работает в стиле советского конферанса: «А теперь выпьем за успехи нашей фирмы в будущем году!» Даем ему провести два-три тоста, и когда недовольство клиентов уже нарастает, когда начинаются шиканья и смешки, в зал врываются аниматоры с автоматами.
      — Какими?
      — Бутафорскими. Гиперболоидами инженера Спилберга. Происходит как бы захват сотрудников фирмы в заложники. Мы сажаем всех на пол, и минут сорок идет такой радиоспектакль с элементами интерактива. Главный злодей переговаривается по телефону с главным героем Макклейном (с полицейским, которого в фильме играет Брюс Уиллис); одновременно аниматоры в зале грозно кричат на тех, кто вертится на полу; и плюс к тому, в толпе заложников у нас спрятаны два-три актера с фляжками спиртного. Они пускают фляги по кругу «для смелости» и вообще создают тревожную атмосферу. Верите ли, такого добиваемся адреналина, что когда в зале появляется спаситель Макклейн (а он у нас такой, какой надо — босой, лысый, мускулистый, весь в красной краске), некоторые девушки срываются с места и бросаются ему на грудь. А некоторые юноши не могут с пола встать — так на них действует алкоголь в неожиданной обстановке.
      — Алкоголь — важная тема для всякой корпоративки?
      — Безусловно, да. Мы это связываем с тем, что в последние годы для наших клиентов пропало понятие «праздничная еда». Советская триада «оливье, шпроты, курица» больше не работает. Праздничный стол — важнейшая часть ритуала, а мы не можем предложить нашим клиентам ни одного блюда, как бы символизирующего переход от будничного к праздничному. Видите ли, мы привозим ту еду, которую любой менеджер и так каждый день встречает во время своего бизнес-ланча. Салат с креветками, шашлычки на шпажках. Много ли вообще осталось «не житейской» еды? Черная икра, устрицы, кабанятина, дорогой коньяк? В любом случае, это не наш уровень. Поэтому символом праздника становится не качество еды и выпивки, а количество. Девушки больше, чем в будний день, едят; а мужчины — пьют. А потом поют.
      — Вот как? Корпоративки кончаются песнями?
      — Чиновничьи, во всяком случае. Вы имейте в виду, что чиновничество гуляет иначе, чем частные компании. Никакого Comedy club, только патетическая часть, конкурсы и караоке. В лучшем случае — эротик-шоу. Есть удивительные, знаете ли, команды — «Лесные девственники», «Мафия», «Одноклассницы», «Три сестры».
      Итак — чиновник ни в смешном, ни в нелепом положении быть не хочет. Это-топонятно. Ему ли изживать праздником страх неудачи? Даже у самого маленького государственного служащего всегда есть подчиненный — посетитель, проситель. Вот он и есть — неудачник.

Свадьба

       «Невеста — сестре:
       — Дай помаду покраситься.
       — Не дам.
       — Ну погоди, ссыкуха, еще сама замуж будешь выходить!»
       Сценка в дамской комнате ЗАГСа.
      Какими бы лощеными мажорами не считали себя новобрачные вне дома, на свадьбе им не избежать лимузинов и рушников. Даже клеркам из крупных корпораций. Семья заключит их в тесные объятья, поднесет каравай («кто откусит больший кусок, тот и будет верховодить в семье!»), осыплет рисовой крупой на выходе из загса, побьет тарелки и стаканы на Воробьевых горах, и тут же всунет новобрачной в руки совок: «А ну, молодуха, покажи свекрови, какая ты хозяйка!»
      И тамада для свадебного застолья чаще всего выбирается родителями — это второй по популярности (после молодого яппи) тип конферансье. Руководитель. Бутафорский глава рода, старейшина племени. Приличный мужчина с этнографической кашей в голове, прекрасно знающий, как вести себя, что бы понравится Семье. Он должен беспокоить гостей, сообщая современной свадьбе тревогу и печаль, свойственную свадьбе архаической.
      В зале ресторана «Грильяж» играется свадьба. На невесте — белый кринолин, небрежно сброшен с плеч белый норковый жакетик. Родители — подтянуты, хорошо одеты — свадьба не из бедных. Украшен зал гламурненько — с люстр свисают розовые и серебряные шарики.
      Воздушные шары редко используются в Европе для свадебного убранства — возможно, именно это обстоятельство позволило журналисту «Ле Монд» (газета поместила серию очерков о российской повседневности) написать: «В России молодые люди рано связывают себя узами брака, поэтому воздушные шарики, украшающие свадебные кортежи и банкетные залы, символизируют, вероятно, акт окончательного расставания с детством и решительного перехода во взрослую жизнь». Интересно, какое бы объяснение пришло в голову сметливому европейцу, если бы он видел свадьбу балерины Волочковой, уж лет двадцать как решительно перешедшей во взрослую жизнь, но тем не менее спустившуюся к гостям с небес именно что на исполинском воздушном шарике. При этом наша Фея всех кристаллов Сваровски, в русской земле воссиявших, сидела в золоченом кресле, подвешенном на этом воздушном шаре.
      Вернемся, однако, в «Грильяж». Перед женихом и невестой стоят две бутылки шампанского, связанные голубой атласной лентой. Это одна из свадебных примет — шампанское будет увезено новобрачными домой. Выпить же его, согласно примете, доведется только через год — в ночь первой годовщины бракосочетания.
      Из какого бриллиантового космоса берутся, откуда растут эти свадебные приметы новейшего времени? Мало, что из всего разнообразия брачных обычаев и церемониалов (народных, советских, великосветских, европейских и пр.) Москва выбрала вариант посадской, мещанской, зажиточной свадьбы. Так еще народный гений навыдумывал кучу причудливых новомодных ритуалов. Разносчиками странных новинок служат, безусловно, компании, берущиеся за организацию свадеб, и свадебные конферансье — и тех, и других на рынке праздничных услуг неисчислимое множество.
      Меж тем и в ресторане слышен сильный голос конферансье. То — профессиональный ведущий свадеб, тамада Лев Серебряный.
      Звучит тост (текст его приводится дословно — Е.П.):
      — Однажды поспорили между собой тигр и горный орел, кто их них перепрыгнет через ущелье. Тигр прыгнул, но силы ему не хватило, он сорвался вниз и разбился. Тогда орел как примерный семьянин и заботливый любящий муж содрал шкуру со льва, накинул на себя и понес домой. Пока шел, эта шкура его целиком и накрыла. Жена орла, увидев, что на пороге стоит тигр, сильным ударом клюва убивает своего мужа. Так выпьем же за то, чтобы жена узнавала мужа в любом состоянии, в каком бы он ни явился домой!
      Тигр-лев и пеший орел нравятся папаше жениха, а мамаша сидит надувшись. Я думала — характер такой, а оказывается, она нюхом, как горный орел, почуяла опасность: после жульена тамада набросился на нее и родительницу невесты.
      Свекровь и теща во время типичной московской свадьбы переживают настоящие терзания, ибо бесстыдные эротические намеки, составляющие развлекательную, глумливую часть действительно народной русской свадьбы, давно уже не используются, и остается только наваристый социальный юмор. Свекровь и теща — анекдотические персонажи, комические фигуры — кому ж, как не им, развлечь застолье. Тамада подходит к сватьям с заранее подготовленными шпаргалками, добрые женщины не смеют отказаться.
      Теща: «У меня была лишь дочка, а теперь я при сыночке. Дочка мужа заимела, я сынком разбогатела (голос становится бесцветным, пустым). Раз жене твоей я мать, будешь мамой называть».
      Мама жениха вскидывается, на лице ее появляется гримаса убийственной мимической силы. «Он выпил рюмку с гримасой, от которой случился бы выкидыш у маркитантки», — однажды написал о Суворове военный мемуарист де Дама; только на мирной столичной свадьбе я поняла, что мог иметь в виду наблюдательный воин.
      Мама невесты, однако, продолжает: «Теща — это в анекдоте, а со мной не пропадете! А ребеночка родишь, сам с поклоном прибежишь».
      Наступает голгофа свекрови:
      «Я горжусь своим сыночком, у меня теперь и дочка. Как не может нравитьсятакая-то красавица (оговорочка по Фрейду). Если мамой будешь звать, заменю тебе я мать. (Теща гневно вздрагивает.) Я о доченьке мечтала, что б подружкою мне стала. Сына мы делить не будем, мы ведь оба его любим. Он ведь, право, не бревно — так что будем заодно». Жених сидит с неопределенным лицом. Никак не поймет — его обидели, что ли? И мамочка какая-то недовольная…
      Я не жду много от разговора с Львом Серебряным — и приятнейшим образом ошибаюсь. Передо мной печальный, разумный человек, старый актер, знаток человеческих слабостей.
      — Лев Евгеньевич, а что же у вас такой простоватый репертуар?
      — О, все, что я произношу на свадьбе, проверено временем. Поверьте мне, я с первого взгляда на жениха и невесту знаю, какой тон надо избрать. Народные обычаи в моде! Ну, или то, что принято считать народными обычаями. Свадьбавсе-таки основательная вещь. Основательные вещи не должны быть оригинальными. По крайней мере, в этом до сих пор уверен отечественный семьянин. Холодильник не может быть красным, диван не должен быть в оранжевую рябу, потолок не стоит красить в зеленый цвет. Место телевизора — в зале на стене, а не в ванной на потолке. Поэтому когда дело доходит до организации свадьбы, даже интеллектуалы и неврастеники покорно слушают советы родни. Покупают каравай, рушник, клумбу на капот и белый кринолин.
      Прав, пожалуй, опытный ведущий — свадебная оригинальность смотрится нелепо. Вот женился второй раз певец Газманов. Супруга его, рослая красавица, считает себя «креативной личностью», особенно преуспевшей в превращении любого будничного дня — в праздничный день. Так что она сама придумала весь церемониал свадьбы. Вместо фаты надела бейсболку, расшитую стразами Сваровски (ничего не поделаешь, эти стразы — слабость известных столичных красавиц), посадила Газманова в красный лакированный кабриолет. Ну, и порулили они в Грибоедовский. Невеста улыбается, машет ручкой, собирает восхищенные взоры, а вокруг московская дорога. Пробки, толкотня, тягомотина, фабрика ненависти. Так что смотрели зеваки на свадебную колесницу с большим сочувствием. Ветрено, пыльно, сидят они в этом кабриолете как голые.
      — А какие из новейших церемоний кажутся вам наиболее дикими? — спросила я умницу Серебряного.
      — Больше всего, — рассудительно ответил он, — мне претит обычай фотографировать невесту на белой лошади. Лошадь, во-первых, ни в чем не виновата. Во-вторых, у девяноста процентов невест кринолины держатся на проволочных обручах, вставленных в нижнюю юбку. И поэтому в тех же девяноста процентах случаев, когда девица лезет на лошадь «фоткаться», обручи становятся колом, и юбки задираются.
      Причем не как-нибудь там мимолетно или шаловливо — нет, вся жесткая конструкция накрывает девку с головой, а мы вынуждены любоваться зрелищем ее парадного исподнего. И так каждые выходные, пять лет подряд.
      — Да? А за пять лет в праздничном бельевом наборе хоть что-либо изменилось?
      — Подвязки появились. У всех. Декоративные. Голубые. Одна штука на правой ноге. Теперь обычай в моде — сначала невеста кидает в толпу подружек букет, а потом жених стаскивает у нее с ноги подвязку и кидает своим друзьям. Кажется, тот из юношей, кто поймает, дольше всех не женится.
      — Псевдоним у вас нечеловеческой красоты. Специально для клиентов подобрали?
      — А вы как думаете? Предположим, у меня фамилия Бронштейн.
      — А на самом деле?
      — На самом деле — Киржнер. Я же должен чем-то зацепить внимание, чтоб именно меня выбрали из всей массы ведущих. Не могу же я писать в своем резюме: «С хлебом-солью на вышитом рушнике встретит молодых опытный тамада Левушка Киржнер»? Лев Серебряный — броско, солидно. Ах-ах, жизнь наша долгая. У меня, знаете, однокурсник в Щепкинском училище был — мальчик из провинциальной актерской династии. Топазов-Глинский была его фамилия. Как же мы над ним издевались! А он, бедняга, всем рассказывал свою долгую историю.
      Дедушка его, давным-давно, как сейчас принято говорить — в начале прошлого века, работал в антрепризах «по Волге», и играл в фантастически популярных спектаклях-ужастиках. А что вы думаете — Островского, что ли, бесперечь играли? Кинематограф в пеленках, о телевидении даже Жюль Верн не помышлял, а народ спокон веку пугаться любил. Цирк, ярмарка и антреприза — вся развлекательная индустрия. А дедушка, как многие и многие актеры, из поповичей. Жеребячьего сословия. И фамилия у него соответствующая. Этих фамилий уж и не помнят, потому что впоследствии они просто исчезли. По матушке он Кедроливанский, а по батюшке — Крестовоздвиженский. И как вы представляете себе афишку: «В роли Вампира, кровавого виконта Д?Эрто — Симеон Крестовоздвиженский»? Смешно? Вот так — над чем посмеешься, тому и послужишь».
      Печален Лев Серебряный, тамада, «работающий свадьбы в амплуа неблагородного отца».
      Мы спорим с ним о том, что такое свадьба вообще. Переход из одного состояния в другое — как всякий праздник. Конец одного желания (выйти замуж, жениться) и начало другого желания (порядка, мира, более осмысленной жизни).
      «Легко люди жить стали, ничего не боятся, — говорит Лев Евгеньевич, — свадьбы не боятся. Я в день своей свадьбы от страха себя не помнил. С супругою знаком три месяца, никакой интимной проверки устроить было, разумеется, невозможно. Что впереди — неясно. Не только в постели — жизнь подступала неведомая. Ни о каких пробных браках никто слыхом не слыхивал. Когда из свадьбы ушел страх, праздник сдулся».
      Нет же — только лишившись страха, трагедии, интриги, свадьба и стала наконец праздником. В старом его значении — праздный день, пустой день. Свободный.
      Прежнего уже нет, нового еще нет. Соседи кричат, пора идти выкупать невесту. Что еще за ерунда, придумают же, мздоимцы чертовы. Господи, как неловко! Растерянность, неловкость, трата, растрата, гульба, гудеж, радость, восторг, упоение, сладость, неловкость, растерянность. Вот и день прошел. Так и жизнь пройдет.
      Все испытал, что мог? Кажется, все! Смирился? Кажется, да.

Грех укорененности
Три поколения семьи в одной московской квартире

 
       Действующие лица маленькой житейской драмы:
      Людмила Георгиевна Чарушина, 63 года, пенсионерка, высшее техническое образование. Истинная глава фамилии, ответственный квартиросъемщик.
      Сергей Чарушин, 41 год, сын Людмилы Георгиевны, ведущий специалист по IT-технологиям в торговой фирме.
      Светлана Чарушина, 32 года, жена Сергея, домохозяйка.
      Елена Чарушина, 35 лет, дочь Людмилы Георгиевны, очень элегантная женщина, сотрудница пресс-службыбогатой промышленной структуры.
      Алина Рузакова, 13 лет, дочь Елены.
      Вероника (10 лет) и Ваня (5 лет) Чарушины, дети Сергея и Светланы. В семье Ваню зовут Хотюнчиком.
 
      Перед нами — четырехкомнатная квартира клана Чарушиных. Четырехкомнатная, впрочем, это одно название; общая площадь — 64 квадратных метра. Изолированная комната одна — 12 метров, потом «большая» — 18; из «большой» ведут две симметричные дверки — за каждой дверкой по маленькой, восьмиметровой, комнате. Балкон. Кухня (по документам) 7 м, но когда начали делать ремонт, рабочие мерили-мерили и намеряли 6 с половиной. Усушка и утруска.
      Семь человек в тесноватой квартире панельного дома — это ли не почва для настоящей повседневной трагедии? Но никакой трагедии с Чарушиными не происходит.
      Семья наших героев живет мирно — в этом-то и драма.

Мир

      — Москва — очень спокойный город, — говорит Людмила Георгиевна, основательнейшим образом расположившись на кухне. Нарядное сияние пузатой медной вытяжки (вытяжка на современной кухне заменяет собой абажур и самовар, служит средоточием буржуазного уюта), пестрый кафель, разноцветные чашки — все подчеркивает праздничность обдуманного и умело устроенного уклада. Основательность «младшей реальности» — так теперь в американской социологии модно называть быт. Чудесное определение — «младшая реальность».
      — Спокойный город? — удивляюсь я. — Да разве же?
      — Москва — это место, где приезжие воюют с приезжими за жилье, — продолжает Людмила Георгиевна, — а москвичи живут спокойно-преспокойно, в своих квартирах. Нам не повезло, что квартира одна, а детей много. Ипотека — лошадиное какое-то слово. Жаль, конечно, что приходится на нее уповать. Но разменивать квартиру я детям не разрешаю — нельзя дробить жилье! Это путь на дно!
      В недробленом жилье семейство устраивается следующим образом: изолированная комната отдана под детскую, там живут старшие девочки. В одной из маленьких комнат спальня супругов, Сергея и Светы; с ними спит и младший мальчик, Ваня-Хотюнчик.
      Вторая маленькая комната — вотчина Людмилы Георгиевны. Елена спит в большой комнате. Конечно, неудобно в тридцать-то пять лет, с ее-то утонченностью, ночевать на диване, но Елена не ропщет. Вообще, в их совместной жизни много сложных условий и условностей, раздумий и расчетов, складывающихся в систему противовесов, хранящих психическое здоровье всех членов семьи. Лене приходится хуже всех — она «не имеет своего угла». Но зато она имеет возможность вовсе не заниматься хозяйством, жить девически свободной жизнью, пропадать на работе допоздна, встречаться с друзьями в любой день, не приходить домой ночевать — и при этом знает, что дочка ее будет встречена из школы, обласкана, что вечера ребенок проводит в ровном тепле. Это немало. Света, Сережина жена, также вполне могла бы чувствовать себя несчастной — на ней все хозяйство, трое шумных детей. Теснота чужого дома. И если бы Лена была более близка с Людмилой Георгиевной, жизнь Светланы и вправду могла бы стать беспросветной. Но обстоятельства сложились таким образом, что в великий женский союз вступили не Елена с матерью, а как раз Светлана со свекровью. Именно они утвердили в квартире женскую модель семьи, они являются распорядителями доходов и творцами уклада. Кроме того, Светлана не москвичка, а вовсе даже родом из Коврова. Она-то как раз победительница — живет в Москве, у мужа красивая машина. Когда она приезжает в родной город, подруги ей завидуют… В Коврове у родителей Светланы большой дом, все дети Чарушиных проводят там летние месяцы.
      А что же Сергей? Отчего не тяготится теснотой? Оттого, что ему неудобно признаваться самому себе, что ему неудобно. Сергей, как и все остальные члены клана, испытывает чувство вины. Согласно семейной договоренности, наш ведущий специалист должен выплатить сестре треть стоимости родовой квартиры (Лена, конечно, немного сердится на матушку, что решено было выплачивать именно треть, а не половину). Эта сумма и станет первоначальным ипотечным взносом. Но деньги собираются медленно, а квартиры дорожают быстрехонько. К прошлому Новому году Сергей накопил пятьдесят тысяч долларов. За праздничным столом домочадцы резвились, строили планы. «Двухкомнатную, в нашем же районе! Алине еще четыре года учиться, ты не забыла?» — «Мама, но она к вам будет приходить уроки учить!» — «Не хочу, чтобы Алина жила не с нами…» Голосом, замешанным на сюсюке: «Ой, наш Хотюнчик вдруг чего-то не захотел!» За окном гремел гром, блистали китайские молнии. Пришел новый год! Пришел-пришел. Принес подарки. За три весенних месяца панельная квартира Чарушиных подорожала в два раза. И просят за нее теперь двести пятьдесят тысяч долларов.
      Страшно выходить из теплой московской квартиры. За дверями — мороз власти, черные риэлтеры, жадные бездомные мажоры, противное лошадиное слово.

Война

      — Что толку быть москвичом, если приходится наново покупать собственное бесплатное жилье, — говорит мне Сергей Чарушин. — За наши квартиры вообще нельзя деньги брать. Они никогда ничего не стоили, они рождены бесплатными. Если бы можно было купить что-то принципиально новое, лучшее — ну, тут логично жилы рвать. Движение семьи вперед и вверх — на это я согласен работать. А тут, чтобы удержать свое… Трудно собраться.
      Приобретение квартиры в Москве требует усилий, выходящих за рамки обыкновенных. Грубо говоря, для этого поступка необходима эмоция войны, а не эмоция мира. Готовность к борьбе. К завоеванию.
      Сергей оказался великим знатоком рынка элитного жилья. Он знает, где в Москве находится первый «настоящий» элитный дом, построенный в 1997-м году и пять лет подряд считавшийся самым лучшим. На улице Климашкина он находится, и называется «Агаларов-хаус». Его построил А.И. Агаларов, нынешний владелец «Крокус-интернейшнл».
      А знаете ли вы, про какое чудесное строение придуман анекдот: «Проблема у нас одна — наш дом часто путают с храмом Христа Спасителя и просят у подъезда милостыню?»
      А Сергей в курсе — это о жилом комплексе «Патриарх» в Ермолаевском переулке.
      — Сережа, — спрашиваю я, — а что для вас все это знание?
      — Жизнь долгая, — говорит Сергей, — может, еще понадобится. Знаете, как говорят: «Кто кого еще порвет!» — сказала Тузику грелка, надутая до 10 атмосфер.
      — Смешно. Но мечтать о несбыточном — разрушительно.
      — Разрушительно мечтать о квартире в соседнем панельном доме, да еще платить за нее триста тысяч долларов всю жизнь в рассрочку. Вы посмотрите, что творится вокруг, — вот мы живем возле МКАДа. Ну, строишь ты, застройщик, дом у черта на куличках. Ну и чего ты его называешь «Солнечным кварталом» или «Радугой»? Какая тут, к е. ням, радуга? Да, и еще ведь всегда упоминают в рекламе — как нечто заманчивое, повышающее цену — рядом лес. Минута ходьбы, и ты в лесу. А в этом лесу страшно! Зимой тут ветер воет!
      Ох, действительно, зимой у нас как-то невесело. Я уж знаю: мы с Чарушиными рядышком живем. Зимой, под вечер, поднимается метель. Заметает гаражи, магазин «Продукты», боулинг «Мамайка». Меж стеной желтых огней и стеной темного леса — присыпанная снегом маленькая промзона. Выглянешь из окна — близко подступает древний страх, темный лес. Кто там бродит? Там, в лесу, лоси, зверопроход, грузинское кафе «Березка», в котором заворачивают в лаваш банку красной икры и называют это «оладушки от бабушки».
      А еще в «наших» рекламных объявлениях пишут: «Пятнадцать минут ходьбы — и вы у метро!»
      Пятнадцать лет ходьбы — и у вас будет прекрасная собственная московская квартира.
      Ты герой. Ты победил большой город.

Большой город

      А Елена Чарушина — поклонница сериала «Секс в большом городе». Или даже не так, Лена старается жить в Москве точно таким же образом, как живут манхэттенские героини. Сергей чувствует себя обманутым москвичом: злая судьба лишила главного — покоя. Москвичам положен покой, уверенность. А вот Лена ценит в городе непокой, нервную энергию, атмосферное электричество.
      В себе же Лена любит легкость и независимость; к тому же знакомства с мужчинами для нее важная часть жизни. У Лены есть две ближайшие подруги, с которыми она два раза в неделю встречается в кафе. Одна подружка старинная — однокурсница; вторая — коллега по работе, энергичная девушка. Кстати, из провинции. Недавно купила квартиру.
      — И представляешь, — говорит мне Лена, смеясь, — пришла в день покупки, села за столик и сказала: «Ну все, теперь я стала московской особой!» Мы ее теперь зовем: Московская Особая.
      — Нет равенства в вашей дружбе?
      — Конечно, есть!
      — Ну да, ну да.
      В день нашей встречи Лена купила новый отечественный журнал «Sex and the City». На обложке написано: «Для женщин большого города». Журнал произвел на Лену неизгладимое впечатление. На меня тоже.
      «Мне нравится быть тридцатилетней. Независимой, уверенной в себе взрослой женщиной.
      Хотя иногда я думаю о старости и одиночестве с таким ужасом на лице, который не всегда удается изобразить героям фильма „Хеллоуин“». Какая крамола! Удар в самое сердце русского гламура.
      Работницы журнала признаются в том, что им тридцать лет, с лихой отчаянностью анонимного алкоголика на первом собрании. Но на этом революция не кончается — мужчина больше не моржовый рог изобилия: тридцатилетние состоявшиеся женщины готовы платить за себя в кафе сами! Правда, эта благородная позиция время от времени дает сбой: «Что хочет женщина от пары? Чтобы партнер никуда не сбежал и сидел на привязи, то есть был привязан к ней телом и душой. Особенно телом чтобы был привязан, потому что душа — вещь метафизическая, а привязанность партнера хочется ощущать физически и, не побоюсь этого слова, материально».
      Женщины большого города должны знать, что «выдержать удар с поднятой головой легче, когда на тебе новый бюстгальтер»; «любовь, не подкрепленная разнообразием оральных ласк, стала таким же нонсенсом, как покупка машины без страховки»; «если вы умеете организовывать детские праздники и неравнодушны к Мураками, в постели вам категорически противопоказано рассматривать краску на потолке». Господи, почему? И какую краску? Потому, объясняет звезда журнала Зоя Фрейд, что «если вы неравнодушны к Мураками, то необходимый запас креативности у вас есть». А это значит, на потолок нужно повесить зеркало!
      В одной из пьес Булгакова героиня очень мило сердится на модную стилистику своей, так сказать, литературной эпохи: «Я этого не понимаю: землистые лица бороздили землю. Мордой они, что ли, пахали? Я страдаю от этого романа!» Вот и я страдаю от журнала «Sex and the City»: «В конце концов, мне 30 лет. Почему бы не пойти потанцевать одной? ‹…› За барной стойкой двое молодых людей нарочито громко говорили о том, что „человек в Москве не может быть беден“. Я невольно обернулась — давно не слышала такого чудовищного селф-пиара. Минуты через две молодые люди уже стояли рядом с моим столиком, предлагая побеседовать про императив Канта». Уй, как красиво написано.
      Самое интересное, сериал-то очень и очень неплохой. Совершил подвиг — в том смысле, в каком любит употреблять это слово Солженицын, то есть произвел подвижку в общественном укладе, в общественном мнении.
      А у нас аналогом считают сиротский сиквел «Все мужики сво…», жалостный-прежалостный. У них — чувственность потребительского фетишизма, у нас — жадность содержанок. У них — конфликт между реально желаемым (продолжать свободную жизнь до бесконечности) и диктатом культурного контекста: успешная женщина — все еще замужняя женщина, и кукует кукушка в биологических часах; у нас — замуж бабам хочется, а все не те попадаются. Наши дурищи ищут идеального мужчину (принца), а каждая из манхэттенских подружек — своего мужчину, в определенном смысле — самое себя.
      То же и с журналом, ну совсем не для независимых женщин. Никак не для большого города.
      — Лена, — спрашиваю я, — вы же знакомитесь с мужчинами, проводите с ними время, неужели вам не нужна собственная квартира? Почему бы вам не воспользоваться ипотекой без предварительного взноса? Или с маленьким взносом — в 10 процентов — есть сейчас такая услуга. Конечно, у банков, которые рискуют, выше сумма страховки и выше налог на сделку, но разве независимость не важнее? Рискнула же ваша подруга.
      — Что вы, — сказала Лена, — я все равно никого бы не пустила в свою квартиру!
      — А в чем же тогда особая атмосфера Большого города? Свобода-то в чем?
      — Квартира — это очень личное. Там отдыхаешь от свободы, — сказала мне Лена.
 

***

      Несколько лет тому назад я участвовала в одном незавершенном телевизионном проекте. Идея была совершенно комиссаровская: мы рыскали по вокзалам, отыскивая «типажи». Предполагалось найти типичного Командировочного, Абитуриента, Девушку ППС (приехавшую покорять столицу), деревенскую жительницу. Испуганным гостям столицы мы дарили по любительской видеокамере. Пусть снимают, что хотят! Через неделю встречались, забирали отснятые кассеты.
      Это были странные, печальные, одинаковые пленки: все снимали одно и то же. Витрины, метро. И обязательно вечерние окна, бесконечные московские окна. Путешественник вечерами печален. Общеизвестна эта предвечерняя печаль чужака. Каждый из участников проекта нам говорил: хожу по Москве вечером, домов не видно, одни горящие окна. Жадные, желтые горящие окна. И ни одно не мое.
      Может быть, они заглядывали и в окна Чарушиных — типичных, благополучных москвичей.

Красная звезда
Будни астрологии

Начало мира

      Астрология не то что бы как-то особенно популярна в России — она стала частью повседневности, бытового мировоззрения.
      Русский человек верит, что астрология «работает». «Неизвестно почему, но работает». Какой-такой русский человек? Обыкновенный. Тридцать два процента населения страны — верит.
      Исследование «бытового мировоззрения» — одна из самых непаханых и самых увлекательных областей социопсихологии. Что это за мировоззрение? Это самодельная картина мира; модель вселенной, построенная «обыкновенным» человеком по законам обыденной жизни.
      В прошлом году американцы вывезли на необитаемый остров пятьдесят юношей и девушек, скромных выпускников неименитых колледжей, и предложили им вообразить, будто бы они единственные люди, выжившие после ядерной катастрофы. Что из культурного и технического багажа человечества они смогут восстановить по памяти? Книг испытуемым не дали, зато строительных материалов, в том числе самых изощренных, было предостаточно. Юноши чуть ли не в два часа собрали компьютер, но не смогли вспомнить, как выглядит электрический движок. Большинство из них призналось, что они не знают, отчего летают самолеты. Ни одну пьесу Шекспира полностью по памяти восстановить не получилось, и волонтеры написали Шекспира заново. Очень залихватски. Из Библии удалось припомнить Нагорную проповедь и кое-что из Ветхого Завета. Более ничего, хотя молодые люди часто и горячо молились о ниспослании им крепкой памяти. Они научились добывать огонь, вырыли колодец, построили лодку и вспомнили, как ориентироваться по звездам. Мир вернулся к началу. Это значит, что картина мира пятидесяти образованных американских юнцов включала в себя большое количество прекрасных, полезных, таинственных вещей, которые «непонятно почему, но работают» (как то — холодильник, самолет, электрический генератор, Библия) и несколько понятных, древних предметов. Что ж, колодец, маяк, лодка и Полярная звезда — давние гости культуры.
      Ну, и как тут не верить в астрологию, когда вся история цивилизации началась с запрокинутой головы? Дорога и календарь, время и пространство были открыты под ночным небом — и этот опыт, видимо, незабываем.
      Удивительные вещи могут уживаться в бытовом сознании обыкновенного человека (с самодельным мировоззрением).
      Живет, скажем, спокойный мужчина, ходит на работу, любит помидоры, вздыхает: «многого все-таки официальная наука не умеет объяснить», а в голове у него — дымные бездны. Там в ноосфере Вернадского качается люстра Чижевского и колыбель планетарного разума Циолковского; тут же висит петля времени. В углу стоит энергетическая банка Новикова. Витают рассеянные сущности. Сядет наш спокойный мужчина вечером на диван, возьмет в руку газету — что бы почитать? Ба, да вот ведь гороскоп! Что-то нам завтра звезды сулят?
      Редкая газета по нынешним временам позволит себе выйти без гороскопа на последней странице; молодым людям, собирающимся вступить в брак, в ЗАГСах предлагают услугу — проверку гороскопов «на совместимость»; кадровые агентства советуют соискателям указывать в резюме свои зодиакальные знаки.
      Астрология вошла в бытовой уклад — в самое сердце нации.

Герои

      Кто же они?
      В последние десять-пятнадцать лет общество увлекалось то одним, то другим астрологическим гением. Павел и Тамара Глоба, безусловно, самые запомнившиеся медийные фигуры. Сколько лет прошло, как распался их союз, а рутина известности все не отпускает супругов. Уж известность идет не на пользу: не то что бы супруги исписались — их адепты исчитались. Последние из прогнозов Павла Глобы касаются Москвы — он так или иначе видит угасание столичной гордыни: «Москва останется бизнес-центром России, но правительство будет перенесено в какой-то другой город, может быть, Клин или Тверь».
      «Новый системный кризис в России случится в 2012 году. До 2019 года нам придется затянуть пояса, вытаскивать Россию из кризиса будет глубинка. Сразу после кризиса столицу перенесут из Москвы в Нижний Новгород или Самару, и только после этого население России начнет снова расти». Обидела чем-то Москва великого человека.
      Яркой звездою взлетел легендарный Алексей Фролов, петербургский астролог, предсказавший за год до 11 сентября американскую трагедию. Утверждают, что он не только предупреждал о возможности нападения, но именно назвал объекты атаки — здания Пентагона и Всемирного торгового центра.
      Интернет — великое хранилище бесполезной информации, но информация полезная ему, ей-богу, не дается. Не достается. Великий прогноз Фролова уже не сыщешь — подтверждением победы служит лишь тот немаловажный факт, что работает Алексей нынче в Вашингтоне. Что же он говорит о российских делах? «В ближайшие годы Валентина Матвиенко с успехом окончит начатые проекты и войдет в историю города как один из лучших губернаторов столетия, но после ухода ее политическая звезда закатится. Возможно, она уедет жить в Грецию, в страну, где прошла ее молодость, где по-человечески Матвиенко была счастлива. Не исключено, что в православной Греции она обретет душевный покой, а в 2013 или 2015 году уйдет в монастырь. Ближайшим преемником на посту питерского губернатора будет нападающий „Зенита“ Андрей Аршавин. Президентом России в 2008 году станет Медведев. Он легко выиграет выборы и займет кресло Путина. Тем не менее, в 2011 году, на пике успеха, сложит свои полномочия раньше окончания срока, по личным соображениям». Ну что тут можно сказать? Боже, храни Америку!
      Астролог Марина Бай не столько прославилась, сколько запомнилась своей любопытнейшей попыткой призвать к суду NASA (Национальное аэрокосмическое агентство США). Она потребовала возмещения морального ущерба в размере 310 миллионов долларов в связи с бомбардировкой кометы Tempel-1, ибо эта акция «посягала на систему ее духовных и жизненных ценностей, а также на природную жизнь космоса и нарушала естественный баланс сил во Вселенной».
      Можно ли не упомянуть о бытовании Школы научной астрологии Культурного Центра Вооруженных сил РФ (единственной в России астрологической школы «на базе государственного учреждения федерального уровня»)?
      Гороскоп Кока-колы, созданный одним из основателей школы, Сергеем Дмитриевичем Безбородным, — потрясающее чтение. Кока-Кола (покровитель — Плутон), главный напиток 20 века, символ эпохи демократического, протестантского потребления, уходит; в двадцать первом веке должен появиться новый фаворит. Которому, разумеется, суждено философию и атмосферу потребления перевернуть. От того, будет ли этот напиток алкогольным или безалкогольным, зависит судьба века.
      А генерал-майор Георгий Рогозин? Имеем ли мы право не вспомнить о нем? Легендарная фигура. Исполин. Первый заместитель начальника Службы безопасности президента до 1996-го года, двигающий взглядом дубовые столы. Дело прошлое, однако в астрологическом сообществе принято считать, что именно он спас президентские выборы летом 1996-го года: день проведения перенесли с воскресенья на среду, потому как та среда была единственным (на все лето) благоприятным днем в гороскопе Ельцина.
      Наконец, Татьяна Борщ, одна из лучших астропсихологов и газетных прогнозистов (12 астрологических календарей, публикации в «Совершенно секретно», «Версии», «Большом городе») предсказала финансовый кризис 1998 года, бегство Березовского, политические волнения в республике Кыргызстан, новую любовь Наташи Королевой…
      Алданов писал: «Известны имена не менее как пяти женщин, на руках которых скончался Шопен». Исполнившиеся предсказания — важная часть портфолио каждого астролога. Татьяна-то Борщ как раз из угадчиков, а вот видели бы вы послужные листы ее менее удачливых коллег.
      Игорь Фрадкин, например, предсказал все. Все содрогания Ойкумены. Даже смерть президентской собачки.
      В последние годы окончательно определились астрологические специальности — практическая или бытовая астрология, астропсихология, финансовая, политическая и прогностическая астрологии.
      «Человека могут „завлечь“ к астрологу четыре причины — повседневное любопытство, желание получить бизнес-прогноз, беда и тайна. Причины-желания перечислены по восходящей, — говорил мне прогнозист Григорий Мамонов. — Поэтому мы разделились по специальностям, чтобы не упустить ни одного клиента».

Повседневность, бизнес, беда, тайна

      Проще всего начать с любопытства. Оно удовлетворяется самым простым способом — посредством чтения газет и журналов. Из всех усвоенных мною гороскопов больше всего мне понравился «автомобильный», дышащий святой серьезностью: «Близнецы! — было написано в нем. — Начнется эта неделя, без сомнения, за здравие. Чтобы она не закончилась за упокой, достаточно соблюдать рядность и не превышать скоростной режим».
      Решив хотя бы десять дней подряд сверять свои будни с сокровищницей астрологического предвидения, я задумала маленький, но забавный журналистский эксперимент. Решила руководствоваться сразу всеми гороскопами, какие только сумею отыскать. Мне казалось, если я попытаюсь следовать десяти, если не двадцати прогнозам одновременно, неизбежна путаница, неразбериха, комедия положений, веселье, бурлеск.
      И что же? Никакого шутовства не получилось. Бытовые газетные гороскопы — это очень мягкое, очень рекомендательное, очень добродушное чтение, практически исключающее интригу несовпадения: добрых советов много не бывает.
      «Одинокие люди могут опять наступить на те же грабли, что и в феврале этого года» — лукаво, неопределенно, мило; «устройте разгрузочный день на отварном рисе» — дело повсеместно полезное. И противоречий такому безупречному совету не сыщешь: уж мы давно выучили, что главный враг человека — обсыпной эклер, а день следует начинать с чистого листа салата.
      И ведь нигде, ну нигде не напишут: «А сегодня, дорогие Близнецы, съешьте килограмм жирной свинины и выпейте бутылку водки в одну калитку». Жалость какая… Зияет над твоей головой звездная бездна, нависают крупные небесные тела, клубится материя — и что там в бриллиантовом ковше? Ложка вареного риса. Звезды вообще строго следят за порядком: «Выкройте время, чтобы заняться давно отложенными бытовыми делами — зашейте брюки, почините выключатель». Следует ли понимать совет таким образом, что обыкновенно Близнецы проводят свои досуги в дырявых штанах и кромешной тьме? Марс его знает! «Женщина в ярких бусах даст ценный совет». Симпатично, почти как у Довлатова: «Бойтесь дамы с вишенкой на шляпе». «Вспомните, когда вы занимались сексом в течение полуночи»; «Помогите своему организму справиться со стрессом — проведите очистные процедуры». «Течение полуночи» и «очистные процедуры» — это что-то такое же занимательное, как и знаменитое «остекленение балконов»; сопротивляется космос русского языка носителям модной профессии. Что там дальше, в гороскопах-то? «Возможно, партнер или родители предоставят вам полную свободу». Тут сразу и не сообразишь, чего именно тебе наобещали. Потому что когда папа и мама предоставляют полную свободу отроковице — девушка рада без памяти, а вот когда муж предоставляет полную свободу сорокалетней растерянной матроне — это, как любят говорить практикующие психологи, тревожный звоночек. Перед нами пример настоящего мастерства — в одном нейтральнейшем предложении благая весть совмещена со зловещим предостережением. В науке примирения противоречий составительницы гороскопов достигли горних высот.
      Порукой тому «домашний гороскоп» из журнала «Лиза» (журналы «Лиза» и «Отдохни» каждый год выпускают по специальному нарядному приложению с гороскопами; хлопотунья Лиза не отдыхает): «Если при обустройстве дома вы будете учитывать законы астрологии, вы создадите по-настоящему уютное гнездышко». Какие же законы нужно учитывать?
      «Кухня — это территория Огня, который ассоциируется с Марсом — планетой бурных страстей. С Марсом соотносятся красные и оранжевые оттенки. Антиподом Марса выступает нежная Венера, значит, стоит добавить ее любимые тона — розовый и голубой». Это что же у нас выйдет — красные стены, голубые шкафчики, и оранжевые занавески в розовый цветочек? Это что, уютное гнездышко? Это памятник бесстыдному конформизму.
      Куда как честнее популярные «мобильные» гороскопы. Перед нами симпатичный пример чистого и вполне невинного вранья: «Чем темнее и мрачнее цвет вашего телефона, тем более удачным для вас будет сегодняшний день». Или: «Ваш мобильный нуждается во внимании, чаще берите свой телефон в руки»; «Вашему мобильнику сегодня будет необходим уют. Приложите все усилия к тому, чтобы обеспечить его этой малостью».
      До чего же уютная, сентиментальная понесуха — телефон как маленький друг. Дружок. Телефон — тамагочи. Малыш-смартфончик снес эсэмеску. Честертон писал, что человечество не изобретает ничего нового, кроме новых друзей и новых врагов.
      Итак, газетные гороскопы в большинстве случаев — «чтение для развлечения», дамское рукомесло, собрание милых безделушек и изящных сувениров. Только одним своим свойством газетные прогнозы могут оказаться полезными внимательному читателю: небесные тела в гороскопах ведут себя совершенно как офисные интриганы. Имитируют все тонкости служебной игры, бывают расположены и не расположены; благоволят, покровительствуют, сулят, предостерегают, отторгают, входят в противофазу, затмевают друг друга.
      И уж если так случается, что офис действительно становится подобен небесному своду, на помощь призываются астрологи следующих по списку специальностей — асторопсихологи и финансовые астрологи. Хотите поговорить об этом?
      Григорий Мамонов так описывает один из своих «вызовов»: «Когда я зашел в офис, на меня пахнуло такой обреченностью банкротства, что невооруженным взглядом было видно — требуется психолог, астролог или любой другой представитель хелперской профессии». Прекрасно сказано! Астрологи работают как лайф-коучи (профессиональные советчики) и считают себя более успешными работниками, нежели «простые» психологи, ибо могут составить астральные карты всех членов коллектива, астрологическую карту офиса, гороскоп конфликта — и осветить перспективу.
      — Людям кажется, что выхода нет, — бодро говорит Мамонов, — а я-то вижу, что тут транзит Урана по натальному Солнышку, и все можно будет пережить. Я вот не очень люблю давать прогнозы на финансовые сделки — эманация денег мне как-то не дается. Я знаю, многие астрологи, работающие с финансистами, составляют карту на вопрос, а я всегда составляю карту на деньги. Нет, с людьми работать значительно легче!
      Татьяна Борщ составляет карту «на вопрос». — Я не смогу вам объяснить, как это делается, — говорит она мне, — это слишком сложно. Мне задают вопросы: вернутся ли деньги, удачна ли будет сделка, и даже — выиграет ли любимая команда, я составляю астрологическую карту на время заданного вопроса — и считываю ответ.
      Татьяна — искренний человек. Она написала книжку «Записки астролога», и честное слово — это искренняя, интересная книга, много дающая любознательному скептику.
      Смотрите, как чисто написано: «Я хорошо помню свои первые консультации и первых клиентов, и, наверное, не забуду их никогда. Дебют астролога невероятно сложен, поскольку здесь требуются знания, ответственность, умение слушать и понимать, да еще и определенная толика веры в себя. Мне повезло (сейчас, по прошествии двенадцати лет я четко понимаю это) — мои прогнозы сбывались, и мои клиенты радовались этому вместе со мной. Выглядело это совершенно по-детски — я помню случай, когда женщину уволили с работы, а она появилась с радостным, даже счастливым лицом: «Вы были правы! Меня действительно уволили!» — «Господи! Чему же вы так рады?» — «А как же, вы же сказали, что у меня будет другая работа, там я встречу свою любовь, выйду замуж — значит, все это действительно состоится!»
      О знаменитой гадалке г-же Ленорман писали: «По-видимому, ее пророческий дар терял силу на бирже: она потеряла на спекуляциях значительную часть того, что заработала на человеческом легковерии». А Татьяна Борщ, принимая меня в своей крайне недурной квартире (в одном из домов Донстроя), сказала: «Одно время я увлекалась биржевыми прогнозами. И вот — заработала на квартиру… Потом остыла». То есть для нее астрология, безусловно, «работает». Накоплен опыт закономерностей: «Когда у мужчины появляется женщина, рожденная под тем же знаком, что и жена, это почти всегда приводит к разводу»; «Если в гороскопе есть указание на несколько браков, то они обязательно состоятся»; «Изменить будущее можно только меняя себя, а это самая тяжелая работа на Земле».
      Григорий Мамонов не согласен: «О, я не думаю, что можно что-то изменить. Я люблю в астрологии математическую предрешенность. Моя самая любимая клиентка подарила мне на день рождения открытку с прекрасными словами: „Можно подумать, что в миг моего рождения планеты нарочно выстроились таким образом, чтобы в небесах сложилось мерцающее слово „жопа“».
      «Бездны черные, бездны чужие, звезды — капли сверкающих слез… Где просторы пустынь ледяные, там теперь задымил паровоз». Это шуточные стихи из романа братьев Стругацких «Страна багровых туч» — и как, однако, велика провидческая правда добротного литературного текста! Ох, как бодро дымит астрологический паровоз; как споро кипит работа, сколько словесной руды перетаскивает он с какой-нибудь венерианской орбиты в московские банки и офисы. Таскать — не перетаскать; и никогда не убудет клиентов у астрологов, пока существует главная астрологическая приманка, главная тайна — «работа с будущим».

Теплота и свет: битва титанов
Периферийные литобъединения популярны как никогда

 

Заткни кадык онучею…

      В уездном городе Буе в краеведческом музее под вечер зажигают лампы; уютом и покоем дышит вся экспозиционная обстановка. И чучело лося (самое крупное чучело в области), и купеческий интерьер XIX века, и кожанка ходока Налетова, в которой ворвался он в кабинет к Владимиру Ильичу Ленину с революционной просьбой: «Велите отгрузить Буйской республике оружия!» Ленин, согласно местной легенде, принял Налетова очень приветливо, но оружие посоветовал изыскать на месте… Светлана Смирнова, нешумный музейный подвижник, говорит прекрасные слова: «Это у нас резной буфет большевика Теленина с двойным дном. А это местный хорек, единственная жертва строительства Костромской АЭС».
      Но что за праздничный шум слышится в том зале, где выставлен макет трона Тутанхамона, «сработанный» буйским мебельным гением Валерием Беловым?
      По воскресеньям в музее собирается весь цвет городской интеллигенции — на еженедельное заседание литературного объединения «Буйские голоса». Кипит электрический самовар, рубиновые огни бродят в варенье. Председатель собрания — литератор Вячеслав Михайлович Дробышев — настолько похож на Познера, что не может отказаться от соблазна это обстоятельство обыграть. Часто повторяет: «Я своего двойника не перевариваю, телевизор пятничными вечерами не смотрю». Вот Дробышев собирается прочесть собственное стихотворение «Офицерская жена», где, конечно, будут рифмы «должна», «одна», «у окна» и «стакан вина». И Сергей Высоков — человек просвещенный, коллекционер (столь крупный, что известен и в Москве), безвозмездно отдавший все собранное в музей (восемь тысяч единиц хранения, и «таких икон, как у него, нет и в Ипатьевском монастыре»), мистик, сочиняющий таинственные «городские рассказы»… Короче, Сергей Высоков, конечно, усмехнется про себя, но стихи выслушает с приличествующим выражением лица. Дробышев — самая что ни есть городская элита, а вот Высоков Буем не оценен, числится чуть ли не в чудаках (и уж точно в умственных чужаках), но обоим трудно обойтись без еженедельных встреч.
      А в городе Краснознаменске, в библиотеке, дамы подсаживаются ближе к печке. Здание старое, печка действующая, и заседания литературного клуба «Чистый родник» зимой славятся уютом необыкновенным. Подоконники украшены бумажным кружевом, выставка «Родимый край» оформлена с учетом всех требований, библиотекарь Вера Васильевна Широкая говорит: «Популярность ЛИТО во многом упирается в вопросы „прикаянности-неприкаянности“ и „успокоенности-неуспокоенности“ городской интеллигенции». Оп-па. Прямо скажем, Вера Васильевна производит на неподготовленного человека чрезвычайное впечатление. Ради такого рода впечатлений Агата Кристи создала свою последнюю героиню, третьего (после Пуаро и Марпл) великого детектива — мисс Силвер, даму недюжинного ума, внешне неотличимую от скромной эдвардианской гувернантки.
      Библиотекарь Широкая тоже любит фраппировать публику. Платок на нашей Вере Васильевне вязаный, кружева на окнах бумажные, а Вера Васильевна говорит: «Интеллигенты, как грибы, размножаются спорами», или: «Периферийная поэтесса — совершенно не обязательно пьяная дама с облезлой собачкой. Вот у меня собачка здоровая и красивая», а то и: «Богатый человек служит переносчиком культуры, даже если сам некультурен — как крыса, которая переносит заразу, даже если сама не больна. Самый глупый богач все едино привезет с собой дизайнерские вещи, модные привычки и новые праздники». Или: «Как груба жизнь, как груба! Я всегда говорила, если тебя послали на три буквы, почему обязательно послали „на хуй“? Может быть, тебя послали к фее. Пошла ты, тетка, к фее!»
      Вера Васильевна написала преинтересный фантастический рассказ («политический фельетон») под названием «Розовые каски» — о войсках российских мифотворцев, стоящих в предгорьях Кавказа и пытающихся возродить из старых легенд советско-романтический образ горца (кепка, блондинки, гвоздики, коньяк). А ее программные стихи полны прелести: «В лосинопетровской мытище, в краснознаменской глуши». Эта «мытища» мне, конечно, очень понравилась — но разве же только мне? Вы думаете, у Веры Васильевны в кружке мало народу? Библиотека лопается. Из Дубны к ней ездят.
      Долгое время я считала себя крупным знатоком провинциальных поэтических объединений, давним собирателем стихотворных нелепостей — словом, старой кружковкой. Как многим неофитам языкового хаоса, мне казалось: чем больше смешных строчек я соберу, тем всем будет веселее. Разве что Диану Коденко я согласна была считать подругой по интересам: молодая поэтесса, старательница авторской песни Диана (прошедшая школу краснодарских и новочеркасских поэтических кружков) опубликовала в одной из южнорусских газет часть своей личной коллекции:
 
«Дай, обниму тебя, Жучка.
Морду целую твою.
Верная, милая сучка
Руку лизнула мою»;
«Иные в тюрьмах песни пишут
Огрызками карандашей,
Хотя душа на ладан дышит
И кровь сочится из ушей»;
«Заткни кадык онучею,
Не лай, как подворотник! —
Октавою могучею
Сказал один охотник».
 
      Последняя цитата слишком хороша, чтобы быть правдой, как и всякая настоящая правда. Что же касается моего собрания, в нем лидерские места занимают самые простые строки. Поэзия должна быть грубовата. Вот, например, из «ветеранского» цикла:
      «У солдата в штанах есть заветное место. / Это место солдату важнее всего. / Это место — карман. А в нем — фото невесты. / Что в далеких краях ожидает его».
      Или из молодежной поэзии: «Мне восемнадцать исполнилось лет, / Тотчас без слов и придирок / Прокомпостирован мой билет / На восемнадцать дырок».
      Уж я ли — думалось мне — не видала поэтических кружков? Неприкаянная дама, печальный чудак, бодрый умник — вот костяк всякого ЛИТО (Коломбина, Пьеро, Арлекин) — и так ли уж важно, какого качества пишутся стихи? Важно, что они вообще пишутся. Важна встреча, ожидание встречи, теплота.
      Но я ошиблась. Типичные «периферийные литературные объединения» за последние год-два совершенно изменились. И, изменившись, они переживают сегодня пик популярности.

Свет и тепло

      Дорога. Темнота. Затерянность. Сотня-другая километров темноты и тишины. Что там впереди? Тверь — в высокую духовность дверь. Мы торопимся посетить заседание тверского поэтического объединения «Роса», что собирается по вторникам в библиотеке имени Герцена. По бокам дороги — еловая тьма, полевая тоска, метельная поземка, сквозная автомобильная скука. Изредка мелькают вдоль дороги дощатые домики — скудная защита от лихой трассы, темной ноченьки. В ином оконце теплится огонек. Этот самый «теплящийся» огонек много лет и считался простейшей метафорой провинциального поэтического сборища; собрания уездных ли, губернских ли интеллигентов — это светлячок, очажок, островок культуры. «Очаговый характер культурного развития провинциальной России, — уютно пишет социолог Снегирева, — растет из такого феномена общественной жизни, как усадьба, исполняющего притягательную роль небольшого регионального центра, служащего соединительным мостом между культурой города и деревни, обслуживающего поэтическую функцию „присутствия одного времени в другом“».
      А как тепло, нарядно принято называть ЛИТО! «Рассветная звонница», «Виктория», «Серебряная лира», «Чистый родник», «Близкие голоса», «Буйские голоса», «Зеленая лампа». «Зеленый шум», «Заря», «Гнездо», «Старица», «Горница», «Горлица». «Серебряное перышко», «Глубина», «Ивушка», «Иволга», «Струны души».
      Теплые и светлые названия. Однако именно в последние годы стало очевидно, что «тепло» и «светло» — качества далеко не однородные. Литературные объединения как раз и разделились на те, что «свет» и те, что «тепло». Ох, какие это, оказывается, отличные друг от друга вещи! Многие думают, что мотыльки летят на свет. А они летят — на тепло.
      Свет — это студенческие, молодежные, просвещенные, работоспособные, продуктивные литературные образования. Они высветляют путь, открывают дорогу, дают путевку в поэтическую жизнь. Да и просто — путевку в жизнь: опыт поэтической студии ныне приравнивается к опыту студии актерской — те же навыки, почти те же переживания. Это светлая, открытая, прозрачная школа стихосложения, со всеми новомодными выкрутасами: публичными турнирами, слэмами, поэбоксами (поэтическими «боксерскими» схватками), рейтингами, привычной для «детей интернета» мгновенной обратной связью, с атрофированной застенчивостью, с жестким хамством оценки всякого лирического текста. И никаких вам «воспаленных нервов творца» — бизонья шкура нарастает у этих творцов вместе с первыми робкими рифмованными опытами, выложенными в интернетовский дневничок.
      Тепло — это традиционное ЛИТО. Это горизонтальная жизнь, ответ на свирепое городское равнодушие. В провинциальном городе человеку некуда пойти. Негде найти единомышленников. Поэтическое объединение — одно из тех мест, где всегда приветят. Теплится огонек. Хочется укрыться, угреться. Найти близких, родных людей — которые не обидят. Разница между «старым» и «новым» поэтическим кружком — это разница между убежищем и ристалищем.

Жжение души, или Тверской феномен

      С тверским литературным объединением «Роса» мы познакомились в неудачный денек: руководитель клуба Александр Владимирович Демченко на заседание не явился. По личным причинам. На прошлой неделе Демченко проиграл поэтическую дуэль. Проводился турнир в той же «Тверской Горнице», где обычно заседает объединение. Это нарядное помещение, убранное в этнографическом стиле, но в данном случае родные стены не помогли — победила молодая поэтесса Диана Мун из студии Тверского университета. Так что «Роса» — типичнейшая «теплая» студия, с тринадцатилетней историей, со своими чудаками — прикоснулась к новому. Испила из громокипящего кубка тверской поэзии.
      А кубок поистине громокипит. Одних молодежных поэтических студий в Тверской области не менее десятка.
      Татьяна Ивановна Лобачева, старший библиотекарь Тверской областной библиотеки им. А.М. Горького, считается в городе главным знатоком «действующей» поэзии. Она перечисляет самые громкие поэтические объединения:
      — «Рассветная звонница» в нашей библиотеке — одно из самых сильных. Руководитель — Евгений Игнатьевич Сигарев, член правления Союза писателей. Евгений Игнатьевич добился учреждения молодежно-поэтической премии Тверского отделения Союза писателей «Родник». Проводится и другая важная работа: почти у всех студийцев уже вышли сборники. На базе Медицинской академии есть прекрасный поэтический клуб «Голоса». Руководитель — Максим Страхов, в недавнем прошлом студент, ныне преподаватель. Именно у Страхова занимается Виктор Кмедь — по общему мнению, один из самых перспективных молодых поэтов поколения. «Иволга» — это университетское литературное объединение на базе филфака. Там руководитель — кандидат искусствоведения Владимир Николаевич Бобковский. И можно ли не упомянуть о ежегодных Каблуковских чтениях? Каблуково — это село близ Твери, где в средней школе директорствует Владимир Ильич Львов, популярный тверской поэт: он поэтические посиделки в своем гостеприимном деревенском доме умудрился сделать важным губернским мероприятием! Приезжают к нему двести поэтов, триста гостей! «Каблуковская радуга» — это теперь и чтения, и конкурс, и альманах! Выдаются премии и дипломы, имеется жюри, а в этом году свою премию вручал губернатор области Зеленин! Кстати, студия «Роса» (вы ведь именно ее посетили?) наименее интересна.
      — Татьяна Ивановна, — спросила я, — а не кажется ли вам, что в таком подъеме интереса к поэзии есть нечто особенное для провинциального города?
      — Я работаю в библиотеке тридцать два года, — помедлив, ответила Лобачева. — Конечно, мне приятно думать, что в этом «подъеме интереса» есть и наши заслуги. Библиотеки — своеобразные культурные центры во всяком почти провинциальном центре. Мы привечаем, холим и лелеем всякого творческого человека. Но действительно, нынешний интерес к поэзии — один из самых заметных. Что ж, это не впервые: интерес к стихам возникает всякий раз, когда молодежь не находит чего-то важного для самореализации в других областях.
      «Молодой провинциальный поэт» — действительно, интересный психологический тип. В прошлом — штафирка, пиджак, сохраняющий по отношению к жизни гигиеническую дистанцию. Если речь идет «о ней» — то она, конечно «училась на филфаке, сдувала с фолиантов пыль»… Провинциальный поэт — маленький человек с необеспеченными амбициями. Амбиции не обеспечены оттого, что довольно высоки. Наш герой — не русский Чаплин, не неудачник, не чудак. Он благополучный юноша. И если власть более или менее научилась справляться с голодными бунтами, ей придется сообразить, что бывают сытые бунты. Это предельное недовольство молодых людей, которые достигли пусть совсем немногого, но перед которыми не стоят вопросы пропитания. Зато стоят вопросы абсолютной невостребованности их потенциала. Эти люди готовы исповедовать здоровый национальный эгоизм, жаждали бы (будь на то условия) гражданской деятельности. Ну, не в «нашисты» же идти…. Амбициозные молодые люди уходят в поэзию. Действительно — не в первый раз.

Поэтические разговоры

      Поэты не склонны отзываться друг о друге хорошо. Творец живет ради красного словца; доброе же слово — роскошь непозволительная! Что ж тут остается делать случайному наблюдателю-журналисту — ну, не ссорить же людей… Поэтому позвольте вместо трансляции заседания клуба «Роса» набросать фантазийную сценку.
      Поэтесса: Как же мне надоела эта «Рассветная задница»! Правда же, что «Рассветную звонницу» все называют «Рассветной задницей»? А Сигареву сто лет в среду, он пограничник, рифмует патриотические стихи со скоростью автоматной очереди и покупает своих кружковцев надеждой на премию.
      Поэт: О да, о да! А правда, что в Тверской области — 386 непрофессиональных поэтов, самодеятельно пишущих людей, а членов Союза писателей — три тысячи?
      Поэтесса: Увы, правда!
      Поэт: Детка, а я слышал, как поэтесса Ольга Сергеева (кажется, она подписывается Сергеева-Аполлонова из соображений исключительной красивости, или ОСА) читала что-то невыносимо-высокое: «О, не фальшивь, тебя я умоляю. Молчи и слушай. И душа проснется!» Ты знаешь, я написал на нее эпиграмму: «Оса. Как жаль, что не пчела: ужалила бы раз — и умерла».
      Поэтесса: А тебе не кажется, что наша Дама в сиреневом похожа на Раневскую? Смеется басом: хю-хю-хю, радуется собственным стихам, читает их довольным контральто: «Мы лучше как один умрем, и в рай нагрянем косяком»?
      Поэт: А разве не хороши ее стихи «Поэты гонят самогон»?
      Поэтесса: Хороши. А ты знаешь, на Каблуковских чтениях поэтесса Анна Кулакова проводила мастер-класс и до слез довела своих учеников, а сама двух слов толком срифмовать не может.
      Поэт: А ты на Каблуковских чтениях заняла, кажется, тридцатое место? Чего же ты боишься?
      Поэтесса: Я боюсь этого интернетовского свинства, этих бессмысленных отзывов, этого чрезмерного внимания, этой бессмысленной любви.
      Поэт: Не понял?
      Поэтесса: Я боюсь равнодушия.

Тверская горница

      Владимир Анатольевич Адрианов, один из старейших членов поэтического объединения «Роса», смотрит на своих соклубниц с немалым скепсисом.
      Владимир Анатольевич знает, что могут дать стихи: «Мой приход сюда, — говорит он, — связан с гибелью дочери. Жена-библиотекарь замкнулась — книги, телевизор, узкий круг подруг. А меня успела вытолкнуть сюда. Стихи помогают при любых обстоятельствах: в лагерях поэты выживали почти так же успешно, как „религиозники“, не считая, конечно, Мандельштама. Иногда мне кажется, что я не сам пишу, что мне помогают. Стихи вообще мне помогают».
      Владимир Анатольевич поднимает важнейшую тему. Тему терапевтического воздействия «небольших» стихов и губительного действия — «больших».
      Большие поэты чувствуют, что стихи, приходящие к ним, их же и разрушают: «Пробочка над крепким йодом, как ты быстро перетлела. Так же и душа незримо жжет и разрушает тело». А «обыденные» стихи, напротив, абсорбируют внутреннюю жизнь. Помогают, лечат, преобразуют жидкость несчастья в ласковый гель. «Маленькие стихи» и «большие стихи» коммуницируют друг с другом как лекарство и передоз.
      Очевидно, механизмы поступления в свет «плохих» и «хороших» стихов — это два совершенно разных движения. Одно — здоровое, второе — нет. Плохие стихи полезны, хорошие вредны.
      Поэтому никогда не победит прозрачная, гламурная, «светлая» поэтическая студия — ведь она априори предназначена для здоровых плохих стихов. А вот в теплой, старомодной, даже затхлой — еще можно на что-то надеяться.

Щит над домом
Свекровь и теща: женская дедовщина

Невестка и свекровь

      «Господи, господи, господи, господи!» — именно таким возгласом (я бы сказала, воплем) должны, по мнению девиц, регулярно посещающих сайт «Свекруха. ру», начинаться отворотные записочки, какие всякая разумная невестка засовывает в свой бельевой ящик.
      Записочки варьируются по степени льстивости, лояльности, грубости…
      Позвольте привести примеры: «Светлана Сергеевна, зачем Вы копаетесь в моих трусах? Вот представьте себя со стороны — Вы, взрослая 50-летняя женщина, залезли в ящик с бельем к 20-летней девушке. Вы же умная женщина, Светлана Сергеевна, образованная. Вас уважают на работе и дома. Давайте Вы сейчас возьмете эту записку, закроете ящик и пойдете по своим делам, а я буду воспринимать Ваше молчание как извинение и обещание больше не заниматься подобной ерундой. С уважением, любящая Вас Александра». Или: «Уважаемая Марина Александровна. Надеюсь, мое интимное белье — это мое интимное белье. Не лазьте сюда, пожалуйста». Или просто: «Пошла отсюда вон, старая клептоманка».
      Эти «отворотные записочки» — новость, понравившаяся мне необыкновенно. Уж и не чаяла, что можно придумать что-то новехонькое в великом, вечном, древнем, архаичном, азиатском, всегда новом и всегда свежем противостоянии «невестка — свекровь».
      И вот, однако же, свежатинка. Вообще, интернет придал перчику поднадоевшим отношениям молодых и стареющих дам — тему «моя свекровь» во всей своей полноте и прелести можно обнаружить на следующих сайтах: «Свекруха. ru», «Будущие свекрови — журнал мам и пап мальчиков», «Материнство», «Маленький ангел», «Детишки. ru», «Натали» и «Марина», сайт «Солнечные зайчики» — да что там скрывать — весь женский интернет пышет и дышит этой темой!
      И сколько интересного можно прочитать в дамских дневничках!
      «Надо. Жить. Отдельно. Всегда» — девиз дамского портала «Марина». Очень грамотно написано. Очень основательно, с замахом в вечность. Так и хочется дописать по-простому, по-набоковски: «Дуб — дерево. Роза — цветок. Россия — наше Отечество. Смерть — неизбежна».
      А вот лучшее из избранного. Маленький цитатник — специально для вас. «Всякий раз, когда свекровь приезжает ко мне домой, она несет такую хренотень, что у меня от злости пропадает молоко. А она всегда приезжает с кефиром „Малютка“. Типа супербабушка вновь спешит на помощь. Я не знаю, как ей объяснить — МАМО, когда вас нету, молоко есть. А когда ВЫ есть — молока нет. Сидите дома и сами пейте свой сраный кефир!»
      «Мы должны осознать, что среди нас живут женщины-подлецы, предательницы своего пола — это свекрови, матери наших мужей».
      «Если бы вы заранее знали, что ваша свекровь именно ТАКАЯ и будет вести себя ВОТ ТАК, как сейчас — вы бы вышли замуж за своего мужа?»
      «Те, у кого никогда не было свекрови, не поймут тех, у кого она была».
      «Ну, это, девочки, еще обычное поведение свекрови — так сказать, третий уровень сложности».
      «Можно сколько угодно вить веревки из нашей семьи, тем более что столько „поводов“ перед глазами: и мятые штаны, и невкусный гарнир, и все что угодно, как в том анекдоте: — Мужик, дай прикурить! — А вам спички или зажигалку? — Да хоть паяльник, все равно п. ды получишь!»
      «Будущая свекровь, увидев меня голой, сказала сыну: „Судя по грудям, у нее была куча мужиков!“ Чем это ей мои сиськи не понравились? Висят? Ну, если из-за того, что висят, то саму свекровь тогда имела вся планета».
      «Свекровь меня спросила: «А почему простыни без рисунка? Как-то неинтересно!» Я говорю: «А что должно быть нарисовано — Микки-Маус в позе рака?»
      «Кошмар!!!! Это ужасно!!!! У нас со свекровью один шофер на двоих!!!» (Это из жизни богатых — очень интересная запись.)
      «Мне свекровь говорит: чего с тобой спорить, когда ночная кукушка всегда дневную перекукует. Муж у меня работает в ночную смену. Я лежу одна, кукую и думаю: а чтой-то свекруха имела в виду?»
      «Свекровь, вчера: „Я тут вам на завтрак яйца сварила, 10 штук“. Спрашиваю „Зачем все 10-то?“ А она мне: „А чего они валяться будут?“»
      «Недавно поняла свекровь! Моя бабушка мне призналась, что внуков от дочки она любит больше, чем внуков от сына и что, на ее взгляд, это совершенно естественно. „Почему, бабуль?“ — спрашиваю. Она объясняет — ну понимаешь, вот тебя моя дочка прямо рожала, ну а там, ну подумаешь, мой сын чего-то „сделал“».
      «Мужчинам проще, их свекрови любят!»
      Долгие годы я увлекаюсь темами «свекровь-невестка; теща-зять» и должна сказать, что такой обильный материал, который сейчас влегкую получает всякий социолог, давший себе труд заглянуть в ЖЖивотрепещущие дневнички, раньше собирался годами. Я и собирала. И с каждым новым годом все больше и больше понимала свекровей и тещ. Я все больше понимала бесконечную тягость обыденности (когда становится очевидно, что «удалась» жизнь и «не удалась» — это почти одно и то же), потому что главная — биологическая — война проиграна.
      Бабий век короток. А вот женский век, дорогие братья и сестры (сыновья, доченьки, невестки, зятьки), будет для вас длинным и трудным. Потому что наступает женская эра. И протяженность женского века отомстит за кратковременность бабьего. В чем приметы наступающей женской эры? Согласно статистическим данным, средний россиянин — это женщина сорока с лишним лет, имеющая профессиональное образование и одного ребенка, мальчика школьного возраста. Т. е. потенциальная «свекруха».
      Я даже не буду говорить о том, что женщин, зарегистрировавших в 2007 году свое дело (свой бизнес), больше, чем мужчин; ни слова не скажу о суммах, потраченных в только что минувшем ноябре на «женские» покупки (а они меж тем рекордные). Я хочу сосредоточиться только на этой нашей статистической россиянке. На этой исполинской фигуре.
      Почему женщин не пускают во власть? Ну, отчего ж не пускают… Любой мужчина боится толстой сорокалетней бабы — куда уж ему ее выбирать… Плотная женщина «в возрасте» в России не то что бы отлучена от власти. Она и есть власть. Она и воспитательница в детском саду с горшком в руке, на котором масляной краской написано «Мальчики. Дезинфицировано», и первая учительница, и первая официантка, замучившая юнца презрительным немигающим взором, и врачиха в военкомате, не бесстыдная (тут может слышаться теплый эротический подтекст), а не ведающая стыда — с простым холодным подходом, игнорирующим чужую неловкость. И паспортистка в ЖЭКе, и первая бухгалтерша…
      Теща и свекровь властвуют над своими детьми, потому что делают «женскую работу», сидят с внуками. Еще и еще раз повторюсь — власть равна любви. Власть — это работа. Быть начальником — тяжело. Брать на себя ответственность — непросто. Кроме того, русская «викторианская» женщина — она ведь почти бессмертна. Она являет собой безотходное производство. Пока дедушка (если русский Бог дал ему долгих лет жизни) пишет мемуары и гуляет по осеннему лесу, русская бабушка работает по женской части вплоть до паралича.

Тёща и зятёк

      «Однажды я купил книжку великого американского коммивояжера, которая называлась „Как продать безногому коврик для вытирания ног“. Суть книжки была вот в чем: „Стань этим ковриком, и поверь мне — безногий найдет способ вытереть об тебя ноги…“ Таким точно образом я построил свои отношения с тещей — и поверьте, друзья, стратегия сработала. Я любимый зять!» Это самый милый (на мой взгляд), интернетовский «зятьковский» комментарий.
      Отношения «свекровь — невестка» и «теща — зять» отличаются кардинально. Это открытая и скрытая трагедии. Теща и зятек — публичная опереточная пара, герои анекдотов, шуток и телевизионной рекламы. Они — «общепризнанные» антагонисты, и, следственно, их противостояние значительно более мягкое, поверхностное, игривое, игровое. Вот невестка и свекровь — это воплощенный ужас, живая смерть, а зятек и теща — это так, посмеяться. Обыденность социальной гигиены. Тому и фольклорные подтверждения — есть ли анекдоты про свекровь и невестку, есть ли частушки? Конечно, нет. Их и быть-то не может. Смех изживает, избывает страх. Вот я недавно нашла прекрасное подтверждение этой нехитрой мысли в книжке «Ритуальные и религиозные обряды коми-народов»: «Смех у коми нередко использовался в ритуальных целях. Так, например, обряд „лудик петкодом“ применялся для выведения клопов. Когда в доме появлялись клопы и никакие средства не помогали, домочадцы ловили одного из них, усаживали в центре стола и начинали хором над ним хохотать. Считается, что клопы не могут снести такое оскорбление и должны немедленно покинуть дом». Каково, а? Вот так бы свекровь посадить посреди комнаты и посмеяться….. Но со свекровью русский фольклорный гений боится связываться.
      Вот с тещей — пожалуйста: «Тещенька как-то пошла в туалет;// Знала ль она, что ему сотня лет?// Треснули доски, чавкнула бездна,// Ясно, что тещу спасать бесполезно». Или: «Теща милая моя родом с Долгопрудного.// Знал бы, не было б уже города паскудного». Или: «Папа, а бабушка точно этим поездом поедет? — Этим, сынок, этим. Ты не разговаривай, откручивай гайки».
      Вот поглядите, насколько разнятся две новости, только сегодня одновременно найденные по теме «теща, свекровь».
      «Ульяновские краеведы предложили сделать День тещи официальным праздником в один из дней масленичной недели. „Теща в наши дни демонизирована, поэтому необходимо изменить понятие о теще, чтобы наладить отношения в семьях“, — заявил краевед, преподаватель философии Ульяновского государственного университета и инициатор праздника Сергей Петров. Кроме того, он предложил поставить памятник теще». Мило, нелепо, неважно, нестрашно.
      «Зарегистрирован сайт «сорокалетних холостяков», девиз сайта: «Пусть всегда будет пиво; пусть всегда будет вобла. Пусть всегда будет МАМА. Пусть всегда буду Я!» Ничего ужаснее я давно не читала.
      Наши мужчины, разумеется, тещ не любят. При этом придают своей нелюбви самую элегантную интонацию: «Главная буква в слове теща — это, конечно, „щ“. Все слова, начинающиеся с этой несимпатичной буквы, имеют хозяйственное значение. Раньше бы это называлось „подлым“ значением — от забытого уже понятия „подлое сословие“», — пишет писатель Костюков. Что ж, это правда. Я — будущая теща, но согласна. Слово — несимпатичное. Роль — неинтересная. Буква — воистину хозяйственная. Щетка, щавель, щи. Щелочь, щепа, щетина, щупанье. Щеткодержатель. Щеколда. Щепоть. От двусмысленной «щели» несет казармой. Щиколотка когда-то была предметом вожделения прыщавых, подглядывающих за девицами юнцов.
      Все щебечешь? Ничего, придет зима и будет тебе укорот. На брюхе шелк, а по брюху-то щелк!
      Из «культурного» — щипковый инструмент, отсылающий к сырой сцене деревенского дома культуры. Два единственных приличных слова, в которых неприятная буква имеет важное значение, — щедрость и пощада.
      Но и тут, и тут возможны варианты. Вот, допустим, зрелая теща Тамара Ивановна Буздяк, бухгалтер райсобеса, празднует на работе свой юбилей. И подруги, тоже зрелые тещи, встают и говорят тосты: «Спасибо вам, Тамара Ивановна, за вашу душевную щедрость!» Зато дома Т. И. Буздяк — беспощадна.
      А почему? Потому что теща — всегда права. Она, как писал Толстой, является нравственным барометром дома.
      Матрона сорока пяти — пятидесяти лет, благополучно избегнувшая соблазнов скомкано прожитой молодости, бегущая абстрактной мысли, знает жизнь досконально! Она знает, что если муж поехал на рыбалку с друзьями, то пойманной им щуке будет тридцать лет, и она окажется разведенкой с неполовозрелым отпрыском. И, скорее всего, щучка любит носить кофточки леопардовой расцветки и протягивает к мужу щупальца.
      Так же она знает, что если дочь заперлась в комнате со своим кавалером, и из-за двери доносятся взвизги, то это не от щекотки. Долой щеколду! Ты что же, щенок, щупаешь девицу на халяву? Еще щетина не выросла, а туда же! Чего сощурился да ощерился? Кто я такая? Выйти из комнаты? Щас! Я тебе будущая теща. А если нет — вон, вон отсюда!
      Дочкины ухажеры делятся на гуся щипанного, опять же щенка, щеголя и щелкопера (ненадежные товарищи) и щедрого пацана со щемящими словами. Но разве же только от желания прищучить и ущемить, так ведет себя теща? Нет, она держит щит над своей семьей! Она воин, солдат, герой. Она совершает главный в своей жизни подвиг. Она хочет дочке щастья! О, Господи. Написала, и самой страшно стало.

Любовь и ненависть

      «Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным, — так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в тот вечер».
      Отношения «свекровь — невестка», «теща — зять» — это отношения неразумных, это область бытовой, патриархальной, добродушной России. Это Россия-2 — вечная простая страна, со всегда стыдной массовой культурой, со всеми своими апиными и зверевыми, с фабриками звезд, сериалами и ситкомами, с беззащитным срамным мягким брюшком.
      «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша хата? Наша хата, где жена брюхата — вот где наша хата!»
      В этой стране издают глянцевые журналы, где пишут чудовищные глупости: «Никогда не попадайтесь ей на глаза в застиранном халате и стоптанных тапочках. Сынок тут же будет оповещен о том, что его жена неряха, и никакие борщи, сверкающие полы и натертая до блеска посуда не смогут убедить его в обратном. Не тратьте драгоценного времени на готовку и уборку, а отправляйтесь в парикмахерскую или тренажерный зал. Идеальным вариантом будет поход в эти заведения вместе со свекровью. И вы увидите, как после этого она станет нахваливать сыну ваш супчик, приготовленный из пакетика».
      «Мать-одиночка — самый неподходящий вариант на роль свекрови. Но какой бы сложной ни казалась задача, смягчить сердце этой женщины можно. Переступите через себя и появитесь на семейном ужине в старомодной блузке, сшитой свекровью специально для вас. Поинтересуйтесь, поженились ли герои мексиканского сериала Хуанита и Хосе. Подарите ей духи „Быть может“, и постепенно отношение к вам переменится. Вы станете для свекрови светом в оконце».
      «Главное чувство, которым вам следует проникнуться к свекрови, — это благодарность. Благодарность за самое дорогое в ее жизни — за ее сына».
      Журналисток глянцевых журналов нужно стылым, серым, зимним утром вывозить за город, в промзону, на пустырь — и расстреливать из водяного пистолета. За феноменальный идиотизм.
      Николай Рыжов, знаменитый журналист и историограф шестидесятых годов позапрошлого века, в своей книге «Кликуши и оглашенные» приводит чрезвычайно интересные цифры. Он считает, что большинство кликуш в России — деревенские молодые бабы, измученные чудовищной бытовой жизнью в семье мужа. Свекровь и сестры мужа видят в молодухе не только бесплатную работницу, но и фигуру для развлечения. Жизнь ее настолько беспросветна, что молодая жена бессознательно находит выход в публичной истерике. По свидетельствам Рыжова, кликушеством были заражены целые области России. Стоило одной молодухе зайтись в церкви (а ведь это единственное место духовного отдохновения, место, где могли бы «пожалеть»), как практически все молодые бабы в деревне становились кликушами.
      С тех пор прошло сто пятьдесят лет. Кликуш вроде бы стало поменьше. Или это только кажется? Или в самом деле духи «Быть может» играют свою благотворную роль?

Бархат, серебро, огонь
Шуба: история желания

I.

      В середине 80-х годов в Москве было мало шуб. Попадались в продаже — и тотчас, конечно, расхватывались — афганские дубленки: жесткие, сухие, с буйными нечесаными воротниками, с обильнейшей вышивкой. Дамы старшего возраста по старой привычке называли их «трофейными» — и печальные то были трофеи. От дубленок несло пустыней и злобой, вышивка маскировала обязательные изъяны: кривые строчки, заштопанные потертости, расползшиеся швы. Казалось, их и шили-то в маленьких угрюмых афганских деревнях только для контрибуции, для покражи, для врага — чтобы чужие люди поскорее отобрали эти ненужные, нелюбимые вещи и подальше с ними убежали. За дубленками стояли очереди.
      А о шубах мы читали книжки, иной раз и в тех самых очередях. Правда же, русская словесность замечает шубу, видит ее, не ленится окинуть благосклонным поощрительным взглядом. Вот самый что ни на есть скромный, на скорую руку составленный список литературных шуб.
      Заячий тулупчик. Бекеша Ивана Ивановича: «А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Взгляните, ради Бога, на них… сбоку: что это за объедение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь!» Аж мороз по позвоночнику, как писано: бархат, серебро, огонь.
      Морозная пыль на бессмертном бобровом воротнике. На воротнике барском, фланерском. А ведь есть еще чиновные шинельные бобры (положенные офицерству и чиновникам высших четырех классов) — и если сначала шел Акакий Акакиевич по улицам с тощим освещением, то ничего величественного и не видел, «а как улицы становились сильнее освещены, то и пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники». Красавица Натали Львова в белой собачьей ротонде нетерпеливо ждет Левина ехать в концерт, а ведь еще совсем недавно молоденьких сестер Щербацких водили на прогулку на Петровский бульвар — причем Долли была одета в длинную атласную шубку, Натали в полудлинную, а Кити в совершенно короткую. Так что ее статные ножки в туго натянутых красных чулках оказывались на полном виду. Как бы не замерзнуть! «Власть и мороз. Тысячелетний возраст государства. Зябнет и злится писатель-разночинец в не по чину барственной шубе. …И нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература — зверь. Скорняк — ночь и зима… Я пью за военные астры, за все, чем корили меня, за барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня». Запихай меня лучше, как шапку, в рукав. Но это потом — в рукав.
      Да, и есть же еще пленительнейшая история любви, в которой экстатический миг озарения подчеркнут «сменою шуб» — это, конечно, бунинская «Ида».
      «Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания на нее обращал, собственно говоря, ноль. Придет она — он к ней: „А-а, Ида, дорогая, здравствуйте, здравствуйте, душевно рад вас видеть!“ А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в беличью муфту, глядит на него ясно, по-девичьи (и немножко бессмысленно): „Маша дома?“»
      И — после метаморфозы: «А господин наш вполне опешил еще и оттого, что и во всем прочем совершенно неузнаваема стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, как расцветает какой-нибудь великолепнейший цветок в чистейшей воде, в каком-нибудь этаком хрустальном бокале, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и дьявольских денег зимняя шляпка, на плечах тысячная соболья накидка…»
      Только умилишься, представив драгоценную зимнюю шляпку, как тут же на память придет другая литературная дама, другой вечер. Годика этак всего через три после встречи «нашего господина» с Идой на станции, где «уже с неделю несло вьюгой», а «оказалось весьма людно и приятно, уютно, тепло». Вечер, повторюсь, совсем, совсем другой — и неприятный, и неуютный: «Вон барыня в каракуле к другой подвернулась: „Уж мы плакали, плакали…“ Поскользнулась, и — бац — растянулась! Ай! ай! Тяни, подымай!» Александр Блок. Поэма «Двенадцать».
      Ну, что ж. Поплакала, встала, отряхнулась. Что там впереди? Впереди долгая жизнь. Возможно, все и наладится. Советская барыня в каракуле — исполинская фигура. Именно она более полувека будет царить, определяя философию советской шубы.

II.

      То были годы, когда нарядные слова «стильный», «гламурный», «культовый» и «топовый» еще не успели вылупиться из глянцевого яичка, и в ходу были определения поосновательней: «богатый», «эффектный», «благородный», «солидный». Богатый сак. Эффектная чернобурка. «И главное, голубушка, крой такой благородный! Так все просто и вместе с тем солидно!»
      Благополучные матроны носили каракулевые манто, жакеты, пальто и полупальто. Актрисы носили горжетки и палантины из чернобурки. Девицы на выданье из чиновных семей носили котиковые или кроличьи полуперденчики. Часовые носили тулупы. Лейтенанты — бекеши. Доха выдавалась сторожам в комплекте с берданкой. О дубленых «романовских» полушубках в деревнях все еще говорили с извинительной интонацией: «Шуба овечья, да душа человечья». Дешевые саки из «крота и суслика», отрада пишбарышень, пропали к началу шестидесятых — сусликов истребили пионеры в рамках общенародной компании «по борьбе с грызунами на полях».
      В комиссионке на Большой Никитской девушка с невозможным для сегодняшнего времени именем Елка Сперанская однажды видела ценник «Шуба из морзверя». Искусствовед, историк моды Ирина Сумина писала: «Сколько лет выручала меня мамина коротенькая кроличья шубка силуэта „трапеция“! Тогда (середина шестидесятых годов — Е. П.) носить меховую шубу полагалось при полном отсутствии головного убора, с нарядными туфельками на шпильке — несмотря на лютый мороз. И обязательно глубоко запахнув полы и спустив воротник низко за спину. Точь-в-точь, как это делали героини западных фильмов — Мишель Морган, Дани Робен, Сильвана Пампанини. О, по нашему потребительскому рынку можно изучать историю поколений!»
      Это правда — вещи наплывали волнами, и всякий из нас помнит чередование зим, каждая из которых была отмечена Главной вещью сезона, массовым объектом желания. Чешские дубленки с воротниками-стойками и «гусарской» застежкой на шелковых шнурах. ГДРэшные дубленки (рыжие с белой овчиной), чрезвычайно модные после кинокартины «Мужчина и женщина», но дошедшие до Москвы лет через десять после фильмовой премьеры. Венгерские пальто с меховыми воротниками, крашенными «в тон» пальтовой ткани. «Аляски» — синие куртки с оранжевым изнутри капюшоном, отороченным мехом молодого шакала — униформа младших научных сотрудников и начинающих комсомольских активистов. Незабвенный период китайских пуховиков и кожаных курток. Рыжие собачьи шубы в пол, и одновременно первые песцовые жакетики из лапок и хвостиков («с Рижского рынка»). И (опять же одновременно) на Тверской появились первые настоящие ШУБЫ.
      Все, время пошло. Товар попер. Счетчик заработал. Я запомнила день, когда последний раз видела красивую, бедно одетую девушку. Это было поздним летом 1992 года. С тех пор таких красивых девиц я видела только в собольих шубах (летом они мне вообще больше на глаза не попадаются: у нас миграционные пути разные).
      Тут нужно, конечно, объясниться, что я имею в виду, употребляя жалостливое выражение «бедно одетая».
      Сейчас — это когда молодуха носит недорогие вещи вызывающего вида, вещи-имитанты. А тогда — это когда на девице, например, откровенно старые, стоптанные туфли. Девушку я приметила в полупустом троллейбусе, и была она так хороша, что троллейбусные пассажиры как-то подобрались, заговорили громче обычного, этак, знаете, заиграли «на публику». Есть такие молчаливые отроковицы, в присутствии которых хочется говорить умно и долго.
      — А ведь сегодня, помните ли, Яблочный Спас, — мечтательно сказал господин средних годов (душеспасительные темы в то время были в чрезвычайной моде).
      — Неужто такой большой урожай? Что ж, дело хорошее. Яблоки и впрямь спасать надо! — бодро откликнулся его спутник, публично проваливаясь в бездну откровеннейшего конфуза.

III.

      Чудесные названия у нынешних меховых магазинов! «Шубкин дом», «Встреча с шубой», «Любимая женщина», «Венера», «Мехград», «Меха от Мэри».
      И реклама у них чудесная: «В России лучшие друзья девушек — меха»; «Шуба — это не только ценный мех, это витрина вашего благополучия»; «Мы рассчитываем на разные классы общества, поэтому Вы найдете то, что ищете. Будет ли это норковая шуба „на каждый день“ или парадная соболья — решать только Вам»; «Надоело испытывать дискомфорт от того, что деньги есть, машина есть, квартира с евроремонтом есть, а шубы у жены нет?» С начала девяностых минуло каких-нибудь пятнадцать лет, а сколь многого отечественная буржуазка достигла за это время! Если верить хищным рекламщикам, «средний класс уже наелся недорогими норковыми шубами ценовой категории до трех тысяч долларов», шуб-туры в Грецию не только не в моде, но уже и дурной тон, «наконец-то покупательницы поняли, что настоящая стильная шубка покупается не на всю жизнь, а максимум на два года», «настоящие модницы носят шубы от Fendi за четыpеста тысяч доллаpов из дикого соболя — именно из дикого, потому что уникальные свойства этого меха во многом теряются, если животное разводят в неволе».
      Ну, нас-то то разводят не в неволе, а в большом городе под названием Москва, но разводят умеючи.
      И если не верить рекламщикам, этим мифологам и мистагогам, а оглядеться окрест самостоятельно, что мы увидим собственными-то глазами? Увы, мы увидим, что представляем собою лакомую и легкую добычу.
      Мы увидим, что шуба имеет чрезвычайную важность для всякой русской женщины. Это желанная вещь, и ее «принято» хотеть. При этом «ценовая категория» не так и важна — важна сила желания. Пускай одна девица вожделеет шубу из новомодной свакары (Swakara — фирма в Южной Африке, выделывающая специальную каракульчу с рельефным хребтовым рисунком), а другая согласна на позорную греческую норку — велика ли разница? Эти девушки не встретятся в одном магазине, разминутся на улице, буде познакомлены, разойдутся с улыбкой на устах и убийством в глазах — но они сестры по духу, и близость их бесконечна.

IV.

      «Вопрос не в том, куда я буду в ней ходить, — взволнованно пишет в своем живеньком журнале молодая супруга, объясняя подружкам причину ссоры с мужем (ссорились из-за шубы), — я просто хочу, чтобы она была. Чтобы я могла ее трогать, гладить руками. Я говорю ему — ты будешь меня в ней фотографировать. А уж куда в ней пойти — найду, можешь не сомневаться».
      И фонтан сочувственных комментариев: «Нет, им не понять этого никогда — они не гладят рукав и не разговаривают с ней. Они не закапывают щеки в теплый мех и не начинают чувствовать себя от этого защищенными! Им вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы спать в трусах…» «О, шуба — великое дело, так же, как и каблуки».
      «Объясни своему мужу, что шуба для тетки — это то же самое, что „Мерседес“ для дядьки».
      Что ж, девушки правы. Они «нащупали» главную дихотомию нового времени — машина и шуба суть одно и то же. И вовсе не потому, что и то, и другое — инструменты тщеславия. Нет: и то и другое — защита, броня. Это внешние границы «социального тела», и границы эти должны быть укреплены. «Шуба выгодно подчеркнет Ваши достоинства», — пишет глупый креативщик. Разве же в этом главное? Главное, что она скроет недостатки! В мире, где достаток — бог, недостаток чего бы то ни было страшен.
      Шуба — это покров. Что говорит человек, признающий свое поражение, не знающий, что делать? Он говорит: «Нечем крыть…» Стыдно, когда видно — а что видно? Что не все сложилось, как хотелось, что жизнь уже почти прожита, что у соседей щи погуще и бриллианты покрупнее. Мы скорее спрячем, укроем от посторонних глаз не сокровище, а то обстоятельство, что никакого сокровища у нас нет.
      Скорее, скорее накинуть на себя спасительный покров, пахнущий мездрой и покоем! «Когда я в шубе, — говорила мне актриса Вера Могилевская, — меня меньше толкают в автобусе…»

V.

      Недавно я наткнулась на интереснейшую книжку — сборник городских, посадских, мещанских пословиц. Одна из них несет в себе заряд такой эпической силы, что впору ежиться, как от сквозняка: «Не дай Бог владети смердьему сыну собольею шубой». Но вообще-то ничего нет нового даже в самых новых временах! Некоторые пословицы удивительно подходят к теме: «Поживем, шубу наживем, а не наживем, хоть скажем, что нажили!»; «Зимой без шубы не стыдно, а обидно».
      Одна из моих собеседниц, благополучнейшая молодая женщина, супруга веселого удачливого клерка, говорила мне:
      — И однажды я почувствовала — меня прет на шубу. Вот если в этом году не куплю, буду всю зиму на улице чувствовать себя неудобно, неловко.
      — Но у тебя же удобный дорогой пуховик…
      — Вот я в удобном пуховике буду чувствовать себя неудобно. Не в своей тарелке. Перестану любить себя. Буду ходить и чесаться от неловкости. Неужели это непонятно?
      Не менее благополучная тележурналистка (я старалась собрать как можно больше свидетельств) пришла к выводу, что шуба — это род паранджи. Скафандр. Кокон.
      — Если на мне шуба, — говорила она, — я могу выйти из дома ненакрашенной. С шестнадцати лет такого себе не позволяла. Но тут, чувствую — шуба все спишет! Никто меня в такой шубе не осудит.
      — Лена, — спрашивала я ее, — а вот существует такое тривиальное размышление, что если женщина хочет шубу, значит, ей недостает тепла. Это высказывание такое — «Мне холодно. Меня ничего не греет».
      — Шуба — не батарея, — строго сказала Лена, — она не греет, она сберегает то, что есть.
      Ну что ж — женщины большой, равнодушной холодной страны мечтают о шубах не потому, что им холодно, а потому, что им страшно. Они боятся растерять то, что у них уже есть. Они натягивают греческую норковую шубейку и идут на работу. Маловата кольчужка, но все ж какая-никакая защита. Следом от подъезда отъезжает муж на боевом «Ниссане» — внешние границы его социального тела защищены. И только ребенок бежит в школу в курточке на рыбьем меху, оскалившись от холода и ветра. Ему страшно. У него все впереди — строить и строить ему еще свою маленькую крепость.

Дед Мороз Егоров
«Хороший» начальник: изобретение деревенской идеологии

 

I.

      Сельский священник отец Григорий Королев уже более трех лет председательствует в колхозе «Колос» Даниловского района Ярославской области. По его мнению, стоять на страже деревенского добра самое естественное занятие для священнослужителя. В Белгородской области отец Михаил Патола энергично руководит сельскохозяйственным предприятием ООО «Благодатное» (название-то какое духоподъемное). Оба клирика оказались успешнейшими кризис-менеджерами.
      В нынешнем году зам. главы сельской администрации в селе Балахта Красноярского края был избран Иван Андрухович, милиционер, признанный в 2005-м голу «Лучшим участковым инспектором МВД». Александр Егоров, бывший повар вагона-ресторана поезда «Россия», ныне директор молокозавода «Нетребский», прославился на всю область нетривиальным решением проблемы сельского пьянства: он бесплатно раздает «воздержавшимся» колхозникам телевизоры и холодильники.
      Председателем колхоза «Путиловка» Ибресинского района Чувашии в 2001 году была избрана Людмила Павлова — сельский библиотекарь. Также взялись за руководство колхозами (по настойчивым просьбам селян) актриса Татьяна Агафонова и музыкант Роман Суслов (группа «Вежливый отказ»). В последних трех случаях, впрочем, ничего толком не получилось — никакого благорастворения воздухов, а именно что суета, празднословие и желчная радость районного начальства.
      Их становится все больше и больше — пришлых, несельских людей, которых сами деревни зовут «на царство».
      Безусловно, сколько-нибудь известный человек в руководстве — символический капитал, последний ресурс разоряющегося сельскохозяйственного предприятия. Но не это главное. Главное — неосознанная мечта о розановском «гражданине по найму», который, обладая отличным от деревенского жизненным опытом, придумает, зачем и чем можно жить в деревне.

II.

      Александр Владимирович Егоров — владелец и директор молокозавода «Нетребский» (молоко, кефир, ряженка, сыр «Домашний»), двадцать лет служил, как уже было сказано, поваром в вагоне-ресторане поезда «Россия». Это знаменитый поезд. Девять тысяч километров идет он по подбрюшью страны из Москвы во Владивосток, и нет, пожалуй, больших знатоков человеческих слабостей, чем поездные бригады «России».
      Пока Егоров варил в бидонах (чтобы по ходу поезда не расплескивалась) фирменную русскую уху с исконно славянским названием «Загадка Посейдона», его родные — и дочка, и сын, и супруга, и матушка — благополучнейшим образом проживали в селе Нетребское, откуда и сам Александр Владимирович родом. Видеться удавалось неделю в месяц, что немало мучило Егорова.
      Наконец, семь лет тому назад его «позвала деревня».
      Беседовать с Егоровым — редкое удовольствие. Он дружественный, светский человек, щедрый рассказчик, привыкший находить интерес во всякой случайной беседе. Профессионал дороги.
      Спрашивает меня «для затравки»:
      — А ты знаешь, что такое станция Сковородино?
      — Знаю.
      — Тогда поймешь. Там местные, знаешь, как говорят? «Бог создал Ялту и Сочи, а черт — Сковородино и Могочу». Только минуешь станцию — и на много часов пути вокруг один снег, темнота и тишина. И эти огромные черные заснеженные елки. Открываешь дверь в тамбуре — такая тишина, что даже стук поездных колес не может ее нарушить. Тайга съедает этот стук, и если долго стоишь, то становится так страшно, так страшно. Некоторые проводники не выдерживали, в воздух начинали палить.
      — Из чего?
      — Из рогатки. Ну, не могу я рассказывать все, что перевидал: железная дорога организация, мне не чужая. Хотя все уже, кажется, понимают, что в девяностые годы много чего было. Ну, бывало, отнимешь у психованного пассажира какой-нибудь там пугач — значит, из него. Помню, приехал я как-то в деревню на побывку, сел свои байки рассказывать и говорю матери: «Я видел эту жизнь без прикрас!» А она мне отвечает: «Что ты, сынок, ты так интересно живешь! Это мы тут видим жизнь без прикрас». И я понял — она ведь права. В деревне жизнь голая, не украшенная ничем. Такова, какова она есть, и больше никакова. Утро — вечер. Работа — домашняя работа. Завтра все сначала. Ничего никогда не меняется. Людям скучно друг с другом — не перед кем фасон держать. Тем более что в деревне уверены — они никому не нужны, никому не интересны.
      Какие-то сиротские настроения — а, все равно никто не придет и не похвалит. Зачем тогда быть хорошим? Новый человек встряхивает село, возбуждает его — перед ним деревенские начинают фигурять, как-то обнажаются механизмы жизнеустройства (во всей, между прочим, своей бедности); все смотрят друг на друга как бы свежим взглядом, глазами чужака, и думают: ничего себе, какие мы красавчики! Вот этот разговор с матерью — это был первый толчок к возвращению. А второй случился под Новый год. Чтобы не соврать, под 1999, потому что в 2000 я уж деревенским жителем стал. В общем, первый раз за несколько лет выпала мне пересменка на Новый год. И приехал я к своим в Нетребку. Привез с собой костюм Деда Мороза — у нас в вагоне-ресторане всегда устраивался праздник в новогоднюю ночь, ну а я, значит, Дедом Морозом. Все для чужих скоморошничал, а нынче, думаю, сына порадую. Дочка уже взрослая была, а Ване было пять лет.
      И вот тридцать первого, как стемнело, зову Ваню и специальным таким голосом говорю:
      — А сегодня вечером к тебе придет особенный гость!
      Он аж на табуретку присел, весь дрожит от счастья:
      — Кто, папа?
      — Угадай! — говорю. — Он одет в длинный голубой заснеженный халат, с длинной бородой. И у него мешок за плечами. С чем, как ты думаешь?
      А Ваня мой нахмурился, засопел носом и отвечает:
      — С чем, с чем… С комбикормом. Это же дядя Фролов! Только зачем он нам, папа?
      Я, признаться, опешил:
      — Почему Фролов, какой Фролов? Ты чего, Ваня?
      А жена смеется и объясняет:
      — Да зоотехник же, ты забыл? Он каждый день, как стемнеет, нашим огородом домой идет. В голубом халате, между прочим, и с бородой. И всякий раз несет мешок ворованного комбикорма.
      То есть вы понимаете, деревенская жизнь сызмальства так строит людей, что ничего чудесного вокруг нет и быть не может. Что даже в новогоднюю ночь только зоотехник с мешком огородами бродит!
      А когда уже я навсегда в Нетребское перебрался, решил Дедом Морозом к младшеклассникам на елку прийти. Предупредил: учите, детишки, стишки и песенки, ждите — явится к вам волшебный гость.
      Так там тоже девочки спрашивают: «А как же он доберется? Он из райцентра машину возьмет?» Ведь и телевизор смотрят, все эти новогодние чудеса, а не верят, что и к ним, деревенским, этот серпантин может иметь какое-то отношение.
      В общем, после этой истории с Ваней я понял: все. Надо возвращаться. Так дело не пойдет. К тому же от колхоза уже ничего не осталось. Деревня на глазах начала превращаться черт знает во что. Мальчишки-старшекласники корову колхозную голодную убили, маленькие это видели. Хлебом ее заманили. А сил зарезать как следует не хватило, в общем, не хочу рассказывать.
      Тем более что все это прошло уже. Кануло.
      …За окном егоровского дома — густая деревенская темень; фонарей в селе нет. Если, конечно, не считать центральной площади, где полукругом стоят правление, магазин и еще один магазин. Клуба не имеется — Нетребское село небольшое, дом культуры и в самые расточительные советские времена не был положен по чину.
      — И в гости друг к другу не ходят, — говорит с неожиданной силой Егоров, глядя в окно, — только к родственникам на именины. Ну вот что сидят, что сейчас делают?
      — Телевизор смотрят.
      — Они еще не знают, что такое телевизор смотреть, — загадочно высказался Егоров, — я им такой телевизор в самом скором времени покажу!
      Председателем колхоза Александр Владимирович не стал (хотя шли о том разговоры), тем более что председательствовать было решительно не над чем. Зато он купил и привез в деревню молокоприемный модуль, потом линию по разливу молока и кефира, потом сыроваренный цех. За семь лет превратился в хозяина вполне процветающего молочного заводика. Взял в аренду колхозные фермы, потом покосы; комбикорм покупает хороший, белгородский — так что коровы у него никак не голодают. Работой обеспечил сто двадцать односельчан — и, наконец, решил заняться главным, ради чего вернулся. Идеологией деревенской жизни. Тем более что и возможности появились — в этом году егоровского зятя выбрали главой сельской администрации. Прекрасное, плодотворное кумовство!
      То есть идеологическую работу Александр Владимирович проводил и раньше, но, как он сам утверждает, бессистемно.
      Работа была такая — он начал привозить в Нетребское новые вещи. Потому что считает само понятие обновки важным инструментом в борьбе за нравственное оживление деревни.
      Телевизоры, холодильники и видеомагнитофоны он раздавал бесплатно семьям своих работников, но с условием. Условие — не пить. Если рабочий запивал — вещи у него отнимались. Если же условие было соблюдено, по истечении года чудесные предметы оказывались в полной собственности трудолюбивого односельчанина.
      Деятельность эту Егоров называет отложенной премией.
      — Ну а сейчас, — говорит Александр Владимирович, — я должен создать систему и — для начала — провести несколько заветнейших своих идей. Тут очень важно, что благодаря молокозаводу мы меньше ограничены в деньгах, чем главы соседних поселков и деревень. Во-первых, я хочу поставить памятник своей первой учительнице.
      — Возле правления?
      — Около школы. Но памятник чтоб был настоящий, красивый, не из гипса. Между прочим, ничего нелепого тут нет — учительницей Мария Сергеевна Проклова была прекрасной, выпускники нашей деревенской школы в Воронежский университет играючи поступали. Есть среди нас, ее выучеников, и капитан рыболовного сейнера, он в Мурманскую мореходку поступил, и журналисты, кстати, есть. Она умерла в 1993 году, а по ее конспектам до сих пор детишек в нашей школе литературе учат. Светлый человек, много сделавший для села, для колхоза, для всего района, — почему она не заслуживает памятника? В деревне должны быть свои герои. Следующий шаг — я должен сформулировать образ врага.
      — Господи, Александр Владимирович, — вскричала я, — какого врага?
      — Врага нашей деревни, — четко сказал Егоров. — И я не настолько прост, чтобы назначить врагами перекупщиков, или московских чиновников, или неведомых нам олигархов. Тут надо тоньше работать. Но без врага ведь нет общности, правда? Эх, жаль у нас не картофелеводческое хозяйство! Я б из колорадского жука такого монстра сделал — народ бы от ненависти дрожал. Скорей всего, придется обойтись образом соперника — договориться с успешным хозяйством неподалеку (тут имеются несколько приличных акционерных обществ) и совместно устроить какие-то конкурсы, соревнования, что ли. Чтоб молодежь говорила: «Эк мы этих сделали!» Или: «А почему такие-то лучше нас живут?» И последнее: хочу свое сельское телевидение! Под Воронежем есть деревня Малая Верейка — у них собственная телестудия. Зарегистрированная, между прочим, в Москве как электронное средство массовой информации. У них такая же лицензия, как и у ОРТ. Это они затем сделали, что у них однажды областная власть телевидение-то закрывало. Люди в Верейке живут в живейшем интересе друг к другу и делам колхоза. Весной выпишу сам себе командировку и поеду туда перенимать опыт.

III.

      Телестудия в Малой Верейке (Семилукский район Воронежской области) и в самом деле работает изумительно. Вещание — ежедневное… До недавнего времени каналом руководил Виктор Степанович Фоменко, учитель английского языка в верейской школе. По понедельникам телевидение поздравляет именинников; затем выступает председатель верейского колхоза имени Карла Маркса Олег Григорьевич Лепендин. Лепендин молод, однако председательствует с 1989 года; до этого тридцать лет колхозом управлял его батюшка, руководитель известный в свое время, даже знаменитый. Сам Олег Григорьевич человек просвещенный, кандидат экономических наук, и нужно сказать, изо всех сил он старался сохранить хозяйство в приличном состоянии. Живота не жалел — в этом году под следствие попал. Между прочим, не корысти ради совершил он «бестактную банковскую операцию», а чтобы колхоз остался колхозом. Один чрезмерно урожайный год (цены на зерно упали вдвое) и один совсем не урожайный в пыль стерли полувековой труд Лепендина-старшего и Лепендина-младшего. Нелегко пережить такой удар. И гордость колхоза — единственная в России сельская телестудия с центральной лицензией — ничем тут не может помочь. Но что делать, жить-то надо. Работать-то надо — и по вторникам телеканал поздравляет именинников. Потом зачитываются рекламные объявления. Следом идет новостной блок, потом острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…», а после нее библиотекарь Нина Ивановна Лепендина делает обзор центральной и региональной прессы. В среду опять поздравляются именинники, читаются объявления, далее идет острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…» — и эфир предоставляется заведующей сельским медпунктом. Познавательный рассказ о том или ином заболевании. Полезные советы. Но заканчивается передача всегда одинаково — в очень жесткой форме селянам напоминают о вреде пьянства. В четверг (после поздравления именинников и острокритической рубрики «Сегодня у нас в запое…») транслируется самая популярная передача телестудии: «Герой дня». Запись передачи проходит в колхозном баре. Это симпатичное помещение с несколько брутальным дизайном. Бар открыт сравнительно недавно; выступая на открытии, Олег Григорьевич Лепендин говорил, что желал бы утвердить в колхозе традиции культурного пития. Героем всякий раз избирается колхозник, отличившийся трудовым энтузиазмом в последнюю неделю. Беседа ведется непринужденно, так как колхоз выделяет герою и его интервьюеру бутылку водки с закуской. Высокий градус откровенности придает разговору остроту и интригу. В пятницу телеведущий поздравляет именинников, транслирует острокритическую рубрику «Сегодня у нас в запое…», и в эфир выходит передача «События и судьбы». Передача эта — вторая по популярности после «Героя дня», это рассказ «о судьбах и сегодняшнем дне» заслуженных жителей села. Телевизионщики приходят к своим героям домой; помимо всего прочего, они говорят о доходах и расходах, о хозяйстве, о новых покупках. Фантастическая по своей увлекательности программа!
      Ну а в субботу и воскресенье сельское телевидение поздравляет именинников.
      Ну и как такое вещание может не быть популярным? Затаив дыхание, смотрят передачи в Малой Верейке и еще в четырех населенных пунктах, куда, благодаря возвышенному положению антенны, доходит сигнал. Прав, прав Егоров: умело работающее маленькое телевидение мощный инструмент самопознания деревни.

IV.

      — Александр Владимирович, — спрашиваю я, — а церковь вы не хотите в деревне построить?
      — Тут уж надо выбирать, — отвечает мне Егоров, — либо церковь, либо телевизор. Нет, мне бы еще тротуары и фонари. Я недавно прочел про участкового Андруховича, который стал поселковым главой. Представь: Красноярский край, тайга, а они в свое село 320 фонарей привезли. Контейнеры для мусора расставили. А теперь собираются возле поселка парк разбить. Со скамейками, с лимонадом и мороженым, с оркестром! Знаешь, что он говорит? «Тротуары могут изменить жизнь!»
      Я читала про Андруховича. И много чего о нем знаю — например, то, что он искоренил в своем районе преступность самым заманчивым для Егорова способом: начал снимать на видеокамеру сельскую криминальную хронику и транслировать ее по местному телевидению.
      Они, надо полагать, похожи — Андрухович и Егоров. Уж точно один тип — социальные изобретатели.
      Работа эта государственной идеологической машиной безнадежно запущена. Нет образа праведника и маленького героя, не понятно, с кого брать пример, какую именно модель жизни следует считать эталонной; к какой из форм благополучия следует стремиться самому простому, самому тихому русскому человеку, живущему в сердце России, и какие практики следует использовать, чтобы достичь желаемого. Много работать? Но в деревне все много работают. Научиться довольствоваться малым в стране, которая изнемогает от страстного желания довольства?
      А Егоров, глядя в темное окно, мечтательно бормочет:
      — Отделиться! Замкнуться на себе! Свое телевидение даже лучше, чем свободная экономическая зона — это свободная идеологическая зона! Научиться завидовать друг другу, а не кобыле с ОРТ. Да заинтересоваться друг другом, наконец!

Судьба продавщицы
Иллюзия обладания

I.

      «Нередко приходится слышать о „продавщицах“. Но их не существует. Есть девушки, которые работают в магазинах. Это их профессия. Однако с какой стати название профессии превращать в определение человека?» Вот так бы и начать свою заметку — деловито, но с душой, и не без уместного морализма. Но так начинается рассказ «Горящий светильник» О?Генри, писателя, который, собственно говоря, и сделал тип продавщицы совершенно бессмертным. «Горящий светильник» — героическая ода. Продавщица О?Генри — это простая и честная девушка, не боящаяся жизни. Досконально изучившая женщин и взявшаяся за изучение мужчин; открыто признающая магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Она не стесняется своей жажды разбогатеть, но умеет учиться у дорогих вещей благородству. Такова версия одописца — аристократические вещи облагораживают; мещанские шмотки — губят. Иллюзия обладания недешево стоит маленьким продавщицам: не каждая справляется с хищным напором нехороших вещей.
      Совсем не русский, и уж вовсе не советский тип: ведь какая картина встает перед умственным взором соотечественника, когда он слышит бакалеистое, мясо-молочное, мануфактурное слово «продавщица» — стоит ли трудиться перечислять детали?
      Юная дебютантка, задавленная горой безжалостного товара (все больно), или безжалостная ражая тетка возле голой полки — разница, согласитесь, имеется. Но время идет, вещи заваливают Москву, приезжают в нее молодые девушки, считающие всякий дорогой магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Кто такие? Чего хотят? Недавно полоумные резиденты Камеди клаба мило пошутили: «Кто знает, куда деваются постаревшие секретарши и продавщицы бутиков»? Наши продавщицы бутиков еще не успели постареть. Неплохо бы узнать о них побольше — пока они еще не стали «типом».

II.

      «Лу и Нэнси были подругами, — так писал О`Генри, — они приехали в Нью-Йорк искать работу, потому что родители не могли их прокормить. Это были хорошенькие трудолюбивые девушки из провинции, не мечтавшие о сценической карьере». А наша героиня Лиза выросла на окраине Москвы, на периферии города. Грозно, днем и ночью, горели капотненские факелы в окнах ее квартиры, сеяла пороша, во дворе было нехорошо; и Лиза решила, что если она не вольна в выборе жилья, то уж работать обязательно будет в центре Москвы. И, по возможности, с красивыми людьми или красивыми вещами. В 1997 году Лиза получила диплом Московского педагогического института (учитель английского/французского языков); а в 1998-м устроилась на работу продавцом-консультантом. В бутик. Десять лет подряд работает она в модных лавках Москвы и, будучи девушкой очень и очень наблюдательной, служит для меня неисчерпаемым источником специальных знаний.
      — Расскажите, Лиза, что это такое — быть продавщицей бутика, — прошу ее я.
      И Лиза рассказывает:
      — В девяносто восьмом году я работала в меховом бутике «Гренландия» — в то время очень модном и чуть ли не самом дорогом. Красивый был магазин, что-то в нем брезжило от старосветского шика — ковры, кресла, кронштейны-плечики деревянные.
      И вот однажды вечером входит в магазин компания денежных мужчин — все высокие, полные, веселые, в дорогих дубленках, с дамами; такая вокруг них атмосфера шампанская. С мороза, румяные, шумные, коньячком запахло, жареным-пареным… Обычно, когда входит многообещающий клиент, продавщицы ведут себя как таксисты в Шереметьеве — если не твоя очередь обслуживать, а ты вперед поспешаешь, то могут и на прическу плюнуть. Бывало, бывало такое — особенно десять-то лет тому назад, когда все только начиналось.
      А тут, гляжу, все продавщицы исчезли. Пустой зал. Последняя в двери для персонала застряла, трепыхается. А меня-то в этой «Гренландии», как новичка, еще на варежках держали. Продавала я только перчатки. Я подумала, что-то в магазинной подсобке случилось, и тоже побежала. А в коридоре стоит директор и говорит мне ужасным шепотом:
      — Быстро в зал. Если ты сумеешь обслужить сургучей, получишь премию.
      И пошла я назад. Иду и думаю: «Сургучи — это, наверное, название преступной группировки. Сейчас им что-то не понравится, и они меня убьют». Вот этот день я и считаю своим профессиональным крещением.
      — Да что ж вы, Лиза, на самом интересном остановились? Что там дальше было?
      — Ничего особенного не было. Сургучами, как я в тот же вечер выяснила, в некоторых магазинах называли покупателей из Сургута — людей широких (особенно по тем годам), нетерпеливых, любящих чрезвычайный почет и подчеркнутое уважение. Справляться с ними тяжело — помню, дама из той компании муфту себе на голову натягивала, в уверенности, что имеет дело с оригинальной меховой шапочкой в стиле «труба». А заказ был такой: «Одень мне блондинку!» Заставляли своих девиц мерить шубы и ходить как по подиуму. Но дамам это занятие даже нравилось. Ну, задержали на час закрытие магазина. Этим все и кончилось. А директор из своего кабинета так и не вылез.
      А потом уже я работала в бутике итальянской одежды; продавали мы несколько очень даже известных марок. Там прошла настоящую школу. Директором работал такой говорливый умник и зануда — Сахар Медович. А главным менеджером — молчаливая Гиена Уксусовна.
      Медович обучал теории. «Вещи, — говорил, — должны казаться недоступными, а быть доступными. А продавщицы — казаться доступными, но быть недоступными».
      И еще: «Отгадайте загадку: какая дама до могилы остается девушкой, даже если у нее дети есть? Зря кощунствуете; отгадка — продавщица».
      А Гиена Уксусовна на каждую просьбу об отгуле или робкую претензию (почему обеденный перерыв всего полчаса?) отвечала: «Напишите письмо на адрес Фронта освобождения садовых гномов, там вам помогут», и запрещала нам улыбаться.
      — Почему запрещала? Общее мнение, что в бутиках должны работать именно что улыбчивые продавщицы.
      — То-то и дело, что общее мнение. Корректная улыбка, сопутствующая слову «здравствуйте» — и это все. Потом — открытое доброжелательное лицо и никаких улыбок. Ни в коем случае не шутить — смех в торговом зале так же недопустим, как в спальне. Всякому кажется, что смеются над ним. Запрет на тонкие улыбки при общении с клиентом — обязателен. Продавщицы, хихикающие друг с другом — вон из профессии!
      Вообще же про бутики пишут чаще всего ужасные глупости — я не имею в виду, разумеется, специальные издания, которые профессионально занимаются фэшн-критикой.
      Но если что-то бытовое — то исключительно в стиле «она работала в бутике в Бирюлево, пока ее парень не выкинул с работы». И все, главное, пишут об одном и том же: каждая продавщица мечтает выйти замуж за богатого покупателя. В дорогих магазинах продавщицы ведут себя так высокомерно, словно сами зарабатывают столько же, сколько их клиенты. Или: невозможно терпеть, когда навязчивый продавец ходит за тобой по пятам и дышит в затылок, как будто боится, что ты что-нибудь украдешь.
      Или — тошнит от таких продавцов, которые хотят обслуживать только тех покупателей, которые «точно что-то купят». И уж обязательно — запретите продавщицам спрашивать «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»
      — Но ведь действительно очень раздражает, когда продавщица тихо ходит за спиной и каждые пять минут спрашивает: «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»
      — А вы знаете, что в девяноста случаях из ста нам отвечают одно и тоже — «Помогите деньгами»? И ничего, кушаем. А ходит продавщица за покупателем оттого, что показывает таким образом своим коллегам, что вы — ее клиент, чтобы продажу записали на нее. И подчеркнутое равнодушие к праздному зеваке будет только в том магазине, где работники живут на проценты с продаж. В магазине же, где продавцам платят стабильную зарплату, зеваку обслужат так же вежливо, как и постоянного клиента. Так что все, что вас раздражает в бутиках — это ошибки не продавцов, а менеджеров. Я никогда не работала ни в Третьяковском проезде, ни в Столешниковом переулке, я служу в заведениях, которые принадлежат, так скажем, к высшему сегменту среднего уровня, и видела такое количество глупых менеджеров, что уму непостижимо.
      Чего от нас только не требовали! Один мой начальник считал, что любым способом нужно наладить с покупателем эмоциональный контакт. Создать интригу меж собой и клиентом. Но нельзя использовать флирт или откровенную лесть — это самый низкий уровень интриги. А вот нужно сделать так, чтобы покупатель тебе нахамил! И отреагировать на хамство с кротостью пешего голубя. И все — покупателя невольно охватит чувство вины, а вину он неосознанно захочет загладить покупкой.
      Кстати, старший менеджер того же бутика вычитал в неведомо каком американском исследовании, что вероятность покупки кроссовок на 84 процента выше в магазине, наполненном цветочными ароматами. Какая тут закономерность? Не понять. Но с тех пор мы плавали в ландышах и незабудках. Во многих «приличных» магазинах на работу стараются брать более или менее обеспеченных девушек и еще дополнительно воспитывают в них «чувство собственного достоинства» — потому как считается, что и неласковость, и навязчивость — следствие плохого воспитания, зависти и нищебродского образа жизни. Целыми днями девушкам говорят: вы должны полюбить наши вещи. Это НАШИ вещи. Вы все про них знаете. Вы не продавщицы — вы фэшн-консультанты. Вы — знатоки моды. Вы — хранительницы сокровищ, бла-бла-бла. А потом удивляются, с чего это хранительницы с ленивым прищуром смотрят на скромно одетую покупательницу. Вообще скромно одетый покупатель — мощный мифологический герой всякого бутика. И мифы эти прекрасны — в каждом магазине тебе обязательно расскажут про сивовласую старушку в ветхом шушуне, которую охранник было отказывался пускать в магазин и которая скупила всю новую коллекцию Akira Isogawa. Или про женщину в драных штанах, которая оказалась Анной Винтурой в отпуске. Или про мужика в грязных джинсах, который утром первого января по всей Москве искал ювелирный бутик, где ему продадут бриллиантовые запонки за восемьдесят тысяч долларов. Это моление о чуде, фильм «Красотка» в русских снегах.
      — Но, Лиза, между прочим, ситуацию вы описываете хрестоматийную, из учебника, из базового курса продаж: «Одна из типичных ошибок магазинов, начинающих работу в высшем сегменте, — определение продавцами статуса покупателя по одежде и внешнему виду». И там же задачка: «Вы приезжаете в офис к клиенту, и в кабинете вас1909 ждут два человека — один в костюме, в накрахмаленной рубашке и при галстуке, а второй — в джинсах и свитере. Кто из них начальник?»
      — Ну да, да. Все знают, что на одежду смотреть нельзя, и все смотрят. Потому что джинсы и свитера тоже разные бывают, и опытная продавщица с точностью до евро назовет стоимость вещицы. Ну, а неопытная пусть верит в чудо. Но все равно, если подсчитать, кто кого больше обижает — продавцы покупателей или покупатели продавцов, мы окажемся в минусе. Нас обижают чаще. Самая гибель — это, конечно, вот какая тема: девушка и размер.
      Приходит красавица и меряет десять пар штанов 28-го размера. У нее — классический тридцать второй. Естественно, штаны малы, но она с диким кряхтеньем их застегивает, и потом долго себя рассматривает.
      Всякий раз мне говорит:
      — Нет, не подошли! Крой неудачный — жмут в бедрах.
      Вожусь с ней два часа. Конечно, хочу, чтобы она что-то купила: ведь видно, что и штаны ей нужны, и деньги есть, и только одна заминка — мозгошмыг насчет размера. Ну, не выдерживаю, говорю со всей аккуратностью:
      — Позвольте, принесу такие же штанишки на один крошечный размерчик больше?
      Ну и, естественно — не хотите ли, мусью, нашу русскую кутью:
      — Вы меня плохо слышите? Я ношу 28-й размер, а ваши штаны плохо скроены. Вам понятно?
      А потом садится на кушетку и полчаса беседует по телефону — жалуется на магазины и продавцов: «Обегала весь Столешник, только на хамство нарвалась». При этом, повторюсь, в Столешниковом переулке я никогда не работала. То есть сидит, врет, а нас как будто тут и нету. Да, вот еще беда — концепция «cost per wear». Кто ж ее придумал на нашу голову? Я вам сейчас попробую объяснить, что это такое: это когда высчитывается стоимость каждого отдельного ношения предмета одежды.
      — Отдельного ношения, Лиза?
      — А как еще по-русски сказать — поноски? Короче — висит жакет за тысячу евро. Ты объясняешь покупательнице, что перед ней жакет такого высокого качества, что его можно будет с удовольствием надеть сто раз. Следственно, цена одного ношения — десять евро. А рядом висит почти такой же жакет за триста евро, но его можно будет надеть — ну, раз двадцать, и стоимость одного ношения равна пятнадцати евро. Значит, по концепции «cost per wear» трехсотевровый жакет дороже тысячееврового. Понятно?
      — Не особенно.
      — Вот и покупательницам моим не особенно. Недавно одна дама слушала меня, слушала, а потом и говорит:
      — Да вы что, голубушка, спросонья? Я и шубу-то свою сто раз не надену.
      — А вот если бы вы, Лиза, потратили свое время на более скромную покупательницу, она б вас не обидела.
      — А более скромная покупательница и жакет за триста евро наденет больше пятнадцати раз, так что вся арифметика к черту летит. Но за эти прелести отдельное спасибо нужно сказать нашему любимому менеджменту. Тут, может быть, клиент не слишком и виноват: сами на рожон лезем. Но зато как же мы боимся покупательниц, которые стресс заедают шопингом! Убили бы, убили всех негодяев-психоаналитиков, гораздых присоветовать даме снимать нервные нагрузки в магазине. Проблемы в семье? Успокойтесь, прошвырнитесь по бутикам, купите себя что-нибудь случайное, внезапное, необязательное, чего не купили бы в другое время. Потратьте деньги на себя! Удавить горе-советчика, только и всего. Приходит такая дама в магазин, и начинается техасская резня бензопилой. Товар — залежалый и зависелый. Платья с талией под сиськами перестали носить сезон назад, а ей нагло врут, что в магазине новая коллекция. Сумки — с Черкизовского рынка. Продавщицы — дуры. Дерзкие насмешницы. Вот эта беленькая должна быть немедленно уволена. Где менеджер зала? И, между прочим, если покупательница — постоянная клиентка, мы стоим и молчим. А менеджер бегает и утешает. Бывает, что и говорит нашей «беленькой» — вы, мол-де, милочка, уволены. Покиньте зал! Смотришь, покупательница и успокоилась. А «беленькая» просто-напросто — самая красивая девушка в магазине. Ее так увольняют по два раза в месяц. Потом она от этих постоянных клиенток в подсобке прячется. Тут уж невольно догадаешься, какие именно у наших покупательниц «нелады в семье».
      — Лиза, а ведь вы же не любите покупательниц…
      — А вы любите продавщиц?
      — Я их пока не понимаю. Например, точно ли всякая продавщица хочет выйти замуж за богатого покупателя?
      — Я бы сказала так — каждая продавщица хочет выйти замуж. Почему бы и не за покупателя? Прекрасно, если он будет богатым.

III.

      «Поскольку пресыщенное поколение повсюду ищет тип, Нэнси можно назвать „типичной продавщицей“, — пишет в познавательнейшем своем рассказе О?Генри, — ее лицо, ее глаза, о безжалостный охотник за типами, хранят выражение, типичное для продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживет, узрят его на лице архангела Гавриила, когда он затрубит последний сбор. (…) Немногие, я думаю, сочли бы большой универсальный магазин учебным заведением. Но для Нэнси ее магазин был самой настоящей школой. Ее окружали красивые вещи, дышавшие утонченным вкусом. Если вокруг вас роскошь, она принадлежит вам, кто бы за нее ни платил — вы или другие».
      Это правда — продавщицам принадлежит вся роскошь мира. Они профессионалы обладания. Но это обладание без победы. Без вкуса победы.
      Вот, наверное, поэтому две продавщицы из бутика элитных вин попались недавно на странном поступке. Они сняли с полки коллекционный коньяк за пять тысяч долларов и выпили. После чего налили в драгоценную бутылку значительно более дешевый коньяк, армянский. За армянский внесли деньги в кассу и выбили чек. Пятитысячедолларовый же сосуд с приблудным содержимым постарались уместить обратно на полку. Не учли, однако, всех степеней защиты. Были уличены… Руководство винного бутика, фраппированное случившимся, спрашивало девиц только об одном: зачем? Девушки были на хорошем счету, обе — непьющие красавицы. Так — шампанского, мартини… Продавщицы сказали, что захотели представить себе, что испытывает человек, выпивший бутылку коньяку стоимостью в пять тысяч долларов. Интересные девушки, любопытно бы было с ними познакомиться. Действительно — что? Ну, во-первых, он испытывает похмелье — приблизительно такое же, как если б он выпил бутылку водки «На бруньках». Каким барином ни будь, все равно в гроб покладуть. Черчилль говорил, что социалисты учатся равенству у смерти и потому мало приспособлены к жизни. В таком случае адепты драгоценного коньяка учатся неравенству у жизни и мало должны быть приспособлены к смерти. Но девушек заинтересовал, вероятно, более прикладной вопрос: вкус? Эмоциональный букет в самый момент употребления? Профессионалы чужого богатства утверждают, что в эти секунды все двадцать веков земледелия и рефлексии салютуют пьющему. Да и что, в сущности, коньяк за пять тысяч. Что вы скажете о ленивом (без особенного удовольствия) упивании вином за двадцать семь тысяч долларов бутылка? Пьешь, по большому счету, однокомнатную квартиру в Воронеже, да еще со всей мебелью. Первый этаж, сортир совмещенный. И даже не вставляет. Так что продавщицы, в сущности, удовольствовались малым. Или нет, не так. Они узнали главную тайну обладания — распробовали вкус победы.

Нимфомания
Духовно богатая дева и гламурзик: война на брачном рынке

I.

      Ценность интеллигента на брачном рынке невысока. Интеллектуала и тем более интеллектуалки — исчезающе мала. Я, разумеется, имею в виду элитный брачный рынок — ведь есть же обнадеживающее понятие: сделать хорошую партию. Понятие есть, а надежды нету — за богатых выходят замуж специальные девушки, нимфы. Но чем плоха духовно богатая дева (ДБД) и уж, тем более, девица с богатым внутренним миром (БВМ)?
      Нужно сказать, что всякая ДБД (в юности несколько угрюмая от застенчивости и гордыни, а к зрелости приобретшая ухватки «гранд-дамы» — чтобы скрыть гордыню и застенчивость) втайне знает, что она исключительный, эксклюзивный подарок. Что лучше нее жены нет и быть не может, что ДБД вообще лучшие жены в мире. На чем основывается эта тайная уверенность? Вот на каких размышлениях. Она дает мужчине главное — свободу быть самим собой. Ирония и самоирония — спутники всякой жизни, покоящейся на книгочействе и пронизанной хорошим тоном, хранят семейную атмосферу — главную роскошь интеллигентского дома. Она соратник, а не сообщник. Она не смотрит на своего мужчину снизу вверх и сверху вниз одновременно, а готова глядеть ему честно и прямо глаза в глаза, как грешник на грешника. Исконная потребность быть или казаться «хорошей» заставляет ее по мере сил обуздывать свои низменные желания. Одно из которых — инстинктивная, могучая жажда благополучия. ДБД сознает свои слабости и не считает возможным или справедливым судить слабости мужчины. С ней чаще всего можно договориться — ибо она понимает и ценит слово. Она не сентиментальна, но сострадательна — что где-то к годам тридцати-сорока становится неоценимой добродетелью. Потому что жизнь идет, молодое ликование уходит в песок (пусть даже в песок Лазурного берега), а то, что остается, почти всегда достойно дружеского молчаливого сочувствия. ДБД не боится стареть, зато, как мужчина, боится смерти. (Нимфы же, напротив, панически боятся старости, зато в смерть не верят, как дети. Но что это я забегаю вперед — о нимфах еще ничего толком и не сказано! Вот так бывает, пользуешься удобствами чужой терминологии, и даже забываешь, что неплохо бы ее разъяснить непосвященному.)
      Духовно богатая девица редко признается самой себе, что все перечисленные добродетели имеют несимпатичные и даже более того — опасные стороны.
      Привычка все время смотреть на себя самое со стороны губительна для супружеского ложа — ибо постельные игрища (на отстраненный взгляд) — довольно смешная и пафосная возня. Тяга «все на белом свете» обсуждать и обговаривать, «забалтывать» любое решение или дело, приводит к страшной девальвации слова. Слова на каком-то этапе совместной жизни не стоят уже ничего, так что приходится немотствовать, а другой инструмент близости уже притупился. Ирония прекрасна, но в быту это оружие неудачника: «приходится всякий раз, прежде чем открыть рот, забегать перед собой, чтобы успеть себя высмеять раньше, чем рассмеются другие». Деньги и альков смеха не любят. Я знаю пару, разместившую в изголовье кровати красиво выписанное тушью шутливое четверостишие: «Бывали дни, когда в лихих лобзаньях мешали на подушке мы дыханья. Настало время дружества — и что ж!? Мешаем под периной свой пердеж». Мило, ничего не скажешь, мило, но трудно отказаться от мысли, что тут происходит легкое интеллектуальное насилие: искрометно веселое подталкивание супруга к уютнейшему и покойнейшему гнездышку ранней импотенции.
      ДБД самодостаточна. Ее сдержанность в оценке жизненных достижений супруга чаще всего оказывается не смирением и душевным целомудрием, а бережным отношением эгоистичного человека к чужому эгоизму. Она не взваливает на спутника ответственность за свою жизнь, но и не берет на себя ответственность за свою, мужнюю или чью-либо еще. Она не строит мужчину, но не строит и себя. ДБД себя ищут, а нимфы себя делают. Конфликт странника и штукатура-отделочника. Поиски вполне могут затянуться — и тогда в жизни ДБД происходят события, описываемые меткой кухонной присказкой: «Много начинки, пирожок и разваливается».
      Таким образом, духовно богатая дева как бы изначально готовит себя к браку с себе подобным — так, по крайней мере, было до самого последнего времени. Межсословные же союзы считались рискованным предприятием. Механизатор или милиционер будет сердиться на жену-учительницу, что она вечно ходит «как овца, с унылым лицом»; богатеюшка раздосадуется на то, что супруга лишена внешнего честолюбия и никак не витрина. Да, есть еще один поведенческий нюанс, делающий супружество профессорской дочки и немудреного богача малоперспективным. Вертинский любил рассказывать о любопытнейших жалобах, которые пьяненьким вечером обрушил на него состоятельный парижский парвеню: «Сначала ты женишься на очаровательной умной русской девушке, — говорил он, — и платишь ее личные долги. Потом долги батюшки. Деньги батюшке нужно давать с тактом, иначе старый гиппопотам обидится. Потом ты устраиваешь на работу гордого брата, который играет желваками, ничего не умеет делать и смотрит мимо тебя. Потом ты наймешь шофером князя Неразберикакого, потому что „князь такой несчастный, у него нет ни копейки, а в России он был бы сановником“. А потом ты застаешь свою жену с этим князем, а она поджимает губы и восклицает: „Подите прочь, животное. Неужели вы думаете, что купили за свои деньги наш внутренний мир?“» А вот Нимфа никогда так не ответит. Потому что знает — да, купили. И правильно сделали.

II.

      Противостояние нимф и ДБД стало темой разговоров и размышлений благодаря просветительским трудам двух интереснейших девушек. Сама классификация «Нимфы и Духовно Богатые Девы» создана журналисткой Настасьей Частицыной (в ЖЖ-миру широко известной как corpuscula), а пропагандистом теории и, собственно говоря, практиком, стала Божена Рынска — ЖЖ-юзер becky_sharpe, а в миру светский обозреватель «Известий». Божена лично прошла путь от ДБД до нимфы и достигла впечатляющих результатов. Красавица и светская дама, она своим примером доказывает преимущество метаморфозы.
      «Нимфа знает, что предпочитают мужчины, и хочет быть предпочтенной, — пишет она. — В нимфе есть загадка и кокетство. У нимфы по-другому сориентированна голова. Сколько Новодворскую в „Кошино“ не ряди, ДБД есть ДБД. И сколько Цейтлину не ряди в мешковину, нимфа есть нимфа. Задача нимфы — нравиться всегда и везде и исторгать гламур, как молюск перламутр». И чуть дальше: «Клан ДБД как мафия. Толстые дьяволицы очень не любят выпускать из своих лап бывших адептов. Уничтожить, сбить бывшую соратницу, а ныне тощую дьяволицу, эту паршивую нимфу-новобранку». Ну что ж, нам брошен вызов. Более того, знающие люди утверждают, что впечатляющее количество юных ДБД переквалифицируются нынче в нимфы — а это значит, наши дети в опасности. Постоим за родные семьи, толстые сестры.
      Все что говорит и пишет Божена, практически неоспоримо. У каждого свой мед и своя сгущенка, говорит она, и это правда. Моя сгущенка — это Цифра, и цифра защищает, скажет Божена, и ты с ней согласишься. Золотистой сгущенки струя из кувшина текла так тягуче и долго, что нимфа на пилинг успела. Божена мельком бросит, что сапоги за 1000 долларов лучше, чем за сто, что они очень хорошие, эти сапоги — и любой признает ее правоту. Серебряный чайник лучше керамического. Бриллианты удобны в носке и очень полезны в лихую годину. На Лазурном берегу очень красиво.
      Но что же нужно сделать девице, что бы заслужить этот покой и эту красоту? Ей нужно покой потерять, а за красоту пострадать. Фасадные работы non stop и доля великосветской содержанки.
      Блестящие журналы склонны рассматривать само понятие «содержанка» в самом скудном умственном контексте — как побочную или «добрачную» спутницу богатого мужчины. Ну, явление гораздо шире собственной репутации. Я, например, знаю женщину, являющуюся содержанкой грузчика продуктового магазина. В любом случае, содержанка — это девушка с Мечтой. А гламурная содержанка — девушка с Большой Мечтой.

III.

      В прошедшем году в изобилии начали появляться на прилавках текстовые документы — книжки, писанные нимфами. Пафос одинаковый: «Слепой гламур, в меня пустил стрелу ты, и закипела молодая кровь…» Если это becky_sharpe научила нимф говорить, пусть она их заставит замолчать. Хотя чтение, конечно, поучительное.
      «Женский щебет умиротворяет, — писал Гандлевский. — Словно лежишь на лугу и малая птаха трепещет над тобой и лепечет, лепечет». Лепет лепету рознь. Иную птичку хочется собственноручно занести в Красную книгу. Вот Лана Капризная, даром что из нашего же брата-бумагомараки, но девушка просто с тульским пряником в голове.
      Типичный богач у нее — «кошелек на ножках», толстый папик, ростом с сидящего кота; брянские и сибирские нимфы — шлюхи; нимфы, до тридцати с лишком не вышедшие замуж, — «ваганьковские». То есть радует читателя корпоративным фольклором третьей свежести. Интонации самые доверительные: «Б…дь, а ведь завтра в Куршевель лететь!.. Я старожил Лазурного берега». Подпускает сентенций: «Внешние данные сегодня ценятся неизмеримо выше, нежели интеллект или внутреннее содержание… Скажу честно, меня никогда не интересовали хмурые мужчины с гардеробом времен расцвета капитализма, без копейки в кармане, которые постоянно рассуждают об экзистенциальных страданиях, а потом напрашиваются на дармовой обед». Вводит несколько трогательных новых терминов, например, «пустое кольцо» — это подарок без предложения о замужестве. В финале героиня книжки — надо полагать, альтер эго автора, находит свое счастье в лице богатеюшки беспредельной прелести: это атлетический красавец в очках и с ноутбуком, разместивший свои денежные активы за границей, с пятикаратным обручальным кольцом в длинных пальцах. Прекрасна судьба содержанки — провести добрачный период за счет одного, плохого мужчины, и подождать на его деньги любви. Про это хорошие женские стихи есть: «Я гадала, вышло крести — изумительные вести. Мол, знакомые в отъезде осчастливили ключом. Я лежу на новом месте — ах, приснись жених невесте! А мужик, который в ванной, совершенно ни при чем». Cristal rose (еще одна пишущая нимфа решила подписаться сетевым псевдонимом — и, если кто не в курсе, Cristal rose — марка дорогого шампанского) являет собой еще один тип гламурной содержанки. Перед нами нимфа-неврастеничка, влюбленная в пронзительную красоту богатства. У нее последняя стадия светской зависимости.
      «Мир, мягкий, как кашемир — уютный и теплый… Хочется писать о маленьких принцах на белых BMW», — пишет Cristal rose. «Устаешь от щемящей нежности к чужим детям, неуверенно топчущимся на лилипутских лыжах по учебным склонам…» Завораживает избирательность нежности. Интересно, когда наш Розовый кристалл видит ребенка, неуверенно топчущегося в собственных лилипутских соплях в марьинской песочнице, ее тонкая душа тоже трепещет?
      А вот она об интеллигентах: «Мужской интеллект сам по себе, в чистом виде, никакой практической ценности не имеет. Вне сочетания с силой характера, трудолюбием, настойчивостью и уверенностью в себе он являет собой что-то вроде мощного компьютерного процессора, прихотью конструктора-недотепы заключенного в корпус с устаревшими или неисправными комплектующими». Ох, как хорошо сказано! Вот вам, наши любимые статистики Говядины. А дальше о правильных мужчинах: «Это их дар — заставлять землю крутиться, а нас — замирать в восторге. И когда я вижу окна твоего кабинета, лучащиеся мягким светом в начале одиннадцатого вечера, над затихшими московскими переулками, я захлебываюсь от гордости, нежности и восхищения». Cristal rose девушка внезапная. В апреле у нее фешенебельная болезнь — легкие приступы социофобии. Утром ей иногда хочется дорогого шампанского. До утра ей порой хочется сидеть на кухне с большой чашкой зеленого чая, зябко уткнувшись в колени. И думать, думать, думать: «О, это такая сложная наука для русской души — жить, не упиваясь собственными страданиями!»
      Значительно более известные нимфы, живущие открытой светской и публичной жизнью, Ксения Собчак и Оксана Робски, тоже написали новую совместную книжку: «Замуж за миллионера». Эти девицы куда как классом повыше, однако в попытке стать Верховными Нимфами успешно избавляются от последних остатков постылого образования. «Ты — вовсе не циничная тварь с калькулятором, а сизокрылая нимфа», — бодро сообщают они своей юной жадной читательнице.
      Невольно кажется, что буква «к» в слове «сизокрылая» совершенно лишняя — дело в том, что нимфы — не феи и не серафимы. Они не летают. Крыльями их голозадые греки позабыли снабдить. Ксения и Оксана не забывают о ДБД — они предполагают, что (чем черт не шутит) есть олигархи, способные заинтересоваться девушкой с книжкой. Но вот в чем прелесть — они даже в уме не держат, что ДБД может успешно прикинуться нимфой — зато они советуют нимфе поиграть в игру «Пелевин и очки». Нужно «…расположить свою сумочку так, что бы из нее торчало … что-нибудь из Бродского — очень даже полезно». Так же распространено убеждение, что сам тип красоты, который в состоянии заинтриговать богача, может нести в себе нечто духовное. Например, есть же тип Одри Хепберн. Для таких девушек, буде они появятся на брачном рынке, уже готовы прозвища — «тюнингованная газель» и «Олененок Ремби».
      Хорошее слово — нимфа. Всякой дебютантке приятно почувствовать себя не девочкой Тусей, а трепетной Дриопой. Вот сидят на своей «Веранде у дачи» Кокитида, Тритонида и Стильба. Неведомой силой, мгновенным кинематографическим рывком, винтом, сквозняком (будто бы) читатель приникает к сверкающему столику, и что же он слышит?
       Кокитида: А я ему говорю — ты телебоньку-то помыл?
       Стильба: А мне тигрик новый Биркин купил! И когда дарил, приговаривал: «Как это у вас называется? Пустячок, а подружкам неприятно?»
       Тритонида: Противный!
      И смех. Серебряный, трогательный, звенящий, пленительный смех.

IV.

      Ну и, собственно, что? Нимфы глупы? Тоже, открытие. По теории, глупы — специально. Вот Божену два часа подряд в течение элегантной телевизионной передачи пытались уговорить, что она умная и талантливая. Отбивалась, как могла. Перед нами девы, отказавшиеся от разума во имя любви. Они носят сословные одежды — это условие их проникновения в зачарованный мир. Быт светской бездельницы предопределен, как быт крестьянина, и так же нелегок. Страх терзает их, ибо градус жизни понижать ни в коем случае нельзя. Они работают, как грузчики, добиваясь своих мужчин. Ежедневно грузят их своими желаниями и чаяниями. Вы знаете, сколько взмахов крыльями в секунду делает колибри, когда порхает? У нее сердечная мышца накачана, как у слона.
      Так что же в нимфах плохого? Только одно — они опошляют разумную, хотя и не самую волшебную мечту. Маленькая группа красивых волевых девушек неправильно воспитывает богатых мужчин всей страны. Играют на понижение. И просвета не видать — ведь они своим тигрикам еще мальчиков нарожают, и сами же примутся их растить и наставлять. Их красота бессмысленна, потому что стоит так дорого, что почти ничего уже не стоит.
      Вот почему из всех заслуженных нимф я больше всего не люблю Волочкову. Она самая правильная из всех неправильных нимф. Она свой тернистый путь ни за что не признает ошибочным — применительно к себе она рассуждает только о труде, красоте и любви. Даже раскрасавицу Машу Кравцову я еще способна пережить, хотя история ее благородства ужасна. Представьте, одна из самых пленительных девушек Москвы на глазах у товарок предпочла любовь богатству. Какой урок, какая наука! Но — она влюбилась в резидента Камеди Клаб Павла Волю. А это чудесный юноша с беспредельно распущенным выражением лица и в постоянно спущенных штанах, которые он прилюдно подсмыкивает пятерней, схватившись за свой эбеновый катетер. Король офисной гопоты. Ладно, перетерпим.
      Но Волочкова со своей чистотой и белизной делает что-то уж совсем невообразимое. Она пытается доказать, что поддельное — подлинное, и у нее это почти получается. Вот посмотрите на нее — она молодая, красивая, здоровая и богатая. Она не какая-нибудь содержанка — она балерина и законная супруга уважаемого состоятельного человека. Всего добилась сама.
      Вот стоит она, облитая блеском, в своих излюбленных кристаллах Сваровски (ну, бриллиантов у Нимфы Нимфовны тоже предостаточно, но кристалл Сваровски — важное для нее украшение: на одном свадебном платье их было 70 тысяч штук). Перед нами — вроде бы как балерина, в платье, расшитом вроде бы как бриллиантами. Но ведь нет! Это Волочкова, обклеенная стразами Сваровски. Вещи названы своими именами. Что в этом поддельного? В «ненастоящем» чувствуется что-то удивительно настоящее.
      Например, знаете, как Анастасия познакомилась со своим супругом? Она летела в самолете и положила свои ноги в красных носочках на спинку переднего кресла. Говоря прямо, на голову незнакомому человеку. А что в этом такого? Ножки устали у девушки. Лебедь белый, куда бегал? Незнакомец обернулся; гримаса сменилась улыбкой, слово за слово, комплимент за комплиментом, и вот сложилась молодая прекрасная пара. Господи Боже, почему в переднем кресле сидела не я? Почему самые сладкие мечты никогда не исполняются? Случись такое, какими заманчивыми заголовками пестрели бы издания легкого жанра: «Трагедия в воздухе»; «Кто натянул носок на голову балерине?»
      Но, повторюсь, мечты редко сбываются. Посмотрим на ситуацию по-другому. Волочкова не просто задрала ножки; газеты, описывая знакомство «на небесах», с жеманными смешками объясняют поведение красавицы пользой и правомерностью всякого физического упражнения: «Балетных учат проводить тренировки для ног в любых условиях», «Балерина делала зарядку для пяточек». То есть Волочкова проявляла качества подлинной драгоценности — силу, твердость, цельность, самодостаточность. Конечно, тут же и некоторая ограниченность (искренне не понимает, отчего кому-то не нравится такая святая процедура, как зарядка), но ведь ограниченность — вообще наиглавнейшее свойство драгоценного камня. Огранка, последняя степень жесткости и твердокаменности — добродетель бриллианта.
      И у хрустальных бриллиантов Сваровски имеются все качества подлинной драгоценности — цельность, твердость, сияние. Что не так? Если и Волочкова, и стразы есть подлинные драгоценности нового времени, то мы должны сообразить, чем они отличаются от привычных. Предположим, так: в них нет чувства трагедии. Кристаллы Сваровски нельзя представить зашитыми в корсаж. В лохмотья, в лифчик. Они не для смуты. Не для беды, не для войны. Вообще — не для жизни. Они — декорация. Безусловно, это подлинные ценности, но они, как оправа, обрамляют главную драгоценность — жизнь, которая удалась. Жизнь, которая настолько удалась, что страшно становится смотреть на эту нечеловеческую удачу.

Голь на выдумки
Пока голодный — не скучно

      Граф Александр фон Шенбург потерял работу газетного колумниста, а с ней вместе и стабильную зарплату. К потерям этот блестящий аристократ привык не то что бы даже с детства, тут имеет смысл говорить о генетической памяти — семья фон Шенбургов теряла земли, деньги и влияние века с восемнадцатого. «Моих родителей, — пишет граф, — уже можно было назвать высококвалифицированными бедняками. Поэтому собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отношение к нему могут способствовать формированию собственного неподражаемого стиля». Два года назад фон Шенбург написал свою нашумевшую книжку «Искусство стильной бедности», а в этом году она была переведена на русский язык. Книга заинтересовала меня чрезвычайно. Пафос-то ее несложен: амбар сгорел, стало видно луну, но практические советы граф дает изумительные.
      Прежде всего, он советует пожалеть богатых людей.
      Мысль графа в общих чертах такова: бедность интереснее богатства; бедняк живет увлекательнее богача. У него есть возможность «жить не как все», в то время как богатеюшка вынужден влачиться унылой проторенной колеей достатка. У миллионера нет ничего своего; его мечты, цели и желания — общего пользования. Состоятельный человек — невежда, жертва идеологической войны. Ну не может же быть такого, чтобы у всего населения земли после двадцати веков раздумий и рефлексии осталась одна единственная цель на всех — разбогатеть. Как-то даже неловко так думать. Тем более что богачество не всем к лицу. Купающийся в деньгах клирик — фигура немного стыдная, профессор-миллионер избыточен, как фонтан, работающий в дождливый день.
      Трудно не согласится с Шенбургом. Богатые и бедные люди не понимают друг друга, но до сих пор принято считать, что это нищеброд не в силах понять миллионера. Все не так — это миллионер не в силах понять бедняка.
      Проигравшая нация умнее победившей (по крайней мере — мудрее), отчего же принято думать, что проигравший человек глупее удачливого?
      Бедняк мудр.
      Стильный бедняк (по Шенбургу) умеет играть со своей бедностью, и жизнь его — дорога к миру и покою.
      Есть ли в России стильные неимущие? Конечно, сразу лезет в голову мысль, что стильным бедняком может быть только человек образованный, но мы ее отгоним. Не только.
      Потому что самая стильная бедность, на мой взгляд, это бедность российских городских окраин.

Льняная рубашка

      Честертон видел зияющую пропасть между журналистикой и писательством в том, что писателю неимущий интересен, а журналисту — неинтересен. Но при этом и писатель, и журналист уверены, что видят бедняка насквозь.
      Почтенного возраста иллюзия. Предполагается, что богатый человек сделал какую-то важную работу над собой и стал Иным. А бедняк никакой таинственной работы не делал, все его житейские механизмы обнажены, все-то его печали понятны. Гол как сокол, ковыряет наст китайским лаптем, бедности стыдится. Серо живет, скучно. Однако ни один человек по большому счету не считает свою жизнь скучной — сам себе каждый из нас очень даже интересен.
      Мало литературных дел мастера за бедняками подглядывают. Что ж это только бедным заглядывать в богатые окна? Сколько раз нищие юнцы замирали возле хрустальных стекол, полных блеска и вихря чужого праздника — но можно же представить и совсем другую сценку. Вот пьяненький богач, обиженный партнерами, впавший в немилость. Все рушится вокруг него! Лучший друг отшатнулся, испугавшись подхватить чужую неудачу, жена сбежала, послав истерическую эсэмэску. Дети, перепорученные нянькам и боннам, дичатся отца. Вон из Москвы! Гулять в редколесье и думать, думать, думать. Но вот возле самого МКАДа ломается прекрасный автомобиль, и никто-то не остановится, никто не поможет. Тысячедолларовые ботинки промокли в талых снегах, согнутый больной печенью и лютой печалью, гонимый ветром, бредет богач к пятиэтажкам, и, привлеченный светом и теплом небогатого жилья, приникает к окошку. Что же он видит? Медовое, золотое, теплое пространство доступно его взгляду. Он видит семью за столом — румяные детские мордашки, чай-пряники; мать с тихой улыбкой шьет возле лампы, отец строгает сынишке лодочку, и супруги должны еще переглянуться, мельком улыбнуться друг другу. А то еще и молитва перед едой. Плакать, только плакать остается богачу, схватившись рукой за жестяной подоконник. Пленительная картинка. Американская писательница Мэри Додж, автор уютных дидактических «Серебряных коньков», была великая мастерица на подобные моралистические, диккенсовского замеса, сценки. Культура величавой, порядочной бедности — вот ее серебряный конек. Если исходить из ценностей Додж, то беда наша не в том, что страна не прошла периода честного богатства, а в том, что не прошла науки честной бедности. Не знали мы простого доброго труженика, который «перед самим королем может высоко держать голову».
      Не знали или знать не хотели? Стиль окраинной бедности нужно научиться разбирать.
      Выглядит-то все, правда, негламурненько.
      Действительно, серость и серость, оплывший снег. Весной, а по нынешней погоде и всю зиму, во дворах не то что бы красиво.
      Помню, идет по Гольяново старушка, оглядывает следы собачьего выгула, и завистливо бормочет: «Какие гОвны, какие гОвны! Я столько не ем!»
      Если посмотреть на типичный гольяновский дом и уж тем более — заглянуть в подъезд, перед нами Гарлем; но если поглядеть на машины, припаркованные возле подъезда, тут у нас Беверли-Хиллз. О, я знаю, что манера ценой неимоверных усилий приобретать автомобили, стоимость которых превышает годовой доход семьи, — это один из главнейших признаков бедности. Так же как избыточная полнота домочадцев, любовь к пышным свадьбам и пышным одеждам. В окраинных домах живут толстые женщины, не ведающие отпусков, мужчины, мечтающие о дорогих машинах, и веселые дети, обучающиеся в плохих школах. Иной раз эти самые дети позволяют себе предаться занятиям самым необаятельным — подобно мифическим ребятишкам из школьного диктанта, который в окраинной школе вернулся к учительнице на проверку с общей для всего класса прелестной ошибкой: «Дети выли, пили снежную бабу». А откуда им, сорванцам, плезира набраться, когда их учат очень нескучные учительницы. Одна учительница из школы Восточного округа выглянула как-то в окошко и говорит пострелятам, подзадержавшимся на продленке: «Вон какой-то дядя пьяный валяется. Дети, посмотрите, не ваш ли это папа?»
      Но ни о какой лености, ни о каком обморочном бездействии небогатых людей не идет и речи. Окраины кипят — это плавильный котел нации. В их бедности, безусловно, есть стиль, драйв, умысел и игра.
      Главная задача небогатой семьи — распределять семейный бюджет таким образом, чтобы семья жила и выглядела достойно. Речь идет не об успехе, а о достоинстве — это важное отличие от «мира богатых». Богачи нашим героям, сообществу бедных семей, вовсе не нужны. По-настоящему их интересует только свой семейный круг, соседи и ближнее окружение. А вот успешники без бедняков и дня прожить не смогут — как без референтной группы-то? Не бедные подражают у нас богатым, а богатые копируют вкус бедных — и не только потому, что все вышли из одного подъезда. Русским богачам важно оставаться в рамках одной эстетики с бедняками — иначе кто же поймет и оценит их удачу? Но вернемся к «достоинству» бедняков.
      Настоятельную потребность в поддержании «достоинства» приметил еще Адам Смит в своем «Исследовании о природе и причинах богатства народов»: «Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненной необходимостью, но сегодня порядочный работник не появится без нее на людях».
      Граф Шенбург считает, что в 1966 году «льняной рубашкой» был радиоприемник, а в 1986 — телевизор, в 1998 — компьютер. Что сейчас «льняная рубашка» для окраинных жителей, моих соседей? Железная дверь. Пластиковое окно. Мобильный телефон для ребенка.
      Работа по грамотному перераспределению скромного бюджета требует стальной воли, но и способности к игре.

Игра

      В задней комнате окраинного клуба «Аистенок» разговаривают друг с другом несколько опытнейших женщин, давних подруг. Они встречаются каждый месяц и делятся технологиями игры. В былом они составляли костяк Общества взаимной помощи матерей-одиночек. С момента организации клуба прошло десять лет, девушки меняли свой семейный статус, выходили замуж, разводились, вновь создавали семейные союзы. Рождались вторые дети — словом, жизнь не стояла на месте. Одно оставалось неизменным — постоянная умственная и душевная работа, необходимая для того, чтобы при небольших средствах поддерживать достойную жизнь семей и детей.
      Перед нами — военный совет, совещание глав государств.
      — Если хочется купить что-нибудь этакое, чего вы позволить себе на самом деле не можете, про себя повторяйте: «Нафиг нужно, нафиг нужно!» И легче станет. Проверено на себе.
      — А я, когда иду в магазин, вкладываю себе в кошелек записки. Например, пишу сама себе так: «Что, дура, слюнки потекли? До зарплаты жить еще две недели!». Очень помогает! Иной раз прочту, начинаю «лишнее» откладывать прямо у кассы — очередь ругается. А я себе повторяю: так тебе и надо, так тебе и надо, в следующий раз не будешь шарить по полкам глазами завидущими. Недавно у мужа в портмоне нашла записку: «Не пей больше двух бутылок пива зараз!» Это он себе сам написал. Я так смеялась!
      — Я своего мужа не пускаю в магазин вообще. Приносит все вроде и нужное, а с переплатой. Ума не приложу, где он отыскивает пакеты под продукты за 15 рублей. Не понимает, что пятнадцать рублей — ощутимая потеря. Вы не подумайте, что мы так мало получаем, просто контроль должен начинаться с рубля. У меня в голове калькулятор не выключается! Поэтому муж в денежных вопросах поражен в правах. Но я веду себя с ним аккуратно, без хамства — только такт, нежность, забота и стальная воля.
      — А у меня ненависть развилась к большим магазинам. Такой неприятный случай был в торговом центре! Пошли мы в дорогой продуктовый магазин перед днем рождения ребенка. Стоим на кассе, расплачиваемся. И вдруг гляжу, какая-то дама все наши продукты в пакеты к себе засовывает. Сначала творог кладет — ну, думаю, творог у нас одинаковый. Потом колбасу — может, это ее колбаса. А затем вижу, она уж точно наши конфеты (полчаса выбирали!) в сумку тащит. Я мужа толкаю, он пакеты у дамы хвать, и говорит: «Что это вы делаете? Это же наши продукты!» А она с доброй такой улыбкой отвечает: «Знаю, что ваши. Я помощник кассира, помогаю клиентам упаковывать покупки». Мы чуть со стыда не сгорели! А как пришла домой, разозлилась — навалено все кое-как, тот же творог помялся. Зачем нужна такая услуга? За нее только деньги в цену товаров добавляют. Мы эти понты оплачивать не хотим. А успокоилась вот как — поняла, что это судьба меня отводит от лишних трат.
      — А я хожу в магазин только плотно наевшись. Хлеба поем, если дома ничего нет. Тогда меньше хватаешь всякого лишнего «вкусненького».
      — А я знаю рецепт чудодейственного средства для мытья посуды! Fairy отдыхает. Всего-то нужно взять банку силикатного клея и кальцинированной соды. Все это ссыпать-слить в бак и кипятить кастрюли и сковородки. До белого блеска отмываются. Жаль, мыть тарелки этим средством нельзя.
      — А ты пробовала?
      — Пробовала.
      — И что?
      — Минус две тарелки.
      — Да, тогда действительно нельзя.
      — Ну, слушайте же дальше — у меня метод экономить деньги такой: я каждый день хоть десять рублей, хоть пять, а иной раз и двадцать-тридцать прячу в разные тайники и про них забываю. Я так играю — что будто бы забываю. Место каждый месяц нахожу новое, забавное — то карман старой куртки, то старая сумочка. Коробка с елочными игрушками. Однажды в варежку детскую складывала, которая уж давно мала ребенку. И никогда оттуда ничего не достаю. Только раз в год припоминаю все заначки и произвожу сбор денежки. Вот так можно накопить за хороший год до тысячи долларов!
      — И мы так же делаем! Только складываем ВСЕГДА в елочные игрушки. А под Новый год наряжаем этими денежками елку, и у нас получается денежное дерево! А в новогоднюю ночь пересчитываем и делим.
      — А мы кидаем мелочь в аквариум к рыбкам. Вы не думайте, им даже нравится, они эти монетки любят. Они у нас всегда накормленные и понимают, что монетки — это такая игра. А чистим мы аквариум тоже раз в год, когда рыбкам уже не в радость эти монетки. Каждый раз получается две-три-четыре тысячи рублей! Дети очень ждут этого дня, потому что мы устраиваем праздник «золотой рыбки» — идем куда-нибудь на эти деньги, или покупаем много вкусной еды.
      — Я тоже играю с собой в игру «Спрячь и на время забудь». Но только не с деньгами, а — не смейтесь — с супом. Я на черный день замораживаю бульон. Варю, когда дома есть мясо или курица. А потом половину бульона как бы незаметно для себя отливаю в пластиковый контейнер или пакет. Кастрюлю доливаю водой — но бульон все равно получается хороший, крепкий. А «заначку» ставлю в холодильник и замораживаю. Так что у меня всегда есть в холодильнике два или три «куска» бульона. Это очень успокаивает — знаешь, что дети никогда не останутся недокормленными.
      — А я бумагу собираю. Не специально, а всякий раз, как вижу газету старую, рекламные листки ненужные. В подъезде соберу, на работе собираю. Я работаю секретарем в школе. Так что бумаги много выходит. От принтера очень много использованных листков остается. Каждый день в отдельной сумке бумагу эту приношу. А раз в неделю сдаю в пункт вторсырья. Макулатура очень дешевая, мало платят, но все же я на двадцать-сорок рублей всегда сдаю. А часто и больше — если коробки попадаются. Можете сказать — мелочь, но мне ведь несложно. Эти деньги идут на карманные расходы моего мальчика. Он еще маленький, ему на конфетку-булочку-жвачку хватает. Но он ничего не знает, что это «бумажные» деньги. Они как будто бы ниоткуда — это ему важно.
      — Девочки, никогда никому не говорите, что у вас нет денег! Если в кошельке лежит хотя бы одна копейка, значит, у вас ЕСТЬ деньги. Еще нужно делать несложные ритуалы «на деньги»: всегда ставить веник вверх метелкой, всегда закрывать крышку унитаза и ничего не ставить на сливной бачок. И нельзя класть свою сумку, в которой приносите домой зарплату, на пол! И нельзя, чтобы она была пустая. И еще: заведите дома денежное дерево (толстянку, ее еще называют котлетным деревом), желательно в красном горшке, и чтоб стояло оно на северо-восток. Хотя у меня самой в синем горшке и стоит на запад, и вроде как тоже помогает.
      — А хотите, я вас научу делать завиванцы из субпродуктов?
      — Завиванцы! Надо ж такое придумать. Нет, вы как хотите, а меня выручает соя… Если муж хочет мяса, мясо очень легко сделать из сои. Сою отварить, затем пожарить на сковородке с луком, затем добавить резаную морковку и потушить. Можно пожарить муку, добавить в сою с морковью и залить молоком. И на вопрос: «Что это?» отвечай: «Вкусняшка!»
      За окном уже давным-давно темно, а дамы не рассказали и половины своих приемов и способов уберечь семью от опасностей нищеты и развала.
      Шенбург в своей волшебной книжке предлагает учредить Зал Славы Героев Бедноты. Был бы он знаком с нашим обществом взаимопомощи матерей-одиночек, разве счел бы он его недостойным Зала Славы? Впрочем, у меня есть еще один безусловный герой стильной бедности.

Герой

      Это Валерий Леонов, человек, доведший умение рассчитывать свой бюджет до астрономической точности. И до алмазной твердости отточил он свое равнодушие к чужим излишествам. Рассказ его о себе — один из тех документальных свидетельств, которые едва ли нуждаются в комментариях.
      — Мне сорок три года, — говорит обстоятельный Леонов, — и я инвалид. Инвалидность я заработал в армии, по большей части потому, что нас не кормили. Еды давали ровно столько, чтобы мы не умерли. В день — одна картофелина, немного вареной капусты, почему-то с огромным количеством красного перца. Сахар забирали сержанты, потом несколько кусков кидали в толпу. Так как было еще и холодно, я заболел инфекционным артритом. Советские, добрые времена — а вот такое со мной случилось.
      Это было довольно давно, но я помню каждый армейский день, как вчерашний. Говорят, что боль легко забывается. Боль и любовь. Было, испытывал, мучался, а что именно испытывал, память тела не сохраняет. Но голод забыть нельзя. Потому что голод — это предельное напряжение всех сил в рассуждении, чего бы еще покушать. Все время ищешь глазами еду, а голова как будто не верит, что совершенно все вокруг несъедобно. Так что голод запоминается не как переживание, а как тяжелая умственная работа. Еда уже сыграла в моей жизни огромную роль, и эта тема продолжает меня волновать до сих пор.
      Моя инвалидная пенсия без всяких надбавок и льгот составляет две с половиной тысячи рублей (надбавки я стараюсь копить на обновление бытовой техники). На свои деньги я не одеваюсь. Благотворительной одежды последние годы появилось столько, что можно выбирать, и неленивые малоимущие одеваются очень и очень неплохо. Конечно, хорошо попасть на импортную гуманитарку, и лучше всего на канадскую — но это особая удача. Есть три точки в Москве, освоенные мною — «Армия спасения» в Крестьянском тупике; «Каритас» на Мясницкой (одно из лучших мест, там католики одежду раздают), а можно и на дезинфекционную станцию сходить в Сусальный переулок — мы не гордые. Итак — одет я хорошо, а мои две тысячи пятьсот остаются в неприкосновенности. Из них 600 рублей я отдаю маме на коммунальные нужды — мы живем вдвоем в двухкомнатной квартире в панельном доме и платим за жилье поровну. Стараемся платить как можно меньше — например, отказались от радиоточки. Это всего 25 рублей, но эти 25 рублей — лишний большой пакет майонеза в месяц.
      Еще 200 рублей уходят на непреодолимые потребности — это бытовая химия, носки и прочее. Итого остается по шестьдесят рублей на день, которые надо разложить с наибольшим удовольствием для организма. Каждый месяц после получения пенсии я отправляюсь по оптовым ярмаркам и другим известным мне местам, чтобы закупить продуктов. Мои основные продукты питания таковы. Голландские куриные окорочка. Их я покупаю на продуктовом рынке «Измайловский», потому что там они дешевле всего. Конечно, американские окорочка еще дешевле. Но с опытом приходит понимание, что из них вытапливается слишком много жира и воды, так что голландские выгоднее по съедаемому весу. Свиную голову мне отдают на Черемушкинском рынке по 35 рублей за килограмм. Как постоянному покупателю. Для других — 50 рублей килограмм. Я покупаю две головы, их хватает на месяц.
      Все это хранится в моем холодильнике. Но — переработанное. Свиные головы, распилив предварительно ножовкой, я укладываю в кастрюлю и варю четыре часа. С перцем, лаврушкой, солью и т. д. Получается как бы зельц. Горячим укладываю его в пластиковые бутылки со срезанным горлом. И храню в холодильнике. К концу месяца, когда зельц не лезет, я перерабатываю его на гороховый суп.
      На завтрак и на ужин я ем по одному яйцу с чаем. Это на шесть-семь (яйца все время дорожают) рублей в день.
      Еще у меня есть подруга. Тоже, как и я, на инвалидности. Впрочем, она работает. Работает на заводе и живет в рабочем семейном общежитии. На целый подъезд там нет ни одного мужчины. Только женщины и дети. Поэтому, когда я прихожу, моя подруга меня прячет. Чтобы я не показался ее подругам чрезмерной роскошью. С пустыми руками прийти неудобно, но особенно-то и не разгуляешься. Собрав и сдав двадцать пустых пивных бутылок, можно купить пару полных. Поэтому перед свиданием я ухожу в лес и собираю бутылки возле Кольцевой дороги. У меня и дом-то стоит от МКАД недалеко. А чем же может угостить меня моя подружка? Вообще-то она это делает неохотно. Ее фирменное блюдо — как бы картофельный суп на основе того же окорочка. В стиле: «Дешевле — только ворованное». На мой вкус, пресновато. Заглянуть в чужой холодильник — может быть, то же самое, что прочесть чужое письмо. Но я заглядывал. Обнаружил толстую ледяную шубу на морозильнике и ничего интересного. Там была початая бутылка дешевой водки, которую спрятала ее соседка от своего пятилетнего сына. Не то чтобы он уже тянется к алкоголю, а просто во избежание недоразумения. А ведь моя подруга получает помимо пенсии еще и зарплату! Правда, ей надо на одежду тратиться. Ведь ей еще замуж выходить.
      Так говорит Валерий Леонов. Безупречный стиль! Спокойствие, достоинство, мир.

Гулявник

      Львиная доля удовольствия от обладания — наслаждение чужой завистью. Зависть кажется Шенбургу грубоватым словом, пусть вместо нее будет «общественное признание». Робинзон Крузо, излюбленный Шенбургом литературный герой, представляется ему блестящей иллюстрацией этой нехитрой мысли. Нуждается ли одинокий островитянин в платиновом «Ролексе»? Стал бы он счастливее, вскапывая огород лопатой, инкрустированной бриллиантами? Какую радость от своего состояния может получить богач, если на него не устремлены жадные взоры толпы? Ему мягко, тепло, сладко, не скучно? Бедняку, улегшемуся на диван с пряником в руке и скептически глядящему в телевизор на богача, уж точно тепло, мягко, сладко и нескучно. «Мы, небогатые люди, — восклицает Шенбург, — гораздо больше нужны богатым, чем они нам. Если мы перестанем обращать на них внимание, мир рухнет. Их мир рухнет. А мы продолжим беседовать с друзьями, сидя на балконе».
      Безупречный неимущий, по Шенбургу, снисходительно прощает имущему его навязчивость, но границы своей частной жизни охраняет от заразы богатства со всей строгостью: только дайте гулявнику волю, и вы от него больше не отделаетесь!
      История гулявника прекрасна. Шенбург нашел идеальную метафору экспансии богатства. Гулявник, подобно фантастическим триффидам, оккупировал немецкие поля, вытесняя оттуда простую честную картошку и простого честного крестьянина. Искусственная ценность побеждает ценности реальные. Сорная-несорная, но довольно среднего вкуса и умеренной полезности травка росла себе кое-где на немецких огородах. Германия — не Италия, и немецкий бедняк относился к гулявнику спокойно — можно съесть, а можно и не есть. Ну, не все же любят, скажем, салат из одуванчиков. «Потом кому-то пришло в голову назвать гулявник руколой, и все теперь в Германии подается «с руколой» и «на руколе», — воклицает Шенбург.
      Попробуйте теперь кому-то сказать, что вы не любите руколы — и вас сразу сочтут воинствующим неудачником: «Вы просто не можете ее себе позволить». Соглашайтесь, сразу соглашайтесь с успешным киборгом. Не позволяйте себе руколы. Не ешьте гулявника — богатеньким станете.

Жрицы
Жописы как идеальные жены

Мечта

      «Я с самого детства мечтала быть женой писателя, так же, как девочки мечтают стать врачом или балериной. И все мои мечты сбылись: любимый писатель, дочка, внуки, дом в писательском поселке напротив дома-музея Булата Окуджавы», — так говорит Наталья Ивановна Полякова, жена Юрия Полякова. И как хорошо она это говорит: мечты сбылись, у меня есть любимый писатель. Я как никто понимаю Наталью Ивановну — поскольку принадлежу к последнему поколению девиц, мечтающих выйти замуж за Писателя.
      На дворе стояло жаркое лето 85-го года, по Москве бродили орды жидколягих восточноевропейских студентов (второй, неудавшийся московский Фестиваль молодежи близился к концу), а возле университетских дверей толпились юные любительницы изящной словесности со своей глубоко личной мечтой. Поступление на филфак виделось началом сверкающей лестницы наверх, к чудесному будущему: а кто же это стоит в берете возле колонны? О, а вы и не знаете? Это такая-то, литератор, жена литератора.
      В холщовых сумочках лежали тетрадки собственных стихов, хотелось попасть в салоны, в круг лучших людей своего времени, дурная голова кружилась.
      Да и чего большего можно было желать? Культурная жизнь все еще была литературоцентрична, а литературная среда — фаллоцентрична: вот и вертись, как хочешь
      Нужно сказать, что наши первые и, как показала жизнь, непродуманные попытки выйти замуж за гения изобиловали неудачными стратегиями: романы с гениями молодыми никакой пользы не приносили. (Как говорит умница Ирина Шишкина, бывшая жена Михаила Шишкина: «Какого черта я первая жена писателя! Хорошо быть последней женой, а еще лучше вдовой»).
      Но между тем даже простейший флирт с каким-нибудь студентом Литературного института уже требовал от девицы определенных навыков и умений, приближая ее к ужасной мысли: а так ли уж хорошо быть писательской женой?
      Итак — филфаковка и начинающий литератор. Начало флирта. Для этого с самого начала следовало стоически пережить первую фразу молодого литературного бузотера: «А теперь я тебе покажу СВОЮ Москву». Москву эту, прямо скажем, мы не раз видали — чаще всего показ кончался в затейливой подворотне, а то и в каком-нибудь действительно прелестном кафельно-чугунном подъезде (кодовых замков город тогда не ведал) — и хорошо еще, если всего-навсего бутылкой сухого вина. Начинался же поход обыкновенно паломничеством к архитектурной чудинке: горе-горельефу на одном из зданий по улице Герцена, где лженеофитке, на ее натужную потеху, очередной раз демонстрировали пролетария-онаниста. Действительно, имеется там и горельеф, и всем уже известный ракурс, в котором бронзовый рабочий, сжимающий знаменное древко, глядится совершеннейшим охальником.
      На втором свидании искательница получала для изучения томик святителя Игнатия Брянчанинова. На следующем — жизнь подвергалась явственной опасности. Следовало в темноте тащиться на второй, уже, собственно, не существующий, этаж какого-нибудь руинированного замоскворецкого особнячка. Тут нужно было вовремя вострепетать, угадав, чем именно тебя собираются угостить. Угощением чаще всего служила особо поэтическая картинка: какой-нибудь романтический переплет стропил, балясин или перил, фоном для которого обязательно должна была служить луна, звезда или темная тучка.
      В ассортименте имелись также следующие развлечения: торопливые глумления над районной доской почета, бдения на Чистых прудах, неожиданная поездка на электричке в никуда, с целью выброситься из тамбура на незнакомый перрон, прельстившись прелестью пейзажа. Далее традиция предписывала уйти в некошеное разнотравье и ночевать в стогу. Если же юному литератору и приходила в голову нелепая мысль переночевать под крышей, девицу ждали следующие испытания: побег юнца в одном белье к письменному столу, блаженное его около стола мычание и последующая бурная декламация.
      Итогом этих испытаний становился серьезный разговор о прозе и поэзии: высокий мужской мир пришел в столкновение со значительно более низким женским миром; естественное желание девушки свить гнездо из первых попавшихся под руку материалов приводило начинающего литератора к мысли, что вьют гнездо именно из него, ибо он и попался под руку. От искательницы требовалось либо смирение и растворение, либо (что предпочтительнее) участие в мощной и плодотворной работе медленного печального расставания. Ну и пожалуйста. Музой быть уже не хотелось. А кем быть хотелось-то?
      Выбор оказывался широким. Вот перечисленный в порядке убывания величия список литературных женских типов. Писательская вдова, литературная старуха, подруга, муза, жопис, поэзобарышня, женщина-мотиватор и профессиональная жена (последними определениями нас подарили Сергей Лукьяненко и Юрий Поляков).
      Отдельно стоят литературные и окололитературные дамы — тип, многажды и со вкусом описанный. «Две средних лет литературные дамы, с грязными шеями и большими бантами в волосах, жевали бутерброды у буфетного прилавка», пожевали-пожевали, и, подобравшись под корсетами, отправились отлавливать большого поэта; а лет этак через шестьдесят, глядишь, эстафетная палочка принята и сохранена: «В просторном балахоне бедуинского толка, артистически рассеянная, прикуривающая одну сигарету от другой, Арина сиживала, случалось, в заднем ряду поэтической студии и нагоняла страх на желторотых лириков игрою бровей, выпячиванием нижней губы, красноречиво-отсутствующим видом, с которым она в случае особенно провальных выступлений принималась пускать дым кольцами».
      Далее идут определения юных искательниц: кипридки, коктебелочки, поэтки. Позже, когда заманчивая атмосфера ЦДЛ уже рассеивалась, знаменитый ресторан дорожал, буфет лишался своих вольностей, а литераторы-каламбуристы познали радости заграничного отдыха, появилось новое прозвище девиц и дам, коротающих досуги в легендарных стенах. Их стали называть «завсегдатайки» — простенько, но не без фривольного подтекста. Имелось в виду, что возможен завсегдатайский массаж.
      Увы, по прочтении списка становилось ясно, что девушки нашего поколения хотели быть жописами и только жописами. Не случайно именно после крушения писательского союза как касты (сращения профессии и образа жизни), красавицы, готовящие себя к карьере профессиональной жены, перестали мечтать о литераторах.
      Итак — кто же такие жописы? Это ироническое наименование писательских жен, давно обдуманный и описанный тип. И чем больше я проникала в историю жописов, тем глубже становилась моя уверенность, что передо мной — лучший, наиболее честный, чистый и милосердный образ литературной жены. И почти не смешной.

Над чем смеемся?

      По мнению людей знающих, словечко это придумалось в Коктебеле, на дачной веранде, в салоне (если позволите) Марии Николаевны Изергиной. На веранде собирался блестящий кружок, цвет литературы, писательский андеграунд. То-то было веселья и смеха: «Вон пошли на пляж жописы, сыписы, писдочки и мудописы (жены, сыновья, дочери писателей и мужья дочерей писателей)».
      Так что жопис родилась из пены волн — вошла в море простая добрая дородная писательская жена, прозвенело на белой веранде удачное словцо, и вышла на берег розовоперстая Жопис.
      Да и трудно, наверное, было удержаться, когда на твоих глазах к шезлонгам выходят юные авантюристки — обязательно с книжками в руках и поэтическим выражением на лице, а жены (почти что все) идут на море с биноклями. Будто бы обозревать черноморский окоем. О мужьях типические жописы говорили и говорят по-особенному, в «мамочкином» стиле: «мы заболели», «мы написали рассказик», «мы получили гонорарчик».
      Забота о супругах практикуется самая свирепая: есть такая профессия — мужа защищать.
      Тут иной раз столкнешься с истинной силою: «Ужасно львицы пробужденье, ужасней — тигров злой набег. Но что все ужасы в сравненье с твоим безумством, человек!»
      Вот, например, сценка, подсмотренная Бенедиктом Сарновым: «Во внутреннем дворике писательского дома гуляли дамы, жены писателей с собачками. Собачки резвились, и, естественно, время от времени радостно взлаивали. Вдруг отворилось окно второго этажа, и высунувшаяся из него дама, явно тоже принадлежавшая к категории жописов, обратилась к коллегам с такой речью:
      — Послушайте! Ведь сейчас — самое золотое время для творческого процесса. Мой муж работает, а ваши собаки своим беспрерывным лаем мешают его творческой мысли. Не могли бы вы найти другое место для прогулок? Ведь вы же интеллигентные люди, вы должны меня понять!
      Одна из гуляющих дам смерила говорившую презрительным взглядом:
      — Что же это там у твоего мужа на ниточке висит, если мой Кузька гавкнет, и это все у него пропадает?
      Трагедия: собачницы-супостатки усомнились в величии защищаемого писателя!
      Вот в этом «сомнении в величии» заключается и скромный комический эффект, и подлинная трагедия жизненных трудов жописа.
      Впрочем, великий труд жены ни в каком случае не теряет своей подлинности и силы.
      «Быть женой писателя — значит любить его дело, а для этого нужен талант самоотвержения, — так говорит интервьюеру Людмила Леонидовна Бубнова, вдова Виктора Владимировича Голявкина, детского писателя, автора теплых и светлых повестей „Мой добрый папа“, „Боба и слон“ и более девяноста „взрослых“ и „детских“ книжек, — литература — это мучение на всю жизнь, и для нас не было разницы, детская она или взрослая. Для нас это был бесконечный труд, без передышек. Сейчас можно слепить ГарриПоттера и срывать аплодисменты с отравленных рекламой читателей, а Голявкину хотелось брать искренностью, любовью». «Мой писатель, — дальше рассказывает Людмила Леонидовна, — очень хотел быть художником-живописцем. Академические неустройства, несовпадения с определенными жесткими требованиями 50-х годов вывели Голявкина из большой живописи. Он ее оставил для души. Уходил в нее, когда было тяжело, когда возникали литературные междоусобицы. (…) Голявкин приблизил литературу к ребенку, сделав его очаровательным. Вы не представляете, сколько у него появилось эпигонов! Одно время какой журнал ни откроешь — все под Голявкина. Что касается рядового читателя… Неудобно жаловаться… Казалось бы, в год выходило по 2–3 книги в советское время, и это при том, что Голявкин, в отличие от многих, ни литературным, ни государственным деятелем не был. Его полюбил читатель. И в то же время… За эти годы выросло новое поколение, не знающее Голявкина. Поэтому я поставила своей задачей популяризовать имя Виктора Владимировича. В журнале „Нева“ за 2001 год вышел роман „Стрела Голявкина“, где я рассказываю о моем писателе». Какие добрые, прекрасные, искренние слова! Хорошая жена — бесконечная удача для всякого литератора.
      Вот почитайте: «У писателя Гора тесно, мешают дети. И вот он садится за стол, берет палку в левую руку, и, не глядя, машет ей за спиной, отгоняя детей, а правой пишет». Это не анекдот никакой, это выдержка из документа, представленного в Литфонд! Вот что получается, когда семьей руководит плохая жопис!
      А вот что такое хорошая жена: «Мы все относимся к Юре с огромным уважением. Когда он заходит на кухню, на всякий случай „рассыпаемся“ в разные стороны, чтобы ему было комфортно. Если видим, что Юре не пишется, стараемся ему помочь — создать идеальные условия. Когда муж выходит из кабинета, я все вижу по лицу. Если он не написал ни строчки — классик недоволен, а когда все состоялось — Юра всех погладит по голове и всему будет рад. Пока Юра пишет, в кабинет никто не заходит. Если у меня возникают какие-либо вопросы, я стараюсь их запомнить. Если их, судя по его лицу, можно задать — задаю, а если нет — спрашиваю позже» (из интервью Натальи Ивановны Поляковой).
      И вот что такое хорошая: «У него не было близких друзей в Риге. Ему их заменяла я. Он работал ночами, я — днями. Когда ложился спать, писал мне записки. По ним я определяла, какое у него сегодня настроение. Если он употреблял в отношении меня ласковое словечко, значит, все нормально. А если называл по имени — Антонина, то у него было какое-то поручение — сходить в магазин или на почту. Поэтому, когда я просыпалась, первым делом бежала смотреть записочку», — рассказывает Антонина Ильинична Пикуль.
      И вот что такое хорошая: «Часто по утрам она сидела в гостиной с вязаньем и вышиванием совершенно одна, ей не с кем было и словом перемолвиться, потому что муж ее имел обыкновенную привычку запираться после завтрака в кабинете и писать часов до двух пополудни, а она не смела и не хотела мешать ему, запрещая и прислуге шуметь и беспокоить барина понапрасну. Весь дом ходил на цыпочках!» Это Александра Арапова, дочь Наталии Николаевны Гончаровой от второго брака, вспоминает рассказы своей матушки о первых месяцах ее первого замужества.
      И, в довершение, замечательный гимн во славу жениным трудам — теплые слова Михаила Пришвина о второй своей супруге, Валерии Лебедевой: «Зову Лялю Балдой за то, что она, как Балда в сказке Пушкина, все делает: и рассказы мои подсочинила, и корректуру правит, и в очередях стоит, и белье стирает, — настоящий Балда».

Типология

      Отличительная черта жопис (если подойти к делу поосновательней) такова: она всегда лучше самого писателя знает, что именно нужно писателю.
      Лучшая жена и сама не чужда творчества, имела в прошлом собственные литературные опыты. Софья Андреевна Толстая, как известно, в девичестве написала повесть. В повести ее два героя — Дублицкий (средних лет, непривлекательной наружности, энергичен, умен, с переменчивыми взглядами на жизнь) и Смирнов (молодой, с высокими идеалами). Оба героя влюблены в Елену, молодую девушку с черными глазами. Не в силах выдержать зрелища душевных страданий обоих героев, девушка задумывает уйти в монастырь. Повесть эту Лев Николаевич читал в период своего жениховства и был несколько уязвлен: «„Необычайно непривлекательной наружности“ и „переменчивость суждений“ задели славно. Я успокоился. Все это не про меня».
      Что говорить, даже Наталия Николаевна Гончарова писала стихи: «Стихов твоих не читаю. Чорт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своем здоровии».
      Знание механизмов писательского труда сближает опекающую и опекаемого.
      Именно по признаку разной степени опеки поэт Константин Ваншенкин предпринял попытку классификации жопис:
      «Первое — просто жены… Верные, преданные. Порою тоже пишущие, по большей части безуспешно, хотя мужья помогали проталкивать. Жены, воспринимающие работу мужей как специальность, которую вполне можно освоить, к тому же домашнюю и выгодную. Они желали быть такими же надомницами. С мужьями никуда не выходили и не ездили — ни в писательские дома творчества, ни даже в ЦДЛ.
      Второе: жены-секретари. Перечитывающие рукопись, звонящие и отвозящие ее в редакцию, держащие корректуру. Кокетничающие с главными редакторами журналов и директорами издательств — для пользы дела. Следящие, чтобы все нити постоянно были в их руках. Его дело — только писать. Сопровождающие мужа по возможности везде — и в поездках, и уж, во всяком случае, в ресторанах. Цель: не давать пить или пить вместе.
      Третье: жены-консультанты по вопросам общественного поведения мужа, налаживания его связей, отношений, карьеры. Все знают, необыкновенно деловые. Писатели же ценят жен «за понимание и замечательный вкус». А суть понимания вкуса одна: хвалит!»
      Разница между вторым и третьим пунктами «женоописания» у Ваншенкина, как кажется на первый взгляд, невелика. А между тем между женой-секретарем и женой-консультантом лежит пропасть. Это пропасть между самодисциплиной и внешним управлением. Жена-секретарь помогает мужу, жена-консультант берет руководство на себя. Еще в 1936 году при Союзе писателей был создан «Совет жен писателей», призванный «помочь преодолению пережитков мелкобуржуазной анархистствующей богемы в литературной среде и активизировать борьбу за высокоморальный облик „инженеров человеческих душ“». В 1950 году Совет жен возобновил свою работу. В чем же нерв борьбы? В бражничестве «ряда советских писателей». Тот же Ваншенкин писал о послевоенном поколении мужественных алкоголиков. Перечислял: Недогонов, Наровчатов, Луконин, Самойлов, Соболь, Львов, Левитанский, Глазков, Дудин, Орлов. Вся жизнь жописа-руководителя оказывается плодом продуманной и героической стратегии. Она не просто жена, она кризис-менеджер проекта «Литератор советский, благополучный». И кто осудит такую благороднейшую женщину, даже если некоторая жесткость присутствует в ее манере управления? Ведь даже заявки на командировки приходится даме писать самой! Нужно сказать, стиль прошений в Секретариат СП и Литфонд за время существования этих организаций существенно менялся — вместе со стилем самого времени. В тридцатых годах было принято использовать эстетику погибели: «Если никто не поможет мне за это время, я погиб» (заявление писателя Б. Агапова). Послевоенные прошения, напротив того, эксплуатировали некоторую победную беззастенчивость («на хапок», «а вдруг»). Так, руководитель ленинградского отделения Союза советских писателей А. Прокофьев однажды публично процитировал поступившее в аппарат ССП заявление некоего известного литератора, с просьбой дать ему творческую командировку на июль и август в Сочи и Гагры, с оплатой суточных. «Цель командировки, — зачитывал Прокофьев, — посещение мест происходивших там воздушных боев». И вот одна из добродетельных жопис, жен-управленцев, пишет заявку: «Прошу командировать меня вместе с супругом в города Ереван и Нахичевань для написания повести „Солнечные камни“. Своевременное поступление первого варианта повести гарантируем».

Женская мудрость

      Не всякая женщина может стать настоящей жопис — все-таки это совершенно особенный женский тип. Душечка, конечно, но особой, высочайшей квалификации. Всю душечку из любимого писателя вынет: не пропало ли чего, не оскудело ли, все ли там в рабочем состоянии? Жопис живет иллюзией совместного владения даром. А что такого? У супругов все имущество общее. Всякая жопис старается стать мужу интимным другом. В идеале — единственным, чтобы никаких других друзей и близко не было. В ее жизненных практиках друзья куда опаснее врагов. Жизнь, конечно, нужно посвятить русской словесности, а именно — мужу. Распыляться никак нельзя. Личные амбиции не полезны: каждая женщина знает, что пока галантерейщик идет брать Бастилию, братья по оружию идут брать его галантерею.
      Вот Наталья Ивановна Полякова на дерзкий вопрос интервьюера: «В романе „Замыслил я побег“ герой все время пытается уйти от своей жены к молоденькой любовнице. Написано очень убедительно…», отвечает не без прекрасной величавости: «Писателям некогда жен менять. Они книжки все время пишут». Ох, золотые слова. Вышить бы их золотыми буквами на золотом знамени каждой писательской жены. Но ведь есть, есть в речах Натальи Ивановны и своя тайная правда: от подлинных жописов не уходят. Велика земля русская, а отступать некуда.
      Это потому, что подлинную литературную жену отличает совершенно особое отношение к повседневности. Ведь что такое быт? Быт — это совокупность неисторических, недуховных, невыдающихся происшествий повседневной жизни. Внеэстетический материал. Только богатство знает способ эстетизировать этот материал; путь наверх — дорога от будней к празднику. Но имеется еще один великий путь победить повседневность — и его знает подлинная жопис. Надо придать будничной жизни эпическую высоту. Быт жопис — это совокупность исторических, духовных и выдающихся происшествий повседневности.
      — Муж пишет стихи, а я сижу и плачу, — говорит мне замечательная девушка, жена многообещающего литератора Б.
      — Отчего же плачете?
      — От счастья. Понимаешь, я ведь тоже пишу стихи — только похуже. Но у меня ведь тоже есть этот орган, которым стихи принимаются, только не такой разработанный. Как бы у него приемник получше, а у меня похуже. Он принимает информацию, а я так, белый шум. Но от этого шума у меня такое умиление, такое волнение на душе — сижу и плачу, сижу и плачу!
      Жописами накоплен великий опыт деятельного супружества — а вот передать науку почти что и некому. Жена писателя — немодная профессия. Гордыня и тщеславие, разделенное на двоих, преломленное двоими — слишком скудная пища для нынешних литературных барышень. Им бы самим — в великие писательницы земли русской. А лирические их приятели чтобы шли в мужописы. Что ж, и такой опыт имеется. Как говаривал работящий мужичок, ладящий забор на известной переделкинской даче: «Сам писатель Веринбер, ничего не скажу, хороший человек. А вот с женой ему не повезло: стерва стервой».

Воскресная шляпка
Особенности приходской жизни

 
      Воскресное утро вступает в свои права. «Оживление царит в церковном садике; дамы и мужчины парами и группами прогуливаются среди кустов сирени. Да и в доме полным-полно; веселые лица выглядывают из настежь раскрытых окон гостиной — это наставники и попечители, которым предстоит сейчас примкнуть к процессии. Возглавить же праздничное шествие учеников приходской школы должна мисс Килдар»; ей к лицу пышные розы, украшающие ее шляпку. Громко звонят церковные колокола, в тени колокольни стоят нарядные женщины. «Он подходит к окну посмотреть, как люди в отутюженных костюмах идут в известняковую церковь. Цветы на шляпках их жен как бы превращают невидимое в видимое».
      «С Вязовой мы повернули на Порлок, где стоит наша церковь, наша старинная церковь с белой колокольней, целиком спертая у Кристофера Рена. Наш семейный ручеек ‹…› влился в полноводную реку, и теперь каждая женщина наслаждалась возможностью разглядывать шляпки других женщин». И как не разглядывать, когда в этих еженедельных смотринах заключено одно из главных приходских удовольствий!
      «Мисс Мерридью уже было надела черную шляпу с пучком анютиных глазок, неизменный атрибут каждого воскресного утра, однако в последний момент решительно вздохнула и направилась к комоду — нет, сегодня службу будет вести новый пастор, а новый пастор, безусловно, заслуживает новой шляпки. Она вспомнила, что и жена причетника, и дамы из комитета по убранству церкви цветами собирались сегодня принарядиться».
      Приходская жизнь Англии и Новой Англии течет по старому руслу; Шарлотта Бронте, Апдайк, Стейнбек, Агата Кристи (а бытописательница Агата Кристи поистине недооцененная) отправляют своих героев на праздничную службу с той же уютной обязательностью, с какой, надо полагать, посещали ее и сами. Старинная церковь, белая колокольня, нарядные дамы. Феномен воскресной шляпки. Эта отрада европейской прихожанки несет в себе и на себе все, чем щедра традиционная, давно устоявшаяся приходская жизнь. Воскресную шляпку украшают цветы упорядоченного добронравия, флер обычая и привычки, плоды честной общественной работы, пурпур достатка, филантропические кущи, пух и перья добрососедской злонаблюдательности, гроздья праведного гнева, нежный муар религиозного волнения.
      Территориальная, муниципальная, общественная жизнь пересекается с жизнью духовной, горизонталь пространства пересекается с вертикалью времени; в точке пересечения стоит церковь и церковный приход. Перед нами центр местности, и, помимо всего прочего, еще и средоточие оправданного интереса к чужой жизни. Не таким ярким светом озарен престол английской королевы, как паперть деревенской церкви. Старинная эта пословица — о свете деятельной и неутомимой социальной любознательности.
      У той же Агаты Кристи читаешь: «Где ты успел побывать? Благотворительный базар… воскресная служба… поместье… Да ты не терял времени даром в этой деревушке!» Ее же перу принадлежит обширнейшая галерея портретов приходских дам. Властная филантропка, гроза пастората. Честная, но недалекая энтузиастка, гордящаяся членством во всех имеющихся в приходе комитетах. Профессиональная христианка, столп добродетели. Всё это мягкие, иронические образы (хотя однажды, ведомая криминальным сюжетом, Кристи позволила одной из дам-патронесс отправить нескольких почтенных соседок на тот свет — и лишь оттого, что соседки эти, соратницы по приходу, отказали монструозной активистке в месте распорядительницы палестинской корзинки).

***

      — А вы как чистите облачения, Валентина Ивановна?
      — А «Ванишем» для ковров лучше всего, Дашенька. Очень удобно: разводишь в воде по инструкции, взбиваешь пену и губочкой, губочкой. Епитрахиль и поручни — в стиральной машине, только, конечно, в сеточке для деликатных вещей.
      — А меня батюшка благословил перед стиркой полоскать облачение в тазу, чтобы в воде этой растворилось все то, что осталось на нем из церкви. А воду из таза благословил сливать на землю, но только в те места, где никто не ходит, не топчет. В траву лью, в снег. Спаси Господь. А правда, Валентина Ивановна, что наша матушка волосы покрасила?
      Так говорили меж собой приходские активистки, стоя возле нарядной московской церкви. Воскресное утро вступало в свои права.
      Церковь свежеокрашенная, сливочная, невысокая. Бледное золото купола слепит глаза. Приходской дом к Рождеству покрыли черепицей, на первом этаже — актовый зал, офис приходского совета, воскресная школа. На втором этаже живет настоятель храма. За домом на веревке сушатся детские колготки. Храм многоштатный, из крепких, благополучных, славится обширным баптистерием, новым иконостасом, одним из самых мощных в округе приходов. Облик прихожанок (Валентина Ивановна работает в просфорне, помогает матушке по хозяйству; Дарья убирает храм и поет на клиросе) дышит благочестием. Темные юбки, на головах — ладные платочки. Ничего лишнего, никакой косметики. Вид положительно не светский.
      — Что ты, что ты! — удивляется Валентина Ивановна — Наш благочинный больше всего не любит, когда красят волосы. И особенно, мне рассказывали, если в цвет «красное дерево». Зовет таких женщин «свеклами», а на исповеди такую прихожанку обязательно спросит: что с вами случилось? Та пугается: а что? А благочинный: вы голову в борще полоскали? Они краснеют до слез — так им стыдно становится!
      — Ну а если седина — в свой цвет тоже нельзя? Мне одна наша же прихожанка говорит: трудно зимой совсем без косметики, кожа портится.
      — А я губы мажу мазью, сваренной из воска с лампадным маслом. Рецепт простой: 100 граммов лампадного масла, 40 — пчелиного воска, 5 граммов сахара. Все прокипятить, процедить, перелить в баночку, и в холодильник. А еще можно добавить маслице с мощей.
      Между тем к началу занятий в воскресной школе начали приводить детей. Даже в толпе прохожих сразу узнаешь «приходских» детишек — на девочках поверх комбинезонных штанишек надеты юбки. Ох, эти детские одежки — на форуме «Простой разговор» (прекрасное, кстати, чтение, светлый и почтенный форум, на котором жены священников обсуждают тяготы и радости приходской жизни) этому маленькому вопросу отведено немаленькое место. Как правильно одевать девочек зимой? Вот прихожанка пишет: «Нам в храме сделали замечание — мол, понятно, что мороз, но надо в юбку одевать девочку. Ну неужели православного человека смутит детский комбинезон? Или поступать как мои знакомые — одевать поверх штанов юбки? Матушки, милые… жалкое зрелище! Как цыганята. А потом моего ребенка чучелом обзовут невоцерковленные дети. А дети ведь скажут, что взрослые смолчат».
      А более сознательная форумчанка отвечает: «Недавно мы ездили с воскресной школой в паломничество, так батюшка в монастыре отказался помазывать всех девочек в комбинезонах. И очень пристыдил родителей. И мне досталось за трехлетнюю дочь в комбезе. Крайность, конечно, но я задумалась. На следующий год буду дочь одевать в пальто».
      К чему о таких мелочах? К тому, что они не мелочи. И если говорить о разнице меж европейским и российским приходом — то все дело в шляпке. Европейская прихожанка, надевая воскресную шляпу, предъявляет общине свои верительные грамоты. Она — как все. Она поступает так, как положено. Европейский приход социализирует новообращенного, помогает ему укорениться в местном обществе. Новичок, наряжаясь к воскресной службе, присягает на верность общепринятой традиции повседневности.
      Отечественный же приход, напротив того, новоначальных православных из привычной повседневности вырывает. Воцерквленный человек и выглядит-то иначе, не как все.
      И когда протоиерей Максим Козлов говорит: «Мы решительное меньшинство в социуме», а протоирей Аркадий Шатов: «В приходе начинается здоровая жизнь. И если вокруг нас много греха и грязи, в приходе появляются ростки новой жизни», то очевидно, прихожанин должен рассматривать церковь не как центр общественной жизни, а как центр «другой» жизни. Пусть даже и бесконечно более правильной, но — другой.
      Обстоятельства эти делают приходской быт для людей светских закрытым и таинственным. Дух захватывает от щекотного любопытства, когда читаешь в «Простых разговорах» беглое описание вечера в семье молодого священника: «Сейчас планирую на Престольном облачении Крест подшить. А батюшка мой мелочь считает».

***

      Протестантский священник больше чиновник, организатор, соционом. Православный — молитвенник, духовный отец и вдохновитель. Ну, предположим. Но меня-то по обыкновению интересует младшая реальность, без мистических экстазов. Как строится бытовая жизнь прихода? Какую такую мелочь считает батюшка, сидя поэтическим вечером в домашнем своем кругу? Тарелочный сбор пересчитывает? Выручку церковного ящика? Плату за совершение треб? Нужно сказать, финансовая сторона приходской, храмовой жизни никогда не была более закрыта, чем сейчас. Опытные люди рассказывают, что «спичечный» доход (речь идет именно что о церковном ящике, о продаже свечей), довольно ощутимый в советские годы, сейчас составляет ничтожную часть церковного бюджета («не хватает на зарплату сторожа»). В Москве тарелочный сбор прекратился повсеместно, но в провинции все еще обносят паству тарелкой — «и редко когда попадется бумажка старше пятидесяти рублей». Плата за совершение треб во многих приходах считается личным доходом батюшки, совершившего богослужебный обряд. Иной раз, в многоштатном храме, с помощью треб настоятель поддерживает молодого священника, образовывающего семью — благословляет его освятить (по приглашению верующего автовладельца) машину, обвенчать состоятельную пару. Однако для небогатых прихожан требы в большинстве храмов совершаются бесплатно. В сельских приходах в ходу натуральный обмен: «Однажды я видел в маленькой деревенской церкви бочку засоленных крутых яиц». Финансово епархии не поддерживают храмы — наоборот, храмы отчисляют часть дохода на нужды епархий. Новоназначенный «в руины» батюшка, пока приход не укрепится, освобождается от этой обязанности. Храмы живут на спонсорские пожертвования, «в отдельных областях и районах» помогают местные власти, аккумулируя и перераспределяя предназначенные на благотворительные нужды средства подначальных предприятий. Поиски спонсора — тяжелое испытание для застенчивого или созерцательного батюшки. Отец Михаил Панкратов рассказывал мне: «Я понимаю причину своеволия состоятельных людей. „Мое дело“ — это звучит гордо. Но разве „моя служба“ — менее важное занятие? Я иногда призываю своих собеседников к смирению. Говорю, что, казалось бы, в русском языке слова „дело“ и „работа“ почти синонимы. Но почему же тогда такая разница в понятиях „обработался“ и „обделался“? Наверное, для снижения пафоса». Бывает, что молодой клирик, посланный «на стояние перед народом», не справляется с поиском денег, приход не складывается (случается, приходской совет набрать не из кого, старосты церковного нет, матушка одна-одинешенька стоит на клиросе) — что ж, тут ничего не поделаешь, батюшку отзывают… Это самая грубая, самая приблизительная схема, но даже из нее понятно, насколько важен храму приход.
      Собственно говоря, храм без прихода существовать не может, а приход без храма — вполне. В Екатеринбурге община во имя Святого Архистратига Михаила и всех Небесных Сил бесплотных уже несколько лет как сложилась и зарегистрировалась, а молитвенного помещения у общины все нет. Проводят Литургии под открытым небом, в парке. В праздничные дни проходят Крестным ходом по улицам микрорайона Заречный.
      В округе, живущей все больше плотскими устремлениями, молитвоходцев, нужно сказать, прозвали «общиной небесных сил беспилотных», и склонны поглумиться. Но житие екатеринбургского бездомного прихода — истинное подвижничество, а из чего же обыкновенно складывается внебогослужебная жизнь общины? Что, помимо чаепитий после литургии, чаще всего объединяет прихожан? Социальное служение — совместное посещение, или (в лучшем случае) волонтерская работа в больницах, детских домах, интернатах. Воскресная школа или православная гимназия, родительский клуб при школе. Богословские чтения. Иногда — детские спектакли, очень редко — благотворительные базары. В лучших воскресных школах, кроме Закона Божьего, преподают иконопись, пение, рукоделие, иконографию, историю церковного зодчества. Чрезвычайно популярны паломнические поездки.
      Для физиономии прихода огромное значение имеют личные пристрастия, склонности и умонастроения батюшки.
      Вот поглядите: Александр Салтыков, настоятель храма Воскресения Христова в Кадашах, в былом музейный работник. И важное «социально-культурное» служение прихода — церковный музей. Благочинный Барышского района Ульяновской области Игорь Ваховский — человек с безусловной хозяйственной жилкой, за что прозван бумагомараками «градообразующим батюшкой». Бригада его церковного прихода уже отреставрировала несколько храмов, построила четыре дороги, два моста и гостиничный комплекс в селе Ханинеевка. Исключительные деловые качества свойственны бывают клирикам и самым высокопоставленным. Например, митрополит Астанинский, Алма-Атинский и Семипалатинский Мефодий в недавнем прошлом возглавлял Воронежскую-Липецкую епархию. Запомнился как хозяйственник исключительных способностей. После его отъезда в городе по-мирски дерзко, но с добрыми намерениями говорили: «Нашего архипастыря хоть в голую степь высади, он у сусликов деньги соберет и храм с подворьем построит».
      Отец Михаил Панкратов пишет стихи — стоит ли удивляться, что в его приходе учреждена православная литературная студия? Настоятель Екатеринославского прихода отец Никандр увлекается кролиководством, и приход увлекается вместе с ним кролиководством; настоятель храма святой Троицы отец Тимофей Фетисов носит под рясой камуфляж и, согласно своим предпочтениям, основал православный центр военно-патриотической подготовки молодежи Таганрогского благочиния.
      Ну, а атмосфера приходской жизни зависит от матушки.
      Отношения же между матушкой и прихожанками складываются внешне благолепно, но не без подводных течений.
      Причина тому — тщательно скрываемая ревность.
      Прихожанка vs. матушка: «В храме, особенно сельском, Батюшка (простите!) является кумиром, странно, да? Поэтому и за матушкой особый надзор»
      Матушка о прихожанке: «А еще бывает, прихожане достают, совсем меры не знают. Представляете — одиннадцать часов вечера, после всенощной, исповеди и целого дня на ногах, подходит какая-нибудь дамочка (из тех, кто из храма не выходит целыми днями) и начинает мучить батюшку всякой ерундой. Ой, а можно в банку из-под компота святую воду налить? Не понимает, что батюшка тоже человек, а не ангел бесплотный, что устал смертельно, что дома его ждут жена и дети, и им тоже нужно иногда батюшкино внимание. Вот от таких прихожаночек матушки совсем одинокими становятся».

***

      Прихожанка vs. матушка: «У батюшки вся ряса обтрепалась, а матушке и дела нет. Мы говорим ей: матушка, позвольте, мы денег на новую рясу соберем, а то что у него все такое драное?»
      Матушка vs. прихожанка: «Говорят, что у священника дом со стеклянными стенами, причем стекла — увеличительные. Мало того, что батюшкино благосостояние всегда «укрупняется» наблюдательницами, так еще и к матушке — внимание особое. Так что запасаюсь набором доброжелательных, но отстраненных улыбок и ответами типа «Все в Божьей воле» и «Как Бог даст».
      Прихожанка vs. матушка: «Ехала в поезде, так соседи вызнали, что я на приходе служу, и давай сказки придумывать. Недавно, говорят, ехали мы в одном купе с батюшкой, так он сразу выставил бутылку кагора. А я отвечаю: „Глубины сатанинские, что вы плетете? Официанты ненавидят шампанское, врачи не выносят коньяк, а батюшки не пьют кагор. Они водку пьют!“»
      Матушка vs. прихожанка: «Сегодня первый раз в нашем храме я пела на КРЫЛОСЕ, как говорит наша просфорница. Служба пролетела за час! Мне так понравилось, я так старалась! Все прихожанки сказали, что пою я точно соловей! А супруг мой, батюшка, сказал, что пою я ужасно. Медоточивые какие».
      Прихожанка vs. матушка: «После водосвятного молебна у нас весь храм мокрый стоит, так батюшка много его окропляет! А в конце службы, когда крест все подходят целовать, он еще и каждого лично обольет! Какой ХОРОШИЙ храм у нас!»
      Матушка vs. прихожанка: «Спрашиваю мужа: «Ты водичкой запасся, а то знакомые просить будут?» А он: «Ага, и бабушки в храме ананасы просить будут». Я: «Чего просить?» Муж: «Да это когда идешь, освящая воду, а прихожанки к тебе тянутся и кричат: „А на нас? А на нас?“»
      Так у нас. А у них? Разумеется, расстояние между приходом европейским и отечественным мало кто меряет в шляпках. Может быть, и зря. Англиканская, протестантская община (по мнению многих и многих) значительно более светская, живет теорией малых дел; призрением, презрением (крайней формой общественного суда), но никак не прозрением. Православная церковь — самая мистическая, но заглянули мы в приходское окошко, а там и светло, и тепло, и уютно. Там свои житейские чудеса, свои воскресные шляпки. И разница лишь в том, что их не выставляют напоказ. За горами и лесами, за синими морями каждое воскресенье дамы и господа, нарядившись в самое красивое и распрямив плечи, отправляются в храм. В церковь — как на Светлый Праздник. А у нас матушки и прихожанки повяжут свои платочки и, опустив голову долу, пройдут на службу. В церковь — как на Страшный Суд. Но и там, и там «под шумным вращением общественных колес» мы угадаем «неслышное движение нравственной пружины, от которой зависит все».

Анализантка
Визит к психоаналитику

I.

      — Вы же знаете, Сергей Борисович, что я не вижу никаких таких особенных снов.
      — Оля, мы же с вами договорились, что категорию «особенный» из наших разговоров исключаем. Вы говорите о себе: жизнь у меня обычная, не особенная. Я обычная, ничем не особенная. Снов особенных не вижу. Это, Олечка, важное для вас слово, мы должны еще будем поговорить об этом. Это у нас типичненькая персеверация наблюдается.
      — Ох, ну хорошо. Но бытовые ведь снятся сны — так, возвращение дневных ситуаций, что-то из воспоминаний. Хорошо, хорошо. Приснилось мне, что я стою в очереди за пирожками в магазине, который раньше был на первом этаже высотки на площади Восстания. Или нет, даже не на первом, а в цокольном. Высотка эта нас, девочек, притягивала своей красой — мы жили поблизости, но в пятиэтажках. В Шмитовском проезде мы жили. Чудесный в цоколе был «Гастроном», и продавались там жареные пирожки с мясом — самые вкусные в Москве. Только очередь приходилось занимать заранее — они всегда очень быстро кончались. Как же я их девчонкой любила! А году в девяносто третьем пирожки пропали — наверное, мясо кончилось.
      — А во сне вам удалось купить пирожок?
      — Не помню, Сергей Борисович. Кажется, нет.
      — Оля, Оля! Давайте-ка вместе разберем, что же именно вам приснилось. Вы увидели высотку, вертикаль, устремленную в небо. Это дом, знаменитый, но недоступный. Он не ваш, он не для всех. Для кого-то он свой, родной, а вам доступен только самый нижний этаж. И где наша высотка расположена? Вслушайтесь — на площади Восстания! И вы стоите со своей скромной пятиэтажкой в самом низу, у подножия этой восставшей вертикали, и боитесь, что вам не достанется чего-то вкусного, горячего, желанного, продолговатого. Того, что у вас в юности отняли. Потому что кончилось мясо, плоть, и это плотское утекло из вашей жизни. Вам понятно, о чем я? Инсайтик случился у нас?
      — То есть что мне приснилось?
      — Это, Олечка, у вас тоска по могущественному фаллосу.
      Да и не только. Еще страх, что фаллосы более доступные, помельче, могут кончиться. И подсознательная уверенность, что за ними нужно стоять в очереди.
      — Сергей Борисович, а вот сценка из сказки «Красная шапочка», когда девчушка села на пенек и съела пирожок, это тоже про это?
      — Оля, Оля, без переносов, пожалуйста. Вы меня такой простотой не зацепите — к тому же и «Красная шапочка» давно осмеяна. Мы с вами не в «Аншлаг» тут играемся. Вы просто говорите, не пытайтесь мне понравиться. Прошлая сессия на чем у нас кончилась? Кажется, на том, что вы всех ненавидите.
      — Да. Я стала замечать, что всех ненавижу. Буквально всех.
      По улице иду, и все меня раздражают. Тетки с поджатыми губами, простые, уверенные в себе, набитые здравым смыслом. Силеночкой от них веет, такой мелкой семейной властностью. Молодухи в дешевых ботфортах и в стрингах, вросших в жопу, потому как они сразу после памперсов в стринги влезают. Подруги раздражают. Воплощение житейского пафоса, «полезная» зависть, глухое имущественное соревнование. В «Одноклассниках» одна подписала свою фотографию: «Мы с мужем и дочей жжжжом в Ягепте» — а девицей была веселой, легкой, с какими-никакими мозгами. Няня, мною же ребенку нанятая, раздражает чудовищно — руки трясутся, когда ее вижу. Озорница. Сыплет новомодными поговорками, ребенку моему говорит: «Не ссы в бассейн, пригодится воды напиться». Желания появляются несимпатичные…
      — Какие же?
      — Хочется, например, полить подсолнечным маслом лестницу в Грибоедовском дворце бракосочетаний или забраться на подиум и дать пинка манекенщице. В самолете всегда хочется сделать стюардессе подножку.
      — Вы говорите, говорите…
      — Да я уже все сказала.
      — Вы про что-нибудь другое говорите. Например, вы в детстве во что играли? В куклы играли?
      — Нет, мы в «Трех мушкетеров» играли.
      — Устраивайтесь поудобнее и расскажите, как. Хотите, я вам плюшевого мишку дам?
      — Зачем?
      — Для уюта. Кого же вы в «Трех мушкетерах» изображали?
      — Когда как. Чаще всего — Миледи. Ну, не знаю, чего тут рассказывать. Играли на даче, возле пруда. Луг был с лютиками. Однажды ночью, по уговору, выбрались из дачных своих окон, собрались на лугу, разыграли сцену казни Миледи. Ох, как же мама моя кричала! Понимаете, она проснулась, а меня дома нет. Побежала искать. В итоге нашла нашу компанию на пруду, а я уж на коленях стою, голову наклонила, волосы свесила — все как в фильме. Только шея моя в темноте белеет. Рядом, естественно, мальчики наши стоят с палками. Мама как закричит! Ужасным криком. А я испугалась и тоже закричала. Потому что именно в этот момент голову мне и отрубили.
      — Дальше, дальше!
      — Дальше ничего и не было. Как-то у меня из памяти выпало, что было дальше. А ведь мама, скорее всего, устроила потрясающий скандал. А вы к чему меня спрашиваете — думаете, то была сцена символической кастрации, и я с тех пор так и живу без головы?
      — Когда кастрируют, не голову отрезают. Но слово-то вы зацепили верное. Нет, не случайно вы забыли последствия этого происшествия, не случайно. А вам не кажется, что с тех самых пор вы совершенно напрасно считаете голову наиболее ценной частью вашего тела?
      — Почему же напрасно?
      — Оля, Оля, я не в том смысле, что голову надо ценить меньше, а в том, что остальные части тела надо ценить больше. Вам не кажется, что вы немного не цените, не любите себя в своей плотской ипостаси? Ваша приятная полнота вас абсолютно устраивает?
      А может быть, вы боитесь полнее участвовать в жизни? Боитесь потерять свою шапку-невидимку?
      — Потеря шапки-невидимки — надо же. Звучит довольно непристойно. Век живи, век учись.
      — Вот что, Оленька. Я вам расскажу одну, так сказать, корпоративную притчу. Жила-была одна женщина, которая с детства очень сильно боялась своего папу. Ну, и не любила. Папа у нее, нужно сказать, человек был так себе — грубый, невнимательный, волосатый мужчина. Так вот, наша анализантка выросла, и ничего у нее в личной жизни толком не складывалось. Партнеров она выбирала противоположных отцу — вежливых, тихих, гладко выбритых.
      Все хорошо, а любви нет, в постели ничего не выходит. Более того, даже у таких, можно сказать, безволосых мужчин ее раздражала любая растительность. До тошноты. Кому это понравится? И вот доктор, который с ней работал, подумал — а нет ли тут контрастной картины ее репрессированных сексуальных желаний к сердитому и сильному отцу? Не испытывала ли она подсознательного влечения к нему, которое, после того, как был поставлен барьер защиты, перешло в отвращение? Запретное или недоступное может восприниматься одновременно и как чрезвычайно привлекательное, и как безобразное — на разных уровнях сознания.
      И верите, доктор оказался прав. Она поняла себя, зафиксировала проблему, вышла замуж за волосатого мужчину и обрела гармонию и счастье.
      Видите ли, ее суперэго (а это, знаете ли, моральные установки, совесть, стыд), как и у всех, является следствием успешного преодоления эдипова комплекса. Инстинктивные стремления, которые могли бы представлять опасность, буде, как у младенца, на свободе, были подчинены, втянуты в эго и десексуализированы. Понимаете меня?
      — Приблизительно.
      — Стимул к формированию суперэго — это опасность кастрации, опасность, угрожающая всему эго, потому что эго идентифицировано с гениталиями. Борясь с инстинктами, смиряя их, эго получает любовь и защиту. Поэтому-то эго часто позволяет суперэго мучить себя — за защиту и любовь. Оно соглашается с ограничением инстинктов, которого сначала требуют родители, а потом суперэго, потому что в виде компенсации получает нарциссическое удовлетворение. Например, удовлетворение от того, что в итоге вы являетесь порядочным человеком.
      Ференци называет это «моралью сфинктера»…
      — О Господи, почему?
      — Потому что ребенок учится контролировать акт дефекации за похвалу. Для достижения любви. Это одна из первых побед суперэго.
      — Сергей Борисович, помилуйте, к чему вы это?
      — Давайте, Олечка, подумаем с вами, а не является ли ваша ненависть к прохожим тайной любовью к ним и страхом не понравиться любимому объекту? Страхом не получить похвалы? И ведь «не любите-любите» вы женщин. Вспомните ваше перечисление…
      — Я люблю женщин?
      — Вы тайно вожделеете к окружающим вас людям, страстно хотите их внимания и любви, просто мужчин вы стараетесь вообще не замечать (из страха им сразу не понравиться), а женщин боитесь разочаровать. Кстати, поговорим о позиции — а вы выше или ниже дам, которых не любите?
      — Ну, в чем-то выше, а если трачу на них свою эмоции, свою ненависть, то и ниже.
      — А как быть с пинком манекенщице? Вы залезаете на подиум, на высоту — к ней, и пинком спускаете ее вниз, к себе. Так в чем же вы выше ее?
      — В том, что не виляю задницей на высоте, а спокойно сижу со своими деньгами внизу. Она — обслуживающий персонал — так, на минуточку.
      — Но на нее устремлены глаза мужчин, правда? Наверное, и вашего мужа?
      — Ох, Сергей Борисович! Так что ж я все-таки делаю — страстно жду одобрения от этой манекенщицы, или боюсь, что ее страстно одобрит мой муж? Да меня просто раздражает, что она дура. Она дура, понимаете? Высокая дура. Дура на высоте. Минетчица-высотница. Дмитрий. Ублюдок. Роза. Анус. Д-У-Р-А.
      — О, какие у вас симпатичные ассоциации, Оленька!

II.

      В кабинете психоаналитика уютно — белая кушетка, клетчатый плед, полусвет. Полусвет бывает в этой комнате частенько и в других своих ипостасях — Сергей Борисович — психоаналитик относительно дорогой, среди его клиенток много элегантных дам. Если и не самого высшего света, то тянущихся к олимпийским вершинам. Сама Ольга — женщина работающая, но тоже далеко не бедствует. Сессия (одна встреча) стоит две тысячи рублей, а стоимость всего сеттинга (курса анализа) может достигать размеров впечатляющих, так как к психоаналитику принято ходить месяцами, если не годами. А почему? А потому, что повод для обращения к этим достойнейшим специалистам чаще всего бывает довольно размытый и предполагает помощь не скорую, но вдумчивую: «я не несчастлив, но и не счастлив»; «чувствую, что способен на большее, но мешают какие-то запреты, спрятанные внутри». И лишь в меньшей части случаев к психоаналитику идут с депрессиями, сексуальными расстройствами, реальным гореванием, разводом или страхом развода. Правда, в процессе сеттинга врач бодренько обнаруживает, что недостаток счастья у заскучавшего здоровяка или подверженной сплину удачницы объясняется именно что загнанной вглубь депрессией, сексуальными расстройствами и страхом развода — а это значит, тем более месяцем-другим никак не обойдешься! Героиня наша, Ольга, обратилась к Сергею Борисовичу в связи с легоньким унынием — близится сороковник, утекает воля к жизни, центры удовольствия поистрепались, цели поистаскались, муж сделался хорошим приятелем, любовника не предвидится, подруги осточертели. Ольге захотелось купить собеседника — что в этом плохого?
      Это модно. В Америке и во Франции (странах, бывших безусловным оплотом психоанализа) интерес к бессознательному в последнее время несколько угас, зато Россия подхватила венскую болезнь и понесла дальше эстафетную, так сказать, палочку. Что и не удивительно для страны, упивающейся младобогачеством. Психоанализ — популярное увлечение людей более или менее состоятельных, лекарство богачей.
      «Будет хлеб, будет и песня», — так начиналась книжка Леонида Ильича Брежнева «Целина». Ну, а будет трюфель, будет и поток сознания.
      Новый русский психоанализ молод — одиннадцать лет минуло с того дня, как Б. Н. Ельцин подписал указ «О возрождении и развитии философского, клинического и прикладного психоанализа», клиент «пошел» лишь лет пять как, процедуры лицензирования частной психоаналитической практики, подобной общемировой, в России нет. Стандарты Международной психоаналитической ассоциации требуют от соискателя специального образования и специальных усилий (будущий психоаналитик сам должен пройти полный курс анализа у старшего коллеги и несколько лет практиковать под его же руководством). Сейчас в Москве работают лишь несколько аналитиков, получивших лицензию МПА. А психоаналитических кабинетов и клиник — сто семьдесят. И что за чудесные там иной раз предлагаются услуги: психоаналитическое сопровождение бизнес-процессов, групповые игры «Анализ Псюхе»… Кстати, и наш Сергей Борисович не может ведь считаться психоаналитиком «правильным», типическим — слишком словоохотлив.
      Нет, классический, великий, бесконечно осмеянный западными интеллектуалами психоаналитический сеанс аскетичен — врач, анализант, кушетка и несколько лет впереди, чтобы возненавидеть друг друга. Психоаналитик — платный попутчик, значимый взрослый, добрый судья, «хороший» отец, идеальный, понимающий мужчина. И (одновременно) — докучливый допросчик, свидетель твоих неудач: «Я вечно весь в говне, а он всегда в белом костюме», утомительный всезнайка, ментор, охочий до твоих денег.
      Психоаналитический кабинет, как спальня, укрывает двоих ото всех, бессознательное врача и клиента переплетаются в схватке приязни-неприязни, в бой вступает психическая энергия, чавкают бездны, мешаются грехи спальни и исповедальни. А греховные возможности исповедальни разнообразны — от сценки «итальянская проститутка на исповеди у семинариста-девственника», где, разумеется, речь идет не о грубом телесном контакте, а об «инфицировании раскаянием», и до тягостной жажды тепла, измучившей лавропосадскую иерейскую обожалку.
      В итоге, годика этак через три, сеттинг завершается, и с кушетки встает ошеломленный новым знанием невротик, боящийся пососать чинарик, шлепнуть дочку по попке и лишний раз поглядеть на башню Газпрома. И жмет на прощанье честную руку бодрому профессиональному невротику, приготовившемуся бежать к собственному психоаналитику, чтобы «пофиксить» свежие проблемки и очистить свое рабочее подсознание от чужого бессознательного. Хищник и Чужой встретились, съели друг друга и разошлись.

III.

      Ну а в комнатке с белой кушеткой и клетчатым пледом все длится сессия.
      — Если я подсознательно люблю всех, кого не люблю, то значит, я всех люблю? Я люблю русский народ?
      — Хотите поговорить об этом? Очень даже возможно, Оленька, что и любите. Давайте это будет вашим домашним заданием — подумайте, а не любите ли вы, случайно, русский народ?
      Ольга и Сергей Борисович замолкают, довольные друг другом. Ольга встает с кушетки и передает Сергею Борисовичу деньги — всегда только наличные и из рук в руки. Церемония оплаты в психоанализе — важная часть лечения. Часть договора о сотрудничестве. Здесь вы радостно и аккуратно расстаетесь с тем, что вам дорого.
      Потом она идет по улице и старается поменьше смотреть на прохожих. Но ведь и в самом деле — бестиарий, а не город. Девки — дуры, голые животы, шпильки — каждый день, как карнавал. Лузер-вурдалак несет коробки с пиццей, и его брезгливо толкает клерк-упырь. Вложился в пальто, дурачина, теперь от стен шарахается. Первое кашемировое пальто — как первые туфли на каблуках для девчонки. Айтишник-дрочила бежит домой с дежурной склянкой пива: торопится к своей любимой клаве. А вот типичная главная бухгалтерша — омерзительная рожа. Королева курилки. В лице столько ханжеского высокомерия, что наверняка тайная алкоголичка. Хорош же вечерний город! Центр, свет, блеск, гул, шум, Цум, Гум.
      Не зайти ли за обновкой? Сапоги купить, например. Или шарфик. Или бейсбольную биту. Ольга внезапно вспоминает красавицу-продавщицу, которая недавно (при муже!) предупредила ее, что больших размеров в магазине нет. При мысли, что Сергей Борисович прав, и она может подсознательно искать любви и одобрения молодой негодяйки, Ольгу охватывает жажда убийства. Это что-то новенькое. Интереса к жизни сразу прибавилось. И она покупает торт, чего никогда себе не позволяла.

Полумажорка, полубомж
Дурная сила веселой Виолетты

      В первый раз я услышала о Виолетте два года назад. НТВ показало сюжет — пятнадцатилетняя девочка откуда-то взяла лошадь, привязала ее к дереву в собственном дворе, кормила овсяными хлопьями, не давала воды — может быть, и не знает, как правильно ухаживать за лошадьми. Поначалу было не совсем понятно, что именно произошло: может быть, чистый глупый ребенок возмутился тем, как обращаются с животными «прогулочники» (владельцы маленьких конюшен, катающие «на лошадках» детей в парках), может быть, лошадь убежала сама и девочка привела ее во двор из альтруистических побуждений. Однако по ходу развития телевизионного сюжета картина начала складываться диковатая. Лошадь — кобылу Офелию — Виолетта купила за 40 тысяч рублей, но купила у неизвестных лиц, Офелию укравших; кобыла находится в ужасном состоянии — на спине рана от неправильно закрепленного седла; девочка Виолетта ночует вместе со своей лошадкой в парке под кустом или гоняет ее галопом по парковым дорожкам, до обмороков пугая гуляющих с детьми дам. Соседи рассказывали о девочке Виолетте крайне неприятные истории: поджигает двери в подъезде, ходит с собаками бойцовых пород, натравливает этих стаффов и ротвейлеров на бесхозных, бродячих животных. Ворует домашних собачек и тоже использует их как потраву, тренируя на них своих бойцовых псов. Плохая, очень странная девочка, жить с которой в одном доме опасно и противно. Более всего меня задело, что все соседи, появлявшиеся в кадре, попросили закрыть их лица мозаикой, сеточкой — во избежание идентификации. К чему эти тщетные предосторожности, неужели настолько страшно? Тут, наконец, дело дошло и до съемки репортажной — в кадре появились девочка Виолетта и ее дедушка; они недовольны и присутствием камеры, и общественным возмущением, и опасностью лишиться Офелии — соседи упросили сотрудников Битцевского конно-спортивного комплекса спасти лошадь от странной Виолетты. Вот они — дедушка и девочка.
      Красивый седовласый старик (с породой, со статью) машет железной палкой, сердится: «Кто такие, вон пошли!»
      К оператору бежит Виолетта. Забегает сбоку бодрой иноходью, с открытым веселым лицом, глаза ясные (даже не скажешь отчаянные — нет, веселые), веселье в чистом виде. Добегает и кусает оператора за руку. Съемка на этом, естественно, заканчивается. Объектив уходит вниз, в кадре трава, за кадром глухая божба.
      Потом я пересматривала этот сюжет много раз. И всякий раз разница меж обычным телевизионным продуктом (соседи с закрытыми лицами, печальная усталая кобыла возле дерева) и виолеттиной пробежкой била в глаза. Разница буквально эстетическая, а не этическая. Кусочек с Виолеттой гляделся цитатой из пусть дурного, но безусловно художественного, кинематографического текста. Виолетта играет. Свобода и сила была в этом беге. Сила воли — как сила свободы, притяжение вольницы.
      Вот это бесконечно открытое, веселое лицо Виолетты и закрытые «мозаикой» лица соседей — скромный символ всего того тяжелого и неприятного, что происходит уже три года на Юго-Западе Москвы, на улице 26-ти Бакинских комиссаров.
      Виолетта (ныне семнадцати с половиной лет) состоит на учете в психоневрологическом диспансере. Она никогда не училась в школе — разве что некоторое время находилась на домашнем обучении (по другим сведениям, к ней раз в неделю приходила подруга бабушки в качестве домашнего педагога). Она неопрятно одевается, ходит в мужской одежде (иной раз при галстуке), перевязывает грудь бинтом, иногда представляется как Сергей. Она совершенно не социализирована. Всех, естественно, удивляет — что же родители, да есть ли мама? Мама есть, вполне себе интеллигентная мама, юрист, иногда аттестуемая как «безработный адвокат». Мама живет на востоке Москвы, на Волжском бульваре, там же Виолетта (по месту жительства матери) состоит на учете в отделе по делам несовершеннолетних. Однако последние годы она проживает вместе с бабушкой и дедушкой на Юго-Западе. Обстоятельство это утяжеляет труды общественности, пытающейся как-то приструнить девицу — ответственность, разделенная на два отделения милиции, делает ничтожно малой возможность хоть какое-то из них заставить действовать.
      Виолетта — поздний ребенок, ее дедушка и бабушка — очень пожилые люди. Бабушка парализована, ее уже два года не видел никто из соседей. Тут необходимо как-то полнее набросать историю семьи.
      Печально угасание некогда успешной фамилии. Дедушка, в былом, по словам соседей, сотрудник советского представительства при ООН, крупный чиновник, незаурядный человек. В 1972 году семья, вернувшаяся из Швейцарии, получила новую квартиру в только что построенном на Юго-Западе доме. Хороший, красивый дом, престижная интеллигентская окраина, впереди — сверкающее будущее, исполненное довольства. Помните ли вы, какое впечатление в те годы производили люди, приехавшие из длительной загранкомандировки? Да еще из Европы, а не из Гвинеи-Биссау? Полубоги, почти иностранцы. Бабушка Виолетты, тогда цветущая сорокалетняя женщина, запомнилась учтивостью и гостеприимством, росли две прелестные дочурки… Словом, блестящая семья, уютный дом, набитый заграничными диковинками. Соседи говорят: «Чай с бергамотом мы в первый раз в жизни именно у них попробовали!»
      И что же сейчас? А сейчас вот что. Позвольте процитировать выдержки из заявления одного из соседей в ОВД «Тропарево-Никулино»: «В течение всего года в ночное время в квартире постоянно происходят столкновения между дедом и внучкой: крики, периодически опрокидывается мебель. Примерно два месяца назад в час ночи ко мне обратился дед, попросил вызвать милицию к ним на квартиру (вызов зафиксирован дежурной частью „Тропарево-Никулино“). Причина вызова — избиение деда и бабушки внучкой Виолеттой. Повод для конфликта: Виолетта не позволяла деду вызвать „Скорую помощь“ для бабушки и оборвала телефонные провода в их квартире. По приезду наряда дед попросил не предпринимать никаких действий по отношению к внучке, так как „все уладилось, она ушла и больше сюда не вернется“. Однако не прошло и нескольких недель, как было еще одно столкновение между дедом и Виолеттой. Оно продолжалось до пяти утра и носило настолько ожесточенный характер, что приходили жаловаться жильцы, проживающие тремя этажами ниже. Под конец дед кричал громко и бессмысленно, как животное».
      Громко и бессмысленно, как животное. Тем не менее и мама Виолетты, и дедушка стойко защищают девицу и вместе с ней противостоят общественности.
      Что еще делает Виолетта? Она «поджигает» соседей (зафиксировано двадцать поджогов — двери, балконы, один раз — электрический распределительный щит). Имеются акты о пожарах и справки из МЧС. Еще Виолетта сожгла инвалидную коляску, принадлежавшую инвалиду 1-й группы К. Ю. Васильеву — только потому, что его матушка сделала ей замечание. Естественно, тотчас было подано заявление в ОВД «Тропарево-Никулино». Еще Виолетта бросает соседям на голову стеклянную тару — с балкона. Одна из соседок спаслась чудом — двухлитровая банка пролетела в каком-нибудь сантиметре. Так что начальнику ОВД «Тропарево-Никулино» было подано еще одно заявление — с просьбой возбудить уголовное дело в связи с покушением на жизнь. А жители подъезда начали ходить с зонтами — входят в зону обстрела и открывают зонтик. И уж конечно, только под зонтами начали вывозить из подъезда детские коляски.
      Но главная мука — это, конечно, собаки. Тут такое неприятное обилие материала, такие подробности. Изувеченные собаки, принадлежащие самой Виолетте, выброшенные ею за дверь и рвущиеся обратно домой, в свой ад. Пожилые женщины, у которых Виолетта украла домашнюю собачку, часами стоящие на лестничной клетке и умоляющие (через дверь) саму девицу или ее деда отдать Манечку или Шпунтика: «Ну я же слышу, это его голос!» Соседи для таких случаев имеют вспомоществовательный набор: табуретка, валидол и адрес ОВД. Реальную пользу приносит только табуретка. Постоянно меняются собаки у самой Виолетты — всегда крупные, всегда бойцовских пород. У нее был канарский дог, стаффордширский терьер, американский бульдог, несколько ротвейлеров. Собаки выглядят голодными и неухоженными, многие время от времени бывают травмированы. То раны от укусов на них, то следы побоев. Но главное, конечно, судьба ворованных шпунтиков — Виолетта натравливает на несчастных собак своих несчастных бойцов. Иногда снимает сцены потравы на мобильный телефон, и они каким-то образом попадают в Интернет. Иногда передает фотографии изувеченных, мертвых уже собак хозяевам. Она вообще вступает в контакт с хозяевами украденных животных, находя в этом, видимо, некоторое удовольствие. Звонит по телефонам с ошейников — ведь все теперь пишут на собачьих ошейниках свои мобильные телефоны. С Ирой Ивановной Зельман, у которой украла лабрадора Масю, разговаривала и даже виделась неоднократно, передала ошейник — а потом отдала и фотографии. Вот конец заявления Иры Ивановны в прокуратуру: «Прошу возбудить уголовное дело по факту умышленного уничтожения моего имущества — собаки по кличке „Мася“, кобеля 7-ми лет, породы помесь лабрадора, окраса черного с белой грудкой».
      Ох ты, горе-горькое. Ну какое тут имущество, когда у имущества белая грудка. И, однако же, пострадавшие вынуждены уповать только на то, что кража животных квалифицируется как кража имущества, и по многочисленным фактам и заявлениям возможно завести уголовное дело. Отказывают. Дело Зельман было квалифицировано как гражданское. Суд уже был. Виолетта должна выплатить пострадавшей 20 тысяч рублей.
      А зачем так нужно уголовное дело? Потому что только в рамках уголовного дела либо следователь (в процессе следственных мероприятий), либо судья (в процессе судопроизводства) может направить Виолетту на психиатрическую экспертизу. А уж по ее результатам судья может назначить и принудительное лечение.
      Другого пути нет — Виолетта имеет живых и здоровых близких родственников, которые не желают ее освидетельствования.
      Случай с девочкой Виолеттой — дело чрезвычайно резонансное.
      Про нее писали в газетах «Московский комсомолец», «Новые Известия» — да собственно, во всех газетах про нее писали. Могучая телевизионная триада — НТВ, РТР и ОРТ отдала дань скандальной теме — были сняты сюжеты. Я никогда не думала, что обыкновенное районное ОВД может так величаво (оптом) игнорировать все средства массовой информации. Соседи, уставшие от публичности, до чеканной точности довели свои формулировки: «Я вижусь с журналистами чаще, чем со своей тещей»; «Мать Виолетты не хочет ничего делать, а милиция хочет ничего не делать». Да что ж отвечают в этой самой милиции? Соседям отвечают: «Что мы можем поделать — она же сумасшедшая!»
      Возможно, средний милиционер онтологически боится безумия? Не хочет связываться? Ребенок ближе всех к небытию — а милиционер к потере рассудка? Вряд ли. Может быть, напротив того, бесконечная свобода и дурная сила веселой Виолетты завораживает любителей и знатоков силы? Да разве и соседи не думали и не гадали о причинах оцепенения правоохранительной системы? Думали, да так ничего и не придумали. Разве вот что: «Сначала нам казалось, что в этой семье еще сохранились знакомства, что мать Виолетты имеет влиятельных друзей. А потом поняли — нам легче строить конспирологические сценарии, нежели признать, что мы просто никому не интересны».
      И если вам кажется, что сделано еще не все, использованы не все возможности влияния — так нет же. Размеры текста не позволяют перечислить все коллективные жалобы и все поданные заявления. В УВД ЗАО и в Никулинскую Межрайонную прокуратуру, в Генеральную прокуратуру РФ. Кроме того, к делу подключились зоозащитники — тут и пикеты, плакаты и листовки «Защитите животных от Виолетты» (которые, кстати, милиция распространять не разрешила), и попытка использовать статью 245 УК РФ «Жестокое обращение с животными».
      Что же происходит на самом деле? Перед нами недовоспитанная, испорченная девица, недобезумная (ибо все-таки способна вести себя при желании вполне адекватно), не доросшая до самых примитивных представлений не то чтобы о добре и зле, а о «хорошо и плохо». Полумажорка, полубомж (ибо квартиру деда превратила из гнездышка в пристанище, лежбище, бомжатник). Можно было бы сказать — недолюбленная, но тут скорее другое — глупо, преступно, небрежно перелюбленная. Сильная натура, сломавшая, подчинившая себе всех любящих ее людей. Недопреступница, ибо покушается только на животных, которые в представлении правоохранительных органов — недоимущество.
      Ей противостоит недогражданское общество — соседи, боящиеся показать свои лица по телевизору, просящие не называть своих фамилий в газетных статьях. Страшно же! Имеются еще и недозащитники. Однажды двое сильных, добродушных сержантов (наряд городской милиции, вызванный хозяйкой одной из украденных собак) отказались заходить в квартиру: «Там ведь большие собаки? Ну нет, мы без оружия!» Недодуманное законодательство, недорасследованные происшествия, недорассмотренные жалобы, недожалостливость общественной атмосферы — Виолетта, сама являющаяся никем определенно и злодеем лишь наполовину, находится в полной гармонии с реальностью. Да она гораздо больше человек системы, чем добропорядочный обыватель. По крайней мере, она инстинктивно играет на пороках системы, а ее соседи так и не научились пользоваться ее добродетелями.

В чужих людях
Домашняя прислуга: хроники неравенства

 

I.

      Домработница Света часто сидит возле окна. Она глядит во двор: на детскую площадку, на подъезды соседнего дома, на дворника-узбека, с дьявольской ловкостью бегущего к помойке со своей поганой тележкой. Весна, а дворник наш уже в тапочках, в шлепках. Теперь все лето он будет шлепать по ненавистному двору. Бездомные люди любят ходить в домашней одежде. Света, как только приходит, сразу переодевается в халат, пьет чай. Проникается домашностью. Да как ею проникнешься, если никакой приватности и в помине нет — славный украинский строитель, человек-сверло, с первым теплом вернулся в наш подъезд. Гром гремит, земля трясется — очередные соседи затеяли очередной ремонт. Мнится мне, что даже с перепланировкой.
      — Все-то вы, москвичи, ремонтируете, все сверлите, — с ласковым упреком говорит она, — скоро весь дом рассверлите.
      — Это чтоб красиво было, Света!
      — Красиво… А вы в Бендерах бывали?
      — Нет.
      — А говорите!
      Света вздыхает, и, помолчав, продолжает:
      — А вот кот у вас — такой, знаете, чудной кот. У нас в Красновском кота вашего сызмальства приучили бы кашу жрать.
      — Да зачем, Света? Делать мне больше нечего — кашу ему варить. Как ребенку!
      — Вот как вы рассуждаете. Кашу сварить некогда. Мясом сподручнее. А у кота морда уже в дверь не пролезает. Мясом-то людей кормить надо.
      Тут Света уж окончательно отворачивается и смотрит в окраинные просторы.
      Очевидно, ей не нравится ни квартира, ни дом, ни район, ни Москва. Потому что уклад жизни не тот. И если бы в молдавскую нашу Свету вдруг влюбился женолюбивый москвич, то не было бы никакого благорастворения воздухов, как в игрушечной «Прекрасной няне». Зарекся бы социальный фантаст в Золушку играться. Потому что любовь любовью, благодарность благодарностью, но очень уж все москвичи живут неправильно.
      Света занимает в моей жизни чрезвычайно важное место. Я не знаю о ней ничего (кроме того, что в Бендерах очень красиво), а она знает обо мне все. Все грехи и слабости нашей семьи открыты ее взгляду, и я знаю, что она судит меня. Не обязательно осуждает, но обязательно судит, потому что суд — наиболее привычная для нее форма мышления.
      История домашней прислуги — это история неравенства, добровольно впущенного в дом.
      Я — не ровня своей домработнице. Она испытывает ко мне здоровую снисходительность женщины работящей, хозяйки, к женщине нехозяйственной. Я неправильно живу. Я плачу ей деньги за то, чтобы она исправляла мои ошибки. Помогала мне жить. Света ведет себя как суррогатная свекровь, как старшая подруга. Журит: «Опять плиту уделали… Я ж вам говорила, чтоб вы крышку с бульона снимали». Диковатое (в контексте Светиных речей) «вы» всякий раз пугает меня — как окрик, как напоминание о том, что хозяйничает в моем доме Света.
      Несколько лет назад на брифинге в ГУВД уже позабытым милицейским начальником была сказана поистине бессмертная фраза: «Через квартиры московских разведенок в город вошел Кавказ». В таком случае, через квартиры московских дам, нуждающихся в услугах домработницы, горничной или няни, в Москву вошла армия молдавских и украинских матрон, сильных женщин, знающих все наши слабости.

II.

      Домашняя работница — всегда «не местная», всегда понаехавшая. Вот только советская история услужения: сначала — девушка из деревни, испуганно удивляющаяся тому, что ребенок может не любить манную кашу (кинофильм «Женщины»). К шестидесятым годам поток девиц иссяк — за бесперспективностью профессии: «Девушки из деревни теперь неохотно идут в няньки и домработницы, хотя это выгодно (больше денег остается на чулки и блузки). Но — стыдно признаться кавалеру, провожающему с танцплощадки» (Лидия Гинзбург, «Записи 1960-х годов»).
      Потом в прислуги пошла уже не голодная, беспаспортная деревня, а более благополучная, поселковая, городская провинция. Но только, конечно, рассматривая услужение в качестве временного занятия, а чужой дом — как случайное пристанище. Провинциалка («Девушка с характером», «Карнавал») могла осудить «богатых» уже не с бытовых, житейских, а с гражданских позиций: «Обслуживающий персонал не то что бы завидует, но рассматривает имущих как жуликов, пойманных с поличным. Жулики и бездельники завели что-то вроде господской жизни. Но господа они не настоящие, как были прежние господа, или как, например, иностранцы, потому что, в общем, все одним миром мазаны. „Одним миром мазаны“ — формула чрезвычайной важности для общественных отношений» (Лидия Гинзбург).
      Наконец, домашняя работница могла «понаехать» из самого далекого далека — из другого социального слоя: «В глазах Поли Валентина Степановна была олицетворением интеллигенции со всеми ее грехами и слабостями.
      — Что мне ваша машинка, — говорит Поля, — когда я каждое пятнышко глазами на свет гляжу. Маруська нижняя давесь на машинке постирала — мы обхохотались. Псивое белье и псивое.
      — Слушай, Поля, а ты когда-нибудь ошибалась?
      — Нет. А как это — ошибалась?
      — Была ли ты когда-нибудь неправа?
      Поля честно подумала и ответила скромно:
      — Не вспомню. Будто не была«(И. Грекова. «Летом в городе»).
      В любом случае прислуга — это когорта чужаков, не чувствующих, не понимающих хозяйской жизни. Советская интрига отношений прислуги и нанимателя — всегда драматична. Всегда нерв. Все очень непросто.
      В Народном архиве, этой сокровищнице информации о простом человеке («Государство, как некую сверхперсону, интересует только своя личная история — мы же, в противовес, собираем документы обычных рядовых людей»), мне однажды достались хозяйственные записи трех семей. Три стопки тетрадей, листков и блокнотов. Три единицы хранения, основу которых составляет перечисление хозяйственных расходов. Дали от щедрот почитать домашнюю бухгалтерию известной семьи Кун, перечень расходов безвестной семьи Костовецких и три тетрадки домашних расчетов пенсионера Малючкова, найденные в декабрьские дни 1990 года на помойке в городе Реутове.
      Это три драматичных истории услужения.
      Хозяйственные записи Елены Францевны Кун, супруги Николая Альбертовича (синяя книжка Н. Куна «Легенды и мифы древней Греции» — одно из безусловных сокровищ детства), — элегантное (до поры до времени) чтение. В хранении имеется «книга хозяйственных расходов» от «Мюра и Мерилиза». Перед нами — изнанка московской интеллигентной профессорской семьи, издерживающей в год от 5 до 10 тысяч рублей. Во всем чувствуется хороший тон — хозяйственные записи делаются частью на английском и немецком языках, список купленных за год книг занимает целую записную книжку. Кое-что в укладе дома и ныне актуально — например, бюджет семьи складывается скорее по западному, нежели российскому современному образцу. Так, аренда квартиры, налоги и страховка занимают у Кунов изрядную (до половины) часть месячного расхода, еда же и одежда сравнительно недороги. Елена Францевна демонстрирует самое спокойное, самое благожелательное отношение к прислуге. Кухарке Груше покупаются крахмальные передники, в подарок — кружевные рубашки. Правда, месячная плата за телефон (хотя, надо полагать, в 1905 году действующий телефон был роскошью — как бы сотовым телефоном начала девяностых годов) в десять раз превышает месячную зарплату Груши. Сама же Грушина зарплата — это сотая часть профессорского дохода. В хранении есть и последние записи Елены Францевны — за 1931 год. Там вместо ветчины, сливок, дюжин кружевных рубашек и чулок, детских передничков и передника Груше, супов Кнор и списка прачке Окороковой вписаны копейки за починку обуви, за пучок редиски. А Груша еще в двадцатом году уехала на родину, в Тверь, и стала ткачихой. Ударницей. Прачка Окорокова сделалась общественницей.
      Записки Людмилы Костовецкой, несмотря на всю их деловитость — хроника жизни восторженной девицы, которая ошиблась с романтическим выбором. Мы имеем список потраченного и утраченного девушкой эпохи советского рок-н-ролла. Документы делятся на две части. Первая часть — записи Людмилы молодой, попавшей на всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года. Вторая же — отчаянные списки необходимого и недоступного, составленные уже сорокалетней Костовецкой, только что разведенной женщиной, оставшейся с тремя детьми, пытающейся упорядочить свой расползающийся бюджет, осаждаемой и осуждаемой жадными, оскорбленными, не понимающими, что случилось, девчонками. Вся первая половина книжки заполнена рукою Людмилиной матери. Она перечисляет даже вещи, уложенные в чемодан, — очевидно, Людочка легкомысленна и привыкла к прислуге. И точно — не раз в записках упоминается многолетняя домработница Костовецких, нанятая (в семье говорят «спасенная») на железнодорожном вокзале под Харьковом в 1935 году (во время голодомора). Во второй части записок мы читаем: «Не могу платить, и Оксана уже год живет без карманных денег». Дальше становится очевидным, что Оксана, продолжая вести Людочкино хозяйство, сверх того устраивается на картонажную фабрику и делится деньгами с хозяйкой. Она растворяется в семье.
      Наконец, записки Малючкова. Перед нами развертывается напряженная внутренняя жизнь неприятного человека. Подозрительность и жадность Малючкова, сила его слога и трагедийность его мироощущения — все потрясает. Найденные на помойке тетради охватывают период с 1986 по 1990 год. Записи прерываются 13 декабря 1990 года. Эти четыре года страшно наполнены — Малючков из дееспособного бодрого пенсионера превращается в беспомощного старика, узнает страх одиночества, пытается нанять слугу и, в конце концов, становится жертвой недобросовестного квартирного обмена, — в 90-м году он меняет двухкомнатную квартиру подле метро «Речной вокзал» на однокомнатную в городе Реутове.
      Что пишет Малючков, как пишет!
      «Покрывалу на свою постель, купленную в магазине „Ленинград“, начал в эксплуатацию, т. е. пущено в пользование. Начал покрывать свою постель 6 августа 1987 года». «Когда пишу эти строки, в 16 часов, холод, темнеет, ботинки стоят нечищенные у холодильника „Саратов-1524“, стоимость которого 240 рублей, который стоит полупустой и знай щелкает электричеством, энергию расходует, а за все плати». «Расписка-договор. Я, Малючков Владимир Георгиевич, и Золотников Владимир Васильевич договариваемся. Золотников В. В. обязуется оказывать услуги — ходить в магазин, готовить обед и ужин. Подавать на стол и мыть посуду, а завтрак делать мне самому. За уплату суммы в 25 рублей ежемесячно. Подписи сторон». «Запись для себя. В качестве слуги (прислуги) был и является Золотников В. В., который нигде не работает, пьет и вымогает у меня деньги. Получает от меня правдой (по труду) и неправдой: вымогает, сочиняя ложь. Не работает. Состоит на учете в н.-п. диспансере № 4, у доктора Лощилова Г. В., как и я сам. Лечится (снотворные) и пьет (одеколон). Окно кухонное им у него разбито». «Спрашивается: для кого пишу, кому пишу, зачем курю? Только копчу потолок и небо. Вот где мне конец и могила. Кончаю писать и свет жечь. Платить будет нечем. И никто не даст. За хлебом сходить никто не сходит. Посылай Золотникова, который сам без денег, а занимает у меня. Самому жрать нечего, последние крохи берут у меня. А денег у меня уже мало, не хватит не только на двоих, а на одного! На следующий день напомнил Золотникову о долгах. Он ушел, обиделся». «Слушал последние известия — какая погода. А что мне погода? Что это даст? Хожу небрит, ногти на ногах рвут носки. Клопы по столу, по бумагам и книгам ползают».
      Имеются (увы!) все основания предполагать, что именно зловещий слуга Золотников поспособствовал неправедному малючковскому обмену. Перед нами все возможные варианты взаимоотношений хозяин-слуга — равнодушие, верность, предательство. И никакой, верите ли, легкости. Все очень серьезно. Услужение как судьба. Подвиг или отмщение. И за прошедшие годы ничего не изменилось. В России очень серьезно относятся к таким тонким моральным проблемам, как проблема сожительства неравных.

III.

      Как-то я работала в журнале, который (по воле владельцев) должен был подвергнуться метаморфозе — из чтения «для всех» должен был стать чтением для избранных. А именно — для успешных людей. Редакция скромная, сплошь из разночинцев, бриллиантовые перья привыкли народы пасти — трудно нам пришлось. Писали мы, по привычке к морализаторству, на те же самые темы, что и «для всех», но только старались, во имя зарплаты, освещать их теплым и нежным светом. «Все обойдется», «все будет хорошо», «ничего, ничего, ничего…» — вот какие светлые интонации пронизывали наши тексты. И что же — нас уволили. Владелец созвал общее собрание и сказал, что мы ничего, ничего, ничего не получим — потому что не попали в аудиторию. И зачел письмо читательницы: «Я подпишусь на ваш журнал только тогда, — писала успешная дама, — когда прочту в нем хоть что-то мне интересное. Например, как правильно подобрать прислугу». «Я увидел это письмо, — сказал владелец, — и ясно понял, что вы никогда не сумеете написать, как правильно подобрать прислугу. Даже если заплатить вам много денег, и вы каждый найдете себе по домработнице, вы неправильно наймете неправильных домработниц».
      Мы не обиделись. Хотя владелец и недооценил социальный статус коллектива — многие из нас и без того уж имели домашних помощниц, и уж, конечно, нянь (а как работать без няни-то, если дети маленькие), был он совершенно прав. У нас неправильные домработницы. И обращаются они с нами неправильно. И мы с ними — неправильно.
      А как — правильно?
      Недавно я наткнулась на текст Божены Рынски (светского обозревателя «Известий») с некрасовским названием «Люди холопского звания». Божена для меня — неоценимый источник сведений о жизни высшего общества. Она любит писать смелые, несколько провокационные тексты. У нее оригинальное амплуа, симпатичная роль — она защитница прав богатых. И вот Божена «изучает повадки челяди — новой прослойки российского общества». И выводит семь законов обращения с прислугой. «Нет никакой связи между качеством работы и материальным положением наемного работника». «Если прислуга грузит своими проблемами, надо делать ноги сразу». «Мы не виноваты, что хорошо живем». «Не жалейте слуг. Не миндальничайте. Держите дистанцию». «Всегда, даже когда лень препираться, отбивайте свое по счету. Терпилы провоцируют дальнейшее хамство». «Заранее оговаривайте цену. Пишите ее на бумаге. Заставляйте исполнителя поставить подпись». «Не верьте слугам — уточняйте информацию, которая от них поступает. Проверяйте работу. Объегорят, да еще и посмеются!»
      По большому счету, подобно Гельвецию, Божена виновата лишь в том, что открывает секреты, известные всем и каждому. Но сколь знакомой мне показалась интонация ее статьи! То была интонация фельетона, скажем, Наталии Ильиной — хорошего советского фельетона, посвященного несовершенству сферы обслуживания: «Персонал требовал от нас сознательности, мы должны были войти в положение — мол, они же люди, всякое случается, но мы ведь тоже люди! Мы платим деньги, которые нам трудом достаются! Врач, когда он на работе, или инженер, или… Нет, почему, почему считается, что везде нужно работать хорошо, а в сфере обслуживания кое-как?» (Н. Ильина, «Белгородская крепость», «Известия», 1978 год.)
      Вечный вопрос — как поставить себя с обслуживающим персоналом. Как заставить признать свое превосходство, право.
      Ведь что самое обидное? Обманут — и посмеются. Не признают.
      Лидия Гинзбург видит спасение (если от оправданного страха подвергнуться осмеянию «низших» надо спасаться) только в династийном барстве: «В тоне заказа звучала непобежденная привычка требовать и видеть свои требования выполненными. И то, что речь шла о ничтожной каше, было своего рода обнажением приема, обеспечившим безошибочность. Официантка кротко ответила — да, рис, конечно, найдется. Да, да, можно сделать рассыпчатую…»
      Об этом писали многие. Действительно, единственный способ не бояться слуг — вырасти вместе с ними. Грубо говоря, сначала, ребенком, полюбить, а потом, к взрослости, понять.
      Неравенство — в отчуждении, в непонимании. Пожалуй, только настоящее богатство, накапливаемое семьей несколько поколений, рождает близость между слугой и барином. Специфический быт действительно богатых людей возможен только как быт для всех прочих непроницаемый. Хозяин-богач и слуга богача живут в замкнутом мире, и они одинаково непонятны непосвященным. Они — сообщники.
      А что у нас? Плиточный пол, вытяжка, плазменный телевизор? Ну, так это уже у всех… Телевизор во всю стену, да стена во все Бутово. Стеклопакет с видом на помойку.
      Моя подруга не может простить нанятой няне (добрейшей, нужно сказать, женщине) случайно вырвавшегося при знакомстве восклицания: «Когда же я, наконец, попаду к богатым людям!»
      Не между хижиной и дворцом дрожит нерв неравенства, а между трехкомнатной квартирой и снимаемой койкой. Хозяйка и домработница «одним миром мазаны», но вот обстоятельства сложились НЕСПРАВЕДЛИВО. И они зорко, как в коммунальной квартире, следят друг за другом. Ты живешь неправильно! А ты, ты, ты вообще понаехала!
      Слежка хозяек за нянями и домработницами — хроника подлинной холодной войны. Так шпионят за врагом. Устанавливают камеры видеонаблюдения, в семьях попроще — прячут в диванных подушках включенные диктофоны. Растет и пополняется Черный Список недобросовестных нянь и домработниц. Вот избранное из списка.
      «Вдова из Житомира, проработала два года, вошла в доверие семьи, воспользовалась удобным случаем и разрушила семью брата (остался сын 5-ти лет). Цель — квартира и прописка в Москве. Будьте осторожны!»
      «Домработница Валентина Кошевая — льстивая и двуличная. Оставив дома диктофон, вечером услышали про себя много удивительного. Рассказывала по телефону своему мужу, что мы — просто нелюди. Будьте аккуратны. С виду она очень милая женщина».
      «Шишак Тамара Хакимовна, так называемая няня, любит много и вкусно поесть, опаздывает на работу, уволилась без предупреждения».
      «Няня Надежда Котова учила трехмесячного ребенка сидеть. Берегитесь ее!»
      «Домработница Маргарита Хорунжий полоскала тряпку в биде».
      «Домработница Светлана Пархомчук выстирала костюм хозяина (стоимостью пять тысяч долларов) в ванне, испортила его безвозвратно. На упреки отвечала, что ее мама всегда стирала в ванне костюмы папы. Отказалась отрабатывать за костюм, убежала, отключив телефон. Скрывается по месту жительства, в Виннице».
      Это самая жалобная из всех читанных мною жалобных книг. Жалко хозяек, жалко домработницу Светлану Пархомчук. Очень жалко Маргариту Хорунжий — подумаешь, засунула тряпку в биде. Осквернила святыню. Жалко прожорливую Шишак.
      Чужие, они идут в чужие люди. И все-то вокруг не так, как дома учили, и всем-то они нехорошим своим хозяйкам нехороши. И сколько еще ждать, пока повзрослеют выращенные ими дети и поймут их?

IV.

      Когда в агентствах нанимают нянь, требования к ним обыкновенно предъявляют самые современные. Заказывают, чтобы няни знали методики раннего развития — и «Дети ХХI века», и «Созидание талантов», и «Ранний старт». И чтобы умели обращаться с кубиками Зайцева! Какие такие кубики Зайцева? И что за няня всю эту сомнительную премудрость станет изучать? Тогда уж и не няня она, а домомучительница, гувернантка, ментор. Няня всегда приходит в детскую комнату со своим складом, со своей детской, со своими погремушками в голове. Что должно прийти вместе с нянечкой? Ну, уж если не былины со сказами и величальными песнями, то уж потешки, пестушки, приговорки, побасенки.
      Детские, домашние словечки. Петушок. Перчик. Огурец — в жопе не жилец. Какая кашка, такая и какашка. Именно этакий нам в нынешние-то годы достается домашний лепет, такие няни. Няня должна быть человеком темным. Но на чем замешана темнота? Вот у Татьяны Толстой няня правильная, даром что «взрослых не любила, „заграницу“ боялась: „Комар из Америки летит“. Зато знала, что бояться надо и темного леса, и сумерек, и серого волка, и кикимору, и кукрениксу, которая в газетах американского Кащея рисует в страшной шапке». А вот у И. Грековой: «Фаина умеет доверять только своему окружению. Ей в очереди говорят: „От электрических лампочек бывают вредные излучения“ — и она верит. А увидела в учебнике моего сына фотографию жирафа — и машет рукой. Смеется: „Дурят вашего брата! Да разве ж может жить такая скотина — шея бы сломалась!“» Тут темень из магазинной подсобки растет, из темной дырки стиральной машины, из телевизорного дна, из панельного подъезда с выкрученной лампочкой, из пустоты. А хорошо бы из темени древнего деревенского вечера, со страшным лесом за стеной, с непролазной дорогой, с вьюгой, с тайной, как Пушкин прописал.
      В детском мире всегда много страшного да чудесного. Все равно, где поленья шуршат — в печурке или каминушке. Страшны взрослые разговоры — только нянечка их понимает, потому что ничего не понимает. «Вау, вау, вау», — лают в черном вечернем саду тети с большими красными ртами. По саду бегают беленькие ксюшки, мандрашки, звездюльки и куршавельки. У них норковые шкирки, кикелки тительные, титешные болталки. Стой, дурак-банкирка, ах ты пинкодистый какой, толстосумчатый. Стороной крадется ползучий офшшшор. Какой-то шустрик, версчлявый габан, хотел за два огурца счастье купить. Страшно, няня! По двору ходят таждыки и убзеки, моют черный лескус.
      Да это ж никакой не таждык, это же наш дядя Данунах!
      Но нянечке не страшно: «Не зови дядю Идрисхона данунахом, мама заругает!»
      «Но он же сам себя так зовет! Я, говорит, данунах, есть пошел!» — «Это он в шутку говорит» — «А он таждык?» — «Таджик, таджик» — «А это страшно?» — «Что ты, спи! Я тебе сказку расскажу» — «Лучше опять расскажи, какие на свете есть ахтырки!» — «Ну, хорошо! Есть на свете город Ахтырка. Он самый красивый город на всей земле. Там в каждом окне стоят цветы в розовых горшках. По воскресеньям там во всех домах лепят вареники…» — «А песню про комод споешь?» — «Спою. А ты лежи, укачивайся». И няня тихо, нежно поет старинную колыбельную: «Я вам денежки принес, за квартиру, за январь. Ой, спасибо, хорошо-о-о, положите на комод!».
      Спи, любимый. Расти скорее.

Сельский мир
Деревенское самоуправление: искусственное и естественное

 
      Местное самоуправление должно расти снизу вверх. Должно. В Европе долго росло и само выросло — никто не мешал. У нас, по понятным причинам, реформа. Искусственное возвращение к естественному. А так как в подобных случаях (по словам мудрой Долли из «Анны Карениной») сама собой и кашка детям к обеду не сделается — принят федеральный закон № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления». Немалые деньги потрачены на «обучение, разъяснение и информирование населения». Привлечен административный ресурс, меняются границы муниципальных и сельских поселений, перераспределяются властные полномочия и бюджеты. И больше всего изменений — в самом низу, ибо самоуправление — это местная низовая негосударственная власть со всеми причитающимися ей финансовыми и материальными ресурсами. Какие же ресурсы должны полагаться негосударственной власти? О, тут все очень сложно. Верите ли, даже самоуправленцы путаются. Например, Игорь Акулинин, глава Успенского сельского поселения, член президиума Совета по развитию местного самоуправления при Президенте РФ(!), один из просвещеннейших и известнейших сельских лидеров, говорит прекрасные слова: «Сейчас многие полномочия, переданные городским и сельским поселениям, не подкреплены финансово, а без этого нельзя требовать их эффективного выполнения. Надеюсь, сумею там, в Кремле, отстоять интересы самого низового и наиболее массового звена властной вертикали — городских и сельских поселений. Они ведь ближе всего стоят к народу». Игорь Евгеньевич, да как же так?
      Откуда ж властная вертикаль? У вас власть негосударственная, вы самоуправлением занимаетесь, нет?
      Ну, если уж в сельском поселении не понимают самоуправления, значит, его не понимают в России нигде. Потому что вот что я думала — если ОНО растет снизу вверх, естественность надо искать в самом низу. А что там у нас? Деревня. Село. Поле, лес, дорога. Колодец. Столб с электрической лампочкой. Строй деревенских домов. За пролеском — кладбище. Автобусная остановка. Коза на веревке. Скамейка. Площадь, магазин, домик правления. А кто в домике сидит?
      В домике сидит избранный деревенскими жителями глава муниципального образования «Сельское поселение (скажем) Благодатное». Или — Гришино. Или — то же Успенское.
      Значит, вот с этого могучего человека, засевшего в домике, который в разные времена назывался и сельской управой, и сельсоветом, и зданием администрации села, и начинается, так сказать, возрождение земства, а именно — «прерванной традиции общественного самоуправления».
      Не начинается. Или, так скажем, далеко не везде. В правлении чаще всего сидит растерянный маленький чиновник, в недавнем прошлом — глава администрации, а нынче земец поневоле, назубок знающий дорогу в район за деньгами, дружбой, связями, сочувствием, теплом и светом. Что теперь будет-то? Что отдадут? Библиотеку с библиотекарями? Земельный налог? Подушный налог с двадцати деревенских старух? А скажут — строй, грей, освещай сам — все права тебе дадены? А начальственный «район», между тем, никуда не делся, все так же начальственен. Потому что «для многих субъектов РФ схема административного деления на муниципальные районы и подчиненные им сельские и городские поселения (»двухуровневая модель «реформы) оказалась более привычной и удобной для формирования межбюджетных отношений и осуществления контроля за местным самоуправлением». А это приводит к тому, что «практически разграничить полномочия между муниципальными районами и входящими в его состав поселениями действительно очень трудно из-за того, что объектом приложения управленческих сил и в том, и в другом случае является один и тот же житель поселения (района)». Ну и с имуществом, разумеется, все складывается очень по-разному: «Один из самых острых вопросов — право владения, пользования и распоряжения имуществом. Перераспределение собственности осуществляется чаще всего не в пользу низовых муниципальных образований. При разграничении имущества муниципальных районов и поселений первые передают, прежде всего, имущество, требующее затрат, то же, что приносит доход (например, рынки), оставляют за собой. По свидетельству многих глав поселений, „в некоторых муниципальных районах идет массовая подготовка объектов муниципальной собственности к приватизации“, а это означает, что, возможно, через год поселениям передавать будет просто нечего».
      Это я цитирую одну из аналитических записок, комментирующих ход реформы — создаются они в изобилии во множестве фондов, комитетов и общественных организаций, продвижению реформы способствующих.
      Так что же, даже и в деревне никаких примеров реального общественного самоуправления нет? Общественного — есть. Потому что местное самоуправление — это (пока или навсегда) власть; а общественное самоуправление — это люди, народ. Крестьяне. Это гражданское участие населения в своей и своей деревни судьбе. Сельские активисты. Новые комитеты деревенской бедноты. И чтобы уж наверняка обнаружить это прекрасное общественное самоуправление, нужно взять совсем уж Богом забытую деревню, далекую от Москвы, голую, оставленную. Никакую корысть питать не дающую возможности. И лучше всего, чтоб была она без всякого домика правления. А такое бывает довольно часто, потому как в состав одного сельского поселения могут войти и десять, и пятнадцать деревень. Вот они-то и оказываются чаще всего без управленческого домика, а со старостой во главе. Работает староста без зарплаты, без чина, за уважение. А еще того лучше — подыскать деревню с действующим ТОСом (территориальным органом самоуправления). А что такое ТОС, и каким может быть староста, я вам сейчас расскажу.

Сельские активисты

      В деревне Нефедовка проходит ролевая игра. Представьте себе деревню небогатую, живущую по большей части подворьем, расположенную в нечерноземной области. Типичная, маленькая, депрессивная. Не до игр. Тем не менее перед нами школьный класс, а за партами сидят немолодые женщины — все активное население Нефедовки. Мужчин в деревне мало, и они слишком дорожат своим свободным временем, чтобы тратить его столь нерасчетливо. Возле доски — тренер, Сергей Мазурин, один из энтузиастов, вдохновленных программой «Местное управление и гражданское участие в сельской России» (проект реализован российским представительством Британского благотворительного фонда Charities Aid Foundation (КАФ-Россия) на грант Всемирного банка).
      — Нарисуйте мне карту Нефедовки, — говорит Сергей тоном заговорщика, специальным, петрушечным голосом, — но не такую, как вот эта карта на стене. А сказочную! Как будто вы с детьми играете и придумываете план фантастической страны. Нарисуйте, где, по вашему мнению, в деревне центр силы, где убежище, где тайный выход из деревни. Еще нарисуйте место сосредоточия деревенского зла и место сосредоточия добра. Отметьте самый богатый дом и самый бедный дом. И на каком расстоянии от околицы вы чувствуете потерю покровительства деревни, где вас охватывает чувство одиночества, заброшенности. Или вы чувствуете себя заброшенным в самой деревне? И где, по-вашему, решается судьба вашей Нефедовки — где о ней думают? Если вы считаете, что думают в районе, ставьте точку вдалеке от деревни, а если уверены, что о вас думают в Москве, — в самом углу листка ставьте.
      — Сережа, — спрашиваю я, изнемогая от любопытства (игра уже кончилась, листочки собраны, тренер отдыхает), — и что же получилось? Покажите мне, пожалуйста, что вышло-то?
      — Не покажу, нельзя, — важно говорит Мазурин. — Зато заранее могу рассказать, что на этих самодельных картах нарисовано. Ведь это у нас не первая деревня, не первая игра. Центр зла и самый богатый дом чаще всего совпадут — это будет дом продавщицы местной лавки, приторговывающей парфюмерным спиртным, или дом самогонщицы, или сам магазин.
      Центр силы вообще не будет указан. Нет в деревни силы! Убежище — свой дом. А точка «мозгового центра» будет поставлена в самом-самом дальнем углу. Или вообще нигде — это значит, что о деревне Нефедовка никто не думает. А как все изменится после завершения нашей работы, вы бы видели!
      — А что будет после завершения?
      — И силу обнаружат, и мозговой центр поместят внутрь деревни. Поселок познает сакральную мощь гражданского общества.

Сережа-златоуст.

      Мазурин и его соратники, тренеры-активисты, помогают жителям неперспективных, небольших деревень создавать ТОСы — территориальные органы самоуправления. Все начинается с деревенского схода, на который жители собираются чаще всего охотно — всякого приезжего человека принимают за начальство, ждут от него помощи. А Мазурин начинает сход таким образом: «Вам никто не поможет! Попробуйте сделать что-нибудь сами — хотя бы маленькое пока дело. А мы вас научим и маленький грант дадим». Случались неприятные ситуации.
      — Тогда я говорю, — рассказывает Сергей, — можете считать, что к вам в деревню приехал цирк. Только послушайте!
      Слушателей остается немного, но, по опыту, это самые отчаявшиеся и самые, в будущем, активные жители села — женщины, растящие детей-школьников.
      — О, это и есть сосредоточие силы, — говорит Мазурин. — Долгие годы деревенские матери сами выталкивали детей из деревни, и поэтому «собой» (своим окружением, собственно, деревней) занимались невнимательно. Главное — что бы Они уехали, а мы уж как-нибудь доживем. Силы на выталкивание детей тратились бесконечные, но это была энергия выброса, разрушения. Они шли на разрушение своей жизни во имя благополучия детей. Женщины, выполнившие эту сверхзадачу, говорили мне: «Что вы от нас хотите, у нас сил нет…» Ну естественно, они же были потрачены! А сейчас, когда денег на отправку детей даже в райцентр у матерей чаще всего нет, они начинают всматриваться в деревню, в себя. Ради детей, конечно. Вот она, неучтенная энергия, которая может быть направлена внутрь деревни! А еще один источник силы — зависть. Самая успешная технология, используемая местными органами самоуправления для улучшения деревенской жизни, — знаете, какая? Конкурс на лучшее подворье. Дамы иной раз чудеса творят, чтобы перед деревенским миром показать себя с лучшей стороны. Дорожки к ферме цветами обсаживают. И у наших же любимых ТОСов есть примеры успешного использования этой технологии. Вот в Архангельской области, в вотчине великого Тюрина, один из ТОСов предложил на конкурс проектов такую идею: благоустроить два дома для ветеранов войны. Поначалу проект не вдохновил тренеров. Какое тут развитие деревни? И — зря. Эффект проекта был невероятным. За 250 долларов, выделенных по гранту, они обшили вагонкой два дома, покрасили их, наличники резные приладили. В общем, сделали деревне красиво. И все (все!) соседи, которые из своих окошек могли видеть красоту, обшили вагонкой и свои дома. И поставили резные наличники. Откуда только деньги взялись — да ведь главное не деньги, а сила желания. Каждый старался сделать понаряднее, получше, чем у соседа. Появилась в селе улица невиданной красы, которую теперь называют «музейной». Теперь туристов готовятся принимать! С этого началась работа ТОСа. А потом они чего только у себя в деревне не сделали! Общественные покосы обновили, систему отопления переделали.
      — Сергей, а все успешные ТОСы работают на разнообразные маленькие гранты, которые приходят в деревни с такими же командами, как ваша?
      — Нет, они начинают зарабатывать сами — поверьте, довольно быстро. Но у нас, разумеется, не такие успехи, как у великого Тюрина!
      Да кто ж такой этот Тюрин? Конечно, можно было бы и дальше цитировать восторженного Сережу, но о Глебе Тюрине неплохо бы рассказать особо. Тюрин спасает деревни. Архангелогорец, он опробовал свою «социальную технологию по развитию депрессивных деревень» именно в Поморье, посодействовал организации и расцвету более сорока ТОСов, абсолютно изменил жизнь сельского мира области. Создал ИОГИ (Институт общественных гражданских инициатив); основой бюджета ИОГИ были гранты фонда «Евразия», Еврокомиссии, фонда Сороса, Charity Aids Foundation. Должна сказать, общественное самоуправление в России вообще выросло на западных грантах — за что им большое спасибо. А Тюрин прославился — по большей части, на Западе. Всемирный саммит местных сообществ в Лионе — нет, не имеет смысла перечислять, где выступал Тюрин, где удивлялись его «стратегии». Везде… Судьба у него преинтересная — историк, семь лет учительствовал в сельской школе, потом (что несколько неожиданно) оказался в Американской школе бизнеса. Изучал банковское дело в Германии и несколько лет работал старшим валютным дилером Промстройбанка. В 1997 году занялся развитием сельского общественного самоуправления.
      Объехал всю область, находил самые тяжелые деревни, проводил в каждой сельские сходы. Внутри каждой разуверившейся сельской общины находил группу людей, желающих изменить ситуацию в деревне. Учил организовывать общественные советы, ТОСы. Предлагал начать с маленького дела. Уверял, что всякий успешный ТОС создает маленькую зону благополучия, а несколько успешных проектов наращивают критическую массу хорошего, правильного. А между тем для сельского мира ничто не имеет большей цены, чем коллективное самоуважение. И вот в деревне Еркино Пинежского района «тосовские» дамы (а Тюрин тоже считает, что деревню спасут женщины) уговорили деревенских мужиков поставить мост через канаву в центре села. Жизнь стала бесконечно более правильной. Затем организовали летний лагерь для ребятишек из районной художественной школы. Появились первые деньги. Осветили улицы. А потом отреставрировали один из старейших в деревне домов, назвали «Марфин дом» и учредили там музей деревенского быта и центр ремесел. Стали приезжать туристы, покупать самотканые коврики. Каждый — четыреста рублей. В деревне Фоминское активисты расчистили родники. Построили оградку и беседку, назвали родники «Источником любви и поцелуев». Отнесли во все близрасположенные ЗАГСы рекламу. Новобрачные любят фотографироваться на фоне красоты. И что же — поехали свадьбы в деревню. Каждый свадебный поезд платит деревенскому ТОСу пятьсот рублей. Остроумное, прибыльное дело. Тосовцы строят рядом с родниками площадку для барбекю.
      В деревне Леушинской активистки отремонтировали здание старой котельной и устроили шейпинг-зал. Молодежь оживилась. В селе Берег группа безработных женщин основала производственный кооператив, вырастила капусту и потратила выручку на спортплощадку для детей; в селе Ошевенск ТОСы перестроили старый, заброшенный (в былом — купеческий) дом и открыли маленькую гостиницу «с историческими интерьерами». Причем все сделали правильно — никаких деревянных лавок и тряпичных половиков, а портьеры из рытого бархата и граммофон.
      Но главная победа, конечно, — Дом Надежды, дом престарелых, который построил и открыл ТОС в деревне Заозерье. Деревня эта настолько далекая, что стоит уж на самой границе с тундрой. Попасть в те места можно только зимой, и одинокие старики в окрестных деревнях совершенно пропадали. Их в очередь перевозили в областной дом призрения. Пропадала от тотальной безработицы и сама деревня. Перевезли из соседнего села здание заброшенного детского сада, старались, как возможно, удешевить стройку. Открыли дом престарелых на двадцать мест. Какую же пользу это богоугодное дело принесло деревне? Огромную! Появилась работа, «в село вернулись деньги», и, помимо всего прочего, ТОСу удалось получить бюджетный заказ на выращивание овощей и картофеля для Дома Надежды.
      В каких отношениях ТОСы находятся с местной муниципальной властью? В самых разнообразных — от симпатии и приязни до недоверия и стеснения. Однако в большинстве случаев активный ТОС настолько помогает местной власти, что та просто не может позволить себе отказаться от сотрудничества.
      Более того, ТОСы теперь заводить модно, и в немалом количестве областей и районов они созданы по инициативе местной муниципальной власти. Придворные ТОСы ценны составом — в группе сельских активистов всегда найдется место предпринимателю, успешному фермеру, респектабельному дачнику. ТОСы в таких случаях похожи на скромный благотворительный комитет, приходской совет богатого храма — это «друзья» деревни. Почетные друзья.
      Но и свет, зажженный энтузиастом Тюриным с соратниками, тоже не угасает — всегда можно выхватить из лакированной ленты муниципальных новостей какую-нибудь кособокую, неотделанную, прелестную весть — то откроется деревенский Музей Космонавтиков в Торопе — а коллекция сувениров и видеотека («Все о космосе!»), прежде чем стать приманкой для туристов, принадлежали активистке местного ТОСа Вере Корзун. То несколько алтайских деревень договорятся принимать у себя городских отдыхающих, селить их в собственные дома и кормить экологически здоровой сметаной; то в деревне Кехта жители установят мемориальную доску на дом сельского учителя литературы, любимого многими поколениями местных школьников — а «деньги на доску выручили от проведения дискотек в клубе».
      Боже упаси подходить к такого рода проектам, вооружившись ясным светом логики — столько в них любовного, нежного, негородского. Естественного.

Староста

      Сельский староста — важная фигура в деле возрождения общественного самоуправления. Староста, конечно, не деревенский активист (другой тип), он — энтузиаст. Отец деревни. Гораздо ближе народному сердцу, чем глава сельского поселения, несравнимо понятнее, бесконечно важнее. Хороший староста — спасение деревни.
      Жителям Борисовки, безусловно, повезло. Все востребованы в деревне — никто не заброшен. Ровно в семь часов вечера проводится ежедневная планерка, обязательная для всех обитателей Борисовки. Жители — все 18 человек — собираются на берегу Оки и рассказывают, как провели день. Иногда староста зажигает костер, и тепло дружественности тогда осеняет докладчиков. Бездельников староста Андрей Александров не любит — пожилые селяне вяжут веники на продажу и для представительских нужд (все в общую копилку!), остальные патрулируют кладбище.
      Патрулирование (в наряд заступают сельчанки со свистком и мобильным телефоном) проводится по выходным дням и праздникам. Во всем чувствуется внимание старосты к месту упокоения — только лишь подъезжаешь к деревне с мемориальной стороны, и тотчас вырастает перед тобой рукописный (но большой и красивый) плакат: «Кладбище — это священное место, где покоятся тела умерших до будущего воскресения, и поэтому необходимо соблюдать его в чистоте и порядке. Все захоронения производить с разрешения старосты села».
      Так как Борисовка — деревня подмосковная, скромным отрядом в восемнадцать человек Андрей Андреевич довольствуется лишь зимой — летом население деревни возрастает многажды.
      Александров был выбран старостой пять лет назад — на деревенском сходе было решено, что жить без некоторого руководства больше невозможно: нет магазина, сгорела церковь, посреди деревни — свалка. Жители деревни болеют. Многие — одиноки. Все — пенсионеры. Пусть энергичный человек управится с деревней.
      Прошли пять лет — и что же?
      Все деревенские дома свежеокрашены. Приветливо выглядывает футбольное поле. Новый супермаркет дороговат, но изобилен. Никаких свалок на территории поселения и в помине нет.
      И вся эта благодать устроена старостой на бедные деньги. Все дружбой, связями, на идеологических технологиях. Борисовка объявлена территорией добра!
      Андрей Андреевич уверен, что низовое самоуправление будет быстрее развиваться, если постоянно привлекать к деревне доброжелательное внимание. Он приглашает в деревню гостей! У него есть баня и биллиардная комната. В гостях у Александрова побывали: районные мусорщики (в качестве ответной услуги налажен регулярный вывоз мусора); офицеры из соседнего летного гарнизона (пожертвованы аэродромные плиты для фундамента строящейся церквушки); сотрудники ближайшей ГРЭС (деревне пожалованы футбольные ворота), сотрудники же местного ДРСУ (мусорные контейнеры). И каждому гостю мудрый хозяин говорит: «Помочь маленькой русской деревне — святое дело. Согласен?» Что на это может ответить пьяный русский офицер? Согласен, конечно.
      Собственно денежная, доходная часть бюджета деревенского старосты такова — ежегодная дань, взимаемая с дачников. Но — на добровольной основе, и всего по сто рублей за лето. Тридцать вагончиков, установленных старостой на берегу реки (аренда — шестьсот рублей в год), для гостей деревни, желающих заниматься подледным ловом и летней рыбалкой. Также налогом облагается всякая скважина, просверленная на своем участке дачником-москвичом: за пользование деревенскими недрами нужно платить. Негусто. Не то в планах. Андрей Андреевич намеревается на спонсорские деньги («Поставить православный храм в маленькой русской деревне — святое дело») построить особенной красоты маленькую церковь с подвесными галереями — для привлечения чужеземных туристов. «Тогда, — говорит староста Александров, — будет приток иностранного капитала!»
      В чем бесконечная уместность, естественность старосты Александрова? Он ветхий человек, наследник почтенной традиции.
      Он, подобно татарину, взимает со своих гостей дань. Подобно барину, берет оброк. Как рэкетир, требует отступного. Но что за долги он выбивает? Долги перед маленькой русской деревней! Какая высота, сколько гражданской добродетели в его мздоимстве. В конце концов, главная традиция отечественного самоуправления — в несколько насильственной взаимопомощи. В постоянной жертвенной позиции сельского мира. И эта традиция не прервалась.

Стеклянный дом
Кумир и толпа — не любовь, а родственность

 

I.

      Семейный ужин немыслим без телевизора. А в телевизоре у нас живут звезды. Только схватишься за пульт — и из телевизора, прямо в твою тарелку с винегретом, вываливаются знаменитые люди. Вот они пошли по кривой красной дорожке — фабричные девчонки, вывалянные в страусовых перьях, знаменитый парикмахер, к которому побоится идти стричься даже голая китайская собачка, главный принц страны Дима Билан. Поспешают сериальные актрисы, которым ведущие (до поры до времени, пока зритель не привыкнет к дебютантке) присваивают причудливые монгольские имена: Яна Есипович — ИВсеТакиЯЛюблю; Наталья Рудова — ТатьянинДень. А то и гламур пойдет — светские дивы, главные редакторши журналов о селебритиз, дамы-продюсеры, или уж совершенно невыносимые, в прелестных платьях, незнакомки-променадки.
      Испорчен ужин! Как будто постылые родственники, не позвонив, завалились в гости. Но мама посмотрит на папу, папа на угрюмую дочку, и все вздохнут — если уж пришли, что ж теперь поделаешь? Нужно здравствуй говорить. Ба, вот же Катя Лель на дорожке! Платье ужасное. И почему это она на прием со Зверевым пришла? Совсем запуталась девчонка.
      А возле телевизора лежит журнал «Семь дней», фаршированный звездами; у дочки в спальне журнал «ОК!» — пропуск в мир звезд, в зале, на журнальном столике (для редких гостей) лежит толстый «Караван» — он продает звезд «вместе с их историей». Попросту, без звезды, ни газетки легонькой не купишь, ни сканвордика не разгадаешь, ни нового кулинарного рецептика не отыщешь. Обложили. А в газетных редакциях сидят ученые люди и рассказывают друг другу, что без портрета селебритиз на обложке ни одного номера и не продашь. Народ любит звезд. Народ хочет все-все знать про жизнь любимой знаменитости!
      Да разве же?
      Разве ж у наших папы, мамы и дочки такой уж неистовый интерес к жизни любимой звезды? У них интерес к жизни вообще. К чужой жизни. Дружеский круг достаточно узок, некоторая бедность личных впечатлений тяготит семью. Знакомые давно обдуманы и обсуждены. В открытости звезд они находят главный интерес — доступ к чужой жизни. Это великая ценность: когда ссоришься с подругой, расстаешься с возлюбленным, больше всего мучит отказ в доступе. Как узнать, что он делает, с кем она встречается? Не звезды нужны, а их повседневность.
      Интерес наличествует, а вот любви, воля ваша, никакой нет.
      И пиетета не наблюдается. И строить свою жизнь по звезде собираются только девицы до восемнадцати лет, которые, прямо скажем, жизни не знают. Так, по крайней мере, считают добрые матери семейств.

II.

      Самое частое разъяснение народного интереса к знаменитостям у нас таково: звезды полезны. Улица корчится безъязыкая, а через институцию селебритиз (ох, и отвратительное же все-таки слово) народное бессознательное обретает язык.
      На звездах социум отрабатывает новые жизненные стратегии. Знаменитости, живя открытой, публичной жизнью, легализуют поведенческие и мировоззренческие новинки. Звезда живет в стеклянном доме; быт, взгляды, поступки и образ жизни знаменитости — род гражданского высказывания. Звезды посылаемы обществом далеко вперед, во имя расширения нормы. Богатый и известный человек плывет резвее и дальше прочих по волнам житейского моря. За горизонтом обыденности таятся неизведанные пространства и новые источники радостей. Обратно звезды возвращаются, как все путешественники, с новыми вещами и новыми идеями. «И во все корабли, поезда вбита ясная наша звезда».
      Полезная деятельность? Не без того.
      Но, однако, эта важная работа может вестись и без всякого звездного мира, без доступной любознательному взгляду светской жизни. Без профессионалов публичности. Но, конечно, не без образа героя. Общество не живет без фигуры героя, и разве советская публицистика 60-70-х годов — не доказательство тому?
      Личная жизнь советских знаменитостей, административной и торговой элиты и уж тем более — приближенного ко двору высшего света была предельно закрыта. Единственные информационные носители — сплетня, слух, анекдот, актерская байка. А вот жизнь обывателя, «простого человека» в те же годы была предельно обсуждаема. Расцвел и достиг горней высоты (в иерархии профессиональных умений) особый газетный жанр — очерк на морально-нравственную тему, командировка по письму. Письмо позвало в дорогу! Жанр, нужно заметить, уникальный — перед нами не открытость знаменитости, живущей в стеклянном доме по причине публичности избранного пути и в качестве платы за популярность, а стеклянный дом простого человека. Грехи или сложные жизненные обстоятельства обывателя активно обсуждались, оценивались, обдумывались. Журналист выносил вердикт — прав или не прав инженер Иванов, кладовщица Попова, рентгенолог Роза Фридман. Сомнительные пороки или нетривиальные добродетели именно маленького человека расширяли границы общественной нормы. Можно ли бросить постаревшую жену? Позорно ли рожать без мужа? Поздняя любовь — это нормально? А ранняя любовь — это как? А сколько раз можно разводиться и создавать новую семью, не вызывая к себе болезненного интереса ближнего окружения и административных органов? Вслушайтесь в названия статей Инны Руденко — «Жена», «Женщины», «Просто правда», «Он и она». А Татьяна Тэсс, а Евгений Богат, а (лучшая из лучших) Фрида Вигдорова? Эти блестящие журналисты, в сущности, выполняли двоякую функцию — они помогали людям и одновременно являлись первыми желтыми репортерами страны. «Меня больше всего интересовал человек, — пишет Инна Руденко, — когда коллеги говорили, что хотят на Кубу, или на Северный полюс, или в Африку, я их не понимала. Мне были интересны не экзотические места, а люди, их судьбы, их страсти. Видимо, герои моих публикаций это чувствовали, когда я брала у них интервью. Господи, да какое интервью?! Я же приезжала и жила там с ними их жизнью — ходила с ними на работу и в гости, знакомилась с их родными, мы вместе пили чай, мы ходили в театр. Может, как раз поэтому они меня и помнят. А сейчас торжествует странный интерес к VIPам через замочную скважину. А где же так называемый „маленький человек“, который на самом деле не маленький?» Инна Руденко, как истинный светский журналист, посещала тусовки своих героев и формировала образ звезды в беззвездном обществе. Она — родоначальница жанра, но самой ей кажется, что жанр умер… Цветет жанр-то, герои сменились.
      Вспомните, как обсуждалась каждая статья на морально-нравственную тему! Сколько народного пыла и жара, сколько волнений… так и про Пугачеву не спорили. Вот история о верной собаке, брошенной хозяином в аэропорту. Общественный скандал, дискуссия. Спор, в который включилась вся читающая страна. Вал писем, и главная эмоция каждого письма — возмущенное недоумение. Как он мог это сделать? Это невозможно. Он так поступить не мог! Да кто он-то? Хозяин собаки? Да какой, к матери, хозяин собаки? Советский Человек! Вот этот самый мифологический, вымечтанный, невозможно прекрасный Советский Человек и был звездой, главным героем массовой культуры, подразумеваемым и описываемым журналистами старой школы. Объяснить «какой он» никто не брался (фигура коллективная, да и можно ли понять звезду); образ был дан в ощущениях. Очевидны были только границы возможного и невозможного — точно было ясно, каким ОН не может быть.
      Я помню миг печального отрезвления, миг, в который я поняла, что Герой навсегда уходит от нас, звезда оставляет народ сиротой. Острое чувство сиротства пронзило меня давним утром возле газетного киоска. В коротичевском, пореформенном, «Огоньке» я увидела большую художественную, очень красивую фотографию «Утро Родины». На фотографии долгое бледное поле, туман. Еле видны задки тяжелых машин. Трактора? Танки? Бронеходцы? Посреди поля, еле заметной смутной тенью, фигура писающего мужчины. Все. Даль. Туман. Острое, трепетное ощущение жизни. Мир развалился на куски. Эта фотография никогда не могла бы появиться в старом «Огоньке», в старой жизни. Потому что Советский Человек не может ссать посреди поля, туман там или не туман. Не может — и все. Звезды не писают. Не ходят без косметики. У них не может быть вислых грудей и расстегнутых штанов. Все это есть, но этого не может быть. На этом основополагающем противоречии вырос Большой советский газетный жанр, а сейчас — делают свои состояния охотники за знаменитостями, в желтом миру — папарацци. Старатели таблоидов. Удивительные, нужно сказать, люди, большие энтузиасты. Меня до самой глубины души потрясла фраза из книжки Бори Кудрявова, самого известного желтого фотографа страны, сотрудника «Экспресс-газеты»: «Случайно мне пришлось однажды пролетать на мотодельтаплане над резиденцией президента России Владимира Владимировича Путина. Видели бы вы состояние дельтапланериста, увидевшего под собой такое!» Да уж. Обычно, надо полагать, Боря летает на своем мотодельтаплане над резиденцией Аллы Борисовны Пугачевой. Удовлетворяет общественный интерес к жизни Примадонны — такое у Пугачевой дежурное именование в «Экспресс-газете». И есть еще замок резвунчика Галкина, именьице Наташи Королевой, домище Аллегровой… Витать и витать Кудрявову в облаках!
      Пришел новый звездный образ, победительный Гламур Героев — на него и работают братья-журналисты. Но считают, что работают на народ. Все для читателя.
      Ох. Разве и вправду без знаменитостей общество не может себя понять и обдумать? Может-может. Герой всегда найдется. Народ и сам еще недавно был звездой. Только недавно отошел от соборной звездности. Коллективный герой ушел в небытие вместе с коллективными идеалами, и дорогу к звездам теперь пролагает индивидуалист. Ему кажется, что он антинароден по своей сути. Он вырвался, он взлетел, он беззаконная комета в кругу расчисленных светил. Он — профессионал успеха, народная мечта. Его жизнь — сказка. Ну, если сказка, то только народная.

III.

      Ибо второе по распространенности объяснение общественного интереса к светскому миру формулируется так: жизнь звезд — это мечта общего пользования, сказка о Золушке. И нужна она, потому что побеждает земное притяжение обыденной жизни.
      Шахри Амирханова, элегантнейшая девица, светский персонаж, с двадцати лет главный редактор благородного глянца (Harper‘s Bazaar, пилотная версия Tatler), и не сомневается, что успех звездного мира в его сказочной природе: «Все хотят верить в сказку. Гламур — это сказка нашего времени. Если ходить по улицам — все серое, люди серые, страшно. На самом деле гламур — он очень маленький, простому люду его не заметить. Те же герои гламура — они простые, для них это работа. Ксюша Собчак работает как лошадь. Она продает сказку о том, что есть люди, которые живут красиво, наряжаются, ходят по презентациям, поют и целуются. Приходит с работы какой-нибудь офис-менеджер, садится перед телевизором, и ему есть о чем мечтать».
      Скучающий офис-менеджер. Мечтательная провинциальная юница («Экспресс-газета» с нею спит) — вот потребители сказки.
      Ну что ж, против общего мнения не пойдешь. Я согласна — жизнь звезд это сказка о Золушке.
      А вы читали эту сказку? Не в диснеевском переложении, с самоотверженными мышами и дружелюбными синичками, а сказку братьев Гримм — древнюю, страшную, земляную, народную. Конструктор голливудских чудовищ Тим Бартон говорил, что в детстве смотрел фильмы ужасов оттого, что боялся читать сказки: «Они переполнены символикой, насилием, и нарушают душевное спокойствие больше, чем „Франкейнштейн“, чья мифическая природа одомашнена».
      Помните ли вы, что в настоящей «Золушке» нет никакой феи, а есть только кладбище, деревце и два голубка на могиле матери, куда сиротка каждый день ходила плакать и молиться? И в ответ на ее слезы, в полном молчании, без тени теплоты или слащавого одобрения (ни ветерка, ни воркованья), слетало с дерева на могилу золотое платье и валились золотые башмаки. А дальше уж справляйся, сирота, как можешь — дальше трудное дело, жестокое испытание. Первый бал. Принц же, между прочим, тот еще подарок — на третий бальный вечер, с целью поймать нашу прекрасную незнакомку, вымазал лестницу смолой — как маленький дьяволенок из фильма «Один дома». Так что золушкин игривый побег мог кончиться совершеннейшим конфузом. Да, впрочем, что это я, какая там игривость?
      В сцене примерки башмачка золушкиными сводными сестрами мачеха заходит в комнату старшей своей (любимой) дочки, подает ей нож и говорит:
      — А ты отруби большой палец; когда станешь королевой, все равно пешком ходить тебе не придется.
      И что же? «Отрубила девушка палец, натянула с трудом туфельку, закусила губы от боли и вышла к королевичу. И взял он ее себе в невесты, посадил на коня и уехал с нею. Но надо было им проезжать мимо могилы, а там на ореховом деревце сидели два голубка. И запели они: „Погляди-ка, посмотри, а башмак-то весь в крови; башмачок, как видно, тесный, плохо выбрал ты невесту!“» Второй же дочери добрая матушка (искренне желающая родным деточкам добра) посоветовала отрезать пятку: «Белые чулки совсем красные стали». И вот счастливый финал: «Когда пришло время справлять свадьбу, явились к Золушке вероломные сестры — хотели к ней подольститься и разделить с ней ее счастье. И когда свадебное шествие отправилось в церковь, старшая оказалась по правую руку от невесты, а младшая по левую; прилетели голубки и выклевали каждой из них по глазу. А потом, когда возвращались назад из церкви, шла старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них еще по глазу. Так были они наказаны за злобу свою и лукавство на всю свою жизнь слепотой».
      Вот такая «Золушка» — я согласна — вполне описывает жизнь звезд. Такие принцы и такие голуби в изобилии встречаются на наших просторах. Встречается и нечеловеческое мужество мачехиных дочерей, готовых ради сказочной жизни отрезать себе все что угодно. Вот с кого надо брать пример офис-менеджеру и провинциальным мечтательницам.
      Ксюша Собчак, старшая сестра всякой золушки, не только работает как лошадь — она еще и умеет выпорхнуть из сортира, где только что подралась с соперницей, и, «закусив губы от боли», вернуться к принцу за ресторанный столик. Умеет, не моргнув, снести любое публичное оскорбление, всякое предательство богатых своих женихов. А уж кроткие гули, охранители морали и добродетели, святым делом считают поклевку популярной девицы.
      Разве же легка жизнь русской звезды?
      Вот представьте. По ночной проселочной дороге бойко бежит лакированный автобус. В автобусе сидит группа усталых людей. Это музыкальная группа. У ребят чес. Они уже два месяца не были дома. Им неуютно. За автобусными окнами холод и тьма. Редко-редко мелькнет панельный поселочек, деревенька. На мгновенье тепло засветится пара желтых окошечек. Лучше бы не светились. Парни знают — это страна неспящими желтыми глазами следит за ними — едете, голубчики, скоро ли будете? Вы только подумайте: в дождь и в метель, воробьиными грозовыми ночами странно одетые люди с горой пожитков таскаются по дорогам. С собой они возят фанеру, а вовсе не бриллианты. Всегда наряжены не по погоде, в карнавальные свои одежки. Это же настоящие беженцы! А приезжают, прибиваются к месту — тоже холод и страх. Например, наткнутся на объявление: «Впервые в нашем городе — живой Дима Билан» (афиша, Набережные Челны). Неуютно как-то.
      Или вот группа «Блестящие». Улыбчивые немолодые девушки. Что ни песня, выстраиваются грядочкой, выставляют перси, принимают позы. Устали ведь, наверное, и мы устали смотреть. У девиц — возраст элегантности. Им бы носить хлопок и кашемир, светлые, легкие, просторные вещи. Так нет, надевают на них жесткие лифчики, трусы со стразами, гонят на сцену. Ведь небось и пенсии-то у красавиц нету, и трудовые книжки неизвестно где. Помнится, мое детское воображение поразило одно место из романа Вадима Кожевникова «Щит и меч». Речь там идет о быте советского разведчика, неимоверно тяжком в силу свинцовой мерзости вражеского житейского уклада. С неохотой, по крайней необходимости, молодой конспиратор отправляется в немецкое варьете и тотчас видит отвратительное: кучку «пожилых герлс в потертых парчовых трусах». И когда девицы принялись «болтать в такт музыке ногами, пытаясь скрыть под деланными улыбками, что для резвых телодвижений им не хватает дыхания, Иоганн смотрел на них с жалостью». Очень, знаете ли, похоже на впечатление от выступления группы «Блестящие». Ну и как не пожалеть красавиц, как не посудачить о нелегкой их доле? Как не ощутить мимолетную, родственную к ним теплоту?
      Тяжелой же работой заняты девчонки — героически несут на себе всю тяжесть общественного любопытства и общественного жизнетворчества. Что делать, когда богатый мужчина изменяет? Стоит ли идти за нелюбимого? Могут ли сиськи восьмого размера быть «своими», и так ли уж важно, сделана операция по увеличению груди или нет? Есть ли жизнь после тридцати лет? Все эти вопросы обсуждаются на примере «Блестящих»!

IV.

      Ровно два года назад группа ярчайших звезд обратилась к высшим властям страны с просьбой унять желтую прессу. В письме-обращении были сильные выражения: «грязные статейки», «вероломные мошенники от журналистики», «беспринципное использование свободы слова». Удивительный конфликт — Белоснежка с гномами поссорилась. Подсматривают. Скандал, мелькание и упоминание — общемировая формула «производства успеха» — куда ж звездам без газет? Главная обида: «Журналисты интересуются только личной жизнью. Почему никто не спрашивает, как мы занимаемся творчеством?»
      Как вы думаете, почему?
      Звезды не сами по себе родятся. Их делают не деньги, не личная сила желания, не скандал. Это тонкая работа совпадения.
      Образ звезды таинственно и тихо растет в народном сознании. Долгими зимними вечерами, когда делать особенно нечего, когда картошка не только посажена и выкопана, но уже и съедена, есть время для работы воображения. Формируется поэтический спрос, а где-то в такой же обдуваемой ветрами панельной пятиэтажке растет предложение — маленький бойкий мальчик или маленькая жадная девочка. Как оголодавшие магниты, народный интерес и личный интерес будущего героя притягиваются друг к другу.
      В общем, вы уже поняли. Наши звезды не занимаются творчеством. Это вся страна занимается творчеством. Мы их сами себе делаем.
      Они у нас кустарные, соловьиные. Мы своих буратинок сами строгаем. Вот говорит знаменитый человек Серега: «Я человек нового времени, я репчилу гоню!», — а глаза у него светлые, простые, березовые, родные.
      Какие народу интересны, такими они и получаются. Людей не обманешь. Народ не согласен делегировать в звезды беззаконную комету. Только социально близкого товарища. Родственника. Свое коллективное «я». Наши звезды только наши — они не составляют представительского капитала страны. Это горькая родственная привязанность. А родственность больше любви, дольше страсти.
      Экая пошлятина эта вечная присказка про хавающий пипл.
      Древние отношения связывают народ и звезду. Как говорил один из героев Митчела Уилсона: «Я зазывала. Меня не интересует настроение людей на сцене, меня интересует настроение людей в зале. Театр — это мода, а мода быстро меняется. А публика не меняется. И знаете, что еще не меняется — цирк! А что самое главное в цирке? Что все актеры смертны, а зритель всегда останется жив». По-моему, с этой идеи начался Голливуд.
      Не знаю уж, как называется то, что делают наши звезды на сцене, но самое в них интересное — их жизнь, жизненная сила, манеры и, главное, эстетический образ, облик — это цирк.
      И самую лучшую биографию звезды, которую только можно придумать, придумал Вуди Аллен: «Ее мама была канатоходцем, а папа исполнял смертельный номер — им выстреливали из пушки. Однажды папой попали в маму, и наша восходящая звездочка осталась сиротой».
      В цирке за героев можно бояться. Переживать. Циркач не кажется божеством. Цирковая звезда не совершенна, ее костюмы всегда чрезмерно пестры, а номера чаще всего кажутся простоватыми. Уж сотни лет одно и то же. Но зато это наглядное, живое усилие маленького человека, которому на твоих глазах тяжело и страшно.
      А в России испокон веков не любят совершенных героев. Любят тех, которых можно пожалеть.
      Ведь всегда важно знать, чего народ ждет от своих звезд. Например, когда Бритни Спирс растолстела, спилась, опустилась — ее в Америке разлюбили. А мы бы только сейчас ее и приняли в семью — как Буланову, которая пела и плакала. Наши звезды никуда от нас не уйдут. Ведь нельзя же быть бывшим родственником.
      Вот они стоят на сцене — старая мельница, старая перечница, ягода-малина урожая пятидесятого года, господин офицер в солдатском исподнем, добрый батюшка Мармеладзе со своим сералем, группа принцезаменителей, главная барыня страны. Хорошо стоят! Любо-дорого посмотреть.
      И мы никогда не будем покупать их фирменные кассеты и диски. Не потому, что жадные. А потому, что нам хочется, чтобы они зарабатывали деньги, объезжая родную сторонку. Они нам нужны живьем. Пусть приедут и поклонятся. Потому что так всегда было — если кто богател, выходил из деревенского мира, он на сельской сходке кланялся народу в пояс на четыре стороны и говорил: «Благодарствуйте, соседи». Но нам и «Спаси-и-и-ибо!» сойдет.
      Зато мы отплатим им нерушимой, несокрушимой верностью. Пройдет тридцать лет. Нынешние пятнадцатилетние девочки раздобреют, родят детей, присмиреют. И придут в концертный зал, где будет гала-представление ретро-группы «Корни». Дискотека 2000-х. На сцену с гиканьем выбегут обрюзгшие испитые мужики и запоют: «А где-то лондонский дождь, до боли до крика поздравляет тебя!» И многие в зале будут плакать.

Мы проиграли, сестра!
Советская сексуальная революция (с. с. р.) сорок лет спустя

I.

      Четыре сорокалетние дамы, бывшие однокурсницы, встретились после долгой разлуки (спасибо сайту «Одноклассники»!) в респектабельном клубе — такое сейчас происходит сплошь и рядом. Оглядели друг друга, обменялись верительными грамотами возвращенной из небытия приязни, каждая заверила каждую, что та ничуть, нисколечко не изменилась. Разве что глаза стали построже да волосы посветлее. Ну, вес, конечно. Однако в доме зрелой женщины о весах не говорят.
      И вот сели Женечка, Верочка, Риточка и Светочка за столик, спросили пепельницу и пива, а Верочкиного йоркширского терьера Ириску посадили под стол и налили ей пивка в блюдце, чтобы не шалила. Как описать вам эту достойнейшую компанию? Жизнь обошлась с ними (да что уж тут таиться — с нами) благосклонно, но благосклонность была порционной, скромной. Фицджеральд не преминул бы заметить, что лица наши даже во время приятной беседы «сохраняли то неуловимо неодобрительное выражение, по которому почти всегда можно распознать образованных дам лет сорока».
      А разговор шел между тем о любви — о чем же еще, когда выдался вечер воспоминаний. Захотелось обобщений. Каковы вообще завоевания сексуальной революции 60-70-х годов в мировом, так сказать, масштабе?
      Сложился список. Отмена культа девственности. Признание права женщины на оргазм и свою собственную, отличающуюся от мужской, сексуальность. Широкое распространение оральных контрацептивов, позволяющих всякой девице самостоятельно контролировать репродуктивную функцию. Право не просто открыто говорить о своих сексуальных потребностях, но и говорить о них, сохраняя респектабельность. Общественное осуждение эротической культуры, использующей женское тело исключительно и только как объект сексуального желания. Признанное обществом право женщины на аборт, развод, карьеру, безбрачие и, наконец, право родить внебрачного ребенка, подкрепленное «государственным матриархатом», т. е. государственной поддержкой «одиноких рождений». Общественное и государственное признание феминизма как конструктивной силы, способствующей развитию общества. Признание интеллектуальной мощи радикального феминизма, считающего мужчину безусловным врагом женщины, а белого мужчину — угнетателем всех меньшинств Вселенной.
      Выглядит очень неплохо. Симпатичная женская революция. Ну а нам-то, нам-то, русским теткам, ровесницам революции, что обломилось от всей этой роскоши?
      Мы-то что получили?
      Нравственный ландшафт двухтысячных годов несколько, знаете ли, реакционен, на дворе Год семьи, Мосгордума выделяет деньги на целевую программу «Целомудрие до брака» (впрочем, это движение модно и в Америке), над феминизмом принято смеяться, Славик и Димон из Краснодара очкуют купить презервативы в аптеке, — да не приснилась ли нам наша революция?
      Не приснилась. Да только нашей никогда и не была.
      Вспомним этапы нелегкого пути. Итак, мы родились в революционные годы. Чтобы проникнуться атмосферой конца шестидесятых годов — атмосферой, разумеется, бытовой, семейной, я пролистала подшивку журнала «Работница» за 1969 год и пару сборников того же года из Библиотечки «Известий». Вот письмо председательницы жилищной комиссии Фрунзенского райисполкома: «Трудовые коллективы часто ходатайствуют о предоставлении жилья лицам, лишившимся жилплощади в результате развода. Но не думают о том, что есть их коллективная вина в совершившемся разводе! Ведь коллектив имеет огромные воспитательные возможности!» Несколько старомодно. Известинские «Дела семейные» 70-го года выпуска, бытовая зарисовка: «Никого не желала слушать пожилая невеста… А через два месяца после свадьбы приковыляла вся в слезах». Очень неполиткорректно. Не по-сестрински. На следующей странице, правда, обнаружилось кое-что попрогрессивнее: «Часто приходится слышать — мужчины любят мясо…» Хорошая постановка вопроса — предполагается, что в мясе мужчинам можно и отказать. Хорошая капустная котлета — максимум, на что должен рассчитывать гендерный враг.
      Зато цитата из сборника «А счастье так возможно…» меня по-настоящему порадовала. В ней слышится робкая, но чистая феминистическая нота: «Думаю, молодая соперница вообще не может составить достойную конкуренцию. Мужчины нередко воспринимают ее лишь как яркую игрушку на время, стать же истинной спутницей жизни, привлечь к себе мужчину и надолго сохранить с ним взаимопонимание способна, увы, не каждая двадцатилетняя. Разве может она тягаться с той, которая вступает в пятый десяток своей жизни?! Умело пользуясь косметикой, такая женщина способна быть привлекательной для своего мужа, при этом еще и двигаясь вверх по службе, способна вызвать в своих взрослеющих детях добрую зависть». Спасибо тебе, дорогая сестра, написавшая эту давнюю статью. Твой голос из далекого далека, из заповедного года, очень поддержал нас, зрелых женщин, в печали сидящих за столом.
      Поистине пропасть лежит меж сексуальной революцией, случившейся, скажем, в Америке, и той же самой революцией в России (Советском Союзе). Обе страны консервативны, обе пережили период яростной холодной войны, взлет охранительного патриотизма, в связи с чем пользовались одними и теми же приемами. Сравните: «В разгар холодной войны стабильность семейной жизни рассматривалась в качестве фактора национальной безопасности. Сексуальная аморальность связывалась с подрывной деятельностью коммунистов, стремящихся разложить американскую молодежь». Автор приведенной цитаты — американский социолог и феминистка Сара Фомински, «Дорога в будущее», 1978 год. «Видеозал посетил, где смотрел эротический фильм. Рядом смеялись подростки. Капитализм их к разврату привел». Поэт С. Литвинов, публиковавшийся под дьвольски остроумным псевдонимом Нахирато Сако; «Крокодил», 1990. № 10. И, тем не менее, разница бесконечно велика. Новые идеи поступали к нам беспорядочно, вот в чем дело. Новые моды и новые вещи появлялись сравнительно быстро, а вот идеологическое обеспечение несколько задерживалось. И когда почтенная традиция «культа невинности» перестала защищать девицу, вышедшую на брачный рынок, женской солидарности никакой у нас и в помине не было. В России-то спокон веков дама даме — далеко не друг. Не было надежной защиты, теплого крыла феминистических идей и ценностей (принятых обществом), под которым мы могли бы укрыться. Мужчина стал безусловным врагом, а женского дружеского плеча не нашлось.
      Уже в восьмидесятые годы мы чувствовали, насколько тяжело в таких обстоятельствах следовать заветам революции. В шестьдесят четвертом году феминистка Хелен Браун, сторонница «культуры сингл», произвела на обоих континентах ожидаемый фурор своей книгой «Секс и одинокая девушка». Она советовала еще нашим матушкам: «Есть одно слово, которое девушка может говорить мужчине, и это слово — да. Хорошенькие девушки имеют половые связи и не обязательно от них умирают». И что ж, к восьмидесятым годам ситуация сложилась таким образом, что в слове «да» не было уже никакой радостной (для мужчины) неожиданности и никакой девической смелости, а вот слово «нет» сказать было неимоверно сложно.
      Вот у девушки четыре коротких романа. Да. Да. Да. Нет. «А почему нет-то? — вопрошал обиженный, — почему Васе с Петей „да“, а мне „нет“? В чем дело? Вот уж не думал, что ты до такой степени капризная девица. Да не дремучая ли ты? Зря я тебе Джима Моррисона давал слушать (на выбор — зря давал читать Айрис Мердок, Сашу Соколова, святителя Игнатия Брянчанинова)».
      Допустим, девушка дипломатично отвечала: «А мне сначала надо полюбить!», и в ответ слышала: «Ты что, рехнулась? Кто тут о любви говорит? Ты торгуешь своим телом!» — «Как торгую?» — «Да, это эмоциональный торг. Ты требуешь от меня заверений и чувств, которых я в данный момент не испытываю!» Неприятный разговор мог затянуться до утра.
      А вот у американской девицы за спиной — жесткие лица старших подруг, вся феминная традиция. «Я не готова». Все. В крайнем случае, разговор может сложиться по-другому, но тоже коротко: «Ты, Билл, нарушаешь мое личное пространство, занимаешься эмоциональным насилием, демонстрируешь брутальные порнографические стратегии. Я подам жалобу в студенческий совет!» И старину Билла выносит из девической горницы в мгновение ока. Ибо феминистическая культура вошла в повседневность, и буде девица пожалуется, Билл вполне может с той же скоростью вылететь из университета. А если в суд? О!
      Не меньшую беду принесло одинокой советской девушке и в бою добытое заокеанскими сестрами право на оргазм. Лучше б они его не завоевывали, коровы атлантические. Как-нибудь перетоптались бы. Потому что не знаем уж, как там в Америке, а у нас в России право на оргазм оказалось равным обязанности его испытывать.
      В иерархии мужских ценностей женский оргазм занял место невинности. Можно не быть невинной, но нельзя быть фригидной. Философия интимной жизни приблизилась к обычаям племен Новой Гвинеи — девушка там пользуется абсолютной добрачной свободой с тем, чтобы прийти к мужу полноценной умелицей. Ну а если ты не можешь предоставить бойфренду (тьфу ты, Господи, — дроле, милому другу, партнеру) ни того, ни другого — чего ж ты тогда по мужикам таскалась? Каждый юнец уже наизусть знает, из каких обязательных элементов состоит редикюльный (от французского слова «смешной») акт, и если девушка спокойна и молчалива, молодой человек бывает недоволен: завернули недоукомплетованной! Обнесли. С восьмидесятых годов прошлого века добрая половина свободных женщин России практикует свой привычный полуночный балаган. Грубо говоря — притворяется. Если уж оргазм стал актом элементарной вежливости по отношению к мужчине — что ж тут поделаешь? Конечно, хорошо, когда он есть! А если нет — не хамить же человеку? Ведь он старается…
      А конкурсы красоты? Как мы ошиблись с конкурсами красоты! Ведь и ждали, и рукоплескали, и видели в них приметы государственного смягчения нравов. Нечто революционное. А атлантические наши сестры еще в 69-м году сорвали финал конкурса «Мисс Америка». Ибо налицо отношение к женщине, как к предмету. Улюлюкали, стояли с плакатами «Мисс Америка — прокладка», надели корону на овцу. Мы же, пока заходились от любопытства, обсуждая стати Маши Калининой, упустили наиглавнейший свой козырь — еще в семидесятом году в Советском Союзе был самый большой в мире (на то, разумеется, время) оплачиваемый отпуск по уходу за новорожденными детьми.
      Американские феминистки выбрасывали в мусорные баки (на баках крупными, грубыми буквами писали «Свобода!») чулки с кружевными резинками, белье от Agent Provocateur, косметику и часы с кристаллами Сваровски. А мы, трясясь от предвкушения, ждали «наполнения товарного рынка» — то есть дожидались, пока русские челноки из баков все это дело выгребут и привезут красоту в наши палестины. Все, что могли, — все перепутали. Зато живем теперь в самом гламурном городе мира.
      — Каждая вторая американка и австралийка отказывается носить кружевное белье, зато имеет в хозяйстве вибратор, — говорит Вера и вздыхает, — для себя живут девочки. А мы красимся, даже когда за газетой на первый этаж спускаемся.
      — Ну, знаешь, — говорит Света, — это уже форма защиты. Мне мама рассказывала, что у них во дворе жила такая страшная девочка, что ей родители вешали на грудь котлету на веревочке. Что бы с ней хотя бы собаки играли. Так мне сейчас — либо накраситься, либо котлету повесить. Но ты права, нет в русской бабе умения — для себя. Когда женщины стали свободными, ими стало удобнее пользоваться. Поэтому я запрещаю своей дочери встречаться с молодыми людьми.
      — Как, Света, — кричим мы, — ты предаешь идеалы нашей молодости?
      — А что же мне делать? Аборты сейчас не в моде.
      — И что дочка?
      — Пока слушается. Только иной раз взглянет эдак, исподлобья. Такое неприятное лицо у нее становится, — отвечает нам старая подруга Светлана. И вздыхает.
      — Еще бы, — по-доброму, по-сестрински отвечает ей Верочка, — помнишь анекдот: «Доктор, а почему у моей дочки глазки выпучены и странная улыбка не сходит с лица? — А вы не пробовали ей косички послабее заплести?»
      — Революции делают красивые мальчики и некрасивые девочки, — отвечает ей сметливая Света, — а красивые девочки потом уводят победителей. Я хочу, чтобы моя дочка никогда не работала, жила в загородном доме и рожала белокурых детей. Я ращу консервативную девственницу.
      Плохое знание подробностей сексуальной революции опять подводит нашу маленькую компанию — Света растит полноценную революционерку.

II.

      В начале 60-х годов в журнале «Америка» была напечатана фотография, обошедшая весь мир. Глянцевый, вполне себе обыкновенный снимок «Перед первым свиданием» неожиданно стал едва ли не государственным символом американского женского счастья, американской мечты «для дам». Перед нами — бытовая сценка. Девушка в пышном платье до колен и туфлях на «гвоздиках» стоит на стуле посреди гостиной. Обстановка комнаты дышит достатком. Вся семья, включая окоченевшую в сладком умилении бабушку, с видимым одобрением смотрит на девицу, на это воплощение сияющей юности. Братишка дет десяти, по виду лощеный скаут (аккуратнейший пробор, белые носки, шорты), корчит прелестной сестре рожу. Очевидно, он покамест не научился справляться с чувственными впечатлениями. Еще молодая, еще элегантная мать в узкой юбке и кофточке с рукавами три четверти, в кокетливейшем фартуке (сама олицетворение всего того, что девушка должна получить в отдаленном результате первого свидания), опускается на одно колено, чтобы проверить, ровен ли подол. На советского читателя журнала «Америка» фотография эта производила впечатление чрезвычайное. Номер долго хранился в семьях, чуть ли не переходя от матери к дочери (мне, по крайней мере, он достался именно таким образом). Нам давали возможность заглянуть в чужое счастье.
      Просвещенная шестидесятница, споспешница тихой с. с. р., обыкновенно хранила несколько протестных сувениров — книжку Симоны де Бовуар «Второй пол», томик Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним» и, до кучи, номер «Америки». О, с Симоной на прикроватной тумбочке и доктором Споком под мышкой наши матери чувствовали себя во всеоружии и в спальне, и в детской. Даром что кумиры мало компонуются между собой, хотя вроде бы и тот, и другая «за свободу». И Спок, и Симона — видные участники революции (Спок даже два года тюрьмы было получил за участие в антивоенной демонстрации, да уважили именитого доктора, отменили). И, однако же, он: «Не мешайте детям валяться в грязи, это заменяет им музыку и любовь»; а она: «Беременность и материнство являются негативным опытом для женщины и препятствуют ее освобождению».
      Но уж журнал «Америка» — безусловная ценность. Простая женская мечта. А между тем мы имели дело с уходящей натурой. Как и в истории с конкурсами красоты, считали символом освобождения то, в чем заокеанские сестры видели триумф угнетения. Композиция «Перед первым свиданием» была предметом действенной ненависти всех феминисток Америки. Отчасти именно она стала поводом к самым решительным выступлениям. Ибо сексуальная революция 60-70-х годов была не революцией Вудстока и не имела по большому счету никакого отношения к эротическим выкрутасам хипповских менад. Она была революцией домохозяек.
      «Каждая женщина из пригородов боролась с этим в одиночку. Продолжая стелить постель, покупать бакалейные товары, кормить детей сэндвичами, лежать ночью рядом с мужем, она боялась спросить себя: „И это все?“»
      «И это все?» — страшный вопрос. Главный женский вопрос. Как можно было не затрястись от любопытства, прочтя эти строки, написанные в 1963-м году американской феминисткой Бетти Фридан?
      Именно она, предвестница women? s lib, начала свою книгу словами, дышащими свежестью и правдой: «Я стану вашим голосом, пригородные сестры! Послушайте меня, белые домохозяйки среднего класса!»
      В книге этой, ставшей подлинным общественным событием, Бетти описала повседневную жизнь американской женщины, у которой «все есть». Есть муж, дом, прелестные ребятишки, машина, бридж и теннис. И эти-то счастливые домохозяйки чувствовали себя глубоко несчастными. «Они хотели большего» — или другого, или еще чего-то. Сколько поэзии в этой тоске пригородных сестер, «желающих странного»!
      Бетти окрестила тоску «проблемой, у которой нет имени». Нашла причину — поиски идентичности, конфликт между домашним всевластием и общественным безвластием. Описала главную вражину — рекламного агента, создающего мифологию американского дамского счастья, оратая общественного заговора, цель которого завлечь женщину в дом и не выпустить ее оттуда, навязав ей роль «потребляемого потребителя».
      Через четыре года, в 1967-м, когда «мир сошел с ума», первое, что сделали феминистки, — вывалили на газон перед Белым домом грузовик кокетливых домашних фартуков.
      Сейчас, через сорок лет после тех событий, результаты революции описываются таким образом — американки вырвались из «клаустрофобного брака», с «принудительным материнством» и «вынужденным целомудрием». А ведь не об этом ли самом «клаустрофобном» браке мечтает для своей дочери наша Света? Не ждет ли Россию лет через двадцать своя собственная, локальная революция домохозяек? Ведь проблема-то была не из придуманных — до сих пор американскую женщину преследует страшный призрак материнского фартука: «В сто раз лучше тяжело работать, чем жить в тяжелом браке». Ну, русские женщины умеют делать и то, и другое одновременно — у нас вот такие получились результаты революции.
      Наши результаты — это полный, конечно, проигрыш врагу. По всем позициям. Сара Фомински, женщина-воин, как-то учила меня, как отличать кинематографический продукт, нацеленный на женскую аудиторию, от такового же, рассчитанного на мужскую. «Не смотрите на любовную линию, — говорила она, — не обращайте внимание на торс главного героя. Следите вот за чем: если в фильме женщина хоть раз бьет мужчину в пах, значит, продукт в конечном счете произведен для женской аудитории». Какое ужасное знание — из него следует, что в России нет ни одного фильма, снятого для женщин.
      «Никогда, — говорила мне Сара, — не позволяйте себе награждать вашего партнера льстивыми прозвищами. Никаких тигриков, нефритовых корней и прочей мерзости. Можете назвать его сусликом, птенчиком, пестиком, тычинкой. В крайнем случае — угнеталкой. Иначе ваш проигрыш неизбежен». Сестры, включите вечером канал MTV и почитайте частные эсэмэски, помещаемые в бегущей строке. Мы — проиграли. Там одни Тигрики.
      Главные герои наших телевизионных сериалов (сериалов для домохозяек!) — белые гетеросексуальные мужчины, по большей части состоящие на военной службе. Нам подсовывают в качестве эротического зрительского приза наших же исконных врагов. Пока мы довольствуемся солдатами, пограничниками, моряками, милиционерами, волкодавами, пока мы вынуждены глазеть на безупречнейшего Александра Невского (типичного брутального самца), американские женщины могут посмотреть «Войну миров» — красивый волнующий фильм, снятый Спилбергом для женщин. В этом фильме мужчина доказывает, что он имеет право совершить женский подвиг — спасти своих детей, а не Вселенную. Даже не спасти — унести, укрыть.
      Как вольтеровский Кандид, маленький Том Круз столкнулся с тем, что зло неодолимо, зато за ним остается его маленький садик.
      И какой, по вашему мнению, из героев ближе женскому сердцу?
      Проиграли, что и говорить, — проиграли!
      Мы можем отомстить нашим мужчинам одним-единственным образом: отдать в жены лучшим из них самых консервативных наших сестер — идеальных женщин. Они уже идут к ним — профессиональные красавицы, совершенные девы. Ну, пусть и Нимфы.
      Это женщины, которые не воюют — они достаются победителям в качестве приза. Это такая добыча, которая сама ловит добычу. Это те самые семь худых коров, которые сожрут семь тучных, но сами не станут тучнее. Еще бы — на диетах сидят. Они перерабатывают мужчин в счастье и красоту. Они — загадочные. Мужчина завоевывает их, ломится в открытую дверь. Спальня вся в золоте, кровать в жемчугах. Вломился — батюшки светы!
      Въехал мужик с перепугу в курную избу. Попал в темное, холодное, пустое, дремучее пространство. Потому что наша красавица — пустая, холодная и темная бабенка. А бывают красавицы — шкатулки, кошелечки, сумочки. А бывают — складские помещения.
      Вот только такая нам война и осталась — партизанская. Поглумиться над победителем, пока он не напомнит, как бездарно мы профукали свою сексуальную революцию.

Убить дебила
Супружество и плотская любовь

I.

      Много ли чувственности в отношениях супругов с десятилетним, приблизительно, стажем? Это один из тех редко обсуждаемых, но вполне жизненных вопросов, на которые как ни ответь, все будешь выглядеть дураком. Что тут можно сказать? Разве что правду. Думаю, мало. Жизнь дольше любви. «Большая, до конца не изменяющаяся любовь — редчайшее исключение: она столь же возможна, сколь маловероятна. На подобные обстоятельства не стоит рассчитывать», — писала Лидия Гинзбург. Мы и не рассчитываем.
      Самые неистовые и печальные развратники на свете — это добропорядочнейшие супружеские пары, тщетно пытающиеся вернуть былое волнение и прежний трепет от обладания друг другом. Секс губителен для брака. Он способствует созданию семьи, но никак не может служить ее сохранению. Видите ли, семья строится не в постели, — но зато именно в постели разрушается. Трудные наступили времена для почтенных супругов, ищущих покоя. В покое-то нас как раз и не оставляют.
      Разумеется, не впервые колеблются устои брака. Периоды устрожения морали и периоды вольности нравов сменяют друг друга. История дышит — вздох, и грудь поднимается, вздымается, пудрится, приклеивается мушка, перси рвутся из кружевного гнездышка, «вот-вот заголится девка»; выдох — грудь опускается, опадает, и вот уж надевается блузка с плотным нагрудником, с воротником-стойкой; медальон с локонами дорогих покойных родителей. Но всегда, даже в самые гривуазные времена, супружеская спальня была закрыта для осмотра и обсуждения. Все разновидности адюльтера, любое телесное приключение, самая смелая эротическая авантюра, всякий грех — все было описано и обдумано, но только не брачный альков. Что бы там ни происходило — дверь в спальню закрыта.
      Не то нынче — сейчас у нас самый большой грех, если там именно что ничего не происходит. Сила желания, единственная движущая сила современного общества, не может безнаказанно угаснуть. Потребитель всегда и всего должен хотеть!
      Весь товарный, жадный, заботящийся о вещном прогрессе мир зорко глядит в супружескую спальню — а правильно ли вы все делаете, ребята, а не остыл ли жар любви? Свечи-то, свечи-то не забыли? Никаких байковых ночных рубашек! А ты все в семейниках, дружище? Приличные боксеры лениво купить? Жене давно эротического белья не дарил? Да уж, любовнички. Помоги мужу надеть презерватив, тетеха. Да не так, не так! Что ты молча нахлобучиваешь, как ушанку на пьяного? Ты играючи, резвясь. Таблетку поднеси по-умному, в танце, озорно. И чего лезете дверь свою закрывать — у вас за этой дверью ничего и нет, знаем мы вас. Ведь даже английские супруги (европейцы, респектабельные люди) — и те тратят на секс тридцать пять минут в неделю. А телевизор смотрят, лежа в постели, два часа (в неделю же). Разговаривают — три часа. Читают — и то целых полтора. Кстати, английская компания Sharps (двести лет на рынке мебели для спален), получив результаты только что приведенного опроса, несколько поежилась. Но рекламную концепцию менять не стала. Так — несколько освежила: Она, лежа на белейшей, просторнейшей кровати, крутит пяточкой, глядя в ноутбук, Он — с чашкой кофе, с ленивой негой в мужественнейшей улыбке. В окна задувает морской ветер. Что-то в этом роде.
      Была тайна, закрытая дверь. Флер добродетельной скромности скрывал почтенное брачное ложе от посторонних взглядов, а ныне спальня распахнута, засижена добрыми советчиками, заселена ужасными предметами. Безумные вещи проползли в нее и уж чувствуют себя как дома (все — для пользы дела, для разжигания страсти). На тумбочке — фиточай для повышения потенции «Взлет орла», из него торчат кукурузные рыльца. Под кукурузным орлом ждет своей очереди страшненькая «Виардо» в желтой коробочке — сделана она почему-то из зародышей пшеницы. Сучит копытцами «Золотой конек», трутся друг о друга оленьими рожками волшебные «Чудесан» и «Спасан». А женский чай «Красная щетка»? Щетка «поворачивает биологические часы вспять»… А набрюшники для тучных любовников (пояса «Подтянись» и «Животнет»)? А носки противогрибковые? А пенисные насадки? «Китайский бык», например… Да, в ящичке завалялись и вибро-пуля с дистационным управлением, и вибро-яйцо «Сперматозоид».
      Страшная комната. В нее и заходить-то боязно. В ней живут привидения успешных и неуспешных половых актов (респектабельный женский журнал настоятельно советует дамам вести интимный дневничок и записывать в нем количество «успешных половых актов»). В видеоплеере живут (обязательно должны жить!) «Горячие учительницы», «Франкфуртские горничные», «Затраханный коп» и «Доктор задница — 2». Даже в самой постели можно обнаружить чужаков — бельевой комплект «Камасутра» ивановского комбината «Самтекс». Презервативы испуганным супругам предлагаются повышенной прелести — «Кричащий банан», например. И рычит, и кричит, и усами шевелит.
      Да что там банан, или пеньюар, или свечи! Мелочи все это. Более тонкие знатоки настоятельно рекомендуют активнее использовать в брачных практиках игровые эротические костюмы. Стоят они недорого, а сколько живости внесут в приевшуюся сексуальную жизнь! Хороши платьица «Шаловливая медсестра», «Озорная школьница», «Горячая горничная» — мягкий, домашний вариант ролевого разврата. А еще имеются в продаже «Веселый босс», «Судья», «Девушка-полицейский», «Кадет», «Монашенка», «Ангелочек», «Секси- дьявол».
      Дальше идут наряды понейтральнее, так — на всякий вкус, на любое пришедшее на память подростковое слюнотечение. Кого мечтал поиметь средний американский Бивис? «Девушку из группы поддержки», «Стюардессу», «Альпийскую пастушку» (однако), «Мисс Америку», «Балерину».
      Но особенно мне пришлись по сердцу костюмы кинематографические, играющие на стыдной любви к фильмовому образу. Комбинезон из «Убить Билла», секси-хаки «Солдат Джейн», платьице Белоснежки, голубой прекоротенький сарафанчик и красные туфельки Элли-Дороти из «Волшебника страны Оз» (ау, Джуди Гарленд), костюм феи Динь-Динь из «Питера Пэна», с прелестным названием «Фея с мягкими косточками». Имеются в виду, конечно, бюстгальтерные кости, однако ж как трепетно звучит: фея с мягкими косточками…. Мягкие косточки тут, надо думать, самое главное и есть. Охо-хо. Вот так представишь себя в костюме Белоснежки, в полумраке. Появиться этак из-за двери… Вот тут-то семейной жизни и придет бесповоротный конец.
      Костюмы, как вы уж, верно, поняли, все привозные. Китай для Америки. Скроены на иноземную мечту. Ладно пригнаны к заморской (родом из отрочества) похоти. Интересно, возможно ли создание подобной же отечественной коллекции? Ну, костюмчики «девушка — младший сержант» и «девица-гаишница» нашли бы своего ценителя. А пользовался бы успехом сарафанчик «Варвара-краса, длинная коса»? Юбочка и корсет поэтической Ассоль? Костюмы зайчика и волка из «Ну погоди»?
      Учат нас, учат, советуют разнообразить ночные бдения срамными переодеваниями, а главного и не знают. Не слышат, что народный гений говорит. А говорит он древние прекрасные слова: «В зубах не удержала, в губах не удержишь». Это женская пословица, это про нас — не держится семья на плотской любви. Она строится нравственным усилием, а не милой безнравственностью. Это работа, и делается она не с открытым ртом, а со сжатыми зубами.
      Хороший секс не может удержать мужа, потому что того жалкого и милого мужа, которому действительно этот самый секс интересен и нужен более всего прочего, удержать невозможно. Всегда есть еще лучший.
      «С необыкновенною быстротой, как это бывает в минуты волнения, мысли и воспоминания толпились в голове Дарьи Александровны. „Я, — думала она, — не привлекала к себе Стиву; он ушел от меня к другим, и та, первая, для которой он изменил мне, не удержала его тем, что она была всегда красива и весела. Он бросил ту и взял другую. И неужели Анна этим привлечет и удержит графа Вронского? Если он будет искать этого, то найдет туалеты и манеры еще более привлекательные и веселые… он найдет еще лучше, как ищет и находит мой отвратительный, жалкий и милый муж“».

II.

      С отроческих годков нас выучили тому, что плохо заниматься незащищенным сексом. Но забыли предупредить, что мы будем вступать в незащищенные браки. Бог домашности больше не спасает нас. Семья уже почти не защищена обычаем, а царствующая идеология личного успеха с трудом отыскивает для семьи подходящий уголок. Вот простейший пример — статья в последнем номере журнала «Men‘s Health». Журнал этот, правда, издавна отличается особенно победительной глупостью, — но ведь типичной же глупостью. Где умный промолчит, там «Men‘s Health» правду скажет. Словом, отправился корреспондент журнала на курсы молодых отцов. Репортаж начинается с цитаты: «Группа адъюнкт-профессора социологии Университета Флориды Робин Саймон, обработав ответы 13017 мужчин и женщин, недавно пришла к выводу: статус родителя не приносит никакой выгоды. Итог исследования таков: ключом к личному развитию и счастью дети не являются, а без ребенка жизнь не так уж пуста и бессмысленна». Ну, предположим. Дальше — само тело репортажа. «Ну, веселее, папочки…» — женщина на коврике показала красивые зубы. Все (пришедшие на занятия школы молодых отцов. — Е. П.) горестно закивали: «Да, мы стали папами…» В чем причина горя? Вот в чем: «засранцы кричат, и больше этого выносить никак нельзя»; «мужчин волнует, как спастись от ужасного запаха экскрементов по всей квартире». Так… Дальше журналист пеленает (обучения для) куклу-младенца и одновременно составляет в уме блестящую фразу для будущего репортажа: «Кое-как я замуровал адского истукана». Финал познавательной статьи таков: «Угрюмый чихнул и повернулся ко мне: „Надо было пользоваться презервативом, чувак. Все-таки“». Это вывод. Собственно говоря, и родителям автора статьи недурно было бы подумать в свое время о том же — да вот беда: милый мальчик ведь не сам исторгнул пафос своего репортажа. Он — верный солдат вполне себе сложившегося мировоззрения. Главное — личный прогресс, достижение успеха и обладание суммой удовольствий, к успеху прилагаемых. Какое же отношение к этому блестящему целеполаганию могут иметь дети-засранцы? Семья, воля ваша, тормозит самосовершенствование. Она требует каких-то жертв. Это что-то из другой жизни, это, наверное, для неудачников. Или для провинции. Это про какой-то долг. Нет, конечно, успешный человек может поделиться своим счастьем с красивой девушкой, которая, возможно, родит ему белокурых ароматизированных детишек, но почему должен-то? Собственно говоря, и женский личностный рост тоже очень и очень приветствуется. Правда, девице все-таки надо выйти замуж (это входит в систему ценностей), но что с ней будет через десять лет, это уже совершенно не интересно. В дамских журналах (казалось бы, призванных интересоваться женскими судьбами) всякое интервью с семейной знаменитостью всегда содержит несколько недоуменный вопрос: «Вы столько лет вместе с супругой. Как вам удалось сохранить брак?» — «Сам не знаю, — обычно скромно отвечает интервьюируемый, — как-то получается пока».
      В чем первопричина брака? В желании. Он и она хотят быть вместе. Возможно, это любовь, а возможно, и нет. Но к своим желаниям и она, и он привыкли прислушиваться с величайшей тщательностью — разве «хочу» не самое главное слово на свете? Люди захотели быть вместе и поженились. А потом расхотели и развелись. «Извини, сынок, но мы с мамой больше не любим друг друга. Когда ты вырастешь, ты нас поймешь». Очевидно, взаимное желание двоих и обязательства, налагаемые этими желаниями, не могут быть реальным фундаментом семьи. Действительно, «одного супруга слишком мало, а одного ребенка слишком много». Очевидно, брак в самом скором времени претерпит колоссальные, революционные изменения. Я, например, уверена, что не пройдет и пятидесяти лет, и любая группа из пяти человек, решившая жить вместе и воспитать, скажем, троих детей, будет официально признаваться семьей. В этом различии — между понятиями «брак» и «семья» — и кроется спасение. Потому что семья значительно больше, чем брак.
      Ее трудно желать — семью. Потому что ее трудно строить и трудно сохранять. Семья — не прихоть. И что бы ни случилось с браком, семья никуда не денется. Мать и ребенок — это семья. А «извини, сынок, я больше не хочу», — это голос бывшего брачующегося.

III.

      Именно поэтому в России не популярен «английский» брак (правда, в Англии его называют французским), то бишь брак свободный. Речь идет о необременительном сожительстве двух супругов, каждый из которых заинтересован в сохранении семьи как хозяйственной единицы, но живет при этом собственной интимной жизнью. Казалось бы, удобный выход! Но из чего? Из какого положения? Пары, живущие в браке, не видят необходимости сохранять видимость постылого союза. А пары, строящие семью, — ну, тут более сложные варианты.
      Я расскажу вам историю одного свободного брака (кстати, чудесен народный взгляд на подобные союзы, и сформулирован он таким образом: «Отдай жену дяде, а сам ступай к бляди»).
      Жили-были в Москве муж и жена. Был у них ребенок, семилетний мальчик Ваня. А любовь — прошла. Нужно сказать, что обнаружили они пропажу любви в 1998 году, том самом, когда деньги в стране кончились, поэтому английский брак стал для них единственным выходом — никакой второй квартиры не было, да и мальчика Ваню нужно было кормить три раза в день. Разошлись по разным комнатам, разделили свободные вечера и принялись за осуществление новых брачных практик. И вот он завел приятнейший роман с бывшей однокурсницей, а она полюбила строителя-турка. Было в Москве такое время, когда красивые новые дома строили турецкие рабочие. И вот однажды осенним вечером наша героиня пришла домой в кожаном пальто, подаренном иноземным возлюбленным. Казалось бы — ну и что? Трудно понять, что. Но мужу это обстоятельство показалось очень обидным. «Интердевочка! — свистящим шепотом сказал он ей в прихожей, — ты окончательно пала в моих глазах. Невозможно представить, что ты воспитываешь моего ребенка! Во что ты превращена этой постыдной связью? Я отомщу ему и отомщу тебе!» — «Ну, конечно, ты отомстишь! Ну, скажи, как?» «Увидишь!» — и он ушел в ночь. Вот такой был неприятный разговор. А когда она проснулась утром, в квартире чудовищно, непереносимо воняло.
      С обмиранием сердца выскочила на кухню и увидела, что в самой большой ее кастрюле кипит что-то ужасное. Какая-то бурая, с зеленью, биомасса — а в водовороте крутого кипятка мелькают металлические армейские пуговицы с гербом иностранной державы. Да и не турецкие ли? О Господи, вроде бы что-то с полумесяцем. Сердце остановилось. Что такое? Убил турецкого солдата и сварил его? Нет, солдат бы не поместился, — убил и теперь избавляется от мундира. Мысли ее смешались — как-то не пришло в голову, что вроде бы солдата взять неоткуда, и турецкого тем более. Подхватила мусорный совок, побежала было во двор рыть яму (закопать содержимое кастрюли, что бы там ни было), поскользнулась, упала на лестнице. Сообразила, что варево никак из квартиры не вынести — соседи же, дом многоквартирный. Спустить в унитаз! Схватилась за горячую ручку, возопила, уронила ужасную бадью на пол. Прыгала, трясла рукой, рыдала. Из кастрюли вывалилось страшное. Как найти в себе силы хотя бы посмотреть — что? Но смотреть на страшное — женская работа. Осмелилась. Господи, радость-то какая — это же ее новое кожаное пальто! Сваренное вкрутую.
      А тут и ключ в двери — муж стоял в прихожей с бледным и беспощадным лицом человека, поставившего последнюю точку в отношениях. Бросилась ему на грудь, подвывая от счастья.
      С пуговицами же дело объяснилось просто — в начале девяностых годов случилось переобмундирование доблестной турецкой армии, пуговицы старого образца ничего не стоили, и стамбульские заводчики широко использовали их в своем недорогом пошивочном деле — обтягивали кожей и пришивали на куртки и женские пальто. Ну а в кипятке, конечно же, дрянная кожа размокла. Стоит ли говорить, что супруги помирились? Простили друг друга. Восстановили семью, добились относительного достатка. Живут в нерушимом покое.
      Что же произошло в тот судьбоносный день? Наша героиня поняла, что все еще любит мужа? Нет, ничего такого она не поняла. Обошлось без лирических чудес. Любовь действительно прошла. В телесном, интимном смысле они как были, так и остались друг другу не слишком-то желанны. Она испытала не страх за мужа, не боязнь остаться одной, она почувствовала, что интересы семьи представляют для нее бесконечную ценность. Что любви нет, а семья не разрушена, существует. И дело тут не в привычке и пресловутой родственности, а в той работе, которая была потрачена на ее строительство.
      Семья строится по законам сообщества, коллектива и, как всякий коллектив, имеет собственное чувство самосохранения. При этом интересы семьи совершенно не обязательно совпадают с личными интересами каждого из домочадцев. Скорее, наоборот. Скромный этот парадокс был в свое время описан Львом Гумилевым — он, впрочем, обдумывал другое сообщество — воинское. Армейское подразделение, желающее выжить в качестве боевой единицы, должно состоять из солдат, готовых умереть. Если солдаты захотят выжить, подразделение погибнет. Что-то в этом роде происходит и с семьей. Строительство семьи — женская работа. Тут необходимо нравственно засучить рукава, и если уж не выдавать детям ежедневные билетцы, в которых записаны все их прегрешения и достижения за день, то, по крайней мере, бесконечно думать о том, что действительно идет на пользу детям, мужу и прочим домашним. Что способствует их духовному благополучию, а что — нет. Это реальный труд. Когда жена говорит мужу: «Ты не помогаешь мне, я все везу на себе!», — чаще всего она (пусть и неосознанно) имеет в виду эту работу нравственного строительства. Именно этот труд скрепляет семью. Семья держится на соплях. На слезах, на крови, на смешении всех физиологических жидкостей, на бесстыжей, простой телесной близости, не имеющей никакого отношения к фиалковому гламурному сексу, приносящему УДОВОЛЬСТВИЕ. Вернее так — семья держится на памяти об этом периоде сообщничества, но крепится соратничеством. Общим смыслом. Собственно то, что обыкновенно происходит в супружеской спальне, — не совсем половой акт. Он и называться-то должен по-другому. Пожалуй, действительно, супружеским долгом. Это акт подтверждения близости, присяга не столько в верности друг другу, сколько в обоюдной верности семье.

Филины
Три застольных разговора

      Некоторое время тому назад я увлеклась идеей документального театра и сделала записи нескольких пьяненьких бесед. В окраинной распивочной, в «Елках-палках» и в кафе «Пушкин»; втайне я надеялась, что разговоры получатся совершенно одинаковыми — независимо от суммы счета.
      Мне казалось, что хотя бы атмосфера разговоров должна быть схожей, печальной и нежной, как у Леото: «… крик этого филина в ночи! Какое блаженство, блаженство грусти, тайны, одиночества, жалости к бытию».
      Однако все получилось по-другому. Мои филины, я бы сказала, кричали довольно жизнерадостно. Общая же тема вышла такая: одно из главных удовольствий жизни, это удовольствие «побухать и по… здеть». Причем второе — чуть ли не важнее. Главное — поговорить! Разница обнаружилась лишь в том, что если посетители рюмочной склонны были говорить обо всех как о себе, то величественные виверы из дорогого заведения — о себе как обо всех. Вместо свидетельств тайной власти водки получились свидетельства тайной и мощной власти бесцельного, бесконечного, беспомощного, беспощадного ВРП (великого русского пи… жа).

Стоячка

      Первая запись сделана в летнем кафе возле одной из автобусных остановок в окраинном районе. Перед нами — несколько высоких стоячих столиков возле павильона, тент и заборчик. На заборчике и в дождь и в вёдро сидит с пьянешенькими подругами Сивая Лена — позор микрорайона, шленда и крикунья. Но как ни странно, не эта компания никудышек (излюбленное местное определение) задает в заведении тон. Местечко славится особой атмосферой — постоянные клиенты распивочной организовали нечто вроде семьи, живущей коллективной беспечностью, но и коллективным порядком. Так получилось, что женщин среди завсегдатаев больше, чем мужчин. Заведение облюбовали продавщицы двух торговых рядов, расположенных поблизости. Продавщицы составляют большинство верхнего, благополучного «семейного» круга и патронируют неприкасаемый, скандальный женский кружок.
      Наконец, в «семью» входят и дамы старшего поколения — в былом старушки-бутылочницы. В последние два-три года, когда собирательство перестало приносить существенный доход, пожилые дамы просто «встречаются» в кафе, придавая собранию домашнюю, респектабельную атмосферу. Место стало поистине знаменитым. Очевидно, все завсегдатаи дорожат заведением — оно им необходимо для диалога с жизнью.
      Продавщицы утешаются сравнениями с жизнью «неприкасаемого» кружка, и эта редкая снисходительность позволяет всмотреться в жизнь спившихся дам.
      У никудышек есть свои корпоративные настроения — они гордятся тем, что могут себе позволить жить как «хотят», а не так, как «нужно». Что жизнь их «отпустила». Опьянение так же трудно описать, как боль или эротический катарсис. Очевидно, это ускорение. От ускорения мышления до ускорения старения. Никудышки — люди уже нездешние. Местность, откуда они приносят к равнодушному прилавку распивочной свои пустые бутылки и банки — страшная страна абсолютной бешеной свободы, в которой можно прожить год или два.
      Беседы в стоячке строятся особым образом. Сначала идет вступление в разговор. Только что кончился рабочий день, продавщицы медленно возвращаются с войны. Они воевали с покупательницами. И воевали самым тяжелым образом — держали глухую оборону, редко-редко позволяя себе перейти в наступление. Они тяжело опираются на свои столики, готовясь расслабиться. Нужно уже приступать к беседе. И сразу же начинать с задушевных тем, как бы отодвигая день и переводя «еще не праздник» в «уже праздник». Сначала поспешает эпическая часть беседы, во время которой каждая из собеседниц как бы наново завоевывает свое место в застольной иерархии. Эпическая часть — это борьба за лидерство. В кружке мужчин вечер начинается с армейских баек, в женском кругу дамы быстренько освежают воспоминания о двух главных героических днях — свадьбе и деторождении.
      Разговор еще неровный, нервный, а тема героико-задушевная, так что столкновения неизбежны.
      Могучая река вечернего разговора берет свое начало с малой капли, из чистого «Истока» или «Путинки», глотка очаковского «Джин-тоника». Влага не покрывает еще дна. Дно жизни еще открыто, обнажено.
      — Мне, например, прокалывали пузырь!
      — Какой, мочевой?
      — Да ты что, дура? Ну этот, детский, ну какой там?
      «Да ты что, дура?» — обязательное для начала разговора присловье. Потом машина общения пойдет ровнее.
      — А у меня на свадьбе платье было такое нежненькое, сливочное. И сама я была такая девочка…
      — Так ты что, замуж девочкой выходила?
      — Да ты что? Ты что — дура?
      А вот за столиком дамы постарше. Хотя темы у них другие, работа притирки идет тем же самым чередом:
      — В четырех стенах сижу. Только в сберкассу хожу и вот сюда. А так хоть с рассадой начинай разговаривать.
      — А зачем тебе рассада?
      — Привыкла. Как без рассады-то?
      — А куда ты ее высаживаешь?
      — Никуда.
      — Ты хоть под окнами сажай.
      — Кому? Соседям?
      — Себе!
      — Себе я в ящик сажаю. А так совсем бы дома скучно.
      — У меня три метра кухня… вот там можно с ума сойти…
      Три метра пола и четыре стены.
      — А ванна есть?
      — У кого?.. У меня?..
      — У меня!
      — А, ну да, это обязательно…
      — Лежачая?
      — Кто?
      — Ванна — лежачая?
      — Не, она на ножках таких стоит, как у всех. У всех же на ножках.
      — Ну, ты совсем дура. Ты в ванну лечь можешь?
      — Не могу. Спина не сгибается.
      — Тьфу, ебты. Ванна сидячая у тебя или лечь можно?
      — Чего ты, б… ь, привязалась? Тебе помыться, что ли, негде?
      — Ну, ты дура совсем. У меня смеситель японский!
      Чуть позже главной темой разговоров становится великое судилище (судятся люди, судится жизнь) — и беседа приобретает вкус, живость, интерес.
      — А ты в окно смотри, все повеселее, — советует семейная пожилая дама одинокой пожилой даме.
      — Я смотрю. Все вокруг ремонты делают, выносят коробками. Прям не стесняются перед людьми свои вещи выворачивать. Соседи палас вынесли — ну такой загаженный! Как же они с ним жили? И ведь не с пола сняли. Со стены.
      — А откуда знаешь, что со стены?
      — Знаю. Там такой темный квадрат от чеканки. Чеканка у них на ковре висела, я видела.
      А от главного столика доносится чистый голос самой Авторитетной Продавщицы — она разговаривает со своей подругой. И уже приступила к судилищу.
      — Она насквозь фальшивая, лживая вся. Напоказ живет. Поехала в марте с дочкой в Египет — триста долларов путевка на двоих. Там разве за триста долларов нагуляешься? Лучше уж дома сидеть, не позориться. Самолет без мест у них был — кто первый влез, тот и сел. Они на обратном пути сидели на полу в самолете. От гостиницы ходили до моря три километра. Все в пыли на обед приходили. Это мне дочка ее рассказала. А она — ничего не рассказывает. У нее все прекрасно. Сует под нос фотографии, такая с понтом под зонтом — «мы с дочей под пальмой», «я в купальнике возле бассейна».
      — Загорели?
      — На солнце-то, конечно, солнце-то некупленное.
      — Ну, это ж главное. Что с собой привез, то и твое.
      — Да я ничего не говорю. Врать не надо, вот что я говорю. Или купила себе шубейку из хомячьих жопок. Смотреть не на что — одни нитки. Из хвостиков и жопок шуба, кусочки такусенькие, даже не лапки. А на мамином безднике к богатой братиной родне приставала: «Вы, мол-де, не подскажете, как летом за натуральными шубами ухаживать? Боюсь, мою шубу моль поест!» Тьфу! Я ей говорю: мажь свою шубу вазелином! Ты что, не знаешь, как за жопами надо ухаживать? А вообще-то нитки не портятся, не расстраивайся. А она мне что?
      — Что?
      — Ты, говорит, Тамара, пьешь, потому у тебя ничего и нету. А чего у меня нету? В квартире чистота, всегда обед с супом. Одета хорошо, дочь одеваю хорошо.
      — А она сама-то выпивает?
      — Нету. Не пьет. У нее родители пили, так она гнилая насквозь. Короче, меня аж трясти начало. Я говорю: у меня побольше твоего есть, у меня друзья-подруги есть, а тебе обновку показать иной раз некому. Зачем она нужна тогда — если не для кого? Веришь, зимой у нее напарница заболела (они в смену уборщицами на Госзнаке работают), ей и поговорить больше не с кем! А похвалиться-то охота. Так она по соседям ходила. Звонит в дверь, ей открывают. А она врет: «Газом, — говорит, — что ли, в подъезде пахнет? Вам газом не пахнет?» И крутится перед дверью в этой шубе своей.
      — Да, друзья — это главное.
      — На людях жить надо, вот что. Вот мы постояли, мне и хорошо.
      — А где та подружка твоя, веселая такая? Как она, помнишь, пела: «Та-та-та, ыыыыыыыыы… Да-да… ыыыыыыыыы, хоп-хирьеп, динь-динь, и там еще блин-блин-блин». Я аж плакала, прям аэропорт Тушино потек. Как хорошо пела!
      — Отпела она свое-то. Зашилась она.
      — Ох ты! Был друг, да и пропал. А чего?
      — Да вот сынишка у нее как раз пропал. У нее сынишка же маленький. Полгода ему было тогда, сейчас, значит, год. Полгода назад она пошла с ним гулять и с девчонками за гаражами выпили они. Самое большее часа три простояли. Начали, еще утро было, и вроде постояли так нормально, выпили, и все. А потом она просыпается, темно за окном. Смотрит — она дома, в кровати, а ребенка-то и нет. Ни коляски, ни ребенка.
      — А муж?
      — Часов семь было вечера. Муж еще с работы не пришел. Она на улицу, бегает, плачет. А там мороз, темно, все с работы возвращаются. А в милицию идти страшно, такой выхлоп у нее.
      Позвонила матери, плачет: «Мама, я Ваню потеряла!» А мама ей говорит: «Вот скажи мне сейчас, что зашьешься, дура сраная, а то чует мое сердце — никогда больше сына не увидишь. Так и знай: материнское сердце — вещун. Зачем, — говорит, — я тебя только рожала, пять килограммов ты была, всю меня наизнанку вывернула, лучше б я вместо тебя пять литровок водки родила, все равно в тебе кроме водки ничего нет. Мы б с отцом те литровки давно бы выпили, и забыли бы, а так уже тридцать лет ты нам нервы рвешь».
      Ну, она орет, конечно, в ответ: «Зашьюсь, зашьюсь!»
      Слушай, а я только сейчас сообразила — ребенок же три с половиной весит обычный, ну ребенок, когда рожаешь, — значит, мы что, по семь поллитровок в себе таскаем? Без стекла? Не, мужикам это не понять…
      — Да погоди ты, что с мальчиком-то? Нашли?
      — Он же у матери ее был. Мать-то в полдень где-то звонила ей по телефону. Слышит, что она на улице и уже никакая. Мяучит чего-то. Тогда мать-то приехала и внука увезла. А она уже дома была к ее приезду, спала уже. До квартиры, ничего не скажу, сама дошла. А как и чего — не помнила, конечно. А так она очень хорошая, и Ваню своего очень любит. И муж у нее почти непьющий. И семья хорошая. Машина у них с мужем, ремонт. Вот она полгода уже не пьет.
      — И чего делает?
      — Чего делает? Живет. В лес они ходят, я видела.
      — Сколько сил у нее, наверное, новых.
      — Вот тут ты, подруга, не права. Когда бросаешь пить — силы уходят. Им же неоткуда приходить. Пока из пряников энергию нажжешь — зае… ся. А тут от одного стакана прям выхлоп из жопы. Прям летишь.
      Возле стола появляется Сивая Лена, уважительно говорит Авторитетной Продавщице:
      — Извиняюсь, что не попрощалась.
      — Так ты ж здесь. Чего тебе прощаться?
      — Я ссать уходила.
      — А…
      Авторитетная Продавщица смотрит на Лену с доброжелательным интересом: не будет ли сегодня скандала, зрелища? Но Лена отворачивается и бредет к своему заборчику.
      — Так мы что говорили-то?
      — Про бросить пить.
      — А ты слышала про женщину из Подольска? Мне рассказывали — ей приснилось какое-то слово, одно слово. И она на следующий день ни капельки не смогла ничего выпить. Организм не принимает, изо рта выливается. В газете писали, что она вспомнить это слово не может, а если вспомнит, то всю Россию спасет.
      Подруга Авторитетной Продавщицы вздыхает:
      — А что это может быть за слово? Разве что — «пи… ец».
      — Нет, она говорит — слово хорошее.

Ровное место

      А сейчас декорации другие — самое обычное московское заведение. Как сказали бы наши герои — «кормушечко». Относительное уединение. Обычный счет — в тысячу, самое большее в тысячу двести рублей на человека. Это если — с водкой. За столом — старинные, школьные еще друзья — Серега и Бор, Инна, жена Бора, и безымянная девушка, подруга Сереги. Все члены компании принадлежат к одному кругу — офисной интеллигенции.
      Серега: О, потолстел!
      Бор: Поправился. Лицо поправилось.
      Серега: Бароны стареют, бароны тучнеют…
      — Постарел. Пока ехали, два раза нас какой-то чмонстр из 34-го региона подрезал. Так что ты думаешь, даже не подумал догнать его или там отомстить.
      — Медом им здесь намазано? И так уже ползаем по центру, как насекомые.
      Голоса мешаются, слышен ровный праздничный гул начинающегося застолья, выкрики бражников, предвкушающих удовольствие.
      — О, кушаньки подано!
      — Кто первый тост?
      — Да ладно тебе…
      — Мы не якуты, что бы пить молча!
      Девичий недовольный голос: Девушка, я просила половинку супа…
      Кто-то из друзей кричит: Молодости хочется! Жизни! Давайте пьянку устроим! Затопим по-черному!
      Инна, супруга Бора: Охолонись, дружок!
      Бор: Серега, я хочу самку человека!
      Слышны шлепки, натянутый дамский смех:
      — А я тебе кто?
      — Ты самка сверхчеловека!
      Серега: Что поделать, если я больше всего на свете люблю бухать и пи… деть. Вот отними у меня это — что от меня останется?
      Бор: А вот скажи, если бы так случилось, что нам бы не на что было пивка выпить, вискарика, водочки там — ты бы технический спирт пил?
      Серега: Разговоры тогда были бы другие. Технический спирт — это сила. Его выпить, как на родную землю сесть. Но вообще — вопрос. Помнишь Вольского, который в Нью-Йорке сейчас. Мне про него Сима такую историю рассказала… Короче, на что мы способны, чтобы накатить. Приехали к нему погостить мама с папой. И возникла у Вольского проблема: где выпивать ежедневную дозу. Пьет он граммов триста в день, по вечерам.
      Бор: Ничего страшного, кстати.
      Серега: Нормальный парень, кто говорит. Но вокруг же Манхеттен, вот в чем проблема. Дома, значит, родители не одобряют, а в местных барах тоже не особенно накатишь. Там один раз нальют, второй плеснут, а на третий раз бармен тут как тут: итс о кей, да итс о кей. Остограммиться не дадут спокойно, а триста — вообще никак. Так он знаешь чего придумал? После первого же дринька клал голову на руки и сидел так минуту-другую. Бармен тут же: все в порядке? «Нет, — говорит, — ничего у меня не в порядке. У меня сегодня папа умер». Бармен тут же заводит свой кленовый сироп: «Держись, дружище, возьми себя в руки, твой старый бизон глядит на тебя сквозь дырочку в облаках, бла-бла». Сто грамм обеспечены. И вот он выпьет, высморкается, молча покивает головой: мол, спасибо, мудрый черный гондон, ты мне очень помог в трудную минуту, и — в следующий бар. Тут главное — не позабыть, где уже был. Так весь Нью-Йорк и обошел за тот месяц, что родители у него гостили.
      Бор: Да… У Стогоффа, помнишь: «Кто не дрочил в день смерти дедушки, пусть кинет в меня камень»?
      Девичий голос: Ф-Ф-Фууу
      Серега: А помнишь, Бор? «Водка лишь открывает врата внутрь, но не обеспечивает безопасности пути и не гарантирует достижения цели. Путь водки заказан для женщин. Mannerbund, „мужской союз“, „пьяное братство“ должны существовать в тайне от жен и девиц, в оппозиции им».
      Серега: А как же? «Пить с женщиной — это низость. Лишь те, кто спят с мужчинами, пьют с женщинами, а те, кто спят с женщинами, пьют с мужчинами».
      Девушки (с шутливым негодованием): Чего ж вы с нами выпиваете?
      Серега: Бор, мы разве выпиваем? Вот этот жалкий графин называется — выпивка?
      Бор: Добавки?
      Инна: Боря!
      (Через час.)
      Серега: Да я за тридцатку в месяц ложусь на работе, на! Я лежу там, нах… Ладно, ладно, уваливайте. Чтоб тебе, Бор, на дороге ни гвоздя, ни палки.
      Бор (кивает на Инну): Да это ей чтобы ни палки. Машину-то она поведет.
      Серега: А знаешь, что я сегодня сделаю? Приеду домой, напьюсь и позвоню в три часа ночи другу! Для чего еще друзья существуют?
      Бор: Это кому?
      Серега: Тебе, нах…

Высота

      Дорогое место. Два вивера сидят за столиком. На столе — ноутбук, бумаги; алмазные огни бродят в водочном графине. Наши бульвардье (Иван и Филипп) — рекламщики из приличного агентства. Иван — начальник группы.
      Филипп: «После пятидесяти жизнь только начинается» — как, нравится?
      Иван: Ничего. А я не мог это где-то слышать?
      Филипп: Не знаю. Идеи носятся в воздухе. Но на баню это никто не вешал. И в наружке не использовал. Я еще думал насчет широты и долготы. «Сорок градусов русской широты».
      Иван: Нет, широту уже «Славянская» использовала. У них было — «Широту русской души измерить нельзя».
      Филипп: Ах, да. Слушай, я тут нашел прикольную афганскую пословицу: «День для сильных, а ночь — для слабых».
      Иван: Хорошая. Только не в духе времени. Я бы сказал — очень не в духе. А вот тебе индонезийская, вполне, кстати, описывающая, что с нами случится, если мы не сделаем работу: «Когда обезьяны объедаются, страдают белки на нижних ветках».
      Филипп радостно смеется.
      Иван: Ладно. Нашел что-нибудь про женские водки?
      Филипп: Времени почти не было. Навскидку пока. Так… Российская винно-водочная компания считает неверным стереотип, согласно которому женщины предпочитают водку пониженной градусности с ароматическими добавками… Вот что они говорили: «Это то же самое, что предлагать женщине автомобиль, который не может набрать скорость более 30–40 км/ч, да еще и должен пахнуть цветочками». Мило. «Дейрос» запустил новый бренд — водку «Дамская». Рецептура традиционная, зато бутылки с бабочками. Так… проводили исследования… выяснили, что женщины — это 35 % покупателей водки в России. Бла, бла, идеальный напиток для девичника, целевая аудитория — женщины от 25 до 45 лет со средним уровнем достатка. В Березняках Пермской области 8 марта проходила акция: «Для женщин шестой литр водки — бесплатно!» Прелестно, на мой взгляд… Новосибирский ликеро-водочный завод «Каолви» выпустил водку «Бабий бунт», часть зонтичного бренда «Загадки русской души». В зонтик еще входит водка для молодежи «Русские горки» и для зрелых людей «Дело чести».
      Иван: Креативщики.
      Филипп: Ага. Ну и еще к относительно женским причисляются водки с названиями, имеющими статус неформальности, близости и, в ряде случаев, родственности. Как то: «Долгожданная», «Зятек», «Катюша», «Крестница», «Лебедушка».
      Иван: Не густо.
      Филипп: Так времени же не было!
      Иван: А ты сам чего придумал? Учти, нужно лучшее название женской водки. Нужно найти слово, одно слово, — но что бы ее захотелось пить. Хочется выпить, я хочу это выпить. Ты хочешь это выпить?
      Филипп: Я всегда хочу это выпить. Ну, я придумал «Разводка» и «А ну-ка, отними!» Шаловливо, по-моему.
      — Исключено. Водка — это не смешно.
      — Не смешно?
      — Над водкой нельзя смеяться. Клиент не поймет. Он зашитый. Потом водка — это в любом случае серьезно. Так… Давай просто говорить, говорить о чем угодно… трендеть. Водка — это тренд? Сама по себе? Это покупка чего? Покупка свободного времени. Выпил, и свободен.
      Филипп: Выпила и свободна.
      Иван: Выпила и свободна. Кому ты нужна, когда выпила? Выпила, и иди себе, поболтай с подружками. Сейчас главный тренд не любовь, а дружба. Водка «Одноклассница». М-да.
      — Может быть, «Вдохновение»? Что-то с балетом?
      — «Что-то с балетом» к женской дружбе не имеет никакого отношения. Найди-ка мне, дружок, синонимический ряд на «подружку»
      Филипп: Секундочку… Читать?
      Иван: Не томи.
      Филипп: Наперсница, приятельница, метресса, названая сестра, однокашница, побратимка, приятелка, товарка, компаньонка, шерочка, машерочка… баба, бабец, бабёшка, бабища, жена, женщина, п… да (с ушами).
      Иван: Какое хорошее название!
      Филипп: Спутница, кобыла, посконщица, мужичка, разбаба, маруха, фефела, предмет, дульсинея, обоже, присуха, закадычка…
      Уж дело близится к утру, и диктофон давно отключился, и время идти на работу, а в «Пушкине» все слышится гогот неутомимых бражников.

Ширпотреб
Три эпохи накопления

      В 89-м году Евгений Гонтмахер, ведущий научный работник Госплана, участвовал в газетной дискуссии «Стыдно ли быть богатым?» Во время спора молодой ученый озвучил Большой Вещевой Набор благополучного советского обывателя — как всем известный, давно сложившийся, не требующий пояснений: «На фоне нашей всеобщей бедности для того, чтобы выделиться, многого и не нужно: достаточно обладать коврами, хрусталем, отдельной квартирой, импортной стенкой, дачей, машиной с гаражом и кое-какой престижной радио- и видеотехникой» («Собеседник», 28 июля 1989 г.). Так оно и было — набор был общеизвестен, давно обсужден, обдуман, оправдан, освистан, принят как данность.
      За прошедшие двадцать лет этот список довольства и изменился, и не изменился. Мне показалось важным понять, что поменялось в списке за эти годы, и как именно он менялся. Принято считать, что быт наиболее успешно противостоит любым новым идеям и любым революционным изменениям, потому что по своей природе приватная жизнь бесконечно консервативна.
      И, однако, именно быт, налаженный советский быт, в девяностые годы разлетелся в пыль, в прах — потому что мы пережили не столько революцию идей, сколько революцию вещей и отношения к этим вещам.
      Предметы в списке, возможно, остались прежними (за исключением мелочей, вещевых предлогов и междометий — хрусталя, видеотехники, стенки), но теперь они, стоя в ровном своем ряду, составляют совсем другое высказывание. Их выпотрошили и набили новым смыслом.

Восьмидесятые

      Относительная вещевая стабильность длилась всего-навсего двадцать пять лет — с 60-го по 85-й год. Но то были мирные, ленивые, обывательские годы, и тянулись они неспешно. Не сразу, конечно, сложился набор Гонтмахера, далеко не всем зажиточным советским семьям он достался в полном объеме, и далеко не сразу утвердилось идеологическое обеспечение относительного довольства. До публичного обсуждения уместности честной любви к автомобилю дело, кажется, так и не дошло — так долго спорили о штанах и полированной мебели. Ведь грех какой — сервант с комодом!
      В дилогии Любови Воронковой «Старшая сестра» и «Личное счастье», изданной в 1958 году (прекрасное чтение, полное документальных деталей), мы можем застать младенчество будущего общественного спора — иметь или не иметь? Перед нами разворачивается трогательная история комсомолки Зины Стрешневой, столкнувшейся с имущественным искушением.
      Зина растет в рабочей семье: «Коврик, вычищенный снегом, ярко пестреет голубыми и красными цветами. Полотняные чехлы на диванных подушках, выстиранные и проглаженные, сияют свежестью. Большая полотняная скатерть, с тугими складками на сгибах, лежит на столе, словно впервые выпавший снег. Зелены и свежи цветы на окнах. В комнате тепло. Из-под большого желтого абажура лампы проливается на стол широкий круг света. Зина взглянула на стол и сразу увидела, кто чем был занят. На одном краю лежат тетради и букварь — Антон делает уроки. Чуть подальше — красный клубок шерсти с начатым вязаньем: мама вязала теплые носки Изюмке. На другом краю стола — раскрытая книга, общая тетрадь и в ней карандаш: папа готовился к политзанятиям». Это добрый, хороший, теплый мир. Зина, «вальцовщикина дочка», любит свою комнату, приучена уважать соседей, встает в школу по заводскому гудку. Но есть и другой мир — с ним она сталкивается, зайдя за нерадивой подружкой, дочерью инженера Белокурова (красота фамилии сразу настораживает): «Зина незаметно приглядывалась к окружающему. Какие богатые вещи! Ковер, на круглом столике бархатная скатерть, на резной полочке хрустальная ваза, в ней цветущая вишня, сделанная из розового шелка… На окне, среди цветов, аквариум с одиноко плавающей золотой рыбкой».
      Супруга инженера Антонина Андроновна гордится достигнутым (она, разумеется, отрицательный персонаж, советская мещанка): «Кто такая я была? Простой диспетчер. Жила бедно, в какой-то комнатушке. А теперь? Отдельная квартира, ковры, машина, домашняя работница. Есть чему поучиться?»
      Учиться, конечно, нечему. Красота — красотой, но богатая вещь несет в себе грех, опасность. Зина борется с собой и побеждает себя.
      Ближе к добродетельному финалу дилогии она посещает ГУМ и, радуясь изобилию и красоте увиденного («Из-за широких витрин разливались сияющими потоками шелка, манили пестротой свежих красок ситцы, штапели, маркизеты, кокетливо выставляли узкие носы светлые туфельки, облаками нейлона и капрона дымилось розовое и голубое дамское белье»), все же решает, что эти вещи ей ни к чему. «Разве я могла бы одеть эту пышную прозрачную ночную рубашку? А занавески у нас еще хорошие, к тому же их сшила из полотна мама. Неужели же она, Зина, снимет мамины скромные красивые полотняные шторы и повесит какой-то дрянной тюль?»
      Нет, никогда! В вещевой иерархии 1958 года одно из первейших мест занимает мануфактура. То же самое, между прочим, происходит и нынче — огромное, знаете ли, значение в убранстве квартир приобрели разнообразные воланы, оборки и складки. Мануфактура вернулась! Занавески, они же шторы, они же гардины, они же портьеры (вернее, их возвращенная ценность) — одна из главных вещевых новинок двухтысячных. Что бы это значило на языке вещей? Мы хотим занавеситься, скрыться? Спрятаться? Ну, это скорее бы подошло к нашим девяностым, и пришли бы преуютнейшие занавеси вместе с железной дверью. Нет, тут другое. В Москве (да, собственно, и в любом российском городе) нет такого товарного понятия — вид из окна. Купить «вид из окна» не всегда могут даже богатеюшки, потому как и дорогие дома строятся Бог знает где — и у Третьего кольца, и возле транспортных развязок, и на пустырях, и на заводских задах. И покупают эти квартиры люди, для которых Москва — поле боя, а вовсе не милое обжитое местечко. В квартире — полноценная сказка, блестящий пол, сверкающие анфиладные дали, а за окном нелюбые, страшные дома, машины гудят, холодом несет от МКАДа. Занавесить вид! Не спрятаться самим, а спрятать постылый город. Но это мы как-то перескочили через тридцать лет, и тянет вернуться обратно, в милое, теплое, ханжеское время. Итак, если в 58-м к «богатым» вещам следует однозначно относиться с опаской, то в семидесятые годы речь идет уже не об абсолютной греховности домашней красоты, а о вкусе. Мещанство не в обладании, а в неправильном обладании!
      Сборник газетных статей «Мир в доме» («Известия», 1972 год) открывается репортажем. Журналист и художник-дизайнер (преподаватель художественно-промышленного училища им. Строганова) провели акцию — прошли по квартирам целого подъезда в новостройке. Цель — посмотреть, как обставлены квартиры. Нашелся материал для некоторого морализаторства. Мебель во всех квартирах слишком уж одинаковая, вся — полированная. Комнаты, заставленные «гарнитурами», предназначены для вещей, а не для детей и людей. Нехорошо расставлять безделушки на книжных полках — книги сами по себе значительная и важная часть интерьера. Ковры на стенах — немного старомодно… Ведь счастливым обладателям нового жилья с центральным отоплением не надо думать о сбережении тепла! А одна хозяйка повесила парчовые занавески на кухне. Позор ей! Вывод — есть еще недоработки по части эстетического воспитания советского человека. И есть недоработки у нашей легкой промышленности! Самое интересное — журналистов во время их адского набега на приватное пространство не пустили только в одну квартиру. И то хозяйка долго извинялась и в итоге объяснилась: «Бедно у нас… Даже холодильника нет…»
      Как не понять печаль застенчивой женщины. Самыми главными предметами в любой добропорядочной квартире многие годы были Телевизор и Холодильник. Это отец и мать всех вещей в доме, и они находились между собой в некотором идеологическом споре. Сначала в соревновании важным было первенство («Вот встанут на ноги наши молодожены, купят сперва телевизор, а потом и холодильник…»), затем, уже в восьмидесятые, основное значение приобрели количественные показатели. Согласитесь, если в одной семье три телевизора и один холодильник, а в другой — три холодильника и один телевизор, то семьи эти имеют прямо-таки полярные жизненные философии. Телевизор — символ светскости, но и общинности; готовности семьи к новой информации и новым впечатлениям, но и согласия строить свой уклад и домашние ритуалы вслед за Программой. А холодильник — символ замкнутости, закрытости. Абсолютное вещевое воплощение отгородившейся от государства семьи — это закрытый холодильник, набитый «закрытыми» на зиму банками с собственными продуктовыми запасами.
      Положение этих великих вещей в доме тоже показательно. Телевизор стоит на видном месте — и это обстоятельство даром для него пройти не могло. В течение тридцати лет всякий уходящий из семьи муж оставлял ключи на телевизоре — как бы передоверяя ему свои функции руководства домочадцами. Оставлял на видном месте! Рядом со всеми прочими домашними сокровищами, стоящими на телевизорной крышке — шкатулкой с «золотом», вазой, часами.
      А вот русский холодильник — всегда был гол как сокол. Снаружи, разумеется. Обратите внимание, насколько печальна прокатная судьба большинства сериалов, снимающихся по западным лицензиям — в силу некоторых обязательств перед владельцами копирайта, телевизионщики вынуждены выстраивать домашние интерьеры будто бы типичной российской семьи в атлантическом стиле. Диван посреди комнаты, на холодильнике — ворох записок, пришпиленных магнитами. Маленькое несовпадение с житейской правдой, бывает, рушит всю задушевную атмосферу ситкома. Русский обыватель диван на юру не ставит и ерунды на холодильнике не пишет. Он любит, чтобы все было по правилам. Если в банке лежат шпроты, то на банке и написано — «Шпроты». А если в холодильнике лежит колбаса и огурцы, то почему на нем должна висеть записка: «Доброе утро, любимая»? Никакой любимой там пока что нет.
      Так год за годом складывались отношения главных вещей дома, и складывался статусный набор благополучного обывателя. Основу его составляли вечные вещи.
      Советский человек верил в долгую жизнь вещи, в то, что она долговечнее хозяина и предназначена хранить память о нем. Срок жизни советского статусного предмета — 25–30 лет. Качество предмета при этом не обсуждалось. Об этом много писали, и мне не хочется повторять давно обдуманное — действительно, машина была просто машиной (не важно какой), телевизор — просто телевизором. Это высшая степень телесно-духовного обладания вещью — с таким безусловным доверием, с такой верностью относятся к сокровищу, драгоценности, реликвии.
      И вот такими-то расслабленными, с ленивыми улыбками на устах, мы вывалились в девяностые годы.

Девяностые

      «Меняю комнату в перспективной (!) двухкомнатной квартире и новый автомобиль ВАЗ-21063 на отдельную квартиру или дом в ближайшем Подмосковье».
      «Трехкомнатную квартиру (станция м. Сокольники) плюс автомобиль ВАЗ-21093 меняю на трех-четырехкомнатную в Центре».
      «Представительский автомобиль „Татра-613“, в отличном состоянии, цвет серый металлик, пробег 60 тыс. км. На однокомнатную квартиру».
      «Новый автомобиль ВАЗ -21043 (экспортный вариант) меняю на квартиру в районе Юго-Запад».
      «Спальню Д-10, жилую „Хеда“ (Румыния), кухню „Елена“ (ЧСР) в упаковке и двухкомнатную квартиру меняю на четырехкомнатную квартиру, желательно в районе метро „Курская“, „Таганская“».
      Это обыкновенные частные объявления, типичные объявления, размещенные в 1992 году в газетах «Ва-банкъ» и «Обо всем». То были последние годы, когда люди знали свою мебель по именам, и первые годы потребительского ученичества — искаженная ценность вещей-сокровищ сыграла с нами премилую шутку.
      Неожиданно выяснилось, что продуктовые запасы, в истерике сделанные многими и многими семьями, стоят больше, чем совокупная стоимость всех крупных «вечных» предметов в доме. А мы-то прожили всю юность в уверенности, что импортные сапоги могут и даже должны доставаться нам за сто двадцать рублей (т. е. за месячную зарплату), и, следственно, одна пара сапог стоит шестьдесят килограммов говядины.
      Потом мы сообразили, что самая дешевая кормежка в мире — это бананы и куриные окорочка … А ведь думали, что курица — самая праздничная, самая торжественная еда. Что уж там о бананах-то…
      Машина была несбыточной мечтой, а квартиры доставались бесплатно. Чего ж не поменять-то? Тем более что начало девяностых годов было время всесоюзной мены: меняли «кухню на две кровати или телевизор», «автомобиль „тойоту“ на дачу. Дом в ближнем Подмосковье (до 50-ти км)»; «недостроенный двухэтажный дом в Сочи на автомобиль ВАЗ 2109», «новый арабский холл (четыре предмета, велюр, дерево), арабскую кушетку, телевизор „Голд Стар“ на автомобиль ВАЗ».
      И у каждого интеллигента был свой вагон сахара, обещанный деловым, «поднявшимся» другом в жарком кухонном разговоре, за то или иное благое дело. Да, да — по бартеру. Вагон сахара. Он вот-вот должен был прийти, он просто где-то затерялся на просторах страны, возле станции, скажем, Лабытнанги, случайно не туда перевели стрелку, но документы все в порядке, вот даже путевой лист мне недавно показывали. И когда он придет, начнется другая жизнь — вагон сахара можно поменять на трехлетнюю «девятку». Возможно, даже и вишневую.
      А потом стали волнами наплывать другие объявления — куплю. Куплю — все! Живое, дышащее бабло выбросилось на рекламные страницы, легкое дыхание бабла кружило голову.
      «Куплю часы „Ролекс“, новую автомашину, гараж, дачу, квартиру, мебель, видеотехнику». Куплю весь набор сразу. Давайте скорей, что там у вас есть?
      «Куплю новые японские — видео, телевизор, двухкассетник, музыкальный центр, микрокассетник; импортные — холодильник, стиральную машину, кухонный комбайн, кассеты, печь СВЧ, тостер, женский трикотаж (52-й размер), мебель, кухню, спальню, столовую, бензопилу, прибор ночного видения, рецепт изготовления обливных дубленок, рог носорога, бомбоубежище или подвальное помещение (в Красногвардейском, Пролетарском, Советском районах)». Объявление, между прочим, подлинное. Настоящий маленький памятник времени.
      Кроме того, газеты рекламных объявлений 92-го года дышат напряженным ожиданием нового чудесного товара — мобильного телефона. Телефонов в России еще нет (разве только в совершенно заоблачных сферах), нет даже и пейджеров, но видно, что в воздухе уже клубится идея телефона.
      «Куплю рации».
      «Продам электронный спутник делового человека — миниатюрный радиопередатчик с контролем на УКВ-приемнике и электронные отпугиватели комаров».
      «Конверсируемое предприятие заключает договора на 1992-й год на изготовление портативных приемо-передающих радиостанций для личного пользования, диапазон частот 26970-27000 кГц, дальность устойчивой связи в прямой видимости 3 км, питание от аккумулятора».
      «Возьму в аренду телефонный номер в районе ж/д станции Калитники».
      «Воспользуюсь услугами мастера, способного увеличить радиус действия радиотелефона (900 МГц) до 2 км, или усилить мощность специальной выносной комнатной антенны к нему».
      Понемногу проявляются главные предметы времени — сосредоточия всеобщего желания. Все ждут грядущих телефонов, все требуют от телевизоров наличие волшебной функции ПАЛ/СЕКАМ, все хотят новую автомашину «девятку» (ВАЗ-2109), цвет вишневый или мокрый асфальт. Все спрашивают видеотехнику «Санье» («пульт в целлофане»).
      А в 95-м году в элегантном журнале мне заказали материал о молодых авантюристах, стремящихся половчее и побыстрее пройти свой «путь наверх», и оттого старающихся показаться значительнее и богаче, чем есть на самом деле.
      Я познакомилась не то чтобы с новыми людьми (тип вполне известный и понятный, тип молодого Растиньяка), а с новыми вещами. Вернее, с новым способом их использовать. Впервые увидела вещи-понты, вещи «на вынос», для парада, иллюзорные вещи. Поддельные телефоны Vertu, ботинки, покрашенные лаком для ногтей «под крокодила», костюмы и платья, купленные в знаменитых в те годы стоковых комиссионках «Второе дыхание» и «Вторая жизнь», автомобили, которые молодые гаеры брали на день или на ночь в автомобильных ломбардах — по дружбе и под залог единственных дорогих часов, имеющихся в этой блестящей компании. То было нежное беззащитное брюшко богатенькой Москвы.
      Новые ломбарды и новые комиссионки поразили меня. В 1995 году в частном ломбарде можно было заложить машину, офисную мебель, зажим для галстука, сам галстук, если он стоит более ста долларов, обстановку гостиной, вечерние платья жены, сотовый телефон. Эти заведения были грамотными и мобильными инструментами оглушительного разорения, стремительного жизненного краха. Всякая вещь, сданная в ломбард, как-то теряет лоск, выглядит сиротливо — так, по крайней мере, мне всегда казалось в старом, традиционном, советском ломбарде. Обручальные кольца, серебряные ложки… Вещи-сироты, вещи с прошлым. Не то в новом, частном — удивительно, но все эти тряпки, все эти декорации богатства гляделись победительно. Сиротой был разоренный скоробогач, это он казался человеком с печальным прошлым. А его имущество — игрушки, тряпье — не теряло бравого вида. Оно победило слабого хозяина, не далось в руки неудачнику. Наши старые, вечные, советские вещи, за которыми мы гонялись, за которыми охотились, которые завоевывали, платили нам нерушимой верностью. А теперь вещи завоевывают нас — с азиатским коварством. И требуют верности.

Двухтысячные

      В последние пять-шесть лет появились новые имущественные привычки и новый набор атрибутов домашнего достоинства. Что теперь-то нужно иметь, чтобы тебя считали приличным, состоявшимся потребителем? Я, конечно, описываю самый средний уровень. Самый стандартный набор — в него не входят корабли и самолеты. Просто — несущий фон обладания.
      Этот наш набор украшают новые фетиши — возвращенная мануфактура, встроенная кухня со встроенной техникой, «фотки» (как наглядное подтверждение частого и правильного отдыха), машина стоимостью в годовой доход. И обязательно — что-нибудь плоское.
      При покупке домашней бытовой техники раньше использовали два определения — «большой» и «маленький». Телевизор должен быть большим, а телефон — маленьким. Последнее время вошло в моду третье измерение и тотчас отменило прежние два. Все должно быть плоским. Теперь, если в доме нет ничего плоского, приличные люди друзей в гости не зовут.
      Телевизор хорошо бы, чтоб висел на стене в зале, а второй пусть будет встроен в холодильник. Так вот и примирим антагонистов. Самая модная покупка 2008 года — холодильник с жидкокристаллической телевизионной панелью на дверце. И вся эта красота тоже должна быть встроена — в кухню.
      Ничего не стоит домашний уклад, если в квартире нет Великой Кухонной Стены. Первый раз в отечественной вещевой истории и холодильник, и телевизор, и младшие их сестры — стиральная и посудомоечная машины — стали одноразовыми предметами. Теперь их нельзя перевезти на другую квартиру, передать по наследству и даже сослать на дачу, где они могли бы на покое дожить свой век. Они перестали быть семейными сокровищами и стали частью декорации. Потому что Кухонная Стена строится как декорация — с грубым фанерным задником, молотками и пилами, вбиваемыми в хлипкую межкомнатную перегородку, и со сверкающим лукавым фасадом. Иной раз кухню украшают никелированным стрип-шестом, на который крепится неудобный высокий столик-стойка. Сверху прикручивают крошечные галогенные лампочки, которые ни к чему не нужны. Зато все сияет и искрится, как в журнале «Идеи для дома». Подмостки готовы. Осталось только купить стеклянный стол, а на полочке расставить фотки. Проходите, дорогие гости, осторожнее, стол не заденьте. Давайте-ка мы вам покажем наши последние фотографии из Египта. Потом? Ну, как скажете… Прошли те времена, когда можно было полакомить ближний круг парой-тройкой десятков отпускных фотографий. По нынешним временам сотню-другую снимков из отпуска отказываются добровольно смотреть даже лучшие подруги, любящие матери и забитые дети. Фотография начиналась как способ сгущения жизни, а стала использоваться для ее разжижения. Ужасное чудо цифрового фотоаппарата состоит в том, что запечатленных мгновений сделалось так много, что они стали менее ценными, чем не запечатленные. Недавно я была в гостях. Молодые энергичные хозяева (спорт, путешествия, морковный сок, двое прелестных ребятишек) с гордостью признались, что их фототека достигла размеров удивительных — пять часов непрерывного просмотра. И еще у них девятьсот часов домашнего видео. Я была раздавлена. Два месяца по шестнадцать часов в день нужно провести у телевизора, чтобы просмотреть эту жизненную свалку полностью. Проглядывает новая концепция старости — будет чем заняться долгими вечерами. Кто не мечтал вернуться в молодость? Пожалуйте, вот она — прекрасная, обычная, занудная, ежедневная. И ничего-то не приукрасишь, ничего не додумаешь, ничего не домечтаешь. «В юности, внучек, я была красавицей!» — «Что ты, бабушка, врешь — вот у тебя прыщ под носом и маникюр облупился»; «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли!» — «А чего в этой чуши прекрасного-то? Все как у всех — действительно, чушь».
      Меня заинтересовало — отчего все бытовые прозвища фотоаппаратов связаны, так скажем, с водной стихией?
      Лейка, мыльница…
      Медленно текут воды времени, и кто там прыгает то с лейкой, то с мыльницей? Это наш фотолюбитель время останавливает, вооружившись подсобными предметами. И все больше, больше старается, оптом останавливает. Ну, время и отомстило, конечно. Уловленное, стоячее, отразило все, что смогло: героя и пустоту. Так-то оно так. Но все «фоткаются». Это важная часть принятого образа жизни. Я знаю даму, у которой на сайте «Одноклассники» размещено двести тридцать фотографий.

***

      Каковы же итоги прошедших двадцати лет товарного изобилия? Наши вечные вещи стали одноразовыми. Они достают нас, а не мы их.
      Главное высказывание, главный смысл большого советского вещевого набора дышал утешением. Квартира есть? Дача есть? Стенка, хрусталь, ковер имеются? Ну все, отдохни.
      А высказывание сегодняшнего набора совсем-совсем другое. Трехкомнатная квартира? Машина какая? Уже пять лет машине-то. Кухня, Египет? И это все? Ты что, старик, какой отдых? Давай-ка на работу. Ты ведь верный покупатель, ты должен поклясться в верности своим прекрасным имущественным идеалам. Поклянись жить не хуже соседей. Поклянись завидовать, завидовать и завидовать; и до конца своей жизни не уставать удивляться, откуда только люди деньги берут! Поклянись пропадать поодиночке, и никогда не хватать друзей за руки — а вдруг в этот момент они приметят нужную им вещь? А руки-то заняты! А если ты дрогнешь и нарушишь эту клятву, пусть лопнут твои новые пластиковые окна.

Замироточил
Удачники и неудачники по разные стороны экрана

      На улице возле летнего кафе три милиционера сидели и кушали шашлык. И так хорошо они кушали, что трудно было потихоньку за ними не подглядывать. Круглый пластмассовый стол казался игрушечным под грудами нарядной еды. Сами сотрапезники тоже были прекрасны. Они чокались ослепительными водочными рюмками, и, когда тянулись друг к другу, форменные брюки трещали на их исполинских крупах. Чокаясь, они сшибали ладони в жесте дружества и приязни, приобнимали друг друга, свободно и весело упивались торжеством мужества и братства. Три мушкетера! Лицеисты! И тут я заметила, что еще один наблюдатель, помимо меня, неотрывно глядит на милицейский столик — маленький испитой мужичок. Он смотрел на милиционеров так, как однажды предпасхальной ночью таракан в моей кухне смотрел на кулич в целлофане. Кулич был голландский, весь в зеленых, алых и золотых цукатах. Я включила свет, а таракан не двинулся. Стоял на столе и смотрел. И я поняла, что могу его убить, и он стойко унесет в могилу это виденье неземной красоты. Мужичок обернулся ко мне и сказал: «До чего же красиво… Их бы в телевизор — и смотреть, смотреть…» И я согласилась со случайным своим собеседником. Милиционеры казались персонажами совершенно нездешними — они должны были бы жить в телевизоре, где живут весь прочий блеск, красота, удача и успех. А наша с мужичком судьба — сидеть на диване и смотреть, смотреть, смотреть…

I.

      Если набрать в поисковике Яндекса слово «телевизор» и тут же поставить слово «неудачник», удивительные полезут к вам на рабочий стол человеческие документы. Тысячи и тысячи упоминаний, а смысл-то один.
      «Телевизор — это учитель неудачника»; «Родители у меня самые обычные люди, для которых жизнь — это работа от звонка до звонка за смешные деньги, а телевизор — единственная радость. Я их, конечно, люблю, но считаю неудачниками»; «Всегда, если хотят сказать про человека, что он глупый бездельник, говорят, что он лежит на диване перед телевизором»; «А, все неудачники и лохи…. вам другая дорога предназначена, на работу к 9.00, а потом пиво вечером перед телевизором»; «Дневной эфир на телевидении называют „временем неуспешных людей“».
      И наконец: «Телевизор приличным людям нужен не затем, чтобы его смотреть, а затем, чтобы по нему выступать».
      Вот так вот. Человечество делится на две неравные части.
      Те, кто сидят перед телевизором, — неудачники. Ведь правда же, по большому счету это именно так? Мы никому, кроме собственных одноклассников, не известны. Мы потребляем красоту, а не производим ее. Мы не добрались до какой-то важной вершины, верха башни, звездного неба, потому что те, кто добрался, — они в телевизоре. Они — удачники. А интеллигенты, которые всем рассказывают, что не смотрят телевизор, просто не могут смириться с этой ужасной правдой.
      Чему же нас, лузеров, могут научить счастливчики? Помогут ли, поймут ли? Ведь они должны постоянно думать о нас, верных своих неудачниках. Мы, как-никак, тоже герои. Ведь Голливуд уж давно объяснил, что главный герой всякого зрелища всегда «выведен за экран», потому что главный герой — зритель.
      Итак, успешные люди делают телевидение для неуспешных.
      И, кстати, прекрасно понимают, что именно делают. Не так давно Эрнст признался, что «телевидение, очевидно, потеряло аудиторию относительно молодых состоятельных людей». Тем не менее деньги тратятся, продукт производится, работа идет, холеная барская пропагандистская машина очень даже работает. Вот, сериальная индустрия на подъеме, «пытается соответствовать успехам нового российского кинопроизводства».
      Кстати, новое российское кинопроизводство в свое время начиналось со знаменитой формулы: «Чтобы люди начали ходить в кино, нужно производить фильмы „для тех, кто не ходит в кино“».
      Меня эта формула завораживает. Считается, что журналисты должны делать газеты для тех, «кто не читает газет» (кто для бедных, кто для богатых). Писатели (если хотят иметь массовые тиражи) пишут для тех, «кто не читает книг».
      И только телевидение живет в мире с собой и делает свою работу для тех, кто смотрит телевизор. Значит, именно телевидение хранит в себе главную общественную правду.
      Вот уже несколько лет нам предлагают телевидение третьего класса: «… молчали желтые и синие. В зеленых плакали и пели».
      Наш телевизор беспрестанно поет и плачет. Плачет и поет. В эфирной сетке главенствует стилистика деревенской свадьбы, в которой собраны воедино все главные элементы праздника — еда, песня, смех, слезы и драка. Популярны сказочные мотивы: в телевизоре живет легенда о потребительской корзине, сказание о колбасе вареной, генномодифицированной, былина о чебуреке-отравителе, учение о среднем классе. Древнее, народное, былинное телевидение.
      Кстати, о метафизическом возрасте. Пятидесятилетняя Тэффи вспоминала, как участники одного эмигрантского писательского кружка затеяли определять метафизический возраст общих знакомых. Ей самой, по общему мнению, оказалось — 13 лет. А что ж телевизор?
      На мой взгляд, телевидение старо, как мир. Оно было всегда. Балаган и рассказ о странствии, путешествии, о невиданном — вот две составные части телевещания: «Ладно ль за морем иль худо, и какое в свете чудо?»
      Лет двадцать пять назад ответ был, скажем, таков: «За морем — худо, чудо же вот какое — в Нечерноземье завершена битва за урожай».
      А сейчас: «За морем худо, а чудо такое: учитель Полозов из города Ессентуки умеет открывать зубами консервные банки».

II.

      Самым известным экранным неудачником считается Гена Букин, герой ситкома «Счастливы вместе». Разумеется, Гена Букин — персонаж, экранный образ — актер же, создавший этот незабываемый характер, напротив того, находится на пике карьеры. Роль принесла ему удачу! Вся телесемья Букиных являет собой группу амбициозных и горделивых дезадаптантов — считается, что это очень смешно. Букин — городской лузер, менеджер в обувном магазине, частый посетитель стрип-клуба, весельчак и чмо. Его жена Даша — домохозяйка, неряха и бездельница. Дочь Света — дура, сын Рома — девственник, собака Барон всегда голоден. В Америке подобный же сериал («Счастливы вместе» созданы по лицензии) шел с оглушительным успехом двенадцать лет. Целое поколение неудачников утешалось этим сериалом.
      Второй по популярности профессиональный аутсайдер — интеллигент Сергей Васнецов (сериал «Папины дочки»). Васнецов — малоуспешный семейный психоаналитик, которого бросила жена. Уже весело. Но комизм нарастает — жена ушла к хоккеисту и оставила на руках супруга пятерых дочерей. Незамужняя полубезумная секретарша, друг-зубоскал (малоимущий стоматолог), посетители-горемыки — все возможные варианты патентованных лузеров собраны на радость зрителю в одном сериале. Сергея Васнецова играет Андрей Леонов, сын знаменитого артиста. Играет честно, чисто, с душой. Главное высказывание, которое неудачник-зритель может вычленить из сравнения этих двух проектов, таково: интеллигент-лузер — это ужасно. А простак-лузер — очень даже терпимо. Даже и весело.
      Но что ситкомы — вся сетка вещания, весь телевизорный мир живет работой сравнения удачливой и неудачливой жизни.
      Раз в неделю происходит публичное изгнание несчастливчика из Дома-2; счастливчики же, напротив того, принимаются в успешную телевизионную семью. Социальный лифт работает!
      Целая группа передач занята производством сказочной метаморфозы — превращает на глазах зрителя печальника в приличного человека. В «Снимите это немедленно», в «Квартирном вопросе», в программе «Фазенда» происходит преображение героев или их жилого, жизненного пространства — дверь в счастье приоткрыта.
      А «Минута славы»? А новый проект «Рассмеши Россию»?
      Каждый желающий имеет шанс попасть в самоцветное окно…
      Создание же образа удачника берут на себя собственно жители телевизора. Положительный герой нынешнего телевизионного вещания — оратай и деятель этого самого вещания. Труженик эфира, передовик.
      Ведущие новостных программ одеваются и ведут себя, как крепкие федеральные чиновники. Стиль одежды — одический. Офисный костюм — латы современного воина; под пиджаком — обязательно светлая рубашка, подчеркивающая светлые помыслы представительного человека. Ведущие программ более артистических выглядят как топ-менеджеры. Тут в моде драматический стиль — это когда сорочка (топ-менеджеры не носят рубашек, они носят сорочки) должна быть темнее костюма. Как у кавказского щеголя, вся жизнь которого, безусловно, драма.
      Большинство вещателей спокойно относятся к новому телевизионному стилю и сжились с интонациями и темами народного телевидения. Разве что Соловьев и Гордон делают брезгливые мины и числят себя зачинщиками большой интеллектуальной игры.

III.

      Телевизор вырос у нас на глазах — трудно относиться к нему без теплоты.
      Когда он был совсем маленьким, с крутым экранным лобиком, его укутывали салфеточками, когда встал на четыре растопыренные ножки, его ставили в самый теплый и уютный угол. Телевизор-дитя удивлял и радовал каждым словом, что б он там не лепетал. Подрос — превратился в молодого, бодрого пропагандиста. Стоял квадратный, плечистый, корпус «под орех». Потом тучный, толстозадый телевизор девяностых годов мучительно пугал своих хозяев всякими пиф-пафами, любил похохотать не к месту, пел под праздничек старые песни о главном. Новый телевизор — плоский, как стол, широкий, как русское поле («широка панель моя родная») — заплакал.
      Первый раз русский телевизор заплакал лет семь тому назад — дамскими жеманными слезами. Передача «Женский взгляд» г-жи Пушкиной, только появившись на экране, стала популярна необыкновенно. Сразу два центральных канала захотели иметь ее у себя. Тотчас Пушкиных стало две — Татьяна и Оксана. Названные сестры обе умели говорить задушевными голосами, обе строили разговор таким образом, чтобы ближе к концу эфира их замечательные собеседницы могли заплакать, рассказывая о нелегкой своей доле, и, омывшись слезами, приступить к более или менее жизнеутверждающему финалу. Зрительницы были в восторге от возможности посочувствовать известным дамам. Г-жи Пушкины впервые представили телезрителю слезное меню. По «ту сторону экрана» в ассортименте находились слезы умиления, очищения и обновления. Телезрителям предлагались слезы сочувствия и сострадания.
      Первопроходицы новой телевизионной интонации заставили плакать своих героинь (Ирину Роднину, Кристину Орбакайте, Аниту Цой, саму, верите ли, Пугачеву), чем обеспечили своим героиням горячее сочувствие зрительской аудитории; но саму аудиторию заставить расплакаться не сумели. Напротив того, зрительницы, сострадая, тихо радовалась слезам успешных дам.
      И поэтому появилась нужда в более добрых передачах. Пришла эра программы «Жди меня» (первоначально — «Ищи меня»).
      Хороши в смысле порыдать и проекты «Понять. Простить» и (иногда) «Пусть говорят».
      Слезливые передачи наплывали волнами. Одно время популярна была программа Дмитрия Диброва «Я готов на все». Ее герои должны были совершать самые тяжелые и мучительные действия, чтобы доставить своим близким радость (приз — любое желание) или добыть необходимые на лечение деньги. В стартовой программе героическая женщина прыгала на резиновом тросе с какой-то изрядной высоты, чтобы выполнить заветное желание мужа. Заветным желанием была экзотическая рыбалка. Помнится, передачу эту осуждали. Но — с оговорками. Характерен в этом смысле радийный диалог двух известных телевизионных критиков:
      — Я не понимаю мужчину, который в студии сидит и рыдает. Но если ты заметила позитивный момент, который я замечаю, что все-таки мы идем от тех форматов, где люди жрали друг друга, уничтожали.
      — Все рыдают так, как будто она совершила подвиг нечеловеческий. Как будто закрыла собою дзот пулеметный. Ну что это такое?! А не стыдно ехать после этого на рыбалку? Но, тем не менее, поворот хоть к какому-то минимальному позитиву. Произносятся слова «любовь», желание сделать приятное близкому. Все-таки этот проект вставлю в тот маленький плюсик, который я наблюдаю в тенденциях телевидения.
      Дамы приходят к общему мнению: ну, есть потребность у людей порыдать и в студии, и сидя у экрана. В конце концов, слезы очищают человеку душу.
      Разговор происходил три года назад.
      Зачем же телевидению понадобилось так массированно выжимать из зрителя слезу? Или, скажем так, — зачем же нам, зрителям, понадобились умилительные передачи? Это я сначала думала, что телевизор заплакал. Нет, он — замироточил.
      Умиление же было нужно именно для того, о чем говорили догадливые дамы-критики — для очищения. Телевизор начал выстраивать вокруг себя территорию добра и покоя.
      Для хорошего, грамотного потребления нужен покой. Никто не кушает фуа-гра в тамбуре электрички.
      В девяностых годах культура потребления (в том числе и телевизионного продукта) не могла сложиться, потому как покоя никакого не было и в помине.
      В свое время в каждом магазине был «Уголок покупателя». Представьте себе — вокруг беснование. Крики. Люди лупят друг друга авоськами за кусок колбаски, ветерану не дают югославских сапог, робкого подростка выкидывают из очереди, а в «Уголке» тихо и спокойно. Стоят контрольные весы. Можно с толком, с расстановкой рассмотреть только что купленное, наново завязать бечевкой, передохнуть. Такой же уголок покупателя создан и сейчас — в масштабе страны. Что бы там не происходило на площади в тысячи километров меж Ставрополем и Новым Уренгоем, кто бы там не сидел на рельсах и не копал картошку, какой бы скоробогач, задыхаясь, разрывая галстук, не выпадал из державных дверей, каждому россиянину обеспечено место спокойного потребления. Место у телевизора. В нем учитель Полозов терзает зубами консервную банку, но это вовсе не страшно. Погрызенные, они продаются как сувениры — одна, например, стоит в кабинете Бориса Грызлова. А Полозов рассказывает корреспонденту, что за Россию порвет кого угодно, не то что шпроты. Все хорошо, все красиво. Дивно горит экран, как небо в алмазах. Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… Мы отдохнем!

Поцелуй помидор
Кто и зачем сидит на «Одноклассниках»

      Нас двадцать миллионов, и это не предел.
      Реклама на сайте «Одноклассники»

      Нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Мы зарегистрировались на сайте «Одноклассники» и стали друзьями и друзьями друзей, и друзьями друзей друзей. «Одноклассники» — социальная сеть, большая грибница, растет снизу, друзья проклевываются как из-под земли. Еще вечером никого новенького не было, а ночью шел холодный дождь, многие со скуки сидели за компьютерами, щелкали, кликали, как в лесу, рыскали по укромным уголкам, по личным страничкам. И утром, глядишь, проклюнулась парочка новобранцев — один крепенький, сопливенький, с березовым листком на аппетитной плодоножке, неизвестного роду-племени (пятое звено в цепочке знакомцев, набирает свою вожделенную тысячу друзей-приятелей). А второй, старый мухомор, и точно — одноклассник. По фамилии нашел. Вот так каждый новообращенный и обрастает своим дружеским списком. Много нас.
      Попробуйте сразиться с нами, попробуйте предложить грибницу полюбопытнее. Что-нибудь столь же простодушное, спокойное, незамысловатое. Удобное. Кстати, удобное именно что для простаков, для неофитов. Пользователи умелые (в основном, надутые брамины из ЖЖ) как раз недовольны. Бормочут, что нужно бы администрации «Одноклассников» переделать навигацию, сделать подоброжелательней интерфейс, переписать движок, а мы ни про какой такой движок и ведать не ведаем. Навигация же — чудесна. Это же чудо — нажимаешь на кнопку, выплывают фотографии с другого конца света. А там — приятель, которого уж десять лет как хотелось увидеть. Причем учтите, не поговорить (чего с ним говорить, что он такого особенного скажет) — увидеть. Как он? Вот и пишут добрые пользователи прекрасные благодарственные слова: «Спасибо создателю сайта „Одноклассники“. Не ожидал, что встречу здесь своих одноклассников!»
      «В Контакте» (тоже успешная социальная сеть) совсем, совсем не то. Она питерская, с позой, с выкрутасами, со своей манерой. Нас туда и булочкой не заманишь. Охота ли заполнять анкету длиной в два ЖК-экрана, да еще желательно перечислить свои увлечения. Кино там, или путешествия, или музыка. Помилуйте, да при чем же здесь кино? Людьми, людьми нужно увлекаться, социальная сеть — это же люди, сырая уличная правда. Дикое мясо, а не языковая колбаса, основа, а не узор. MoiKrug. ru всем хорош, да только там следует пребывать либо в первом круге друзей, либо во втором, либо в третьем. Как-то неуютненько.
      Нет, меня заинтересовали «Одноклассники».
      Сначала, разумеется, хотелось бы сообразить причину успешности этого предприятия. Все-таки двадцать миллионов — это действительно много. Это уже общественное, а не коммерческое событие.
      Принято считать, что залогом успеха явилась благородная и понятная идея — возможность отыскать потерянных друзей. Разбросало одноклассников по белу свету, только на крепкую сеть и надежда.
      Многолетняя популярность телевизионной передачи «Жди меня» как бы подготовила почву для самодеятельных розысков. Все так. Я б и согласилась, если бы не статистика. На сайте «Одноклассники» чаще всего регистрируются девицы от 21 года до 25 лет и мужчины цветущего возраста: от 25 до 35 годков. Перед нами хрестоматийный статистический ландшафт сайта знакомств. Благородная идея несколько тускнеет — рановато что-то ребят поразбросало. Сравнение со «Жди меня» тоже теряет нерв — пытаешься приладить сетевых героев к телевизионной картинке (ведь в «Жди меня» не только трагедии, бывает и драма, и мелодрама), а все равно выходит совершеннейшее безобразие.
      — Кого вы ищете? — будто бы спрашивает Маша Шукшина, бессменная ведущая передачи, у некоего приятного молодого мужчины.
      — Я ищу, — говорит молодой человек (и голос его начинает дрожать), — своего старого друга. Мы вместе сидели на камчатке. Он всегда поддерживал меня в трудную минуту — одалживал промокашку, давал откусить от конфеты. Я уже больше года его не видел (задавленный всхлип). Вован, если ты слышишь меня, отзовись! (Содрогаясь плечами, отворачивает от камеры лицо.)
      Маша:
      — Будем надеяться…
      — Но, — тут же продолжает, перебивая сочувственную ведущую, наш герой, — если вместо Вована отзовется девушка лет 25-ти, с сиськами четвертого размера, я тоже буду очень-очень рад!
      Так кого все же преимущественно ищут в «Одноклассниках» — Вована или дульсинею? Какая атмосфера царит на сайте — тонкой ностальгии или чувственного любопытства? Дружбы или адюльтера? Возможно, дружество и чувственность мирно уживаются на известном сайте, но что больше послужило делу успеха?
      Ах, существует версия, что популярность сети определяет именно любовь, что «Одноклассники» так милы своим адептам именно потому, что предоставляют для знакомств респектабельную площадку, для сатурналий вроде бы не предназначенную. Многого ли стоит бордель с красным фонарем на дверях? Ну, бордель и бордель, оплата по прейскуранту. А вот если на дверях заведения висит, скажем, табличка: «Центр независимых гендерных исследований „Нежность“», а за дверьми номера обнаруживаются феи — это, безусловно, высокий класс. Что вообще может быть ценнее удачной вывески, названия, надписи на дверях? Однажды в заводской многотиражной газете «За точность и качество» (я служила в этой достойной газете лет сто пятьдесят тому назад) были напечатаны воспоминания заводчанина-ветерана. В мемуаре обнаружились незабвенные строки: «Когда наша атака была отбита и фашисты вновь утвердились на железнодорожной станции, нам с мл. лейтенантом Сковородниковым удалось спрятаться в сарае возле домика обходчика. Спаслись мы только потому, что на дверях сарая было написано „Ватерклозет“, что по-немецки значит „Заминировано“».
      Какой потрясающий конфликт истинного и мнимого! Не этим ли ценны «Одноклассники»? И что все-таки больше востребовано обществом — история дружбы или история любви?

***

      Но сначала два слова о вывеске. Казалось бы, куда как просто поименован сайт, а название ведь непростое — со страстями, с историей. «Одноклассники», вопреки общему мнению, — не первая русскоязычная социальная сеть. Первым был сайт «Зёма. ru» — тут, видите ли, сокращение не от Земфиры, а от слова «земеля», «земляк». Один из создателей проекта, г-н Максим Кононенко (Паркер) прочил «Зёму» в «главные национальные ретрансляторы» и возлагал на сайт изрядные надежды. Задумана была разветвленная сеть форумов, главенствовал «территориальный принцип». Предполагалось, что на сайт придут пользователи, примутся объединяться по месту жительства. Отдельно подчеркивалось, что старые товарищи, которых разбросала жизнь, вновь обретут друг друга. Проект провалился. Народ на «Зёму» не пошел. А на «Одноклассников» очень даже. (Кстати, бесконечно популярен и американский Classmates. com.). «Зёма» проиграл оттого, что в самом понятии «соседство» нет трагедии. Ну не интересно идти на «Зёму», ничего, как выразился один из авторитетных «одноклассников», «ни выше, ни ниже пупка не щекотит». Даже «прерванное соседство», даже отъезд не трагичен, если есть куда вернуться. Ну живут люди рядом — и прекрасно. Местный патриотизм наличествует — и слава Богу. Забавно иной раз бывает посидеть на городском форуме — но городские форумы редко способны волновать своих посетителей. А любая встреча самых глупых и самых довольных жизнью одноклассников — волнует. Всякий «бывший» школьный класс — это уничтоженная общность, мертвая деревня. Была совместная жизнь, да сплыла. Совершилась пронзительная работа времени, и только ветер свистит в оптико-волоконных проводах. А город, поселок, местечко — они же зримы, укоренены, — к чему им еще и в сети веять? Это дело необязательное.
      Волнение всегда в цене, его всегда можно продать. Но у «Одноклассников» (не у сайта, а у названия) есть еще одна изюминка. Скажем, назовите сеть «Старые друзья» — и, казалось бы, получите искомый эффект. Ан нет. Кто ж вам сказал, что одноклассники — друзья? Без друзей, между прочим, еще можно прожить, а вот без врагов — никак. Только они всерьез нами и интересуются. Школьный класс, самоорганизуясь, чаще всего создает самую простую общественную конструкцию — феодальную, иерархическую пирамиду. Десять лет жесткой ролевой игры редко вспоминаются, но даром не проходят. Одноклассники интересны друг другу — но интересны чаще всего не как живые, меняющиеся, растущие и стареющие люди, а как носители определенных социальных ролей. Вот самый популярный мальчик в классе. Вот самая красивая девочка. Вот лузер, пария, ботаник, шут, меняла. А это — серая мышь. Как-то сложилась их жизнь? Иллюзия равенства старта, постоянное сравнение судеб, бесконечный интерес к внешней, фасадной стороне повседневности былого соученика — интерес, удовлетворяемый не разговором, а взглядом (увидеть, как живет), сожаления об упущенных возможностях и торжество по поводу не упущенных — вся эта неотрефлексированная смесь называется чистой школьной дружбой, не обремененной взрослой корыстью. Но на самом деле это не дружба, это связь. Одноклассников не выбирают — они часть судьбы, жребия. Скорее, по ним сверяют жизнь; они — референтная группа.
      На сайте я нашла бесконечно бесхитростное признание, подтверждающее эту бесконечно бесхитростную мысль: «Я за свою жизнь проучилась в пяти школах и благодаря этому сайту нашла всех своих потерянных однокашников. Так было классно смотреть и осознавать, что они все живут достойной жизнью, уже стали мамами и папами. Мне это дает огромный стимул не отставать от всех, как когда-то в школе».

***

      И все-таки я долго была уверена, что тайна народного лома в «Одноклассники» скрыта в особом отношении русского обывателя к самому понятию «культура дружбы». И вот почему. Несколько лет тому назад Институт психологии РАН и кафедра общей психологии Костромского университета проделали интереснейшую совместную работу — полевое исследование психологического облика русского народа. То есть — русского характера. Две тысячи жителей Костромы и Костромской губернии ответили на двести вопросов каждый. Шестьсот волонтеров ходили с анкетами по городам и деревням губернии, вязли в грязи и мерзли под окнами — поистине это был громкий эксперимент. И вот наконец мы дождались результатов. Из восемнадцати «ценностей — целей» (а по-простому — «смыслов жизни») костромичи выбирали, какие наиболее, а какие наименее присущи русскому человеку. На втором месте оказалась «активная деловая жизнь». На третьем — семья, на четвертом — любовь (жители сельских районов поставили любовь на восьмое место). «Материально обеспеченная жизнь» обнаружилась на одиннадцатом месте. «Стремление зарабатывать деньги» оказалось на четырнадцатом. На предпоследних местах — здоровье и «желание жить с комфортом». На последнем — «религиозность». Вот вам и мужик-богоносец. А первое место-то что? А на первом месте у нас — «наличие друзей». Клянусь, я была потрясена. Любовь — на четвертом, а друзья — на первом? Что же это за друзья? Либо тут азиатская тяга к клану, «деловому» дружескому кругу, связям (без которых, по общему мнению костромских обывателей, никуда), либо чрезвычайная важность общины, мира, присяга на верность своему ближнему социальному кругу.
      А тут еще и в «Амедиа», этой фабрике отечественного сериала, мне как-то сказали, что любовные истории нынче ценятся значительно дешевле, чем истории верной дружбы.
      Фильмы средней ценовой категории еще снимаются про любовь, объяснили мне, а дорогостоящие проекты — только про дружбу. Любовь больше не тренд и не бренд. И вообще непонятно что. Посмотрите вокруг себя — никто не хочет любить, все хотят дружить!
      Ну что ж, думала я, все сходится. Двадцать миллионов сидят в интернете и старательно нажимают на кнопки, рассылая и принимая приглашения подружиться.
      У рядовых адептов — друзей по тридцать-сорок. В основном — приятели по работе, домочадцы, близкий дружеский круг. На собственных однокашников все насмотрелись до тошноты, организованы и проведены уж были встречи и вечеринки, говорить же с вновь обретенными бурсаками, как водится, почти что и не о чем. Главное, что никто из одноклассничков планету не спас и человечество не осчастливил. Значит, сердце не так уж и щемит — у всех жизнь как жизнь. Однако ж есть и активисты сайта — у них друзей собрано китайское множество. Пятьсот. Семьсот. Тысяча. Атмосфера сети сложилась таким образом, что само собой разумеется — чем больше друзей, тем лучше. Но тысяча-то зачем? Возможно (думала я), бойкие пользователи принесли с собой в «Одноклассники» нравы Живого журнала, в котором от количества «френдов» зависит статус юзера. Не могут остановиться. К тому же все перечисленное укладывается в систему — молодые люди пытаются создать разветвленный дружеский круг, ибо ценят возможности дружества. Вероятно, их ласкает сказочная мысль, что связи в «Одноклассниках» могут стать реальными связями. В конце концов, так ли уж глуп мой приятель, покупающий за небезумные суммы (в сто — триста евро) право войти в число «друзей друзей» то известного молодого чиновника, а то супруги некоего генерала. Покупает, конечно же, у своего же брата, частного пользователя, у таких же гаеров, как и сам, — только уже успевших забраться к блестящим людям в «друзья». Ну и чем дурак? Личико-то его время от времени возьмет да и промелькнет на страничке нужной персоны — вдруг и запомнится. А это — верительная грамота: я свой, у нас общие знакомые, я вхож в те же гостиные, что и вы.
      А какую чудесную легенду о сметливом менеджере рассказывают на форумах «Одноклассников»! Я слышала эту историю уж в пяти вариантах. Действующие лица — чиновник, секретарша, сметливый менеджер. Чиновник в кабинете; наш герой в приемной; секретарша не пускает его к шефу. Занят. И не просите. Лучше завтра. Сметливый менеджер от нечего делать сел в уголок, достал свой телефон и полез в «Одноклассники». Вдруг дерзкая мысль осенила его, и недрогнувшей рукой он вывел в поисковике имя и фамилию чиновного человека. И что же — тот сидел в «Одноклассниках». Сметливый менеджер собрался с духом и написал: «Василий (скажем) Серафимович, примите меня, пожалуйста!» А тот, добрый человек, и отвечает: «А заходи!» Был пойман на территории равенства.
      Моя скромная страничка в «Одноклассниках» прирастала скромнейшим количеством друзей, я честно посещала профессиональные группы, не позволяла себе пустого любопытства, лелеяла цветок приязни, расцветший на скудной почве нескольких полузабытых девических дружб, не удобренных откровенностью, не унавоженных здоровой румяной ссорой, и чувствовала, что главная жизнь сети проходит мимо меня. Воздух сайта был напоен борьбой, страстью, интригами, шпионажем, любопытством, кокетством — а дурашка Пищикова все сидела на своей неплодородной делянке и верила, что двадцать миллионов посетителей сайта заняты возделыванием культуры дружбы.
      И только когда администрация сети ввела новую платную услугу «невидимка», а потом пообещала полакомить своих верных адептов платной же услугой «поцелуй и помидор», я сдалась под напором безусловных доказательств. Любовь правит сайтом «Одноклассники», любовь. Причем не самого романтического толка. Потому что ни однокашникам, раскиданным волею судеб по разным странам, ни членам сетевой группы «Нефтяной клуб» (в «Одноклассниках» форумов по интересам чрезвычайно много), ни организаторам группы «Я — еврей» или «Матери за грудное вскармливание», ни мне, ни моим достойнейшим подругам — короче, никому из тех, кто ведет на сайте добродетельную, хотя и скучноватую жизнь, совершенно не нужны перечисленные услуги. Особенно помидор с поцелуем.

***

      Сначала я наткнулась на жалобную книгу. На некоем форуме завсегдатаи «Одноклассников» обсуждали вольные нравы, царящие в сообществе.
      «Знаете, как называют наш сайт со стороны? „Вы… би первую любовь!“».
      «Зарегистрировался я на сайте, и началось. Кобылищи прямо со школьной скамьи лезут в личную страницу со своими приветами и „давай поговорим“. Сфотографированы в купальниках, сиськи наружу. Одна спрашивает: „Это на фотке твоя машина?“, а другая: „А это ты снялся с женой или мамой?“»
      «А мне этот сайт очень нужен и важен. Я незамужняя девушка в свободном поиске, сайты знакомств мне отвратительны. На „Дамочке“ климактерические бухгалтерши знакомятся с кавказцами — как раньше на пляже в Сочи. А здесь встречаются очень приличные люди».
      «Девчонки, не зудите! Приглашаю вас в группу „Блондинки топлесс!“».
      «Мне очень неприятно, что когда заходишь к человеку на его личную страничку, а там остается в списке гостей твоя фотография и все твои данные. Моя подруга вычислила любовницу своего мужа, но и он понял, что она все знает».
      «Если нужно побродить по сайту незамеченной (ну, чтобы муж не засек), заведите себе липовую страничку».
      «Да так все делают! У меня есть правдивый аккаунт, и еще три — фальшивых. Правдивый — для одноклассников, а остальные — для знакомств».
      «Что за привычка — таскаться с подставными именами по мужикам? Да, и у меня есть влюбленная подруга, которая таким образом „шпионит“».
      «Может быть, у нас столько влюбленных?! Тогда хорошо!»
      Еще бы не хорошо! Для влюбленных, надо полагать, администрация «Одноклассников» и ввела услугу «Невидимка». Чтобы не заводили фальшивые аккаунты. А знали бы вы, сколько их. Денно и нощно по личным страничкам неверных мужей, молодых красавцев и юных дев путешествуют Вани Ивановы, Развраты Помоевы, Домики Уморя, Моси Волкодавские, Святогоры Шмулевичи, Гарри Поттеры, Ланы Сисястые — бедные мученики любви. А ныне — сто рублей, и благословенная анонимность. «Поцелуй и помидор» — еще более светлая идея. За умеренную плату вы можете испортить фотографию любого обитателя сайта. Закидать рисованными помидорами или забросать поцелуями. Разумеется, ваш опомидоренный враг тут же захочет очиститься от скверны. И тоже заплатит немного денег. Детский сад.
      «Однокласники» как-то разделились на «взрослую половину» жизни и сайта и на территорию любви. Это своеобразная территория.
      Вот группа «Антилузер» — по идее, на этой площадке должны собираться персонажи, считающие себя удачниками. Состоит же она в основном из девиц. Девушки обсуждают на форуме следующие темы: «Знакомство с родителями факера»; «Гуляю с ботанидзе» (сдается мне, я знаю того ботанидзе, с которым гуляет красавица); «Что надеть?»
      — Надень, курица, ведро на голову.
      В общем, добродетельная и любовная половины сайта не одобряют друг друга. Добродетельная — развесила свои фотографии, как белье на балконе («мы в Турции», «доча на даче»; «папа за рулем»), и ее ругают стадом и быдлом. А ответ тут короток. Поцелуй вам, дорогие инфантилы, и помидор.

Черный рис и серебряный иконостас
Без веры: бытовое язычество

I.

      В двадцать пять лет Мария Селенко сняла венец безбрачия. Рановато, конечно, энерготерапевт Василий Вятский (который проводил обряд) так и говорил: «Рановато»; но все подруги уже были замужем, самой же Марии не везло — ни одного внятного романа за самое драгоценное, дышащее весной, десятилетие. Уже и институт был закончен, и офисная жизнь началась. С пятнадцати годков ждала Маша суженого, приходили же разнообразные не те. Главное, быстро уходили. Но вот решилась Маша на проведение важного ритуала, и двух лет не минуло, как пожалуйста — свадьба. Красивая августовская свадьба, наиглавнейшее семейное торжество.
      Маша стоит посреди комнаты в корсаже от свадебного платья (жемчуг, розы) и в нижних юбках. Вокруг нее собрался семейный женский ареопаг, решается важная проблема — снимать ли крестик, если к платью куплено ожерелье. Крестик у Маши красивый, золотой, а с ним еще соседствует золотая книжечка с молитвой на благополучие, купленная в «Магазине на диване». Так покрепче будет, с молитвой-то. Ожерелье, плюс крестик, плюс книжечка вместе никак не смотрятся. Мама за то, чтобы крестик и ковчежец не снимать, Маше же хочется стиля. Хочется надеть бусики. По законам высокого стиля бусики должны в одиночку украшать зону декольте. Но есть еще законы сбережения семейного благополучия — и маме с тетушками все кажется, что крестик снимать в такой день как-то не очень. Не дурной ли это будет знак?
      В церковь Мария сегодня не едет. Сегодня светская свадьба, ЗАГС.
      Повенчаться молодые решили через год, когда станет окончательно ясно, крепок ли союз, и работа притирки характеров будет произведена. Так поступают многие — к венчанию принято относится и более серьезно, и менее серьезно, чем к ЗАГСу. Вроде бы церковный развод — грех, и хочется большей уверенности друг в друге. Но в то же время покой, закон (замуж взяли) начинается не с храма, а с Дворца бракосочетаний.
      Между тем подруги невесты уже расстелили на подъездных ступенях ковровую дорожку, а друзья жениха сделали кыш узбеку-уборщику, чтоб не болтался возле свадьбы со своей поганой тележкой. Собираются зеваки — не у паперти, так у подъезда. Вот измученный бездельем маленький мальчик тянет прохожую бабушку на детскую площадку, а та, обмахиваясь совочком, не отходит от группки любопытствующих: «Погоди, Денисочка, выйдет сейчас из дверей тетенька в беленьком, и пойдем!». Мальчик мается. Вдруг Денисочка вырастет писателем? Тогда — я знаю — он напишет не какую-нибудь там печальную «Женщину в белом», а кровавый мистический триллер «Тетенька в беленьком». Но освобождение близко: уже подруги бьют на дорожке тарелку и, смеясь, топчутся на осколках — невеста должна на радость свекрови чисто подмести натоптанное. Каравай и рушник уносят в машину — хлеб-соль молодым принято подносить после ЗАГСа. Обряд старинный, народный, с языческой плотской подкладкой, но в нем произведены кое-какие позднейшие изменения. Нынче считается так: не тот из новобрачных, кто первый ступил на ткань возле аналоя, будет главенствовать в семье, а тот, кто откусит самый большой кусок от каравая. Не все же венчаются! А укусить всякий может. Итак — каравай несут из дома, а вот парадную икону, заказанную к свадьбе («Глядите, на кипарисе, в серебряном окладе — самую дорогую взяли», — шепчутся зрительницы), напротив того, несут в дом — благословлять молодых.
      Между тем из подъезда выбрасывается одна из невестиных тетушек и бежит в магазин. Что случилось? С рисом беда! Ну, с рисом, которым будут обсыпать молодых по выходе из Дворца. Купили (что же жалеть денег в такой-то день) самый дорогой, а он оказался черным, дикорастущим! Вот они, московские-то торговые понты. Разве подойдет для обсыпания черный дикий рис?
      Подумали, и от греха подальше послали тетушку в ближайшую лавку за белым и культурным.
      Обсыпание зерном — почтенный в своей языческой древности обычай. Эллинские брачные обряды, римские луперкалии, бесстыдная, земляная, старая как мир, магия плодородия — вот откуда прорастает культурный рис. Может ли не волновать сердца этот архаический жест — горсть зерна, брошенная под ноги молодой женщине, юной жене. Но что-то мне подсказывает, что домочадцы и гости семьи Селенко не переживают свадебный обряд, как «созданную веками и глубокую по своему содержанию народную драму» (М. Рыльский).
      Семья Марии Селенко — почтенная городская семья, даже и не без образования. Домочадцы считают себя верующими, религиозными людьми — не они ли этой зимой пять часов отстояли на морозе в очереди за крещенской водой? У папы в машине, сразу за ветровым стеклом — маленький автомобильный иконостас. Между тем духовная их жизнь удивительно запутана — не только бытовое православие и бытовое язычество уживаются в их сердцах (это как раз давний союз, можно сказать — традиционный); но отыщется и советское гражданское язычество, и мистические экстазы, воспринимаемые ими как часть научного миропонимания. Держится же все их умственное домохозяйство на двух основополагающих переживаниях, двух столпах. Это моление о благополучии и страх. Не о плодородии думают они, обсыпая молодых зерном, и не о благочестии, заказывая дорогую икону.
      Вся семья думает о благополучии. А исконно языческого в их картине мира — только страх. Свадьба — это слишком хорошо, чтобы можно было не бояться какого-нибудь подвоха. Как бы чего не случилось… Не совершить бы какую-нибудь ошибку. Не вызвать бы горнего недовольства. Как обойтись без умилостивительных ритуалов? В этой боязни есть что-то от прекрасного эллинского язычества, от идеи нравственного равенства людей с богами и потому оправданной опасности вызвать, в случае жизненной удачи, ревность олимпийца. «Всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги» (Геродот).
      А вот снятие венца безбрачия языческим действом Селенки не считают. Это — современная практика, это научный эксперимент. Да, да, да. Тут, если хотите, даже и научная картина мира. Не все силы, действующие в природе, наукой описаны и поняты. Имеются пока некие теоретические лакуны, но на практике можно использовать эти силы во благо человека. А вы разве не смотрите «Битву экстрасенсов» по ТНТ? Да, ведь и профессор Госьков, действующий ученый, заведующий кафедрой информационных технологий АлГТУ во вчерашней только «Жизни» писал, что с точки зрения науки венец безбрачия — сверхмощный негативный энергетический импульс с определенной программой действия. Даже и энерготерапевт Вятский объясняет свою работу с позиций самых современных: женщина с венцом безбрачия — самолет-невидимка. Как локатор не видит самолет-невидимку, так и сексуальный локатор мужчины не ловит увенчанную этим безобразием даму.
      «Венец — это мыслеформа такая, — говорила матушка Маши, — а с мыслеформой можно бороться. Я и посоветовала дочке обратиться к Вятскому». У старших Селенок крепкий брак, и где бы Марусин батюшка за тридцать лет супружества ни возжигал полуночную лампаду, из семьи все-таки ведь не ушел? Есть чем гордиться.
      «Мне жалко только, — говорит Селенко-старшая, — что процедура снятия была такая невзрачная. И в очереди пришлось стоять, как к зубному врачу. Но ведь помогло?»
 

II.

      Энерготерапевт Вятский как зубной врач — дернул, и нет венца; а если сердце просит пышного зрелища, можно было бы еще пройти обряд ведического инвольтирования и заговор на половую присуху, и вообще потаскаться по потомственным ведунам до прободения ауры и выпадения прямого энергетического столба. И это-то не язычество? Фрэзер различал два вида языческого религиозного культа — магию и умилостивительный ритуал. Причем первая, по суждению Фрэзера (весьма, впрочем, сомнительному), являлась пра-наукой.
      Казалось бы, Селенки — типичные двоеверцы (как и тысячи, и тысячи таких же русских семей); двоеверие же имеет долгую и подробно описанную историю.
      В 1860 году при Киевской духовной семинарии был учрежден журнал «Руководство для сельских пастырей», настолько хорошо задуманный и разумно устроенный, что пришла к нему всероссийская популярность. Журнал состоял из полезных и поучительных писем, наставлений, советов и статей, которые писали сами же деревенские священники, обсуждая печали, сопутствующие каждому клирику в сельском приходе. Колоссальное внимание в журнале уделялось своеобразию народного православия, а именно двоеверию — бытовому христианству, щедро замешанному на языческом начале. Можно даже сказать, что во многом журнал был посвящен именно этой теме. Сотни теоретических статей; сотни и сотни писем «с мест», движение фольклористов, родившееся по инициативе «Руководства…».
      Я позволю себе привести краткие аннотации к некоторым из размещенных в журнале работ.
      С. Гр-кий, «Остатки язычества в нашем простом народе», 1860 год. Автор обдумывает специфику крестьянской религиозности: по отношению к природе крестьянин — язычник. Имена языческих богов забыты, но праздники продолжают еще праздноваться по обычаю. Тому в пример ряженье, гадание, колдовство и ворожба, опахивание, вера в счастливые и несчастливые дни, обращения к волхвам и чародеям.
      А. Львов, «Священник по отношению к своей учительской миссии», 1888 год. Для борьбы с двоеверием священнику надо изучать языческие суеверия; для ученого суеверия — памятник дохристианского быта, своеобразие умственного склада народа и т. д.; для священника это — религиозное заблуждение, которое надо искоренять.
      П. Озерецкий, «Очерк дохристианского религиозно-языческого развития наших предков», 1871 год. Работа посвящена причинам возникновения двоеверия в русском православии, тут же помещены очерки народной демонологии, заклинания и заговоры, религиозно-языческие воззрения крестьянина на природу.
      N. N. (многие статьи не подписаны по желанию авторов) «Пастырь как непрестанный руководитель прихожан», 1894 год. Эта интереснейшая работа вот о чем: одни суеверия и предрассудки — результат применения христианских верований к языческим, вторые — результат «недомыслия простого народа в вопросах веры»; необходимо объяснять прихожанам разницу между нечистой силой, действительно существующей, и нечистой силой в народных представлениях.
      Дальше свод совершенно уже прелестных заметок.
      А-мов, «Народное поверье о священнической трости», 1884 год. Это о том, что «народ верит, будто бы направление оставляемой во дворе трости священника предвещает больному жизнь или смерть».
      П. Георгиевский, «Поучение к рыболовам», 1878 год. Взволнованное осуждение суеверий, оскорбительных для клира — встреча со священником считается в народе недоброй приметой, предвещающей неудачу во всем и особенно в рыбной ловле. О том же пишет В. Данкевич: «Грех бояться встречи со священником, тем более плевать при этом; ведя себя так, человек становится орудием в руках дьявола». И. Э. в «Поучении о том, что не должно бояться встречи со священником» продолжает тему: «Взрослые при встрече со священником либо возвращаются обратно, либо, плюнув на след священника, идут дальше, либо бросают что-нибудь на дорогу в качестве преграды между собой и священником; на самом деле эта встреча сулит счастье».
      Гневный Гончаров публикует в 1865 году «Обличительное слово к сельским прихожанам по случаю вырытия крестов на кладбище, на том основании, что они, бы окрашены черною краскою, отгоняют будто бы от села дождь». А П. Максимов, в 1868-м, — трактат «О суевериях и предрассудках в Войске Донском». Войско Донское отличилось верою в домовых, ведьм, предрассудком о несчастье при встрече со священником, склонностью к лечению заговорами, заговорными травами и водами. «Ворожба, гадания, ворожеи в каждой станице, — пишет клирик, — лихорадку представляют в виде живого существа».
      О, а вот тут нашлась заметка и на дорогую нам тему — «О суеверных приметах и обычаях простого народа при бракосочетании». Священник А. Тихомиров перечисляет приметы: «Переступая порог храма, считается, невеста не должна смотреть вниз, чтобы иметь верх над мужем; невеста старается раньше жениха встать на подстилку в храме; во время венчания невеста старается незаметно наступить на ногу жениха, что есть средство будто бы избавления будущего мужа от пьянства».
      Даже постланная перед аналоем ткань (кто первым вступит), оказывается, — осуждаемое суеверие (а уж как освящена традицией, сколько раз описана, а в «Анне Карениной»-то c какой нежностью), что ж говорить про наш покусанный каравай…
      Что ж говорить (а главное, что и думать) и о каравае, и о гусарской привычке бить на свадьбе посуду, и о «краже невесты» — с каких горных вершин спустился на наши равнины этот симпатичный обычай, отчего так популярен? А тамада с его петрушечными, срамными приставаниями к свекрови и теще? Это-то откуда?
      Впрочем, академик Никита Ильич Толстой считал, что двоеверие — двоеверием, но народную религиозность питал еще и третий источник, «принятый славянами совместно или почти одновременно с христианским. Это народная и городская культура, которая развивалась и в Византии, и отчасти на Западе. Так проникали в славянскую среду элементы поздней античности — эллинства, мотивы ближневосточных апокрифов и восточного мистицизма. С некоторой осторожностью к элементам «третьей культуры можно отнести юродство (впоследствии ставшее одним из церковных институтов), скоморошество и городскую ярмарочную и лубочную культуру».
      Что ж, современный свадебный обряд без третьего источника не обошелся. Типический тамада — совершеннейший скоморох. До юродивого не дотянул — юродивые все сделали карьеру и работают ведущими на телевидении. Особенно охотно — на канале НТВ.
 

III.

      Итак, казалось бы, Селенки — типичные двоеверцы и потому продолжатели почтенной традиции. Они бытовые (невоцерковленные) христиане и (неосознанно) бытовые язычники; их картина мира (по Н. И. Толстому) зиждется на том, что свои представления о божественной силе они черпают из христианской традиции, а их воззрения о силе нечистой во многом сформированы традициями славянского язычества.
      Ох, непохоже. Откуда советским разночинцам, жителям заводских поселков и городских окраин, менеджерам, продавщицам, айтишникам, шоферам, челнокам, предпринимателям, домохозяйкам, актерам маленьких полупустых театров и журналистам маленьких невлиятельных журналов, да хоть и совхозным трактористам, наполниться нужным, тайным знанием? Мы и «Отче наш» через пень-колоду знаем, откуда нам узнать о Высоком Тятьке и Плоской Мамке? О Мокоши, пряхе, богине неудалой судьбы, вакхическом Квасуре, скабрезном Осляде, Шишиморе, Карачуне.
      Цеця и Зюзя — богини семьи. Маленькие, из низшего, домашнего пантеона. Пришел мужик домой, возложив свободный вечер на алтарь Квасура, а дома Цеця и Зюзя. Щур меня! А Щур-то — бог межи, дух маленькой смерти, от которой вроде как можно откупиться. Не бойся, мужик, я за твоей канарейкой пришла… А в поганых местах (вовсе даже не только в болотах), а на перекрестках дорог, под мостами, на границах сел и городов, на пустырях, в колодцах, в незакрытых банках с водой, водятся мавки и навки, гнетгоки, жмары, лизуны, обдерихи, икотники, костоломы с кожедерами.
      На пустырях, у городского края (возле МКАДа, например), точно водятся костоломы с кожедерами.
      Можно встретить черного водилу — вы об этом хотя бы знаете? Водило — он путает дорогу, пугает путешественника. В кустах сидят щекотун, игрец и смутитель.
      А знаете, как они выглядят? Как люди. Они антропоморфны и могут принять облик старика, девицы, юнца, ребенка. И у каждого есть только один, отличающий его от обычного человека, звериный признак. Остроголовость или большеголовость. Хромота (беспятость). Бескостность. Волосатость. Отвисшие груди, с ума сойти.
      В северных деревнях всю эту нечистую силу, чтобы не называть по имени, величали с преувеличенной ласковостью: белый дедушко, голенький, лысенький.
      Немногого же стоит Голливуд, любитель языческих баек, создатель бесконечной галереи перекошенных прыщавых вурдалаков — где уж честным методистам придумать что-нибудь поистине страшное. А не хотите водилу на дорожном перекрестке, по кличке Лысенький? Где-нибудь в Зюзино. Сидит, ждет пассажира. А сам — беспятый.
      Но все это ушедшие страхи, древние страхи. У нас теперь другой страх.
      Современное бытовое язычество, не традиционное.
      Наше язычество не эллинистическое и не славянское — оно пещерное, первобытное. Как известно, магические обряды в первобытном обществе восполняли практическое бессилие людей.
      Мы — оставленные.
      Может быть, впервые с незапамятных времен маленький человек опять остался наедине с природой.
      Сидит в турецкой шкурке перед лужицей огня в темной комнате, перед черным ящичком, пышущим холодным белым пламенем. По стенам ходят тени.
      Человек остается наедине с природой зла и природой добра. Природой власти, богатства, бедности. Наедине с человеческой природой, с самим собой. Страшное одиночество — от себя-то что ждать? С упадком врожденного, воспитанного христианства исчезла и общепринятая, автоматическая нравственная норма. С упадком бытового язычества исчезли общие страхи, и остались только личные. Ничего страшного, конечно, детей не едим, но с мировоззрением у нас очень пестренько.
      А Розанов, между прочим, предупреждал, что так все и будет.
      И писал-то не по какому-то важному поводу. Думать не думал о многолетнем государственном безбожии, о массовом религиозном невежестве. Всего-то щунял кадетскую партию за законопроект «О переходе из православия в инославие и иноверие», представленный к рассмотрению в Третью Думу: «Вы возвратили сознание народное к той детской поре исторического существования, когда ничего еще не было решено, не было решено, кому и как должен поклоняться человек, что для него долг и не-долг, где его совесть и что для него есть бессовестное. Мы говорим о народных массах. Об их впечатлении, о невольной смуте. «Значит, еще ничего большими умами не решено, и деды наши ошиблись», скажет масса, прочитав в законе, что разрешается переходить в язычество.
      Но язычество — это не только другой культ, другой зов человеческих сердец.
      Выбрать не каждый может. Для этого нужен не только ясный и огромный ум, но и большая воля в смысле готовности и способности затратить большую энергию. Не у каждого есть такой запас души, чтобы произвести эту великую растрату. Цивилизация есть накопленный опыт и доверие к этому опыту. Вся цивилизация европейская теперь работает над созданием материальной обстановки быта, окончив в средние века выработку духовной обстановки. Христианский идеал вошел в школу, в семью. Это есть то обыкновенное, всеми признанное, неоспоримое, на чем покоятся все суждения. … Выньте из обихода европейского общества, русского общества, народного сознания эти незаметные вещи, и вы просто сделаете невозможным общение людей друг с другом, понимание взаимное, речь взаимную. Это духовное робинзонство привело бы к всеобщей сшибке лбами в невероятной тьме, дикой тьме».
      Не у каждого есть запас души, чтобы восстановить в себе и в своей семье религиозное чувство. Что же у нас осталось? Рождество, блины, куличи. Святую воду набираем бидонами. Гадания на святки, Иван Купала, Хеллоуин. Свечку к празднику. Десять заповедей (правда, мои Селенки все десять не припомнили).
      Страх за свою семью. Мощная жажда родового, семейного благополучия и покоя.
      Умение любить вышестоящих. Считается, что любовью оскорбить нельзя. Можно. Русскому язычнику куда проще полюбить, чем понять и принять. Это один из умилостивительных ритуалов. Свирепым равнодушием веет от этой любви.
      Боязнь сглаза, порчи, чужой злой воли, войны, сумы и тюрьмы. Подспудная уверенность, что опасность внелогична, и только сложная система оберегов и домашних магических ритуалов может помочь. А вдруг? Хуже-то не будет. Я знаю молодого предпринимателя, который в трудную для его бизнеса минуту выбросил за окно золотую цепь. Решил откупиться от злой судьбы. Дело было летом, пышная листва билась в окно. Поздней осенью дерево обнажилось. На голой ветке, на расстоянии вытянутой руки от форточки, висела золотая цепь. Предприниматель рассчитался с долгами и уехал к матери в деревню. Возможно, он что-то слышал о судьбе Поликрата.
      Без жертвы никуда, языческое мировоззрение невозможно без института жертвоприношений. У нас осталась наша жертвенность. Простая благополучная семья живет «ради детей», это замкнутая система воспроизводства — старшие члены семьи как бы постоянно «жертвуют» собою ради младших.
      Вот и наши Селенки сыграли свадьбу и застыли в выжидательном покое. Ждут внуков.
      — Только боюсь, — говорит Машина матушка, — как бы не затянулось дело с маленьким. Ведь крестик-то Мария на свадьбу так и не надела. К добру ли это — в ЗАГС, и без крестика?

Карамельные штучки
Разобраться с москвичками

 

Кривда

      Я давно уже поняла, для чего существуют чаты, форумы, живые журналы и прочее частное, интимное пространство интернета. Это большая, постоянно пополняемая Книга жалоб и предложений. На какой прилавок она выложена, кто-то прочтет ее всю, как-то он нас пожалеет? Но великая книга эта, даже если читать ее фрагментами и кусками, очень жалостна — такая она злобная, пронзительная, невзрослая. «Падонковский» язык — это же лепет, щебет дитяти — и слова-то не выговариваются, и ругань младенцу не стыдна, и вера в чудо жива. Мама, пусть этот «йопаный автар выпьет йаду!» Ну, пожалуйста, мама, сделай так, чтобы еще «апстол» ударился… Много я находила совсем уж жалобных страничек да чатов, и всякий раз мне казалось: лучше уже ничего не отыщется. Что, скажем, может быть печальнее черного списка проштрафившейся прислуги? Но всякий раз обнаруживалось что-нибудь еще более печальное.
      Так-то вот и нашелся форум питерских мужчин, женатых на москвичках. Петербуржцы обсуждают своих московских жен. Это, доложу я вам, тексты. Это такие тексты, что и цитировать-то их никак нельзя, а можно лишь пересказать своими словами, как песню.
      Москвички, на вкус питерских мужчин, женщины неприятные. Зачем надо было жениться — болезненный вопрос, который каждый участник форума неоднократно задает себе и товарищам по несчастью. Надобно, конечно, сделать скидку на известное умственное противостояние двух столиц, но и с этой скидкой картина выходит удручающая.
      Что же москвички делают не так? Да всё.
      Они ходят дома голые и курят в постели. Они ругаются, как извозчики, а потом засыпают в обнимку с плюшевыми собачками и сердечками. По городу передвигаются пешком только в силу крайней необходимости, всюду норовят на машине. Если же доведется им пройтись, придают лицу некое специальное отстраненно-чванливое выражение и улыбаются только мельком замеченному банкомату. Чрезмерно много пьют, и всё норовят дорогой алкоголь — как будто цена выпивки облагораживает процесс. Они хамят официанткам и продавщицам — и вообще безбожно грубы с теми, кого считают ниже себя. Любят «качать права», скандалить — уверены, что такой тип поведения — следствие высокого уровня внутреннего достоинства. Тип мелкопоместной барыньки. Зато внимательны к предметам и ласковы с вещами, сребролюбицы. Уважают бесполезное знание: чуть ли не каждая норовит получить второе образование (за него, понятное дело, муж платит), и все учатся на психолога — а на детей орут. Хороши ли они в постели? Требовательны, и больше ничего: «Москвичка сдуру может и хер сломать». Главное же — у москвичек примитивное представление о жизненном успехе. Они выпивают из мужчины все жизненные соки.
      Вот, значит, как — даже не кровь пьем, а вытягиваем всю невскую водицу, из которой на восемьдесят процентов, как огурец, состоит северный муж. Да, отвечают нам питерские зоилы, москвички иссушают. Москва — сухой город. Холмы, сухой холод, сушь, сушки на самоваре, утром — сушняк. Надоело держаться за эти жесткие московские холмы. Сначала конфетки-бараночки, а потом что? Гимназистки румяные, в семь утра в жопу пьяные? Сорок сороков знаменитых бутиков? Ласковый, как матушка, встречный банкоматушка? Жена — топ-менеджер, а ребенок — угрюмый троечник? Топ-топ, менеджер, в свою драгоценную московскую квартиру, а я, пожалуй, на вокзал.
      Обидный форум, что и говорить. Мы, между прочим, тоже имеем свое особое мнение насчет ленинградских девушек, но не пишем же виртуальных доносов. По мне, питерские девицы переигрывают с этой своей фирменной духовностью. Есть такой распространенный тип петербурженки — лупианоглазая умница, отличающаяся каменной, непроницаемой кротостью. И маскирует эта кротость темперамент самый что ни на есть артистический. Если может существовать на земле пылкая зануда, то она перед вами. Предпочитает залезать даже на казенные, в питейных заведениях расставленные, диваны с ногами. И лучше бы еще во что-то кутаться. Спросишь, бывало, такую девушку: «Будешь чай пить?», а она и ответит: «Разве капельку…» Чаю — капельку, торта — ломтик, курицы — крылышко, прочей еды — блюдечко или кусочек. И не то чтобы диета (никаких лишних мюслей), а вот чтобы без этого московского купечества, без «Лукулл обедает у Лукулла». Чтобы не упиваться мясным соком. Не пожирать жизнь, а так… интеллигентно поклевывать. Зато когда она захочет показаться очаровательной, будет смеяться низким волнующим басом, и откидываться на подушки, и вскрикивать, подобно мадам Анатолии (одной из героинь мемуаров княжны Екатерины Мещерской): «Зачем вы мне говорите о хозяйственном? Я не мещанка, я дворянка! Какая пошлость — всегда класть каждую вещь на одно и то же место!».
      А москвичка ведь ласкова к вещам? Любит говорить о хозяйственном?
      …Вообще же образ москвички глазами путешествующих мужчин и провинциальных журналисток — очень поучительное чтение. Как вам, например, такая чудесная цитата: «Москва спешит, Москва под стрессом. И это легенда, будто провинциалки пробивные и энергичные, а москвички вялые и неприспособленные. Московские девчонки с ранних лет понимают: жизнь — это конкуренция. У них хорошо поставленный голос, уверенная манера говорить. С пеленок маленькая москвичка слышит много шума, который надо как-то перекричать, в отличие от той, которая просыпается под пение птиц и лай собак».
      Или: «Главная тревога провинциалки: „Мне скоро тридцать, а я все еще не замужем!“. Тревога москвички: „Мне скоро тридцать, а я все еще не топ-менеджер!“».
      Добродетельная статья психолога Татьяны Порецких издалека подводит читательницу к сладкой мысли, что все москвички — дуры: «Как правило, дамы, волею судеб оказавшиеся в столице, — пишет Татьяна, — в первое время испытывают разочарование от общения с москвичками». Что так? А то, что москвички некультурные. Вот рассказ одной из героинь Татьяны: «Родственница моя, коренная москвичка, внимательно и увлеченно слушала мои пересказы спектаклей, впечатления от экскурсий, концертов, встреч с музыкантами, писателями, актерами. Иногда я брала ее с собой, вывозила в Загорск и другие достопримечательные места Подмосковья. Москву она знала плохо, культурной жизнью столицы не интересовалась, ссылаясь на пресловутое „дом — метро — работа — дом“. Мы с мужем постарались везде побывать, все посмотреть и многое показать сыну, а родственница моя за это время только три раза ездила с дочкой в центр и ходила с ней там по магазинам. Три года я уже живу в столице и поняла, что моя родственница — не исключение».
      Сестры наши по перу, чтительницы столичного глянца, начинают все свои материалы с самых общих мест: поглядите на москвичку, для нее карьера на первом месте. Вот она, столичная женщина, одной рукой качающая колыбель, а другой подписывающая бумаги (ибо она, конечно, ответственный работник, пресловутый топ-менеджер — без этой подробности терялась бы большая часть сомнительного подвига совмещения), и ребенка-то она родила не менее как в четыре килограмма, и все-то у нее получается, и ничего из рук не вываливается, руки-то загребущие. Еще одна типическая интонация — в Москве любви нет: «Стервозность москвичек в том, чтобы не стесняться использовать мужчин и бросать любого, как только он перестанет быть полезным. А если ее бросил любимый — она купит абонемент в фитнес-клуб». Но женское в нашей сестре всегда побеждает профессиональное, и в каждой статье обязательно мелькнет подлинное и точное наблюдение. «Москвички гораздо больше верят в недвижимость, чем в вечную любовь» — хорошо же замечено.
      Еще одна журналистка подметила, что в Москве (оказывается) все девушки ходят в темненьком и невзрачненьком. «Почему мы, сибирячки, — пишет она, — стараемся выбрать вещи поярче, поэффектнее, а москвички маскируются в свои курточки и плащики?» Другая прелестно продолжила тему двух одновременно занятых рук — это, оказывается, отличительная черта столичной штучки. Столичные штучки хватаются за жизнь двумя руками — если вы видите женщину, которая умеет правильно держать нож и вилку, телефон и собачку, сумочку и мужичка, руль и сигарету, сигарету и стакан — это москвичка.
      А путешествующие мужчины дополняют картину личными историями и впечатлениями. Самый любвеобильный в Москве район — Ленинский проспект, а самый фригидный — Сокольники. Московские девушки на самом деле некрасивые. По большей части они среднего роста, с темно-русыми волосами, с маленькими личиками. У них длинные, но далеко не всегда прямые ножки и длинные ручки. Студентки и богемные девушки любят «снижать пафос» облика и наряда дурацкими фриковскими шапочками и становятся похожи на некрасивых мальчиков. Вот с такой-то, думает заезжий жуир, и легко познакомиться. Ох, зря он так думает. Поутру у наших девиц — ноутбук в кофейне да свой дневничок в ЖЖ, и они не заводят новых знакомств до пяти часов вечера. «Их мужики не пьют до пяти, а они — не знакомятся» — строго разграничивают рабочую и спальную зоны, дневное и вечернее пространство.
      А если поймаешь такую девицу в добрую вечернюю минуту и спросишь, чем красавица зарабатывает на кальян, она в девяти случаях из десяти скажет, что занимается творчеством, но обязательно за деньги; деньги же платят за креатив и позитив.
      Ну и, конечно, есть еще тип «стерва самоуверенная». Вот эти одеты поярче (мальчики смутно догадываются, что яркость присуща вещам самым дешевым и самым дорогим; в середине как раз располагаются темные плащики, курточки и фриковские шапочки), и ведут себя самым непозволительным образом. Профессионально обламывают мужеские понты. А ведь, казалось бы, такие девицы сами живут внешним лоском — могли бы и побережнее относиться к чужим усилиям подать себя поэффектнее.
      Нет же, всегда ударит в самое мягкое, в самое больное. Обязательно спросит: «А ты вообще кто такой?»

Правда

      В «Доме-2» (трудно отказаться от просмотра настолько познавательной передачи) с недавнего времени живет девочка-москвичка. Вообще в «Доме» мало москвичей, но тут уж так получилось — влюбилась и живет. Она часто ругается со своим молодым человеком, и тогда кричит: «Ты кто такой?», «Ты знаешь, кто я такая?». Кричит и кричит (у нее, по слухам, и папа обеспеченный, и «Нисан-микро» есть), а мальчик и правда, — бездельник и гаер. Но вот недавно я свой «Дом» включить — включила, а на просмотр времени не обнаружила. Хоть, думаю, послушаю. Краем уха. А москвичка наша в тот день опять вздорила с бойфрендом. Не видела я ее гладкого, бесконечно самодовольного лица, прекрасных ног, дивных платьев. Только слышала дежурный ее вопль. И вдруг встрепенулась — насколько же я была глуха! Ведь это ужасный крик человека, ничего вокруг себя не понимающего, себя не понимающего, крик заблудившегося. Вопль в ночи. Она молила своего друга ответить на главные вопросы ее маленькой столичной жизни: может, он знает, кто она такая? А он кто такой? Чего они вообще здесь делают? Как оценить человека, если у него с собой один чемодан?
      Как найти своего и не упустить своего? А если ее используют — о, о! Бедная девочка…
      Так кто она такая — москвичка? Проверим легенды жизненным материалом.
      Склочный характер, презрение к «низшим», болезненное чувство собственного достоинства — это правда?
      Возможно, не без того. Вот, например, случилось прошлой весной в Москве маленькое происшествие. Цветущих лет москвичка «напала на работника коммунальных служб» и попала в больницу — оттого, что ей на голову свалилась сосулька. Трудно даже сообразить, с какой последовательностью все эти неприятности произошли. А вот с какой. Девушка вышла из своего подъезда в Малом Афанасьевском переулке и пошла привычною дорожкой вдоль дома. Так, как ходит всегда. Между тем вокруг дома обнаружились ограждения — потому как в тот самый час крышу чистили от сосулек и наледи. И дворник, представитель неприкасаемой касты, предложил девице избрать другой маршрут. Пройти стороной. Выйти за ограждения. Скорее всего, он осмелился крикнуть, т. е. повел себя совершенно непозволительно. Тогда девица вынула из сумочки баллончик с газом и прыснула дворнику газом в наглые глаза. Потому что совершенно невозможно терпеть, чтобы тебе, в твоем собственном дворе, указывали, куда можно идти, а куда нельзя. И вот тут на голову гордой москвичке и свалилась сосулька (так, мелочи, легкое сотрясение московского мозга).
      Не повезло патрицианке, конечно. И дворники, наверное, смеялись.
      Но разве обязательно надменность двигала девушкой? А как насчет острого чувства ущемленности?
      Вот, например, совсем недавний случай: двадцатипятилетняя москвичка поцарапала пилкой для ногтей «Бентли», небрежно припаркованный у входа в клуб и мешавший ей пройти. «Бентли» — вовсе даже не дворник-узбек, тут мелкопоместным барством смелый поступок не объяснишь. Есть, действительно, есть в москвичках некоторый норов, заставляющий их бороться с любым ущемлением врожденных прав. Родной город уплывает из-под ног — кто все-таки в городе хозяин? Дворник, «Бентли»? И низшие, и высшие обступают со всех сторон, теснят… Конечно, всякий большой город сужает физическое, житейское пространство каждого своего жителя, взамен расширяя пространство жизненное.
      Конечно, всякая столица принадлежит всем. Как и морское побережье, и Венеция, и место падения Тунгусского метеорита. Но кто-то же должен предъявлять на город особые права? Хотя бы права любви, что ли. Или привычной удушающей ненависти. Я бы сказала, опытная москвичка людей-то не очень любит. И уж точно не жалеет. Как говаривала героиня австралийской романистки Колин Маккалоу, владелица исполинского овцеводческого хозяйства: «У нас здесь слишком много овец, мы их не жалеем. У вас в городах слишком много людей, вы их не жалеете». Но, между прочим, московская женщина и сама ни от кого сочувствия не ждет: «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели». Зрелых лет даме (особенно жительнице окраины) Москва не в радость. Толку от нее никакого, а хлопот много. Видите ли, большой город — это пространство возможностей. Когда все возможности схлопнулись, жить лучше в местечке поспокойнее.
      В одной телевизионной передаче я недавно услышала замечательную фразу. «За последние пятнадцать лет, — сказала ведущая скромного ток-шоу, — в Москве выросло новое поколение столичных девушек. Я бы назвала этот новый тип „девушка-надо“». Что же подразумевается под этим вполне отвратительным определением? Вот что. Девушки следуют жизненным стратегиям, принятым городом в качестве нормы. Надо учиться на юриста или экономиста и делать карьеру — пожалуйста. Модно ходить в кофейни — с нашим удовольствием. Все работают менеджерами в офисах — надо, так надо. Никак нельзя получать меньше тысячи долларов? Постараемся побольше. Нужно умело и грамотно тратить деньги — что ж, наука приятная.
      «Девушка-надо» и выглядит как надо — не без столичного лоска. Но лоск — совершенно не главное. Перед нами новый биологический тип. Худощавая, ноги длинные, руки длинные, очень хорошо развит хватательный рефлекс. Идеальная покупательница.
      Самое интересное, что руки за последние десять лет у московских жительниц действительно удлинились.
      Об этом поведала Москве Светлана Лопандина, возглавляющая отдел размеров и типологий населения ЦНИИ швейной промышленности. Произведены были штатные полевые работы, измерены шесть тысяч девиц и дам.
      Среднестатистическая московская дама стала выше на 6 сантиметров (а как низкорослым покупательницам товары с верхних полок снимать — работает, знаете ли, биологический отбор). Стали тоньше бедра, выше ноги, и, «как ни странно», длиннее руки. Но вот тут уж чего странного. Двигатели торговли — зависть и мечта. А это женские качества. Мужчина мировой торговле почти не нужен — значит, скоро вымрет. Это же проигравший биологический вид. У мужчины могут быть короткие волосатые ручки, а у женщин руки будут длинные, трепетные, белые, как у лебедя. И пальцы длинные и тонкие. Может быть, их (пальцев) станет на руке шесть или семь.
      Какие еще отыщутся факты — что-нибудь о реальной, а не придуманной жизни москвички? Ну, вопреки мнению унылых костромских пикаперов, топчущихся на Пушкинской в надежде снять столичную штучку и уверенных, что москвичка выходит замуж только в том случае, если замужество никак не ущемляет ее привычного комфорта (и уж в самом последнем случае — выходит за понаехавшего) — так вот, вопреки этому самому мнению тридцать восемь процентов браков, совершаемых в столице, — браки межнациональные. Феноменальное количество, и это новость последних пяти лет.
      Да, и каждую вторую бутылку коньяка в Москве покупает женщина.
      А вот это, знаете ли, не новость. Из чего сделаны москвички, еще сорок лет назад знали шоколадье Бабаевской конфетной фабрики. Старые, опытные, бабаевские шоколадье. Коренные москвичи. Позвольте привести вам рецептуру карамели «Москвичка».
      Внутри — ликерная начинка с добавлением сгущенного молока и спирта. Сверху — слой шоколада.

Ужас, ужас, ужас
Приключения статуи Свободы

      Больше всего доставалось статуе Свободы. Бывала она уничтожена прямым попаданием метеорита (да и вообще ее частенько стирали в пыль, в порошок), вмерзала по пояс в лед, зарастала пылью, мохом, паутиной, тысячелетней дрянцой. Пару раз речь шла о ядерных ударах. Несколько раз Манхеттен тонул, погибал среди акул — она, значит, вместе с ним. Не менее как в четырех фильмах сшибали ей голову — и исполинской волной принесенная в город, голова эта, белоглазая, в шляпке растопырочкой, скакала по потрясенной мостовой Пятой авеню. В каждом почти фильме катастроф (а я пересмотрела их великое множество) победа неодолимых сил знаменуется символическим актом глумления стихии над статуей Свободы. Это всегда пик трагедии. Жуть, родительница ужаса. Но в этот самый тяжелый миг блистал луч надежды, маленькие люди, несгибаемые слабаки, сопляки-герои обживали крушение, и — в итоге — восстанавливали на островке покоя, оставшегося от мира, прежний порядок. Слезы гражданского счастья заливали экран. Трудно объяснить, почему среди всех страшилок, щедро поставляемых Голливудом, мое сердце выбрало именно фильмы катастроф. Но теперь, когда «в самом воздухе разлита тонкая моральная тревога» (этой фразой Набоков спародировал типичную передовицу эмигрантской газеты), неприятно думать, что эта невиннейшая любовь может быть не прихотью искателя острых кинематографических удовольствий, а следствием развитой интуиции.
      Культура «страшения и угрожения» не с фильмовых хорроров началась.
      Страшитель — специальный человек в деревне, «рассказывающий страсти».
      «Все няньки стращают детей чертовщиной»; «умные матери пугают детей разными страшилищами»; «а есть у нас еще обычай стращать молодую: отец и мать встречают ее, из-под венца, в худой одежде, в вывороченных тулупах» (В. Даль). Иной раз и завоют, и запляшут, и ногами затопают.
      Начиналось с вывороченных тулупов, а зашло куда как далеко. Нынче в городке Линн (штат Массачусетс) построена самая большая в мире фабрика искусственной крови. Не для переливания, а, так сказать, для проливания. Есть кровь класса «Премиум» для фонтанирования в крупнобюджетных фильмах, различающаяся по цвету (венозная и артериальная), по консистенции (свежая и третьедневочная), легко смывающаяся, так как пятнать должна дорогостоящие наряды. А есть подешевле, для фильмов класса «Б». Для дзюдоте, ковбоев, продажных копов и инопланетян.
      Кровища хлещет, а нам-то страх как весело. Боязнь и удовольствие мешаются друг с другом, союз фобии и мании радует обывателя.
      От какого страха можно получить удовольствие? В ассортименте — все виды нарядных искусственных ужасов — от детских ночных страшилок до «Техасской резни бензопилой». Мама купила девочке зеленый компьютер. Девочка проснулась ночью и видит: компьютер смотрит на нее красными глазами. И с тех пор девочку никто не видел. Видели-видели мы эту девочку. И ее, и зеленый компьютер, и черную простыню, и красную руку. Они все живут в Калифорнии, в Голливуде.
      Радуют гламурные, магазинные страхи. Наконец, можно получить простое чистое удовольствие от переживания чувства страха как такового.
      Об этом древнем наслаждении писал спортивный журналист Дуги Бримсон, сделавший себе имя на книжке о драках футбольных фанатов:
      «Приятный момент — страх пополам с экстазом. Предвкушение драки. Адреналин начинает бурлить. Будто врубился в розетку. Дыхание — короткими уверенными толчками, и желудок проталкивается к горлу. Как это называется… экстрим? Сказочное ощущение. Магическое, не похожее ни на что земное».
      Находить сладость в простом физическом переживании опасной ситуации — это очень модно сейчас в кругах молодых российских успешников. Рождена даже теория — рабочий стресс снимается адреналиновой атакой, экстремальные виды спорта показаны труженикам успеха, и все в том же благостном роде. Однако нужно разграничивать острое чувство довольства, испытываемое человеком, сумевшим преодолеть свой страх, и физиологическое удовольствие купаться в волнах страха, вовсе его не преодолевая. Эту разницу разъяснил мне однажды предприниматель Тиньков.
      Тиньков — человек, любящий риск. Одно время рабочий его кабинет украшал прозрачный рентгеновский снимок сломанной (кажется) ключицы — снимок висел над столом в качестве иллюстрации спортсменского ухарства.
      Он говорил про особый химизм, дающий возможность переживать страх как восторг. В грубом приближении суждения Тинькова выглядят следующим образом — средиземноморец и алеут не похожи друг на друга во хмелю. И дело вовсе не в разном психотипе, а в биохимии — никакими личностными качествами не восполнишь недостаток алкогольдегидрогеназы. Точно так же есть биологический тип людей, переживающих страх как невероятно сладостное ощущение предельной собранности, могущества, радостного предвкушения и прочее. Эти люди достигают определенных успехов в бизнесе (хотя необязательно им занимаются), потому что готовность к риску — важная часть делового усилия. Тип этот достаточно редкий, но моду задает именно он, на горе прочим модникам. В пример Олег Юрьевич привел себя и одного из успешных топ-менеджеров компании. Топ-менеджер — умный, талантливый, образованный работник. Но в периоды кризисов компании г-н Тиньков чувствует себя лучше, чем когда-либо, а топ-менеджер, благородно преодолевая свой страх, лысеет, бледнеет, худеет и держится из последних сил. Если при этом, движимый модой, он захочет снять свой стресс прыжком, скажем, с парашютом — что ж поделаешь. Пусть прыгает. Вероятнее всего, что этот могучий человек даже найдет в прыжке удовольствие. Он в очередной раз победит себя.
      Я так и вижу этого парашютиста, оскаленного от ужасного удовольствия. Гримасы наслаждения и страха похожи друг на друга, а вот гримасы довольства совсем другие — умиление, любование, гордая скрываемая улыбка, сюсюканье с одушевляемыми предметами («купила сумочку», «а не выпить ли нам беленькой…»).
      Правильно получать удовольствие — целая наука, и дома экстремала-мученика встретит супруга, эту науку прошедшая более успешно. Она наверняка вовлечена во все тонкости маркетинга боязни и знает радости избавления от страха путем правильной покупки. Без укола страха не продается ни один товар; так что молодая потребительница получает прививку легкого ужаса и тихого довольства при каждой товарной сделке.
      Магазинные страхи не искусственные, а игрушечные. Это заводные и электрические, лакированные модели подлинных, «взрослых» страхов — о которых думать категорически запрещено. Бояться надо не старости, а плохого крема от морщин, не сорокалетия, развода и одиночества, а обсыпного эклера и поддельного «Мартини».
      Вот и славненько. Мы живем в уютном мире. Нам щекочут нервы. Мы умеем преодолевать страх, прыгая с парашютом. Благоустроенное общество заменяет настоящие страхи искусственными, чтобы с их помощью удовлетворить естественные потребности в страшении и угрожении. Все правильно написала? Написала ерунду, пустые слова. Нас обманывают. Не верьте — страх и удовольствие полярно противоположны друг другу. Вся эта щекотка нервов — даже не имитация страха, даже не игра.
      Это дощатый павильон, луна-парковая «комната с привидениями», поставленная надо рвом с крокодилами. Когда вам, наконец, станет действительно страшно, вы поймете, что это такое. Какое это удовольствие.
      Но если так и не поймете, беды не будет. Без страха нет смысла, но переживать старость и одиночество все-таки мучительнее, чем голливудскую катастрофу. Игрушечные страхи, прочувствованные как глобальные, придают жизни смысл, в ней иначе отсутствующий, и гарантируют порядок, который может рухнуть. Уже всерьез. Кино — великий утешитель, а утешение — великий строитель. Статуя Свободы, белоглазая, в шляпке растопырочкой, должна скакать по потрясенной мостовой Пятой авеню. Только тогда, неподвижная и величавая, она вечно будет стоять на своем месте.

Чужие
Межсословные браки — семейные баталии

 

I.

      Девушка печалится, спрашивает совета: за кого ей выходить замуж.
      «Есть у меня бой-френд, и я его очень люблю, — рассказывает она старшим своим подругам, — но со временем мне с ним стало тяжеловато. Пожалуй, скучно. Он другой. Он кончил ПТУ. У нас разный взгляд на вещи. И есть у меня друг детства, с которым мы абсолютно понимаем друг друга. Семья его родителей принадлежит к тому же кругу, что и моя семья, мы закончили один институт, оба планируем продолжить образование за границей. У нас общий бэкграунд. Как мужчина он меня не волнует, но волнует как собеседник. А то ведь мой бой-френд уверен, что бэкграунд — это собачья порода. Есть альпийский бладхаунд, а есть московский бэкграунд».
      Тут же раздается хор голосов: «Разумеется, за друга детства!», «Только не мезальянс!», «Межсословные браки разрушают личность», «Помилуй, что ты будешь делать со своим ПТУшником через пару лет — он никогда не простит тебе твоего превосходства!», «Подумай о его родителях, что там за мама и папа! А ты из интеллигентной семьи. А если общие дети? О! О! О!»
      «Наверное, — говорит печальная девушка, — я не до конца прояснила ситуацию. Мой бой-френд очень хороший, у него свой бизнес, много денег. Только он не очень-то хочет жениться немедленно и совсем не хочет меня ждать, если я поеду учиться куда-нибудь в Европу. Он просто не понимает, зачем мне еще учиться. А у моего друга детства денег куда как поменьше, и зеркальная ситуация — он несколько лет уже встречается с девушкой-мажоркой из Высшей школы экономики. Она живет в загородном доме в Жуковке, и ее родители не пускают моего приятеля на порог. Вот мы с ним и подумали: может быть, лучший цемент для брака общее детство и одинаковые возможности?»
      Тональность хора меняется: «Знаешь, „другой“ часто дает новую энергию, свежую кровь», «Жить со „своим“ человеком — все равно как жить с самой собой, ничего не получая и не отдавая. Тоскливо…», «Пожалуй ты, как интеллигентная девушка, вполне могла бы пережить некоторую ограниченность партнера», «А как сейчас определяется грань между своим сословием и чужим?»
      Действительно, как?
      Вот возлюбленный нашей вдумчивой девушки, даром что окончил ПТУ (и, значит, человек «простой»), но сделался вполне себе буржуем, а родители девицы (хотя и интеллигенты) тоже сумели что-то заработать, и принадлежат, вероятно, к средним кругам мелкой буржуазии — раз уж могут оплатить дочкино ученье в Сорбонне. Значит, один круг, одно сословие? Один альпийский бэкграунд?
      Но что же тогда делать с пр. и интел. — главными определениями социальной розни в стране? Так всегда формулируют в брачных объявлениях: «Я простой человек и хочу познакомиться с пр. девушкой». Или: «Только интел. мужчина с в/о». Я уж писала об этом, писала, да как не повториться, когда настолько в тему? Когда общество само себя делит только по этим двум признакам? Никто же не сообщает в своем объявленьице: «Желаю вступить в межсословный брак, рискованный по своей природе, с человеком другого образа жизни и другой конфессии, только с богатым»? Суди люди, суди Бог, как же я любила — без хиджаба босиком к милому ходила.
      И, пожалуй, уже много десятилетий само понятие межсословного брака связано именно и только с метаниями интеллигента, попавшего в «простую» семью, или с мучениями простой семьи, желающей поскорее этого интел. (иное, инородное тело) из себя исторгнуть.
      Тут не обойтись без горстки банальностей.
      Действительно, межсословный брак предприятие рискованное. Отчего? Оттого, что по большей части он недолговечен, но успевает нанести непоправимый вред обоим брачующимся и их родственникам. Соединяются две семьи, две различные системы с полярно противоположным укладом и разной внутрисословной идеологией. Любая система обладает мощным чувством самосохранения, всякая семья хочет быть верной своему роду. Чужак, пробравшийся в семейную теплоту, в самую сердцевину убежища, несет с собой угрозу. Он узнает тайну выживания чужого сословия, разведает источник семейной силушки. Допустить этого никак нельзя.
      И вот, скажем, влюбленная девица (из образованцев) вступает на порог квартиры, где живет и не тужит «простая» семья. Она долго училась, у нее хорошая работа, она вообще завидная невеста. Наша героиня, подобно лирическому герою г-на Ольшанского, хочет примкнуть к народному рою и узнать тайну смирения и жизни во имя жизни. Она уверена, что сейчас окунется в море народной приязни или хотя бы обнаружит вокруг себя атмосферу безусловного признания собственных заслуг.
      Как замечтавшаяся институтка, подъезжающая к сельской школе, где ей предстоит учительствовать, уже видит себя окруженной восторженными детскими личиками и добрыми физиономиями благодарных поселян (а кончается все кнопкой на стуле и лютым равнодушием поселка), так и наша молодая с надеждой стоит у железной двери и ведать не ведает, что ее ждет. А ждет ее вот что. Она столкнется с замкнутой системой, глубоко враждебно настроенной к юной неофитке, припершейся в честный дом из другой детской. Она не нужна простой семье. Более того, она нарушает целостный порядок семейного уклада уже тем, что проговаривает «несказанное», пытается понять секретный внутрисословный договор и «засвечивает» глубоко скрытый от других общественных страт и от государства Смысл Жизни Сословия. Кроме того, самим своим присутствием она пародирует повседневность семьи.
      Простейший пример разрушительной силы чужака — судьба окраинной учительницы словесности, первой из всех жертв межсословного брака, виденных мною в жизни. Перед нами знакомый тип сельской педагогини-подвижницы, волею случая ставшей (вместе со всей деревней) горожанкой. Начало восьмидесятых, на месте подмосковного села только что возведен московский микрорайон, все жители деревни переселены в один из домов-новостроек. Деревенский образ жизни еще не успел измениться — практикуются совместные праздники с выносом столов под окна девятиэтажки, а в пятницу вечером — публичные семейные сцены. То там, то тут выбегает из подъезда наспех одетая дама (чаще всего в руках она держит бутылку водки, только что отобранную у супруга), и пускается бежать вокруг дома. Муж с проклятиями преследует беглянку. Дамским галопом несется вчерашняя колхозница, огромными скачками нагоняет ее вчерашний механизатор, ныне, скажем, водитель автобазы № 5. Казалось бы, неприятная сцена. Но нет. Бег этот был весел. Путь супруги лежал к родным или подругам, живущим в том же самом доме. Подруги или родные с самого начала сцены свешивались из окон, азартно приветствуя как беглянку, так и бутылку. Часто на шум выглядывали праздные соседи, свекровь или теща громко учили молодых основам любви и согласия. Веселье. Шум.
      Когда же водитель Василий принимался гонять вокруг дома свою жену, педагога Тамару Ивановну, все выглядело иначе. Тамара Ивановна бежала в никуда. Ей было стыдно. Она выбирала укромный путь, но какая уж укромность вокруг панельного, только что построенного дома. Каждый раз это была не игра и даже не погоня. Это был неудавшийся побег. И ни один деревенский житель не припадал к окну и не комментировал происходящее — настолько явственна была постыдность эпизода. Дом замирал в эти минуты. Очевидно, Тамара Ивановна разрушала коллективное деревенское эго. Не было б ее — как было бы легко, привычно, потешно. Так нет же, тычет в нос своей культурностью: посмотрите, мол де, на себя со стороны. Чем это вы по пятницам занимаетесь? И сгинула традиция, лишилась деревня развлечения.
      Но молодая наша еще не знает, что она — опасный враг. С интел. непосредственностью прощебетав целый день с новыми родственниками (и еще не замечая угрюмой тени на челе собеседников), в первую же ночь она обнаруживает нежданное. Например, свекровь, сидящую на табуретке возле двери супружеской опочивальни.
      Девушка возмущена и заинтригована одновременно, десяток-другой версий бродят у нее в голове, из которых главная проста: мамаша любопытствует. Забавно. Неужели в семье мужа принято столь открыто проявлять свои, так скажем, эротические причуды?
      На основании случившегося строятся могучие концепты, уже задумана серия статей под общим названием «Простая семья и секс», перо уже трясется в руке самодеятельной исследовательницы, и тут выясняется (случайно) причина свекровиных бдений. Дело в том, что молодые берут с собой в спальню канделябр. Свечи, шампанское, атмосфера, то да се. Добрая простая женщина, гений домашнего порядка (немного болезненно относящаяся ко всякой опасности, которая может подстерегать семейное имущество), просто стережет дом от пожара. Типа — напьются цимлянского и заснут, свечку не задуют.
      Дальнейшие несколько месяцев проясняют картину со всей ясностью — ни одна привычка нашей новобрачной, ни одна ее хозяйственная инициатива, ни одна прихоть, ни одно усилие — ровным счетом ничего не совпадает с укладом дома. И в основных вопросах — экономить или не экономить; копить или занимать в долг; отправиться в отпуск или купить пластиковые окна; какую еду можно считать праздничной, а какую повседневной; синтетическую следует ставить елку или настоящую и каким именно образом ее наряжать — короче, во всем решительно Дом и девица были не согласны друг с другом. И Бог там с ними, с окнами или едой. Семейство оказалось спаянным, многоколенным, с изрядным разнообразием хозяйственной деятельности, производимой во имя благополучия. Сдавались квартиры, возделывались три огорода. Места работы взрослых членов фамилии тщательно выбирались не с точки зрения интереса или возможной карьеры, а с точки зрения возможности сбора сословной ренты (скажем, для получения частных заказов удобно служить в ЖЭКе; работая на металлообрабатывающем заводе, можно заниматься выполнением кое-каких личных ремесленных трудов).
      Дальше девица сообразила, что семья, ею потревоженная, состоит из людей удивительной цельности, не ведающих сомнений. Что, возможно, нехорошо. А вот цельность семьи была прекрасна. Семья составляла собой систему настолько гладкую, функционально экономную, обтекаемую, компактную, остроумно слепленную, что являлась, по сути дела, произведением социального искусства. Ее собственная родительская сота (ячейка, фамилия) была обдумана неизмеримо меньше. На устройство интел. семейства не было потрачено и тысячной доли усилий, очевидно приложенных к созданию совершенной модели семейства «народного». Складывалось стойкое впечатление, что, если каждый член простой семьи был сам по себе устроен несколько проще, нежели наша девица (которая тоже, между прочим, не бином Ньютона), то «простая» семья устроена значительно сложнее интеллигентской. То есть силы были потрачены не на совершенствование себя, а на совершенствование роя.
      И эта фантастическая система смертельно девицу боялась. Потому видела главный залог своего сохранения в абсолютной безвестности и закрытости стратегий выживания. Описание семьи могло семью уничтожить. О чем-то подобном говорил социолог Симон Кордонский в одной из своих публичных лекций: «Я могу просто привести пример, когда я в каком-то мохнатом году подробно описал деятельность одного сельского райкома партии и одного сельского исполкома, то кончилось это уголовным делом, по которому посадили довольно много народу. Такая социологическая случайность: сделал отчет в одном экземпляре, этот экземпляр был использован в рамках политической борьбы на уровне края. Значит, описание системы уничтожает систему».
      Простая семья, разумеется, не занималась никакими противоправными действиями, подобно сельскому райкому партии, но каждым своим прожитым днем ясно давала понять, что достижение цели самосохранения для нее гораздо важнее выбора средств, необходимых для этой работы. Девица была потрясена — с чем же именно она столкнулась? Какое сословие перед ней? Можно ли обойтись расплывчатыми понятиями «городского мещанства», «простой семьи»?

II.

      С тех пор прошло много лет, а любопытство не отпускает меня до сих пор.
      Время идет, появляются новые общественные страты, исчезают сословия и классы («класс рабочих, класс крестьян, класс служащих, прослойка советской интеллигенции»), растет если не количество буржуа, то, по крайней мере, количество людей, ведущих буржуазный и мелкобуржуазный образ жизни (а мелкобуржуазный образ мыслей имеет уже вся страна), а социальное устройство российского общества так и не описано.
      В России живет непонятно кто и непонятно как. Что именно объединяет живущих в стране людей, тоже не до конца ясно. Тот же Кордонский как-то сказал, что язык и телевизор. У меня есть менее конструктивная, но более трогательная версия. Однажды, в далеком и богатом сибирском городе я была в гостях у достойнейшего человека, прекрасного архивиста, страдающего, к несчастью, провалами памяти. На дверях его квартиры (с внутренней, разумеется, стороны), было написано аршинными буквами: «Паспорт, ширинка, газ». То была памятка, что именно проверить в первую очередь, выходя из дома. Я смотрела и думала — идеальный перечень предметов, объединяющих страну. Идеальный. Паспорт. Ширинка. Газ.
      Пока основная масса социологов все вычленяет новые российские классы богатых и бедных и нащупывает средний класс, появились несколько работ, дающих надежду, что страну все-таки рассмотрят и опишут.
      Чрезвычайно интересна работа Симона Кордонского «Сословная структура постсоветской России». Кордонский — ученый с исключительной интуицией, чувствующий общественное устройство как никто сейчас, и, по его мнению, в России «сословия, а не классы, были, есть и в предвидимом будущем останутся, основными элементами актуальной социальной структуры». Почему? Потому что «… Россия страна, в которой в стабильные времена, вне революций и перестроек доминирует сословное мироустановление, основанное на неравенстве граждан перед законом и различиях в объемах прав и обязанностей перед государством». А это отчего? «Россия — ресурсное государство, — пишет Кордонский, — в котором ресурсы не приумножаются, а распределяются — делятся между сословиями. Классовая структура в России уже больше ста лет не может сформироваться, ее сметают волны сословной жажды социальной справедливости».
      Кордонский описывает семь титульных сословий, ибо они выделены федеральными законами. Государственные гражданские служащие. Военнослужащие. Правоохранители. Судьи. Депутаты. Казаки. Муниципальные служащие. «К деятельности членов титульных сословий неприменимы понятия труд и оплата труда. Служивые служат, а не работают».
      Кордонский вводит понятие социальной ренты, которой члены титульных сословий облагают сословия нетитульные. Простейший пример — гаишная рента. Проговаривает межсословные отношения, которые, по его мнению «манифестируются неформализованной процедурой старшинства крыши. Известно, например, что прокурорская крыша весомее, чем ментовская, и в сборе сословной ренты представители титульных сословий облагаются гаишной рентой гораздо реже, чем нетитульных».
      Он же выделяет и нетитульные сословия. Это коммерсанты, лица сводных профессий (деятели культуры и науки, журналисты, писатели, художники, спортсмены, священнослужители), бюджетники, работающие по найму, заключенные.
      Интересно очень. Идея, что основное понятие сословного общества — справедливость, но само сословное общество равно неравенству, блестящая.
      Правда, опять досталось интеллигенции: «Классовому расслоению (соответствующему рыночным отношениям) препятствует тщательно культивируемое сословным устройством стремление к распределению ресурсов сообразно статусу сословий. Межпоколенческую трансляцию этого стремления обеспечивает особая и весьма жизнеспособная социальная группа специфичная для сословного общества, но сама не являющаяся сословием — интеллигенция. Она всегда противостоит породившему ее сословному общественному устройству, но при перестройках, когда рыночные начала теснят сословные институты, интеллигенты, которые собственно и составляют осознающее себя сословное общество, сначала становятся властными фигурами, в дальнейшем, обнаружив сопротивление своим властным амбициям, пытаются вновь построить общество, в котором ресурсы распределяются справедливо. Для них это прежде всего означает, что ресурсами должны быть обеспечены образование, наука, культура, здравоохранение и пр. — то есть главные интеллигентские занятия».
      Итак, интеллигенция сначала была недоклассом, а теперь недосословие.
      Хотя она единственная свою сословную общность осознает и артикулирует. Прочие же члены сословий, по Кордонскому, не обладают сословным самосознанием и менталитетом. В наличии только профессиональная самоидентификация.
      Я бы сказала — корпоративная, а влияние корпорации куда шире и глубже обычной профессиональной общности.
      Ведь сословный характер формирует общий образ жизни, общие пристрастия.
      Милиционер, например, уже узнаваем по поведению в семье.
      Его машина всегда стоит дороже той суммы, которую семья могла бы себе позволить без напряжения. Важен возраст машины. Среди силовиков распространены два основных определения автомобиля: «новье» и «взял целкой». Какой же она марки, машина-то? Немецкая. В самом крайнем случае — японская. Чаще всего — «Опель» или «Ниссан». Считается, что немецкие и японские автомобили сделаны без поэзии. Так и есть. Очень функциональные, очень организованные машины. Стандартный «Мерседес» похож на даму из немецкого порнографического фильма: отмеренная доза тяжеловесной игривости, обдуманная безопасность, мягкая езда и свидетельство об оплате, колом торчащее на капоте. Но вот нравится милиционерам «Мерседес», что ж тут можно поделать.
      Что пьет силовик и сколько? Он пьет водку или коньяк. Пиво — это напиток женщин и детей. Водка с ее прозрачностью показана младшим чинам. Коньяк пьют от «давления» — видимо, чем выше чин, тем больше давления на погоны. Капитаны еще пьют водочку, а майоры все уже переходят на коньячок. Как и у врачей, у милиционеров много подарочных напитков. Правда, силовикам их не дарят, а «подносят». И не в «знак благодарности», а в «знак уважения». Это тонкое, но важное различие.
      Распространенное корпоративное ругательство в аппарате МВД таково: «Твое место у параши огненной».
      А чиновницы — разве они не похожи друг на друга? Это тип, сословный тип. Только чиновницы России поголовно красят волосы в цвет богатства. У богатства два цвета: чистого золота и красного дерева. Носят униформу. Сорокалетняя чиновница обязательно должна иметь норковую шубу в пол, такую же шапку, шарф с норковыми помпончиками и сапожки на каблуках. Молодые госслужащие — норковые же жакетики и сапожки на шпильках.
      Может быть, и отыщутся в сословии вольнодумицы, которые оденутся в какой-нибудь твид, но это они так, тешат свое эго. Пытаются пролезть в сословие повыше. Куда, служивая? Сиди, пугай народ, элита. По Сеньке и норковая шапка.
      А молодые чиновники не носят шапок вообще. Шапка (пыжиковая ушаночка, каракулевый пирожок) была важной частью образа державного человека, а теперь отказ от шапки в почете.
      Какие же межсословные браки возможны между представителями титульных сословий? Какая в них трагедия? Безусловная трагедия, на мой взгляд, это союз между милиционером и чиновницей… По-моему, это будет ужасный межсословный брак. Задавят друг друга понтами.
      А вот обратный пример — благополучнейшего союза.
      В Красноармейске поженились сын мэра города и дочь наиболее влиятельного городского предпринимателя. И хотя семья, принадлежащая к титульному сословию, породнилась с нетитульной семьей (налицо неравенство), праздник был отмечен замечательно. В день свадьбы вся выпивка в городе отпускалась бесплатно. Правда, давали только по одной бутылке в руки. Оцените варварское великолепие жеста. Предлагаю учредить новый орден — орден Почетного региона. И присваивать за такого рода прекрасные дела.
      И все же вопросов еще очень и очень много. И главный — а народ-то где? Где мои простые семьи? Работники по найму — и все?
      Ведь главная моя задача — понять, с какой же сословной стратой я столкнулась десять лет тому назад. «Простая» семья оказалась больше, крупнее, интереснее, чем можно было себе представить. Если исследователь провел эксперимент на себе, должен он хотя бы понять, с каким явлением встретился?
      Как живут эти семьи последние десять лет, откуда деньги берут, и в чем главная военная тайна тихой гражданской войны, которую «простое» сословие ведет «против всех»? В какое сословие оно делегирует своих детей, к какому социальному лифту подталкивает? Где сословие мелких лавочников? Пол России приторговывает по мелочи, а сословия нет.
      А интеллигенция что же? Только одними свободными профессиями образованцы не обойдутся. Куда делся тип интеллигентной старухи? Раньше был. Была Вероника Маврикиевна, и каждому телезрителю было понятно, чем она отличается от Авдотьи Никитичны. Нынче же на экране царят «новые русские бабки» — какие-то там Матрена и Цветочек. Оба актера, изображающие старух, — утомительные глупцы. Оба транслируют одинаковый образ — малограмотной деревенской скабрезницы.
      Тип интеллигентной старухи уничтожен массовым мундиром бедняка — недорогой одеждой с рынка?
      Все же мне кажется, что сословия сословиями (тем более если их появление институализирует государство), но что-то, напоминающее один хотя бы класс, в обществе есть. И он, как ни набило оскомину это определение, все же средний. И это — мое городское мещанство, простые семьи. Так получилось, что средний класс в России — внизу. На дне. Офисные самураи совсем не средние — у них нет образа жизни, который они хотели бы сохранить. Они хотят заработать денег и уехать. Среднего класса ведь не может не быть. Если есть первый и третий классы жизни, не может не быть второго. Если современная социофилософия как данность использует мысль, что средний класс нельзя вырастить, она обязана согласиться с тем, что его нельзя уничтожить. Я имею все основания предполагать, что он благополучно и без перерыва функционировал все время существования советского и российского государства и в полном объеме своей очевидной массовости представлен и сейчас. В среде городского мещанства легко обнаруживается внятная корпоративная философия, там ощущают себя общностью. Там выжили, погрузившись в свой внутренний мир. Он у них — коллективный. Эта общественная прослойка отделена от государства, незаконопослушна? Нет, они законопослушны в той мере, в какой это вообще возможно в нашем государстве. Платят подати, хотя уже много лет на самообеспечении.
      И жизненных сил у этой страты чрезвычайно много. А тайна у них самая обыкновенная. Они способны работать только на самих себя, поскольку их основная идея — выживание и регенерация в любых условиях.
      В этом смысле крайне занимательна цитата из г-жи Берберовой: «„Честь дороже жизни“?! Никогда не понимала, что это значит. Как может быть что-нибудь дороже жизни? Все равно, как если бы дырка была дороже бублика. Сравнивать жизнь с чем-нибудь, все равно как множить яблоки на груши». Это крик души типичного мещанина, человека среднего сословия (как бы Берберова ни считала себя утонченной натурой, тут классический случай сословной принадлежности по принципу мировоззрения). Дело не в том, что люди среднего класса бесчестны, они честны. Сами с собой. Они твердо знают — пока галантерейщик идет брать Бастилию, его братья по оружию идут брать галантерею. Этот урок запомнился. Не делай другому ничего дурного, и тогда он ничего дурного не сделает тебе.
      Труд каждого во благо всех? А мы уж хотим труд всех во благо каждого. Нам уж нужно хорошее будущее порционно, а не целым куском. От целого куска ничего не отхватишь. Нам, пожалуйста, в нарезку.
      Прошлой зимой, под Новый год, я была в командировке в Ельце. Днем меня везли на какой-то сельскохозяйственный объект, и проехали мы мимо поселковой пятиэтажки. Поставлена она, надо сказать, была удивительным образом — в полном смысле слова в чистом поле. Холодно, зябко, тучи низкие, пороша сеет. Поле выгнутое, лысое. И посреди серый дом о четыре подъезда со всеми подробностями обычного хрущобного жилья — балконы, забитые ерундой, облупившиеся окна. Плоская крыша. Дом-сирота. Печаль и печаль.
      А вечером везли меня обратно — с сельскохозяйственного объекта. Темно, идет снег, выезжает машина на это голое поле, а там стоит невообразимо прекрасный дом. Золотой улей, налитый теплом. Горит каждое окно, в окнах видны елки с гирляндами, и снежинки, вырезанные детьми из бумаги и наклеенные на стекла. И дом еле слышно гудит — посреди темноты, посреди пустыря. Это было такое острое переживание, такое пронзительное чувство гордости за людей, которые живут в этой сиротской пятиэтажке… Они устоят, что бы ни случилось. И праздник у детей будет. И если жизнь ради жизни — главный подвиг мещанина, то городское и поселковое мещанство — героическое сословие. Героический класс.

Хлев, шалунья и платяной шкаф
Прелюбодеяние

      «Как, в сущности, несерьезна стала религия, когда перестала быть основной формой жизни общества. Убрали ад, потом грех — и вот ничего не осталось, кроме духовного ширпотреба. Однако страха в мире гораздо больше, чем раньше, — только это совсем не страх Божий».
Прот. Александр Шмеман. Дневники.

I. ЛЮБОВНИКИ

      Есть два типа адюльтера, к которым общество относится с величайшей снисходительностью — хотя снисхождения, по общему мнению, заслуживает любой прелюбодей; прелюбодеяние — это младший грех, грешок. «Что, водятся за тобой грешки?» — и собеседник отвечает неудержимой улыбкой малопочтенного лукавого довольства. Затрудняюсь даже описать это особое выражение — иное вполне пристойное (при обыкновенных вопросах) лицо расплывается в такую откровеннейшую дионисийскую маску, что аж жаром обдает — вылезает ночная подкладка.
      Итак, первый тип общественно оправданного, умственно «обмятого», «узаконенного» прелюбодеяния — это «адюльтер-отдушина». Любовная связь зрелых (от тридцати, от сорока лет) пленников большого города, «приличного» круга. И он, и она — семейные люди. У обоих супруг — ровно дышащий соратник, брат по удаче, неудаче, недоудаче. Подрастают дети, заботы требуют старики. За плечами у наших героев — ночная печаль, отчаяние, утекание жизни. Машины, как волки, воют в ночи. Они уже забыли о себе, ничего «для себя» не ждут, строят жизнь такую, какая получилась. Смирились. И вдруг — откуда ни возьмись — маленький комарик, а в руке его горит маленький фонарик. Пошли на огонек: «не переспать, так согреться». Ты, именно ты, опять кому-то нужен, кто-то без тебя не может. Хлеб адюльтера.
      Второй тип — «секс в маленьком городе» — не хлеб, конечно, но не менее важная материя — зрелище, театр, цирк. Особая любовная атмосфера в поселках, провинциальных небольших городах. Человек живет в единстве с обществом, с миром; главное в жизни — семья, и, следственно — любовь и ухаживание, и ревность, и тревоги, и мороз вдоль позвоночника, и ленты на машине, и чужая жизнь. И что же — все самое интересное должно кончаться в день свадьбы? Как в любовном романе, как, простите, в сказке? А дальше чем жить? Тоска по самореализации, пустота повседневной жизни — плодороднейшая почва для самых разнообразных морально-нравственных приключений.
      Перед нами, конечно, грубо набросанная схема; эти два типа прелюбодеяния одинаково тянутся к одному общему страху — страху «бессмысленности жизни». Страх, прямо скажем, не Божий, а ВЦИОМовский — входит в обычную линейку опросов. Признаются в этом страхе (мол де, испытываю) 0.05 процентов россиян. Я, правда, считаю, что это страх настолько важный, что — задавленный. Все боятся, никто не признается.
      Адюльтер уж не первое столетие живет в благожелательнейшей атмосфере — «человек сам распоряжается своим телом и своими чувствами», «жена не собственность», и т. д. Главная трагедия давно разрешена — развод превращает всякое прелюбодеяние в гораздо более «спокойный» грех — блуд, а то и в новый брак. Но все дело в том, что новое время перевернуло добродетель — прелюбодеяние (грех, повторимся, более серьезный, чем блуд) ныне считается более милосердным, более праведным поступком, чем блудодейство и развод, — гуляет, каналья, а семью-то не бросает! К черту предательство тела, и предательство чувства — если нет предательства долга и кошелька!
      Где только заведется дискуссия о семье и грехе, там, разумеется, звенит великое слово «свобода». Каждая свободна. Каждый свободен. «А если это любовь?» Ну, предположим.
      Но ведь со свободой у нас все очень непросто — принято считать, что русский человек свободу не переваривает. Нет фермента — общественная химия северная, крепостная, грубая.
      Вот и язык — великий накопитель смыслов — свидетельствует о сиротском положении слова «свобода». «Свободен!» — что значит? Значит, не нужен ты тут никому. Иди вон, сирота. Что такое — «свободная женщина»? Нехорошее, пустое словосочетание.
      Свобода — это заброшенность. Освободился? Молодец. Вышел на свободу с чистой совестью — ну и шагай себе по дороге из желтого дерьмеца, по расползающейся глине до ближайшего полустанка. Все, кормить три раза в день больше не будут.
      А вот несвобода — это обязанности, это жизнь.
      Вот представьте себе — центр Левады задал отечественному обывателю вопрос: «Чувствуете ли вы себя свободным человеком?» Результаты показались мне ошеломляющими. Послушайте, что говорят соотечественники: «Невозможно быть свободным, если есть обязанности перед семьей и обществом»; «Когда есть семья, ты не можешь быть свободным». Вопрос поставлен более определенно: «Но кто-нибудь есть свободный?». Ответ: «Кто безмозглый, ни о чем не думает»; «псих, если брать нашу страну»; «Блаженный»; «Бомж»; «Совершенно свободный человек — это нищий, не имеющий семьи и близких»; «У меня содержание коттеджа ежемесячно требует двадцати тысяч, семья восемь человек — о какой свободе может идти речь!»
      Вы только подумайте: своя семья, свой дом, свое дело — все, что является основой философии СВОБОДЫ для имущих людей всего мира, рождает в русском человеке ощущение НЕСВОБОДЫ. Это докука, тягость, ответственность. А свобода — это свобода от ответственности. Как прекрасно высказался один из опрошенных: «Несвободен, потому что завишу от жизни!»
      Вот именно эта неправильная «гражданская» правда, случайно совпавшая с правдой нравственной, и рождает в нашем обществе особое отношение к прелюбодеянию. Признается правильным тот адюльтер, который помогает справиться с тяжестью жизни, с тяготами семейного гнета. Хороша только та свобода, которая помогает сжиться с великой несвободой. Параллельная, а не перпендикулярная браку.
      Для наших столичных, зрелого возраста печальников — это радость, что они кому-то нужны сами по себе. Вне рабочей или социальной их значимости, вне крепости их семей. А для жителей маленьких городов, «любовных цирков» — радость, что они двукратно и троекратно востребованы именно как «общественные столпы». Для женщины предметом гордости служит тот факт, что помимо общепринятой обузы — мужа, она способна вынести еще и дополнительную обузу — любовника. Мужчина гордится тем, что сохранил в себе резвость стригунка, и может ловко и разнообразно сбегать от старших (от жены) в заповедные края. Назло жене, но во имя семьи.
      В чудесной тесноте интернета есть сайт анонимных признаний — назвать я его совершенно не могу, потому что это же не часть информационного поля, а дыра в этом информационном поле, колодец, куда можно прокричать свою исповедь.
      И вот в этот колодец анонимные маленькие грешники кричат по большей части об одном и том же. Самые частые признания — в черством сердце, в невозможности ничего почувствовать на похоронах бабушки-дедушки («Я очень хотела жить одна и, когда умерла моя бабушка, фальшиво точила слезы, в то время как пронеслась радостная мысль: „вот она, квартира!“. Я монстр, бабушка меня вырастила») и, разумеется, в прелюбодеянии: «Я дрянь, я переспала со всеми друзьями мужа (поимел всех подруг жены)».
      Встречаются, конечно, исключительные формулировки («Надоело жить на двоих»; «В глубине души мне стыдно, а на поверхности души мне не стыдно: пацаны, член не должен рулить человеком!»), но по большей части все признания делятся на два вида. Разделяются, так скажем, на две культурные традиции. Первая — это сверхмужественное высказывание (культура «пес-конь-орел»), за которым мерцает плохо скрытая гордость: «Живу с женой, дочке два года. За…ла семейная житуха; нет-нет шлюшек пое…ываю, с женой очкуюсь на эту тему поговорить; е…у жену редко, хочу анальный секс, жена не дает»; вторая отличается куда более домашней, соразмерной интонацией (культура «осел-кот-голубь») и явственной печалью: «Давно не общаюсь с супругой. Живем пятнадцать лет. Есть дети. Изменяю».
      Вот эти псы, кони и орлы — какое множество их — вовсю пользуются свободами адюльтера! Как часто встречаются они при всяком обсуждении ночной стороны жизни. Недавно я слышала, как грустная, только что разведенная дама рассказывала о своем бывшем муже: «Не знаю, что именно он мог дать своим любовницам? Ведь он, бедняга, знал только одну любовную игру — схватиться за женскую грудь, дергать ее вверх-вниз и бубнить: „Раз, раз, титькотряс!“»
      Если есть грех мужеложества, то эти солдаты любви, безусловно, виновны в грехе ложемужества. Приятно думать, что они, как дети, бегают по девочкам, спасаясь от Воспитательницы. От жены.

II. РОГОНОСЦЫ

      — Я не хочу мужа обманывать.
      — Что ты, мы же не будем его обманывать. Мы ему просто ничего не скажем.
      Это из разговора жуира с дамой (в офисной курилке).
      Прелюбодеяние, в сущности, ведь не грех чувственности. Это грех обмана, грех нарушения целостности. И острие этого греха направлено не против любодеев с их внутренней свободой, а против третьего, всегда страдающего персонажа. Против обманутого мужа, обманутой жены, против семейного мира: «Не прелюбодействуй. Не кради. Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни осла его, ни вола его».
      Вот живет-поживает семья, дом, закрытый мирок, и один из создателей этого мирка проделывает в защитной оболочке брешь. Он изменник, он сдает свою жалкую крепость чужому, впускает врага. Семья больше никогда не будет такой, какой была.
      Много раз слышала я от сестер-изменниц бравые рассказы о совершенных адюльтерных подвигах. Но только одна моя собеседница постаралась вспомнить, что именно она испытала в первый день измены.
      «Ощущение разбитого кувшина, — говорила она, — чего-то целого, что никогда больше не будет целым. Ничего уже не вернешь назад — даже если никто ничего не узнает. От этого какая-то неловкость, привкус какого-то детского плутовства».
      Всем, вероятно, знакомо это ощущение «не своей тарелки», трудно объяснимая физиологическая тоска. Тяжелехонько описать это ощущение — вот, разве что, привести пример из совсем другой жизненной области. Представьте — вы школьник. Вы не хотите идти в школу, вы изобразили недомогание. Засунули градусник в шерстяную варежку, натерли себе градусов тридцать восемь. Белым днем вас, здорового лгуна, уложили в постель. Уже неприятно, и томно, и стыдно. И тут к вашему постыдному одру подходит доверчивая, милая, добрая мама, и с лицом, обещающим сюрприз, тоном блаженнейшего заговорщика говорит: «А теперь я тебе вслух почитаю „Маленького принца“ Экзюпери». Гооосподи ж ты, Боже мой! Вот какое-то такое ощущение. Но, разумеется, обильная практика быстро скрадывает тоскливую неловкость начала. Мы — свободные люди, не правда ли? Мы же не разрушаем семью, мы ее сохраняем — немножко потрепанную, но почти целенькую. Из проделанной бреши задувает сквозняк, уходит тепло — но так ведь почти у всех.
      И как бы это так устроиться, чтобы и любить, и никого не обижать?
      Приятель рассказывает:
      — Пошел на исповедь. Начинаю как обычно — алкоголизм, прелюбодеяние.
      Отец Александр мой вздыхает и говорит: «Ну, ничего нового… Причащаться-то будешь?» А я говорю: «Погодите, еще не все! Кусочек гуся съел — уж очень мама настаивала…» А он как закричит: «Что?! Гуся? В пост? Вон отсюда!» Вот что такое последняя капля!
      Продолжает:
      — Мы с женой долгое время жили по принципу «о чем я не знаю — того и не существует» и «не задавай вопросов, ответ на которые будет тебе неприятен». Это было правильно? Нет. Сейчас точно могу сказать — нет, неправильно. Чем расплачиваюсь? Разводом и разлукой с сыном… Зато точно знаю, как ощущает себя мужчина-рогоносец.
      — А как?
      — Как после групповухи. Муж и жена — одна плоть. А теперь я, как крысиный король, — у меня совместное тело с изрядным количеством мужчин и женщин.
      — Как ты думаешь, почему обманутый муж, самая пострадавшая сторона — всегда смешон?
      — Упавший всегда смешон. «Козленок, чей тугой лоб первыми рожками стремится к Венере и битве»… Рогоносцу обломали собственные рога и приставили чужие. Зато вытвердил науку — не свое, не лапай, будешь косолапый. У всех прелюбодеев косолапая душа, бодрая речь и веселый блеск в глазах.

***

      Прелюбодей — это человек, который больше, лучше всех вокруг знает разницу между своим и чужим. Вернее так — жаждет, чует разницу, а дотянутся редко когда может. Протоиерей Александр Шмеман писал, что самая откровенная пьеса о блуде, которую он читал и видел в своей жизни, была «Синяя птица» Метерлинка.
      Бесконечная тоска по особенной жизни, сосущая жажда любви, и здравая протестантская концовка — «В мою горницу резную залетели гуленьки. Думала — пришла любовь, оказалось — хуленьки».
      Здоровый, толстый скворец, довольный кот, кухня с камельком, уставшие от бессмысленных блужданий по птичкам дети и муж, обыкновенный, спокойный вечер — что еще мы можем требовать от судьбы? Тебя не любят, ты, лично ты, никому не нужен — прекрасно. Жизнь отпустила тебя. Оставшийся без любви, ты можешь постараться научится любить. Не дарить любовь, а отдавать ее даром. Не путаться в рейтузах, задыхаясь от страсти, а порадоваться тому, что у твоего мужа такие большие, красивые, оттопыренные уши.

Смотрящие
Мещанские добродетели

      Нет более вечных и крепких добродетелей, чем мещанские. На них стоит мир. Попробуем перечислить хотя бы некоторые из них, начиная с самых тихих, самых кротких, самых воинственных.
      Чистоплотность. Мальчик спрашивает: «Папа! Что такое чистоплотность?» — «Не знаю, сынок. Наверно, чисто масса на чисто объем…» Ну, не милый ли анекдот — а если вспомнить цикл «про новых русских» во всей полноте, так один из лучших. А удача-то в чем? Удача анекдота в совпадении с жизненной правдой или, напротив того, в оглушительном несовпадении. Тут — второе. Кому, как не новому русскому «из девяностых» знать, что такое чистоплотность. Ведь все первые бизнесмены (как космонавты) родом из крестьян, из мещан; а чистоплотность — одна из главных женских мещанских добродетелей. Мещанские добродетели вообще делятся на мужские и женские, в этом отличаясь от интеллигентских, — те «общечеловеческие». То есть (по определению) мужские; и интеллигентная девица, принимая добродетели своего круга, во многом отказывается от своего пола.
      Символ мещанской чистоплотности — постельное белье, вывешенное на балконе. А то еще и развешанное во дворе. Демонстрация чистоты. Меня всегда удивляло и умиляло это ритуальное развешивание простынь. Казалось бы, мещанская семья очень закрытая, всегда немного ханжеская — и вдруг такой публичный вынос простыни на всеобщее обозрение. В этом (казалось мне) есть что-то древнее, азиатское — все начиналось с демонстрации белья во время важного для клана ритуала — свадьбы (нечистота простыни как доказательство чистоты невесты); а теперь демонстрация чистоты белья свидетельствует о чистоте семьи — фамильных устоев и обычаев. Соседи могут удостовериться: белье в этом доме (в этой квартире) — кипенно-белое. Кипельно-белое. Эти два довольно противных определения редко когда используются в другом контексте — все больше насчет простынок.
      Наталья Трауберг (переводчица Честертона и Льюиса, человек, естественно, интеллигентской традиции) вспоминает слова отца Станислава Добровольскиса, которые тот сказал ее дочери перед конфирмацией: «Главное, туфельки ставь ровно». Наталья Леонидовна, очевидно, считает этот совет в чем-то основополагающим. Речь тут идет о борьбе порядка с хаосом. Нисколько не хочу умалить важности ровно поставленных туфелек, и прямой спинки, и прочего, что считается самым главным в воспитании девочки из «хорошей семьи». Но почувствуйте разницу между туфельками и простынями. Одно — порядок, другое — чистота. А порядок в доме и чистота в доме — бесконечно разные вещи. Первое — способность упорядочить, осмыслить и встроить в жизненную систему все на белом свете. В том числе и все нечистое. А чистоплотность — это отрицание нечистого, идея дома как убежища от «жизненной грязи». Грязь — это и доброе матерное слово, и дурная новость, и лишняя бутылка, и сигаретная пачка, и похабная книжка, и нежеланная правда, и неожиданное знание — вон, вон. Поэтому женщины, умеющие блюсти порядок, но не чистоту, так презираемы в мещанских семьях. Они — не чистоплотны.
      Смекалка. Смекалка — мужская добродетель. И к тому же добродетель чуть ли не официальная. Это одно из тех редких достоинств сословия, которые признаны, обдуманы, включены в список черт и особенностей «русского характера». Порукой тому — многочисленные пословицы. Для сметливого солдата — и варежка граната. Боец со смекалкой воюет и палкой. Главный только мигнул, а народ уже смекнул. Не нужен нам ученый, а нужен смышленый. Наша сметка на вашу «нет-ка».
      В последней поговорке брезжит истинная правда — правда о том, откуда эта достопочтенная добродетель растет.
      Смекалка — великое замещение «нельзя» на «можно попробовать», и растет она из особого отношения русского мужчины к слову «нет». Психологи называют это отношение «инфантильным»; ну да что ж возьмешь с психолога. Всякий образованец готов облаять исполина. Но, тем не менее, вот простейший пример того скромного конфликта интересов, из которого, верно, и выводит свою родословную смекалка.
      Приходит в магазин свойский посетитель (пацан, мужик) и добродушнейшим, компанейским голосом говорит продавщице: «А дай-ка мне, сестренка (дочка, красавица), бутылочку-другую водки «Журавушка». А продавщица, холодея от нехорошего предчувствия, говорит чистую правду: «Журавушки» нет. Конец. Мир обрушивается в бездну, человек из последних сил удерживается на краю, бледность его пугающа, в глазах — красные огни: «КАК нет?» «Кончилась». «А ты пойди в подсобке поищи!» И ведь знает свойский человек, что разговор бессмысленный, а сделать с собой ничего не может — не выносит душа той ужасной определенности, той конечности надежды, той стены, которая есть в словах «нет» и «нельзя». Ум его мечется возле стены не в поисках выхода, а в поисках входа — маленькой дверки, лазейки в сказочное царство «А вдруг!» и «А если?» А если приложить смекалку, вдруг все и получится?
      Ведь что представляет собой этот любопытнейший способ мысли? Это такой род творческого озарения, экстатическое состояние ума, когда предполагается, что ничего невозможного нет и быть не может. Какое там европейское отношение к «нельзя» как к законному запрету (с которым можно и должно смириться), какое там и «суда нет»! А мы еще посмотрим. А мы поборемся еще!
      В бытовой своей ипостаси смекалка проявляет себя самым привлекательным образом — непонятно как чинятся семейные машины, неясно из чего строятся дома на дачных участках. И в каждой семье, в каждой деревне найдется еще один из самых лучших мужских типов, которые только рождает мещанский мир — человек-чудак. Самодеятельный изобретатель, сметливый, немеркантильный мужичок, который «желает странного».
      Хочется — перехочется. Вот это «перехочется» — одна из самых важных мещанских добродетелей. Она не мужская и не женская — она детская. Так воспитывают детей. Мистагоги-рекламщики считают городское мещанство важной аудиторией, а того не знают, что работают с этой аудиторией вхолостую. Побуждение к покупке у простого человека не совпадает с тривиальной «философией потребительского общества». Принято считать, что желание — это главная победительная сила, а в мещанской семье все знают, что желание — это слабость. Даже больше — опасность, грех.
      Покупка делается не оттого, что хочется, а для того, чтобы больше не хотеть. Чтобы «перехотеть». Желание — опасная стихия, мечта может сломать человека. Девочке, девушке еще можно разрешить мечтать, а юнцу мечта — западло. Неоднократно в самых разных простых семьях я слышала важное присловье; обсуждая того или иного молодого человека, матери семейств повторяли: «Так-то все хорошо, главное — ЧТОБЫ НЕ ОПРОКИНУЛСЯ».
      В крепкой семье считается важным, чтобы юноша не то что бы бежал вперед (учился, делал карьеру), а чтобы он не опрокинулся назад. Не оборотился, не обернулся, не стал бы вглядываться в темень слишком простой, слишком свободной, совсем уж бессмысленной жизни.
      Ценности дружбы. Конечно, дети в простых семьях должны учиться. Главной считается наука жизни. С чем уходит ребенок из всякой родительской семьи? Из интеллигентской — ребенок уходит с символическим капиталом. Буржуазные семьи строят для ребенка трамплин. Есть еще социальный лифт — как-то до него нынче добраться? Из простой семьи дитятя выносит багаж жизненных навыков и умений.
      Во многом этот багаж противопоказан молодому карьеристу — так как мещанская семья старается задавить в юнце мечту, но есть и кое-что полезное. Великая вера в добродетель жизненного круга, ближнего окружения, клана. Вера в друзей. Помочь может только свой — что ж, свои и помогают.
      Недавно мне рассказали удивительную историю о дружеской мужской взаимопомощи простых людей, русских пацанов. В самом сердце Финляндии, в сказочном хвойном бору затерялась небольшая лесная дорога. Замечательна она тем, что посреди асфальтового полотна есть люк. Называется он — тяжелый магистральный люк для смотровых колодцев. И вот представьте себе — некая дружеская компания из небольшого русского городка (расположенного близ границы) зачастила на эту дорогу с совершенно определенной целью. Цель — злонамеренный обман финской дорожной службы. Подъезжает отечественный автомобилист к чугунной крышке, открывает ее и проваливает машинное колесо в дырку. Ох, беда-беда! Машина, накренясь, стоит посреди дороги, водитель бегает вокруг и набирает финскую службу спасения. Ущерб-то какой, господа чухонцы! Ось-то сломалась! И полуось тоже. Да, и сделка сорвалась — опоздал из-за вашего головотяпства к бизнес-ланчу. Какой бизнес-ланч в лесу? Не ваше дело, где русскому деловару нальют и насыплют, — платите еще и моральный ущерб. Долго кормился этим промыслом небольшой провинциальный клан — и если уж совсем становилось плохо с деньгами у какого-нибудь близкого этому прекрасному кружку человечка, его отводили в сторону и шепотом говорили: «Прости, Витек, в долг не даем из принципа, чтобы ты не привыкал к благотворительности, а вот адресок один, так и быть, скажем. Дадим тебе не рыбку, а удочку!»
      И вдруг случилась самая настоящая неприятность — финские дорожники крышку заварили. Подъехал очередной Витек к люку — а кормушечка и екнулась. Позвонил тут Витя друзьям, и вихрем примчались на лесную дорогу все члены дружеской компании. Привезли с собой атмосферу мужской взаимопомощи, все добродетели сословного единства и газовую горелку. Отрезали друзья крышку люка, и, под одобрительный гул, Витек въехал колесом в родную дырку.
      Стыдливость. Есть у меня подруга Катя, сосредоточие всех тех добродетелей, о которых я здесь упоминала, и всех тех, до которых еще и не дошла. Например, выносливость — женская же добродетель?
      Катя считает себя выносливой. И любит об этом поболтать. «Из школы, — говорит она, — я ничего не вынесла, а с работы сразу вынесла два ведра майонеза!»
      И про «хочется — перехочется» имеется у нее своя история. «Муж, — рассказывает она, — запил у меня этим летом. Да еще в деревне, у мамы. Надо ж в Москву его перевозить — а как? Чистый фантомас. Посадила я его в автобус, едем кое-как. Автобус раз в два часа останавливается — девочки направо, мальчики налево. А мой штаны расстегнуть не может, не то что пипиську держать. Пытался, так у него струя, веришь ли, во все стороны, как поливалка. Вот я, пока держала своего зомби, сама ничего сделать-то и не успевала. Ну, ничего — хотелось и перехотелось».
      И про стыд Катя знает лучше многих других. «Стыдно, — говорит она, — когда видно!» — «А что видно, Катя?» — «Видно, что у тебя ничего нет. Что ты гол, как сокол. Нечем прикрыться, не за кого спрятаться». Вот это Катино представление о стыде кажется мне страшно интересным. Что нужно стыдиться не чего-то дурного, что ты сделал, или чего-то нехорошего, что в тебе, у тебя есть, а главный стыд — это когда ничего нет. Вот этот-то главный стыд и надо скрывать, прятать. Мне кажется, что если когда-нибудь отыщется какой-нибудь фантастический русский клад, что-то вроде главного сокровища отечества (на поиски такого рода невозможных чудес американские мифологи любят посылать Индиану Джонса), то это будет тщательно запрятанный пустой ящичек. Спрятали, потому что стыдно, что — пустой.
      Напрячься. «У такого легче украсть, чем попросить», — иной раз говорит Катя про того или другого своего знакомого, но я знаю — ей вообще легче украсть, чем попросить. Катя ничего не крадет (разве что вынесет ведерко-другое майонеза), но она никогда и ничего не просит. В этом главное отличие интеллигентских и мещанских жизненных укладов. Елена Веселая считает, что это интеллигенты усвоили лагерную мудрость: «Не верь. Не бойся. Не проси», только приноровились просить. Так вот, кто б там эту мудрость ни усвоил (я-то считаю, что скорее мещанские сословия приняли эти слова всей душой), но просить простые люди никогда не умели и никогда не научатся.
      Но главное знание, которое я получила от Кати — это ее уверенность, что в каждой семье должен быть «смотрящий». «Смотрящий» — это Катя взяла опять же из лагерного фольклора («смотрящий» зоны, «смотрящий» отряда), но я слышала, что таких людей называют еще «держателями».
      Чаще всего это женщины, которые удерживают семью, удерживают пьющих своих мужей, «держат» детей.
      Уходит такой человек, и семья рассыпается; те домочадцы, что послабее — пропадают, «опрокидываются».
      «Катя, — спрашиваю я, — а как это — держать? Что нужно делать, чтобы держать?»
      «Не могу сказать, как, — говорит Катя. — Надо НАПРЯЧЬСЯ».

Темная классика
Человек с пустой бутылкой

      У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова.
А. Чехов

I.

      Валерий Леонов считает себя гением отблеска. Его умение находить стеклянную посуду по случайному блику, мгновенному проблеску (под всяким кустом, в самом темном лесу) известно всему бутылочному сообществу Восточного округа. Талантливейший юноша, популярный и уважаемый сборщик стеклянной тары — и надо же, чтобы жизнь всего за три последних года повернулась таким образом, что исключительное его рукомесло стало бесполезно, никому не нужно.
      А было время, Леонов первым приезжал к месту бутылочной сдачи. На дворе было пять, много шесть часов утра. Валерий, празднуя конец ночной охоты, сгружал с велосипеда мешок добычи (тридцать — сорок пустых бутылок) и покупал в суточном киоске одну сигарету «Кент». Покупал, и бережно закуривал. Одна сигарета еще совсем недавно стоила один рубль. Примерно во столько же оценивалась (да и до сих пор оценивается) одна пустая пивная бутылка. Но не всякая — а только «темная классика». Или — так называемая «темная евробутылка». В пересчете же на трудозатраты эта самая одна евробутылка равняется десяти минутам поиска, полутора километрам сомнамбулического велосипедного бега по сырым дорожкам гольяновского лесопарка (очки резинкою удерживаются на постоянно склоненном челе, фонарик веревкой привязан к рулю), и под каждым кустом может блеснуть горло, бок или дно искомого сосуда.
      Разве только небезызвестного передвижника Куинджи наш Валерий соглашался считать равным себе знатоком светового преломления. Блики жести, упаковочной бумаги, целлофана, битого стекла, фольги, скомканного газетно-журнального глянца — все особенности мгновенного электрического взрыва цвета и света знакомы Валерию и изучены им; но только на бутылки он научился реагировать, только и именно бутылки находит (вернее — находил) с исключительной сноровкой.
      К тому же Валерьян большой знаток парковой инфраструктуры. Садовая архитектура лесопарка «Лосиный остров» груба, но функциональна; и кто лучше Валерия знает про низкую гигиену любовного падения новогиреевских и гольяновских девушек? Пылкое свидание в беседке; несколько пивных бутылок в остатке — достойная добыча…
      Валерий Леонов — один из легендарных батлхантеров (поисковиков пустых бутылок) Москвы. Было же их в Москве неистовое множество. Чего стоит один знаменитый Градусник (Пушкинская площадь), а еще была Директор (Чистопрудный бульвар) — эта дама звенела на всю столицу. Звенела — пустой посудой. Или гремела. Или била склянки — что-то вроде этого. Никогда я не думала, что буду петь прощальную песню еще и этой профессии, да вот пришлось. Мы, так сказать, присутствовали при ее (профессии) рождении, мы и провожаем ее в небытие. Выйди вечером, молодой друг, юный читатель, на Чистопрудный бульвар — что ты увидишь своими свежими очами? Груду никому не интересной пустой стеклянной посуды увидишь ты. Ну, еще увидишь группу готов — так и хочется поставить ударение на втором слоге, и обнаружить вместо крашеных в «густое черное», обряженных в тюль девиц (кустарный макияж, дешевое кружево, синтетический бархат) прелестных пионерок. Ан нет — готы так готы.
      Но если бы, юный друг, ты был более обычного наблюдателен (да если б еще тешил свою наблюдательность последние два-три года), ты увидел бы Даму-Директора — очень деловитую женщину лет этак шестидесяти в офисном костюме и тапках. Это — наша знаменитая батлхантерша Ди-ди. До десяти-пятнадцати человек сборщиков посуды работали на нее в лучшее время — но разве это предел для настоящего руководителя? Умеешь организовывать себя, сумеешь организовать и других. Она и вправду была в свое время директором Перовского универмага и славилась тем, что умела особенным способом справляться с алкогольной зависимостью. День за днем наша Директор носила в сумочке аптечные склянки, в каждую из которых было налито по двадцать граммов медицинского спирта, и принимала она одну склянку каждые сорок семь минут. Время было рассчитано до секунды. Днем ли, ночью — наш Директор всегда была на посту. Всегда была собранна, деловита. Производила впечатление скупой на слова и движения величавой чиновницы. А Градусник, господа, знаменит был тем, что умел до сотой «цыферки» определять градус любого предложенного ему напитка. И не только — он был как бы врачом, дегустатором всякого бульварного застолья — речь идет, разумеется, о соразмерных этому великому бульвардье ежевечерних торжествах. Помнится, я читала у Макаренко текст о том, как беспризорники коротали вечерние часы, — разумеется, варили в общем котле все то, что попадалось им днем под руку. И был у беспризорников такой же вот «профессор» (что-то мне подсказывает, что даже после ядерного армагеддона этот тип будет востребован), который, пробуя возле всякого очага варево, произносил только два слова: «Отрава» (можно есть) или «Могила» (супчик выливали в кусты). Разумеется, знаменитый Градусник был знаменит только потому, что таким же образом спасал ту или иную компанию прекрасных, великих, деклассированных людей от неразумного употребления совсем уж скверного алкоголя. То есть спасал от смерти.
      Итак — я перечислила известных мне знаменитых батлхантеров. А неизвестные-то что? «Бабушки», занимающиеся бытовым, обыденным сбором опорожненной посуды — их же и подсчитать невозможно. Что ж они?
      Сотни и сотни сборщиков пустой посуды (со всем своим «рабочим» инструментом, со всеми своими знаниями и умениями) исчезают на наших глазах — целая эпоха валится в пропасть, уходит в небытие. Уходит потому, что пустые бутылки больше никому не нужны; и пунктов сдачи стеклотары в Москве почти не осталось. В самых укромных уголках принимают разве что алюминиевые банки (сорок копеек штука). Ах, эти банки — мы (старые сдатчики) ничего про жестяные банки так толком и не поняли. Ритм нового времени (музыка времени) — четкий, грамотный удар ногой, сминающий банку. Ну, например, какой-нибудь там жестяной «Клюквенный коктейль».
      Всего-то три года назад никто и не верил, что бутылка может потерять свое значение, а банка хоть какое-то значение приобрести. Помню сырое лето 2005 года, МГУшный экологический лагерь, праздник, посвященный «селекционному сбору мусора». Предполагалось, что по Москве будут расставлены автоматы по сбору алюминиевых банок; мысль о том, что в автоматы кто-то безумный будет совать бутылки, никому и в голову не приходила. Бутылка была безусловной королевой помойки. По территории лагеря ходили юнцы и юницы в идиотских одеждах.
      Поролоновая бутылка (картонная этикетка, жестяная крышка, размером с хорошую табуретку) бродила и пищала:
      — Я пустая бутылка, денежная копилка!
      А фольговая банка (вырезы для лица и рук; потный румянец, одышка) подзуживала:
      — А я алюминиевая банка, не такая уж бесполезная поганка!
      Да уж, знала б, насколько не бесполезная…

II.

      Пустая бутылка стоит один рубль. Следовательно, человек с пустой бутылкой — он же и человек с рублем. С пустой, никому уже не нужной, бутылкой; с пустым, маленьким, никому не интересным рублем. Главное-то в чем? В том, чтобы найти в Москве пункт сбора вторсырья, где эту бутылку у нашего постылого героя примут. Берут-то далеко не везде; прямо скажем, почти что нигде и не берут. Пивоваренные заводы перешли на разлив пивка (в региональных газетах пишут: «хмельного напитка») в свои собственные, фирменные бутылки, причем каждый сезон новые: кто зиждет свои рекламные надежды на бутылке с удлиненным горлышком, кто придумал лить из стекла поллитровую бочечку, кто нафантазировал еще какие обводы. Штаты рекламных отделов пивных компаний раздуты до крайности, ребятам делать нечего. Ну, а возвратная тара стала прошедшим днем. Бутылки нынче можно сдать только на бой (на сырье для стекольных заводов) и за совсем уж малые деньги. Двадцать, много — тридцать копеек. Только самые некрупные, самые невнятные подмосковные пивные заводы (не осмеливающиеся замахнуться на собственную тару) принимают темную евробутылку. В Москве осталось (на весь город) десять приемных пунктов. Нет, серьезно — не более десяти. Бутылки никому не нужны. Какая уходит эпоха, господа. Какие люди остаются без дела! Послушайте хоть старушку Пищикову — десять лет подряд (не менее как), я напряженнейшим образом следила за делом сдачи пустых бутылок.
      Тема-то яркая, интересная. Бывало, скажут — нужно написать живой репортаж! А чего ж и не написать — дело-то нехитрое.
      Вот приемный пункт вторсырья. Скажем, на Амурской улице, дом 31а (теперь, кстати, по этому адресу парикмахерская).
      Вот очередь людей, желающих сдать пустые бутылки. Вот журналист, наблюдающий этот простой, но, разумеется, волнующий своей бедностью, своей простотой, своей наготой обмен. Вот разговоры очередников…
      Одна дама говорит другой:
      — Звонит, еле языком ворочает: мне, говорит, предложение сделали. Сижу, мол, думаю.
      — А ты что?
      — А я ей: «Ты что, больная?». В том смысле — что тут думать?
      — И что?
      — Вчера опять звонит: расписываемся! Я: «Ой, хорошо, салатику поедим!» А она мне: «Извини, тебя не позову, мой жених против пьющих женщин!»
      — А ты что?
      — Я ей говорю: «Ты что, больная?»
      Или, или… сколько разговоров можно привести, процитировать — да нужны ли они?
      Однажды я просидела две недели возле стопочки пустых бутылочных ящиков — работала (некоего журнала для) приемщицей пустых бутылок.
      Я думала о бытовой психологии — как быстро всякий, сидящий в неподвижности человек, становится самодеятельным психологом. Например, писательница Ольга Славникова однажды написала о том, что бутылка, разлитая по бокалам, и бутылка, выпитая из горла, различаются на каком-то вполне невнятном уровне — последняя имеет некоторую эманацию человеческого участия, некую ауру молекулярного внедрения. Что же — права Ольга Славникова — я, например, на второй день работы научилась различать «пустые» и «одушевленные» бутылки. Так же я научилась различать боязнь, стыд, тоску, пустоту тех людей (женщин, в основном, конечно, женщин), которые бутылки приносят.
      Всегда было понятно, кто сам выпил свои бутылки, а кто собрал — самое интересное, что стыдились своей деятельности, своего ПОСТУПКА и те, и другие. Собирательницы всякий раз во время сдачи рассказывали мне о некоем мифическом празднике («у мужа юбилей»; «сын выпил пивка с друзьями»), и милые мои пьяницы, сдавая пустые бутылки, рисовали те же самые картины: «На работе был день рожденья»; «Выпили на службе лишнего…» Именно и только праздник является для доброй русской женщины оправданием алкогольного излишества — и только праздник на РАБОТЕ — чтобы некий неизвестный великий НАЧАЛЬНИК как бы благословил случившееся.

III.

      — Сдаю сегодня две бутылки от конька «Арарат», они же ведь по пять рублей каждая?
      — Так и есть, по пять.
      — Начальник говорит: пью только «Арарат», вот и пришлось покупать. Мы ему: может подешевле, молдавский? Типа: «От „Квинта“?». Нет, только «Арарат». А еще у меня несколько водочных бутылок — может, возьмете? Нет? Ну, Бог с ними, это потом пили, в бухгалтерии. А мы, с начальником — коньячок. А пивные бутылки возьмете? Это уж мне охранники подложили — они, охранники, больше по пивку. Только на бой? Пивные только на бой? Что ж это у вас так некрасиво — час в очереди стояла, и вот выясняется, что пивное стекло только на бой. А баночки принимаете? Девочки у нас пьют «Казанову». Что-то розовое с ромом. На вес баночки или поштучно? Женщина, что вы тут сидите как королева, личико кривите — банки поштучно берете или на вес? Двадцать баночек у меня. Хотите так, а хотите, могу и ногами смять. Мять банки-то?

Фигура
Толстая женщина: победительница или проигравшая?

 

I.

      Нью-йоркская журналистка Лесли Ламберт неделю прожила «в теле толстой женщины», для чего ей понадобилось напялить на себя «жировой костюм». Костюм специально для нее смастерил бродвейский художник по спецэффектам Ричард Тоткус, набив силиконовый скафандр «тем же материалом, из какого делают фильтры для кондиционеров». Получилось очень натурально, и сухощавая жилистая Ламберт превратилась в толстую Ламберт. Ну, естественно, за щеки ей ваты насовывали. Зачем, собственно говоря, милая Лесли затруднялась сама и затрудняла великого Тоткуса — не совсем понятно.
      В Америке 62 % женщин имеют избыточный вес — неужели не нашлось в Нью-Йорке ни одной толстой журналистки? Скорей всего, нужен был чистый взгляд со стороны, взгляд горячего сердцем правозащитника, внезапно почувствовавшего себя частью угнетаемого народца. Нужно было переодевание!
      Ведь и традиция подобных благородных маскарадов наличествует: есть же прекрасный тип английских и американских дам-путешественниц, которые верблюдом готовы прикинуться, только бы совершить благодеяние. Тип мисс Розали Симмс-Пибити из сарояновской «Человеческой комедии» (лошадиные зубы, пенсне, пятьдесят честно прожитых лет), которая во время своих миссионерских вояжей переодевалась то туземной албанской девушкой, то египетским ребенком, то юной эльзасской молочницей.
      Так или иначе, Лесли Ламберт облеклась в «жировой костюм» и тотчас почувствовала гнев.
      «Я осознала, — пишет она, — что наше общество ненавидит тучных людей, у нас существует предубеждение против толстяков, которое во многом соответствует расизму и религиозной нетерпимости». Далее следуют подробности, леденящие душу.
      «Я в первый раз еду на такси в своем новом виде. Похоже, водитель надо мной усмехнулся»; «Забираю детей из школы. Дети говорят, чтобы по дороге я шла отдельно от них» (а детям-то по попе бы надавать. — Е. П.); «Один редактор заметил, что в жировом костюме мои движения кажутся ему более агрессивными»; «Две женщины дошли до того, что откровенно смотрят на меня и шепчутся»; «По дороге домой, я купила десять пончиков. Один съела в поезде. Почему людям противно смотреть, как полный человек ест? Я не обращаю внимания на хмурые взгляды. Я хочу есть». Наконец, катарсис: «Ну ладно, пусть я толстая, зато я мыслящее существо. Я готова поспорить, что среди вас, посетителей ресторана, есть наркоманы, воры, люди, изменяющие своим супругам, плохие родители. Хотела бы я, чтобы ваши недостатки были так же явно видны, как нестандартный размер моего тела (между прочим, многие врачи считают это генетической проблемой, а не слабостью воли). Я отказываюсь от десерта и ухожу». И — завершение маскарада: «Меня провожают заигрывающими взглядами те же самые мужчины, которые до этого смотрели на меня презрительно. А я думаю о том, что полным людям нужно обязательно ощутить свою полноценность. И о том, что мне (о добрая журналистка, готовая разделить позор вместе со своими героями! — Е. П.) нужно собрать всю свою волю и отказаться от десерта».
      Уф. Ну, слава богу, отмучилась политкорректнейшая Лесли. Политкаторжанка Лесли. Миссия ее выполнена, выводы очевидны — толщина является преступлением, поскольку наглядно свидетельствует о слабости воли. Слабость воли — предосудительна. Она предвестница жизненной неудачи. Человек виновен в том, что он толст. Это невеликий, но стыдный грех, достойный легкого, однако вполне ощутимого презрения. Грешнику нужно попенять за дела его, но каким-то образом и защитить от всеобщего неодобрения. Вот это — «и попенять, и позащищать» — одна из самых прелестных американских идеологических находок. Что-то вроде того: «Ты не мог бы послать его как-нибудь помягче?» «Конечно, конечно. Пошли вы на хюй!»
      Перед нами, так скажем, современный западный взгляд на толстую женщину. Даже не гламурный. Это взгляд просвещенного (поскольку-постольку) человека, разделяющего господствующие в обществе культурные и социальные традиции. А что же отечественный взгляд?
      Тут свои клише: «Российские ОТЖ (очень толстые женщины) довольно скромны, застенчивы и добродушны. Заграничные, судя по голливудским блокбастерам и романам Стивена Кинга, — настоящие злобные мегеры в цветастых шортах и чудовищных обтягивающих топах» (Лиля Калаус, «Записки ОТЖ»).
      Суждение «понимающего» мужчины-оригинала: «Я люблю толстых женщин. И жена у меня толстая. А с худыми женщинами жить тяжелее, вы знаете… Они нервные. А я сам нервный. Поэтому мне нужен покой: чтобы я пришел домой — как на зеленую травку сел. Но покой может быть только с толстыми женщинами. У нас в деревне Перемилово все женщины толстые, от них спокойствием веет, а мужики все худые. И пропитые» (из интервью с художником Владимиром Любаровым).
      Наконец: «У толстой женщины обязательно есть большая грудь, скрывающая большое горячее сердце (ошибаетесь, глупые гаеры. — Е. П.). Толстая женщина умеет хорошо готовить и не тонет даже в пресной воде. Она мягкая и просторная, зимой подберет, согреет, спрячет за пазуху, а в летнюю жару в ее тени можно отдыхать, как под зонтиком» (сетевой юмор, очень смешной).
      То есть, в отечественной традиции как бы нет холодного, разящего осуждения толстухи (где твоя сила воли, тетка?), а есть констатация печального факта — вот дождик, вот несжатая полоска, вот толстая баба. Она добрая, хорошая, спокойная. У нее мало личных желаний, поэтому с ней жить легче (ошибаетесь, глупые гаеры. — Е. П.).
      Вообще же о толстых женщинах пишут редко, а меж тем — нас большинство. Невротической Лесли в «жировом костюме» казалось, что на нее все смотрят, да усмехаются, а всякая толстая дама знает, что никто на нее не смотрит. Полнота — это невидимость. Даже литература, великая классическая литература, обсудившая все уровни ненормальности, не-нормы, особо-то толстой женщиной не интересуется. Ну, лирическая героиня полновесной не может быть по определению… Что нам остается? Бандерша, сквалыжная мать семейства, диккенсовская старуха? Но, правда, правда-то где? Где тип?
      Княгиня Мягкая у Толстого. Трогательные воспоминания Набокова о швейцарской своей гувернантке Mademoiselle: «Когда, бывало, две дамы плыли одна навстречу другой на широкой аллее парка и безмолвно разминались — Надежда Ильинична с лопухом, пришпиленным ради свежести к волосам, а Mademoiselle под муаровым зонтиком, обе в кушачках и объемистых юбках, которые ритмично со стороны на сторону мели подолами по песку, они очень напоминали те два пузатых электрических вагона, которые так однообразно и невозмутимо расходились посреди ледяной пустыни Невы. „Я сильфида по сравнению с этим чудовищем“, — презрительно говаривала Mademoiselle». О, вспомнила! Только певцы буржуазного образа жизни, энциклопедисты буржуазии, писали о толстых дамах всерьез. Буржуазный образ жизни вовсе не всегда влек дам к худобе и голодному блеску в глазах, начиналось-то все с другого. Филипп Эрия, знаменитейший автор семейных буржуазных романов, писал: «Теодорине Буссардель было сорок с лишним лет. Фигура ее расплылась, как у многих женщин критического возраста в ее кругу. Материнство, изобильные долгие трапезы, характер тогдашних женских мод, а может быть, и привычки, порожденные богатством, оцепенение в атмосфере благоденствия превращали жен буржуа в эту пору их жизни в грузные медлительные существа с тучным телом. Они не употребляли ни кремов, ни пудры; считалось, что к притираниям прибегают только распутницы. В молодости они все отличались друг от друга цветом волос, цветом лица, большей или меньшей красотой, живостью и своим характером, а лет через двадцать все становились схожи между собой. И только годам к шестидесяти, потеряв свою толщину, делались приятными старушками. Это временное безобразие, которого они, видимо, не боялись, как будто служило подтверждением того обстоятельства, что в их среде на девушках женились не из-за суетного внешнего очарования и что жизнь женщины в буржуазном кругу не кончалась, как в высшем свете, у рокового предела в тридцать лет».
      Да ведь и нынче — как наглядно иной раз различаются девицы из буржуазной семьи и девушки-субретки! Вот в очередь ведут программу «Спокойной ночи, малыши!» Анна Михалкова и Оксана Федорова. Можно ли представить себе двух более различных по умонастроению и укладу дам, нежели тетя Аня и тетя Оксана?
      Тетя Аня — представительница большой и знаменитой семьи Михалковых-Кончаловских, семьи, давшей начало новому российскому барству. Анна Михалкова тяжеловата, но, безусловно, хороша — такого рода женщины вызывают интерес и почтительное любование именно потому, что на них лежит печать богатой, добродетельной жизни. Тут опять же что-то от Эриа, от его идеи французской буржуазности: девушки из хорошей семьи не должны быть вызывающе хороши, это излишество. Красота — оружие бедных.
      А вот худая «здоровой худобой породистой гончей», псковская красотка Оксана Федорова, победительница конкурса «Мисс Вселенная», как раз сияет бедной, беззаконной прелестью. Той самой, при встрече с которой наша Анна по всем мыслимым моралистическим канонам должна была бы подобрать юбки, чтобы случайно не коснуться парии.
      Какое утешение, какая защита брезжит в этой концепции урожденной буржуазности! Но — время прошло. «Мясо — еда бедных», — как сказала мне однажды новообращенная буржуазка. Подумала, и добавила: «И вообще еда — она для бедных». Дама имела ввиду, что у богатых есть значительно более тонкие удовольствия. Вместе с настроением времени поменялся и общепринятый взгляд на толстую женщину.

II.

      Итак, толстая женщина — неудачница. Юная красавица — удачница, и толстухе нет места на празднике жизни. Иди вон, корова, живот не растряси. Чего лезешь в бутик, чехлы для танков в другом магазине.
      Мужчина должен (сообразно победительной жизненной философии) увеличиваться, укрупняться — наращивать либо объемы производства, либо мускулы, либо член. А женщина должна уменьшаться, стремиться к прозрачности. В идеале от женщины вообще не должно ничего оставаться, кроме больших сисек и больших добрых глаз.
      Таков общепринятый взгляд на вещи, такова логика красоты и успеха.
      Но есть ведь еще и логика жизни.
      Толстая сорокалетняя женщина в России — символ власти. Ну, пусть не именно сорокалетняя — так скажем, от тридцати до пятидесяти с лишком. Лилия полевая в центнер весом, она и губернаторша, и председательница думского комитета, и чиновница. Бизнесвумен или так, средней руки, предпринимательница. Она и воспитательница в детском саду, и учительница, и завуч, и преподавательница в вузе. Главный бухгалтер, опытный продавец, коридорная в гостинице. Иной раз и офисная начальница, и пиарщица, и журналистка. Свекровь, наконец, теща. Известнейший же тип — сдобная подбористая дама с крутыми боками, с утрамбованным в приличный костюм животом, с добрым круглым лицом и беспощадными глазами.
      И самая страшная власть, конечно, у воспитательниц детского сада и учительниц младших классов — эти такое могут с ребенком сотворить (и именно, верите ли, с мальчиком), что всю жизнь потом не расхлебаешь. Власть над ребенком — особая история.
      Так кто же на самом деле толстая женщина — победительница или неудачница?
      На этот счет у меня имеется своя собственная теория.
      Толстая женщина — неудачница, если она, потолстев, остается женщиной, пытается играться в трепетные и страстные женские игры. И, напротив того, удачница и героиня — та дама, которая женщину в себе уничтожает. Не пытается заниматься собственной фигурой, а сама становится властной ФИГУРОЙ.
      Помните ли у Гайдара, в прекрасной книжке «Тимур и его команда», хулигана Фигуру, который помимо всего прочего, виртуозно складывал фигу?
      Так вот если женщина всем своим внутренним укладом, всем своим бытом, всем своим обновленным мировоззрением показывает фигу плотской женской жизни и мужскому миру, это ее победа. В противном случае — сельдерей и слезы.
      Почему веет спокойствием от толстой женщины для художника Любарова? Потому что половая война для толстой женщины закончена. Мужчина более не враг и не объект желания. Он — объект жалости и заботы. НАСТОЯЩАЯ толстая женщина выбирает три главных пути новой, отделенной от пола жизни. Это путь власти, разума или материнства. Материнство — особая и наиболее интересная (потому что наиболее часто встречающаяся) ветвь новой жизни толстой женщины, тем более что смыкается с ветвью власти. Так, моя подруга однажды мне говорила: «Я никак не могла понять, почему я не могу победить свекровь. Казалось бы, она женщина, и я женщина. И я более полноценная (что она не может не признать) — более молодая, красивая, живущая в любви. И вдруг я поняла: моя свекровь — не женщина. Она — Мать. Об нее можно биться, как о бетонную стену».
      Третий пол давно уже стал реальностью России. В нашей стране живут не только мужчины и женщины, живут еще великие толстые жены. Как бы нас обозвать? Тетки, бабищи, дамы?
      Остановлюсь, пожалуй, на «дамах» — пока не придумается ничего лучшего.
      Попытаюсь создать методологию «уничтожения в себе женщины». Поговорим об одежде — она штука разоблачающая, жизнь тела накрепко связана с вещевой культурой.
      Принято считать, что «внутри самих женщин давно уже появился обобщенный мужчина-соглядатай, который оценивает женщину как телесное существо», и, соответственно, влияет как на женскую самооценку, так и на ее выбор «скрывающей — показывающей», дразнящей одежды. Так вот, для начала нужно убить в себе мужчину-соглядатая. Этот шпион Гадюкин убивается легко и с удовольствием: не нравится, и не надо. Далее следует уничтожить в себе страх «чуждого взгляда», так измучивший невротичку Лесли Ламберт. Только худые женщины живут внешней оценкой — толстая женщина свободна. Вы только представьте себе: закричать «Свободна, свободна!» — и поскакать по улице. Уже какая радость! При чем тут дефицит силы воли — я напрягаю всю свою силу воли, чтобы только не сесть на диету. Все, что есть здорового в мире, призывает меня к похуданию. Но, господа, а чего в мировом жизнеустройстве здорового? Мужчине, чтобы стать сторонним наблюдателем, нужно как минимум уйти в лес. А женщине достаточно потолстеть.
      По тому, какую одежду избирает для себя толстая женщина, понятно, к какому типу самостийности (разум, власть, материнство) она тяготеет.
      Вот Джон Харви (кембриджский профессор, автор книги «Романисты Викторианской эпохи и их иллюстраторы») обсуждает известную гравюру «Бо Браммел с герцогиней Ратленд в бальном зале Олмакса в 1815 году». Мы смотрим на гравюру, и что же мы видим? Перед нами — отчаянный модник и отчаянная модница. Костюмы их доведены до фриковского края изящества, так что все их помыслы видны, а все желания — обнажены. У Бо — донельзя обтягивающие панталоны и утяжеленный, «псевдоатлетический» верх (накладные плечи, двойные лацканы). Герцогиня с обнаженными руками, в декольтированном до последней откровенности платье. Затянута в корсет, как оса; юбка пышней некуда.
      «Можно задуматься о том, — пишет Джон Харви, — не разделена ли задача показа тела напополам — мужчины надевают панталоны в облипку, т. е. открывают нижнюю часть тела. Женщины же — наоборот, верхнюю. „Оголенный“ верх или „оголенный“ низ — важный момент в разделении полов». Прекрасно. Но у нас-то, толстушек, нет верха и низа. Нет разделения. Нет пояса. Толстая женщина как бы самой судьбой выведена за пределы пола. Полные женщины, сохранившие талию, — совершенно особый и как раз очень женский тип. Скорее средиземноморский (в наших широтах — армянский). Тип трактирщицы Гольдони. Это как раз чрезвычайно кокетливые женщины, даже немного карикатурные «суперженщины». Наша же, русская полнота — равнина без верха и низа. Можем одеться и «по мужскому», и по «женскому типу».
      Властные дамы предпочитают подчеркнуто мужской. Г-жа Пугачева донельзя обнажает низ, ноги, а верху придает избыточную пышность.
      Все эти властные русские барыни, дай только волю, со временем обзаводятся усами и свитой из мальчиков-эфебов.
      Но и толстые женщины — интеллектуалки (выбравшие жизнь разума) тоже ведь одевается, как мужчины. Только по-другому.
      Еще из Харви: «Несомненно, мужчины считали, что именно они олицетворяют разум (в то время как женщины любимы за свое тело), и длинные мантии священнослужителей, преподавателей и юристов воспринимаются как одежда Разума. Мантии купцов и принцев, из другого материала, с меховой подкладкой опять таки олицетворяли собой разум, по крайней мере — проницательность, предусмотрительность, авторитет».
      Дамы, подчеркивающие, что они отказались от дамских глупостей во имя разума, как раз и одевается во что-то чрезвычайно напоминающее мантии — в разнообразного вида хламиды, под которыми обязательно брюки.
      Только женщина-мать (в просторечии — тетка) носит юбку и кофту. И толстая чиновница выбирает свою властную одежду — костюм с золотыми пуговицами, похожий на мундир.

***

      Ну что ж, стройную женщину несет по реке жизни бурное мужское слюнотечение. А «дама», «тетка» плывет сама. Спорит ли она (хотя бы вчуже, для развлечения, внутри себя) с массовой культурой, с обобщенным мужчиной?
      Не слишком-то. Естественно, я неоднократно слышала от своих подруг, таких же свободолюбивых дам, как и я сама, о том, что неплохо бы придумать параметры идеального мужчины, мужские «90-60-90».
      Мы уж и придумывали эти параметры года три назад. Считается, что размер ХХL (приблизительно пятьдесят четвертый) и есть искомый стандарт. Порукой тому и название известного мужского журнала. Большой размер — благо для мужчины; тем более что речь идет, разумеется, о развороте плеч, о высоком росте, о прекрасной спортивной ВЕЛИЧИНЕ. Месть, однако, должна быть хоть сколько-нибудь изощренной. 112-80-25 — вот какие следует учредить параметры. Сто двенадцать — плечи; восемьдесят — бедра; и двадцать пять — сами понимаете что.
      Спорные, безусловно, спорные антропометрические данные. Можно даже сказать, в них заложены излишние дамские ожидания. Пожалуй, не соглашусь. Мы-то ничего особенного и не ждем. Нам-то все равно не обломится. Но подумайте, «90-60-90» — недостижимая мечта для огромного количества женщин, живущих на земле. Уж скоро полвека нам рассказывают, что если кушать брокколи и ходить в спортивный зал, жизнь наладится. Надо только напрячь силу воли! Хотелось бы, чтобы и мужчины поняли, что жребий и сила воли — не одно и то же.

Драный ты козел
Семейные сцены

 

I.

      Лет восемь тому назад (то есть давным-давно), программа «Сегоднячко» проводила опрос в прямом эфире. Тема — «Часто ли вы дома скандалите, и можно ли извлечь выгоду из домашнего скандала?». Подумайте, мол-де, дорогие телезрители, и пришлите нам ответы на пейджер. Процедура по тем временам самая рутинная; каждый выпуск «Сегоднячко» сопровождался этаким легким ощупыванием общественного мнения, плеском социологического весла; однако далеко не всякий плеск я и записывала, и сохраняла. А вот опрос того вечера в записях у меня остался. Уж очень удачным мне показался набор ответов.
      Исчерпывающе удачным.
      «Хорошо и правильно организованный скандал — это полезная вещь. Вадим».
      «После каждого скандала нужно пить молоко. Юля».
      «Поругаться — святое дело. Иначе семьи не будет. Павел».
      «Каждый скандал приносит что-нибудь интересное. Есть что послушать и есть на что посмотреть. Аноним».
      «После скандала всегда хочется кушать. Юля».
      «После скандалов с женой я облысел, падают волосы. Рома».
      «Моя жена питается энергией скандалов. Без скандала не может лечь в постель. Только поэтому терплю. Игорь».
      «Я хотел извлечь выгоду из скандала. Начал сильно скандалить, разорался и от напряжения обкакался. Вот такая выгода получилась. Николай Александрович».
      «Мне 65 лет. Я живу в Малоярославце. Я поссорилась с мужем 5 лет тому назад. Прожили мы с ним 41 год. Раньше он меня не пускал в хор. А сейчас я хожу и получаю огромное удовольствие. Вот моя выгода от ссоры. Алевтина Владимировна».
      «Я всегда испытываю чувство радости после скандалов, хоть это и странно. Анжела».
      Чего ж тут странного, Анжелочка. Все очень понятно.
      Перед нами, как любили писать в молодой демократической прессе, «весь спектр мнений». Анжела по типу личности сходна с женой Игоря; Юле и Роме неплохо было бы отыскать друг друга и пожениться — самой судьбой предназначено им совместное тихое счастье. Слабоваты по части покричать. Николаю Александровичу спасибо за высокую честность. Но его бы тоже — добрым дедушкой в дом к Юле и Роме. Не умеешь — не берись. Алевтина Владимировна (по случаю), а домашний политтехнолог Вадим (по размышлению) обнаружили прелесть организованного и обдуманного скандала — этот тип семейного интриганства, скажу я вам, редкость в наших широтах.
      Самое интересное мнение принадлежит, конечно же, Анониму. Итак: «Каждый скандал приносит что-нибудь интересное. Есть что послушать и есть на что посмотреть». Ну что ж. Нечасто встретишь откровенного человека, честно рассматривающего семейный скандал в качестве мощного и удобного информационного носителя (всякая война является самым быстрым способом транспортировки новых идей). И уж совсем редко кто признается, что домашний ор служит для него источником развлечения. Признается-то редко кто, а живут в атмосфере «артистического» скандала очень и очень многие.
      Крик — это жанр устного народного творчества. Есть былина, сказка, анекдот, матерная частушка, сплетня. А есть — крик. Ругань как обрядовая песня: «Ой, да что б тебя, драный ты козел, ты опять вчера в гараже сидел…»
      А есть же еще и «молчащие» семьи. В них скандал — чистый источник информации. Как газету почитать.
      Знаю я немало семейств, в которых домашние молчат неделями, если не годами. И никакой ссоры, просто говорить как будто бы не о чем. Конечно же, хозяйственные темы обсуждаются, а вот спокойно поговорить друг о друге (или друг для друга) не выходит. Нет навыка абстрактной беседы. Тяжело и бесплодно проворачивается механизм семейного общения. «Как у тебя прошел день, дорогой?» — «Как обычно, дорогая!» А дальше-то что? Или, допустим, такой вариант этого же академического диалога: «Ну, что?» — «Чего — что? Нормально, что…» И все. Нет понятного, естественного, привычного повода высказать свое мнение. В «молчащих» семьях крик, — как гудок паровоза, звонок телефона. Сигнал перед сообщением, несущая волна беседы.
      Ну и, наконец, — «скандал-карнавал», самый яркий и полнокровный тип семейной сцены.
      К скандалу-карнавалу чаще всего (осознанно и неосознанно) прибегают семьи скучающие, не умеющие себя занять ничем, кроме «дела». Но все дела переделаны, на дворе вечер. Телевизор, конечно… Скучно друг с другом! Бесконечна скука совместной жизни, а жизнь вообще-то ведь трудная. Тяжелая, и работать приходится много. Как же не выплеснуть тяжесть, как обойтись без крика, без бесчинства, без «разрешенного» стыда. Домашняя ссора как корпоративная вечеринка, как карнавал. Наконец, как первомайская демонстрация! Про демонстрацию я услышала совсем недавно, на скромной встрече «старых подруг». Сидела за столом усталая дама, одна из тех, что живет женской наблюдательной скукой, и говорила вовсе не о ссорах с мужем, а так, обо всем. Устает, а дети еще невзрослые. Как передохнуть, где отдушина? И вдруг говорит: «Как же я скучаю по первомайским демонстрациям!» Тут же хор подружек: «Ты что, ополоумела?» «Нет, девочки, нет, вы послушайте. Вы поймите, о чем я…» Даме между сорока и пятьюдесятью. Застала майские шествия отроковицей, студенткой-вечерницей. И начала рассказывать — как любила с утра накрытый стол и общепринятую, нестыдную, легкую выпивку спозаранку. Вокруг хохот: «Так вот по чему ты скучаешь!» Еще одна попытка: «Нет, девочки, нет! А на заводе-то у нас что было! Иной раз всю ночь красили серебрянкой пятиметровый макет наручных часов „Слава“…». Опять хохот — всю ночь? С кем? Дама отмахивается, чуть не плачет. Снова пытается что-то добавить, рассказать. А понять-то в чем дело нетрудно — она скучает по бесчинствам. Первомайская демонстрация ведь была классическим карнавалом. Единственным, к слову, который в нашей стране реально прижился и ежегодно возвращался во всей своей полноте и прелести. Прекрасна была сама казенность, «организованность» шествия. Она снимала с «гуляющих» личную ответственность: «Что ж, мы как все…»; «Как сказали, так мы и сделали…» А что сделали-то?
      Навертели двухметровых гвоздик бумаги. Сколотили и обили кумачом колесные платформы, смастерили исполинские гайки и фрезы, фанерные макеты станков с ЧПУ, построились в колонны от заводов и районов, поперли с этой бредятиной на Красную площадь. Ну, и разве ж не чудесно такое официальное действо, разве не равно оно разрешению на безумства, на глум и блуд? Всем немного стыдно и бесконечно радостно. Все вполпьяна. Возбужденные, раскрасневшиеся лица, дрожащие на устах неудержимые улыбки.
      Вот и хорошая семейная сцена — освобождение от рутины, очищение, встряска. Освященная традицией стыдобища. Можно топать ногами и махать руками. Голос дает петуха. Проораться, чтобы смыть неловкость и тоску малообъяснимого с точки зрения внутренней логики сожительства. Изжить стыд через стыд.
      В артистическом скандале слова не имеют никакого значения. Главное — звук, белый шум. Крик. Как элегантно писал Набоков: «Безнадежные попытки перекричать тишину, что гораздо труднее, чем даже попытка Лира перекричать бурю».

II.

      Куда как другое дело семейный скандал, замешанный на словах, на смысле. «Самое страшное, когда ругаются шепотом, — говорила мне приятельница, — в начале семейной жизни я жила со свекровью, так вот она ругалась шепотом. Ничего страшнее этого шипения я в жизни не слыхала. Никому не посоветую так себя вести с близкими. Когда я слышу советы психологов „разговаривать во время ссоры как можно тише“, „не распускаться“, „не допускать себя до крика“, я всегда думаю о тщете всякого стороннего совета. Психологи — дети, малые дети. Ерунда вся эта внутренняя дисциплина. Очень дешевое спартанство».
      Мне не хотелось бы создавать типологию обдуманного семейного тиранства. Тихое мучительство все-таки не скандал. Скандал — взрыв, событие, столкновение. Домашние деспотии создаются обычно в маленьких семьях, силами старших родственниц — матерей и свекровей. Это жестокие игры неврастеничных властных женщин. Так ли уж распространен этот тип? Пожалуй, довольно распространен. И все-таки хрестоматийная семейная скандалистка — чаще всего женщина растерянная, ничего заранее не обдумывающая. Просто — не очень счастливая. И вот таких женщин — ох как много. Летними воскресеньями, ближе к полудню, во многих домах открыты окна.
      Сидишь иной раз на детской площадке и слушаешь, как дом звенит на несколько женских голосов. Воскресный обед — важный инструмент семейного влияния. Через час во двор выйдут оглушенные дети, размаянные, тихие; отойдут минут через пятнадцать, забегают. Они еще не огрызаются — у них же вся жизнь впереди. Однажды добрая бабушка на лавочке спросила вот такого оглушенного пятилетнего мальчика: «Ты один? А что мама с папой делают?» Мальчик как мог старательно ответил: «Мама пьет у папы кровь!» Семья гольяновских вампиров. Можно снимать изящную кинокартину.
      Собственно говоря, к изящной кинокартине я и подбираюсь. Посмотрела я модный фильм «Сумерки» — про любовь «простой девушки» и юноши из семьи вампиров-вегетарианцев. Фильм снят по роману американской писательницы Стефани Майер, ставшему мировым бестселлером. Про эту самую майеровскую «Сумеречную сагу» пишут, что успех ее сравним разве только с успехом «Гарри Поттера» Джоан Роулинг. Миллионы читателей одолели сагу Стефани Майер (смею думать, скорее читательниц) — потому что книжка-то очень плохая. «Девочки, книга для вас». Типичный любовный роман для подростков, начинающийся знакомством героев в школьной столовой, а кончающийся не ночью любви, не свадьбой — а выпускным балом. Это классические приметы совершенно определенного жанра, который отдан на откуп дамам, обладающим обыкновенно одним безусловным достоинством — плодовитой непосредственностью. В общем, лирическая штучка про первую любовь.
      Я рыдала весь фильм. Рядом со мной сидела женщина лет тридцати пяти и плакала как дитя. Мы сморкались по очереди. А дочка ее, лощеная тинейджерка, тянула мою соседку за рукав: «Мама, стыдно, мама, перестань. Я сейчас уйду!»
      Как-то неприятно разъяснять чувственное впечатление. Однако впечатление-то у меня не чувственное. Сформулировать его можно приблизительно таким, набоковским же, образом: «А мы, помнится, в лапту играли, в снежки. А жизнь и прошла».
      Фильм-то, прямо скажем, так себе фильм, да есть в нем какая-то чистая нота.
      Я думала о том, почему именно «школьные» романы так оглушительно популярны в последние годы. Мы чувствуем себя обобранными, вот почему. Может быть, именно в ранней юности было пропущено что-то самое главное? Все ведь, как водится, ждали чуда, а никакого чуда не произошло. Чрезвычайный интерес вызывают книги о чудесных школах — не с волшебниками, так хоть с вампирами…
      Еще я думала о том, почему этот фильм так безбожно ругают критики. Легко догадаться — потому что про него еще не написала ни одна девица-кинокритик.
      У Платонова в записных книжках есть запись: «Мальчик — гений: все хотят вырасти и стать летчиками. А он говорит: хочу вырасти и жениться». Вот такой бы мальчик должен был бы написать о «Сумерках». Замечали ли вы внутреннюю стесненность и неловкость зрителя-мужчины, вынужденного смотреть удачную мелодраму? Что ж, понятно почему — по уши влюбленный юнец на экране по большому счету вид имеет далеко не героический. О, конечно, сколько силы в его прекрасной слабости, но попробуй докажи гольяновскому мужику, сдуру забредшему на сеанс, что молодца и сопли красят. Ведь даже счастливый в любви мужчина не выглядит победителем. Он же трогательный. На глазах раздосадованного зрителя, свой же брат-герой, брателло, взрослый пацан, публично мечется в рассуждении, как бы угодить девчонке. У него печальные ищущие глаза, он бледен; на него смотреть стыдно! Он уязвим, раздет и громко взволнованно дышит, когда целуется. В боевиках мужчина никогда не пыхтит как паровоз, когда целуется — там только партнерши голос подают. Какой мужчина захочет публично припоминать время своего жениховства — постыдное время, проведенное на женской половине жизни? Кроме того, хорошие фильмы «про любовь» только в женщин вселяют светлую печаль. Женщина печалится, что с ней чего-то важного, прелестного так и не произошло, а мужчина раздражается, когда ему напоминают, что, возможно, он сам это «самое важное» и не сделал. Начало любви — все еще мужская работа. Трепетно ждать у кромки волн любимого — дело хорошее; но, скажем, закупать тряпки немыслимого красного цвета, фрахтовать корабль, нанимать музыкантов и все такое прочее — все-таки мужчина же должен, нет?
      В общем, проплакали мы весь фильм со случайной моей соседкой и вышли из кинотеатра вон. Ночь сверкала бриллиантовыми огнями, заплаканная дама бешено кричала на свою дочь (пошто мешала смотреть), а я рыдала о том, что жизнь короткая, и в ней очень мало любви.
      Очень мало любви. И очень много не то что бы несчастных, но и далеко не счастливых женщин. Даже вполне благополучных, и замужних, и с работой, и с детьми.
      Однажды успешнейшая владелица службы знакомств говорила мне: «Вот что я думаю — у девушек и мужчин одинаковая психология, а у женщин — другая. Девушки ищут любви, и мужчины тоже. И девушки, и мужчины верят, что их должны любить. Потому что и тех, и других так часто обманывают. Девушкам врут, что любят, когда испытывают только теплоту, желание, а мужчинам врут, что любят — когда от них чего-нибудь да нужно. А женщины смотрят на вещи трезво, они знают, что никто их так уж особенно и не любит. Они привыкли обходиться без любви».
      Привыкли. Только по воскресеньям, во время семейного обеда, очень громко кричат на детей и на мужа. Это такой способ справляться с печалью. С помощью скандала-карнавала.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26